Название книги:

Собрание сочинений в 18 т. Том 1. Стихи, проза, переводы

Автор:
Георгий Адамович
Собрание сочинений в 18 т. Том 1. Стихи, проза, переводы

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

© О. Коростелев, составление вступительная статья примечания, 2015

© Е. Березина, оформление, 2015

© Издательство «Дмитрий Сечин», 2015

От составителя

Научное издание авторов ХХ века представляет собой отдельную проблему, с которой давно уже столкнулись литературоведы, посвятив ей немало статей и докладов.

Научное издание наследия Г.В. Адамовича представляет собой еще более сложную проблему, поскольку он был не только поэт и критик, но и журналист, причем весьма плодовитый. И если с поэзией и прозой XIX века отечественное литературоведение выработало определенные эдиционные традиции и принципы (хотя и отнюдь не на все случаи жизни, до идеального золотого стандарта еще далеко), то с веком двадцатым все не так просто даже по части поэзии и прозы, а научных изданий журналистики у нас и вовсе до сих пор было осуществлено, прямо скажем, немного.

Всякий раз такая конкретная задача решается исследователями и издателями в индивидуальном порядке. Собственный подход и ряд самостоятельных решений требуется и для собрания сочинений Г.В. Адамовича. Этому даже была посвящена отдельная радиопередача, записанная по инициативе сотрудников радиостанции:

Как издавать Георгия Адамовича? Беседа с литературоведом Олегом Коростелевым // Передача «Поверх барьеров с Дмитрием Волчеком» на радио «Свобода» 17 июня 2009 г. http://www.svoboda.org/audio/25630929. html; текст: http://www.svoboda.org/content/transcript/ 1756781.html

Действительно, как его надо издавать?

С архивом понятно, отдельные корпусы эпистолярия Адамовича публикуются уже много лет, и тут остается ждать только книжного издания, где все письма были бы собраны вместе и снабжены единым указателем для удобства пользования.

Все более или менее очевидно с беллетристикой и эссеистикой Адамовича – количественно это не самая крупная часть его наследия, она вся умещается в двух томах.

Но как быть со статьями и заметками, которых Адамович за свою долгую жизнь опубликовал огромное количество, причем в разных жанрах?

Вот самый общий список, дающий картину его публикационной активности.

Периодические издания, в которых Г.В. Адамович сотрудничал постоянно на протяжении ряда лет

Звено (Париж, 1923–1928). – С июля 1923 по июнь 1928 г. в общей сложности 330 публикаций, в том числе 150 больших подвалов под названием «Литературные беседы».

Последние новости (Париж, 1920–1940). – С июля 1926 по май 1940 г. в общей сложности почти 2400 публикаций, в том числе свыше 600 больших подвалов (чаще всего под названием «Литературные заметки»).

Иллюстрированная Россия (Париж, 1924–1939). – С июня 1929 по март 1934 г. более сотни заметок и рецензий под рубрикой «Литературная неделя».

Русские новости (Париж, 1945–1970). – С мая 1945 по ноябрь 1949 г. в общей сложности более 300 публикаций, в том числе более сотни больших статей.

Новое русское слово (Нью-Йорк, 1910–). – С августа 1950 по февраль 1972 г. более 150 статей и рецензий, плюс ряд публикаций был осуществлен посмертно в 1972–1981 гг.

Русская мысль (Париж, 1947−). – С марта 1956 по январь 1972 г. более сотни статей, плюс ряд публикаций был осуществлен посмертно в 1972–1983 гг.

Кроме того, более двухсот статей, рецензий и заметок Адамович опубликовал в журналах («Современные записки», «Числа», «Встречи», «Новая Россия», «Сатирикон», «Русские записки», «Новоселье», «Опыты», «Новый журнал», «Мосты», «Воздушные пути» и др.), а также в альманахах, сборниках, в виде предисловий к книгам и т. д.

В большинстве из этих изданий (особенно в межвоенный период) Адамович публиковал наряду с большими статьями о литературе также статьи о балете, кино и театре, обзоры, некрологи, публицистику, разного рода хронику, объявления и анонсы, случайные заметки на самые разные темы, вел колонки, предназначенные скорее для развлечения тогдашней публики, в общем, занимался обычной журналистской рутиной, которая вовсе не требует сплошной и полной перепечатки.

В одних только «Последних новостях», помимо еженедельного четвергового подвала, который, как правило, был гвоздем литературной страницы, Адамович вел несколько постоянных колонок. Под псевдонимом Пэнгс он каждый понедельник с сентября 1926 по апрель 1940 г. публиковал ряд заметок с общим названием «Про все» – своеобразную хронику светской и интеллектуальной жизни. По средам с ноября 1927 по август 1939 г. под псевдонимом Сизиф печатал колонку «Отклики», посвященную преимущественно литературе. Начиная с марта 1936 г. «Отклики» посвящались больше новостям иностранных литератур, для советской же была создана специальная рубрика «Литература в СССР», которую Адамович подписывал инициалами Г. А. С 1933 года «Последние новости» по пятницам стали давать страницу о кино, Адамович с перерывами публиковался и там, в моменты особой активности печатая до трех кинорецензий в номере. Помимо всего этого, его перу принадлежит множество «внеплановых» публикаций, подписанных полным именем, либо: Г. А.; А.; Г. А-вичъ; – овичъ; – ичъ; – чъ; – ъ, а иногда неподписанных вовсе[1].

Количественно весь этот разнородный материал распределяется так:

1. Четверговые подвалы под общим названием «Литературные заметки» (июль 1926 – май 1940; 611 публикаций);

2. «На парижских экранах», рецензии и заметки о кино (январь 1932 – февраль 1940; 351 публикация);

3. «Про все» (Пэнгс; сентябрь 1926 – апрель 1940; 709 публикаций);

4. «Отклики» (Сизиф; ноябрь 1927 – август 1939; 584 публикации);

5. «Литература в СССР» (Г. А.; март 1936 – август 1939; 146 публикаций).

Издавать все это в хронологическом порядке нецелесообразно уже из-за объема. Если в стандартный том входит в среднем около 80 статей, нетрудно посчитать, какое количество томов потребовалось бы, чтобы напечатать все эти тексты, число которых переваливает далеко за 3,5 тысячи. С беллетристикой, публицистикой, эпистолярием и аппаратом, а также текстами выпущенных самим Адамовичем книг, все вместе значительно превысит объем академического 30-томника Ф.М. Достоевского и если даже не достигнет размера 90-томника Л.Н. Толстого, то будет сравнимо с ним, а у Адамовича читателей, стремящихся знать каждую его строку, все же меньше, чем у Толстого и Достоевского, так что вряд ли стоит так уж стремиться непременно переиздать все до последней заметки.

Кроме того, опубликовать все эти разнородные тексты подряд означало бы утопить серьезные статьи во множестве случайных заметок, написанных подчас только для денег и соблюдения обязательств перед редакциями.

Адамович и сам относился к своим публикациям по-разному: к одним подходил с предельной ответственностью и серьезностью (прежде всего это стихи, «Комментарии», некоторые журнальные статьи, а также главные рубрики «Звена» и «Последних новостей»), другие писал спустя рукава, отчаянно халтурил или вымучивал ради денег, жалуясь друзьям на тяготы журналистской лямки.

Из всего обилия публикаций в «Последних новостях» первостепенный историко-литературный интерес имеют только «Литературные заметки», да и то не все, настоятельного переиздания требуют примерно две трети, остальные – просто дежурные отклики на текущие новинки, сегодня уже не вызывающие большого интереса ни предметом, ни содержанием.

Определенный интерес представляют также кино-рецензии, которые можно переиздать целиком в силу их компактности. Но все остальное имеет смысл перепечатывать только отдельными выдержками и фрагментами, включая в общий том «Литературной хроники» (некоторые материалы рубрик «Отклики», «Литература в СССР», а также «Литературная неделя» из «Иллюстрированной России»).

С тем, что стихи и «Комментарии» представляют собой отдельные жанры и должны печататься в разных томах, а не вперемежку, никто спорить не будет. Но точно так же отдельными томами должны печататься и «Литературные беседы» из «Звена», «Литературные заметки» из «Последних новостей» и, затем, «Русских новостей».

Сложнее с послевоенными публикациями в «Новом русском слове» и «Русской мысли», там Адамович печатался уже не постоянно, а от случая к случаю, хотя статьи под названием «Литература и жизнь» в «Русской мысли» и претендовали одно время на то, чтобы превратиться в полноценную постоянную рубрику. Дело осложняется еще и тем, что парижская и нью-йоркская газеты при тогдашнем сообщении имели настолько разные аудитории, что Адамович время от времени позволял себе продублировать один и тот же текст для европейской и американской эмиграции. Однако и в этот период его газетные статьи все же заметно отличаются от статей, опубликованных в «Опытах» или «Новом журнале».

Публицистика Адамовича включается в собрание как дополнение к его книгам «L'autre patrie» (статьи 1930– 1940-х) и «Василий Алексеевич Маклаков» (статьи 1950– 1960-х).

Остаются еще статьи и рецензии, опубликованные вне рубрик в самых разнообразных, «случайных» для Адамовича изданиях, начиная с «Голоса жизни» (1915) и кончая «Вестником РХД» (1971), а также в альманахах, сборниках, в виде предисловий к книгам и т. д. Это материал для отдельного тома, подверстывать его к рубрикам соответствующих периодов было бы неоправданно.

Сами издания, в которых он печатался, довольно жестко структурировали материалы по разным рубрикам, в зависимости от содержания, размера и многих других обстоятельств. Точнее даже, сами складывающиеся рубрики изначально диктовали авторам то, что сейчас журналисты называют «форматом». И статьи, написанные Адамовичем, например, для «Современных записок», заметно отличаются от «Литературных заметок», опубликованных в те же годы в «Последних новостях». Статьи из журналов значительно больше по размеру (что не всегда идет им на пользу, у Адамовича было «короткое дыхание», и в длинных статьях он порой увядал), наряду с концептуальными обобщающими статьями здесь и обзоры, литературные портреты, предисловия (от сборников стихов З. Шаховской и П. Бобринского до книг Набокова, Камю, Кафки), заметки по конкретному поводу (причем поводом могла быть статья Л. Шестова или выход собрания сочинений Мандельштама).

 

Некоторые из этих статей (в том числе такие программные, как «Наследство Блока», «Поэзия в эмиграции» и «Невозможность поэзии») Адамович включил в свои книги почти без изменений, в их составе они и вошли в соответствующий том собрания, и перепечатывать их еще раз в составе другого тома не имеет смысла. Однако несколько статей, материалы которых Адамович использовал в книге «Одиночество и свобода», радикально переработав, переиздаются в томе «Статьи и рецензии 1915–1971» в своем первоначальном виде.

За пределами издания остается часть его «необязательной» журналистики, большинство радиоскриптов, включая брошюру «О книгах и авторах» (все же это было предназначено для советской аудитории тех лет, да и вообще радиопередачи лучше слушать, а не читать их транскрипцию). Остальной материал разбивается на тома по хронологически-жанровому принципу. В результате получается вот такая картина:

Проспект собрания сочинений Г.В. Адамовича

Т. 1. Стихи, проза, переводы – 34 а. л.

Т. 2. Литературные беседы: «Звено» (1923–1928) – 42 а. л.

Т. 3–5. Литературные заметки: «Последние новости» (1928–1939) – 120 а. л.

Т. 6. От Ахматовой до Кафки: Статьи и рецензии 1915–1971 – 35 а. л.

Т. 7. «На парижских экранах»: О кино, театре и балете – 35 а. л.

Т. 8. «L'autre patrie». Публицистика 1930–1940-х – 25 а. л.

Т. 9. Литературные заметки: «Русские новости» (1945–1949) – 30 а. л.

Т. 10. Литературные размышления: «Новое русское слово» (1950–1972) – 30 а. л.

Т. 11. Литература и жизнь: «Русская мысль» (1955–1972) – 30 а. л.

Т. 12. Одиночество и свобода – 15 а. л.

Т. 13. «Василий Алексеевич Маклаков». Публицистика 1950–1960-х – 25 а. л.

Т. 14. «Комментарии» – 25 а. л.

Т. 15. Литературная хроника: «Отклики», «Литературная неделя», «Литература в СССР» – 25 а. л.

Т. 16–18. Письма

Хотелось бы также выпустить тома-сателлиты к изданию (в том же оформлении, но без номера):

Библиография публикаций Г.В. Адамовича и о нем.

Летопись жизни и творчества Г.В. Адамовича.

«Без красок и почти без слов…» (поэзия Георгия Адамовича)

Поэтическая карьера Адамовича с самого начала складывалась весьма успешно. По свидетельству Георгия Иванова, первая же книга Адамовича «“Облака” сразу сделала никому неведомого юного поэта “своим” в наиболее изысканном и разборчивом литературном кругу»[2]. На сборник появилось восемь одобрительных рецензий, в том числе отзывы Гумилева, Ходасевича, Жирмунского. Почти все рецензенты писали об Адамовиче, как о поэте еще не установившемся, но обладающим необходимой самостоятельностью, а также хорошим вкусом (категория в акмеистской среде очень значимая). И все сошлись на том, что его поэзию следует отнести к чистой лирике. Гумилев писал об Адамовиче: «Он не любит холодного великолепия эпических образов, он ищет лирического к ним отношения»[3]. «За исключением двух или трех стихотворений, представляющих собою стихи-живопись, “Облака” всецело относятся к чистой лирике», вторил ему другой рецензент[4]. Жирмунский добавлял к этому еще одно наблюдение: «Лирика Адамовича носит почти всегда элегический характер»[5].

Через несколько лет М. Кузмин подчеркнул эту особенность как едва ли не главную в стихах Адамовича, выгодно отличающую их от общей литературной продукции того времени. Делая обзор пореволюционной поэзии, М. Кузмин заметил, что «из десятков книг лирическое содержание можно найти в книге Г. Адамовича “Чистилище”»[6].

Казалось, столь удачно начавший автор надолго, если не навсегда, был обречен оставаться местной знаменитостью в столичных кругах литературной аристократии. Жизнь, однако, распорядилась по-другому.

«Чистилище» вышло в 1922 году, ситуация в стране была иная, изменилось и отношение к поэзии. Почти все немногочисленные отзывы на стихи Адамовича начала двадцатых годов излишне политизированы и, будучи написаны в свойственной тому времени манере, посвящены по большей части не особенностям поэтики, а инвективам в адрес автора. Наряду с упреками в несовременности критики постоянно подчеркивали литературность и безжизненность этих стихов. Николай Тихонов в статье о третьем альманахе Цеха поэтов заявил: «несмотря на то, что форма у них классическая по-своему <…> стихи Г. Адамовича, Оцупа и Г. Иванова бесплодны и сухи»[7]. Илья Груздев счел, что «образы и темы Георгия Адамовича насквозь литературны»[8]. Тот же упрек слышен и в отзыве Нины Берберовой: «отличительная черта Георгия Адамовича – его тщательность. В учебник стихосложения его стихи могли бы войти образцами. Не раз было говорено, что у Ахматовой много подражательниц среди поэтесс: гораздо тоньше, но и сильней, подражает Ахматовой Адамович. Строение стихотворений, темы и особенно интонации, которыми Ахматова так богата, поразительно точно переняты им, но часто звучат искусственно»[9].

Одобрительный пафос критики тех лет тоже нельзя назвать очень метким. Например, Борис Гусман в своей книге «100 поэтов» на трех страницах набросал портрет Адамовича в таком духе: «Застывшая оледеневшая душа <…> опустошенное сердце и отравленный сомнениями ум, – вот с чем пришел Георгий Адамович в мир»[10].

Роман Адамовича с советской критикой был непродолжителен и завершился вместе с его эмиграцией. После 1925 года в течение шестидесяти лет случайные упоминания самого имени Адамовича в советской печати можно пересчитать по пальцам, и о каких-либо критических оценках его поэзии в России в этот период говорить не приходится. Наиболее обстоятельной оставалась характеристика, данная в десятом томе «Истории русской литературы», где в связи с акмеизмом, «течением, выражавшим все наихудшие, наиболее декадентские черты символизма», упоминалось и о Третьем Цехе поэтов, который «имел ярко выраженный контрреволюционный характер. Его вожди – Г. Иванов и Г. Адамович – вскоре перешли в лагерь белой эмиграции»[11].

На славе Адамовича в эмиграции отзывы советских критиков никак не сказались. В Париж он прибыл с прочной репутацией «тишайшего поэта»[12], строгого мастера с негромким голосом, и на это звание здесь никто всерьез не посягал. Даже наиболее ярые противники литературной позиции Адамовича не подвергали сомнению его положение мэтра, право быть наставником молодежи, положительно отзываясь о его поэзии не только в печати, но и в частных высказываниях.

Например, Ходасевич в письме Карповичу от 3 июня 1925 года, весьма нелицеприятно говоря об Адамовиче как человеке, все же признает, что он «способностей стихотворных не лишен»[13]. Глеб Струве, более, чем кто-либо другой, имевший претензий к критической деятельности Адамовича, находил в его поэзии немало достоинств и некоторые стихотворения считал «действительно прекрасными»[14]. Альфред Бем, придерживающийся иных воззрений на литературу, чем Глеб Струве и Ходасевич, но тоже вечный оппонент Адамовича, находил у последнего «несомненное поэтическое дарование»[15]. Даже Набоков, в пылу острой литературной борьбы позволявший себе любые выражения в адрес противника вплоть до заведомо эпатажных, выводя в романе «Дар» пародийный портрет Адамовича под именем Христофора Мортуса, упоминает о печатавшихся им «в молодости в “Аполлоне” отличных стихах»[16]. Пожалуй, единственным исключением была резко отзывавшаяся о стихах Адамовича Марина Цветаева, но тут уже сказывалась принципиальная противоположность литературных и жизненных установок. Ю. Иваск верно заметил, что «если бы они неожиданно сблизились – Цветаева перестала бы быть Цветаевой, а Адамович Адамовичем»[17].

 

В Париже о поэзии Адамовича писали мало, слишком большое место занял он в сознании поколения, как критик, эссеист и наставник молодых поэтов, наиболее острая полемика развертывалась вокруг этих областей его деятельности, собственно же поэзия оказалась отодвинута в сторону славой «первого критика эмиграции», как назвал Адамовича Бунин[18]. Усугублялось это и тем, что Адамович, регулярно публикуя свою критическую прозу, на которой сосредоточилось всеобщее внимание, не столь уж часто напоминал о себе, как о поэте. Стихи его изредка появлялись в эмигрантской периодике, обязательно включались во все альманахи и антологии, и воспринимались всеми как-то безоговорочно, споров не вызывали. Как позднее заметил Георгий Иванов, «обращенные к широкой аудитории образцовые статьи, заслуженно создавшие имя автору – несколько отодвигали в тень еще более замечательного “другого Адамовича” – поэта и критика поэзии, не для всех, а для немногих»[19].

Свой новый сборник стихов «На Западе» Адамович выпустил только в 1939 году, перед самой войной. На него отозвались ведущие критики эмиграции. Обостренным чувством ответственности за свои слова объясняла Зинаида Гиппиус простоту и недосказанность стихов Адамовича: «как бы замирание голоса, остановку на полуфразе-полуслове <…> Лучше недоговорить, лучше умолчать <…> Простота бывает и своего рода изысканностью, но в этих стихах она прямо, просто (и сознательно) проста»[20].

Свой «ключ к пониманию поэзии Адамовича» предложил П.М. Бицилли. По его мнению, «всякое искусство рождается из “тревоги” и является своего рода спасением от нее посредством перехода в “иной план бытия», касания «иных миров”. Но есть различные виды “тревоги” и различные способы видения “иного мира”». В отличие от метафизической тревоги Баратынского и Тютчева в стихах Адамовича Бицилли усмотрел «тревогу совести – индивидуальной и коллективной, тревогу бл. Августина, ужас перед однажды совершившимся и непоправимым злом <…> переживание, из которого вышла вся философия Шестова с ее постулатом, обращенным к Богу: “сделать бывшее не-бывшим”». Бицилли считал, что Адамович находит в своей поэзии единственно верный выход: «выход не из жизни, а из “истории”» – в иной жизненный план «ничего не требующей, никакой награды не ждущей Любви»[21].

После войны в эмиграции при упоминании имени Адамовича в первую очередь приходила на ум его критическая деятельность, хотя, например, Н. Станюкович считал, что «вопреки общему мнению, он больше поэт, чем критик»[22]. Ему вторил Ю. Иваск, утверждая, что Адамович «прежде всего был поэт, а не критик»[23].

Ко времени выхода итогового сборника стихов «Единство» Адамович многими в эмиграции воспринимался уже не просто мэтром, а «патриархом зарубежной поэзии», как титуловал его Валерий Перелешин в своей «Поэме без предмета»[24]. Под стать этому были и критические суждения о его поэзии, – как правило, восхищенные, без каких-либо попыток анализа. Лишь Роман Гуль, говоря о нескольких стихотворениях, позволил себе «упрекнуть поэта за некую риторичность – в ущерб словомузыке. Но таких пьес мало»[25]. Аналогичный упрек высказывал позднее и Игорь Чиннов, в целом высоко оценивая поэзию своего учителя. В некоторых стихах Адамовича он находил нехарактерную для «апостола аскетизма» «добавку контрастной поэтической риторики»[26]. Ю. Терапиано отдавал должное «Адамовичу-поэту, в силу обстоятельств, при жизни в Париже, имевшему мало времени для писания стихов»[27].

Зарубежные слависты также первоначально обратили внимание на Адамовича-критика. Лишь в нескольких работах исследователи касались его поэзии[28]. Известность и даже своеобразная слава Адамовича-эссеиста и вдохновителя «парижской ноты» отвлекли внимание публики от его стихов, тем более, что он не стремился что-либо делать для своей поэтической популярности, предпочитая оставаться поэтом для немногих. По крайней мере отчасти Адамович сознательно отходил в тень, уступая пальму первенства Георгию Иванову. В результате его нередко считали тем же Ивановым, но разливом пожиже. Думается, тут все сложнее, причем дело не только в разных масштабах дарования. Ю. Терапиано недаром возражал Ю. Иваску, считая, что «он напрасно слишком сближает поэзию Георгия Адамовича с поэзией Георгия Иванова. Эти поэты совсем различны по существу»[29]. Сам Адамович склонен был считать так же и в письме Одоевцевой однажды заявил: «Когда-то Лозинский (помню это хорошо, на каком-то Цехе или вроде, после смерти Гум[илева]) сказал, что нет на свете людей и литераторов более различных, чем Ив[анов] и Ад[амович] – при кажущейся близости. Что совершенно верно»[30]. Через вторые руки до нас дошло и мнение Гумилева на этот счет, который склонялся к этой же точке зрения. Н. Чуковский вспоминал, что Гумилев о Георгии Иванове и Адамовиче «отзывался всегда как о крупнейших, замечательнейших поэтах. По его словам, они олицетворяли внутри “Цеха” как бы две разные стихии – Георгий Иванов стихию романтическую, Георгий Адамович – стихию классическую»[31].

В эмиграции и в первой, и во второй, и в третьей волне то и дело кто-нибудь к собственному искреннему удивлению открывал заново Адамовича и изумлялся, какой это интересный поэт. Д. Бобышев, впервые прочитав большую подборку лучших стихов Адамовича в антологии Вадима Крейда «Ковчег», был потрясен, обнаружив «большого поэта»[32]. Но свой круг поклонников и почитателей у Адамовича был всегда.

1Язвительный Набоков, в общем-то, неспроста назвал персонажа своего рассказа «Уста к устам» Евфратского, прототипом которого был Адамович: «журналист с именем, – вернее, с дюжиной псевдонимов» (Набоков В. Собрание сочинений русского периода: В 5 т. СПб.: Симпозиум, 2008. Т. 5. С. 341).
2Иванов Г. Третий Рим. Художественная проза. Статьи. Tenafly: Эрмитаж, 1987. С. 304.
3Гумилев Н. Письмо о русской поэзии // Аполлон. 1916. № 1. С. 26.
4Северные записки. 1916. № 2. С. 229. Подп.: Р. Д.
5Биржевые ведомости. 1916. 14 (27) октября. № 15861. С. 5.
6Кузмин М. Парнасские заросли // Завтра: Литературно-критический сборник. I. Берлин, 1923. С. 119.
7Тихонов Н. Граненые стеклышки: о третьем альманахе Цеха Поэтов // Жизнь искусства. 1922. 23 мая. № 20. С. 4.
8Книга и революция. 1922. № 7. С. 59.
9Современные записки. 1924. № 19. С. 432.
10Гусман Б. 100 поэтов: Литературные портреты. Тверь, 1922 (на титуле 1923). С. 5.
11История русской литературы. М.; Л.: Наука, 1954. Т. 10. С. 724, 777–778.
12Звено. 1923. 26 ноября. № 43. С. 3.
13Oxford Slavonic Papers. 1986. Vol. XIX. P. 144.
14Струве Г. Русская литература в изгнании. Париж: YMCA-Press, 1984. С. 320.
15Бем А. Письма о литературе: Культ Пушкина и колеблющие треножник // Руль. 1931. 18 июня. № 3208. С. 2.
16Набоков В. Собр. соч.: В 4 т. М.: Правда, 1990. Т. 3. С. 151.
17Иваск Ю. Разговоры с Адамовичем (1958–1971) // Новый журнал. 1979. № 134. С. 92.
18Литературное наследство. Т. 84. Кн. I. М.: Наука, 1973. С. 679.
19Иванов Г. Третий Рим. Художественная проза. Статьи. Tenafly: Эрмитаж, 1987. С. 322.
20Последние новости. 1939. 9 марта. № 6555. С. 3. Подп.: Антон Крайний.
21Современные записки. 1939. № 69. С. 383–384.
22Возрождение. 1955. № 48. С. 139–140.
23Иваск Ю. Собеседник: Памяти Георгия Викторовича Адамовича // Новый журнал. 1972. № 106. С. 286.
24Перелешин В. Поэма без предмета. Холиок, 1989. С. 71.
25Новый журнал. 1967. № 89. С. 278–279.
26Чиннов И. Вспоминая Адамовича // Новый журнал. 1972. № 109. С. 140.
27Русская мысль. 1972. 15 июня. № 2899. С. 9.
28Tjalsma William. The Petersburg Modernists and the Tradition // Антология петербургской поэзии эпохи акмеизма. Munich, 1973. P. 7–26; Tjalsma William. Acmeism, Adamovic, the «Parisian Note» and Anatolij Steiger // Russian Language Journal. Supplementary issue. (East Lancing, Michigan) 1975. P. 92–105; Smith G.S. The versification of Russian Emigre Poetry 1920–1940 // The Slavonic and East European Review. 1978. Vol. 56. № 1. P. 52–66; Hagglund Roger. A vision of Unity: The Poetry of Georgij Adamovic // Slavic and East European Journal. 1981. Vol. XXV. № 1. P. 39–51; Hagglund Roger. A vision of Unity: Adamovic in Exile. Ann Arbor: Ardis, 1985.
29Русская мысль. 1969. 13 февраля. № 2725. С. 8–9.
30Эпизод сорокапятилетней дружбы-вражды: Письма Г. Адамовича И. Одоевцевой и Г. Иванову (1955–1958) / Публ. О.А. Коростелева // Минувшее: Исторический альманах. 21. СПб.: Atheneum: Феникс, 1997. С. 420.
31Чуковский Н. Литературные воспоминания. М.: Советский писатель, 1989. С. 35.
32Бобышев Д. «Ковчег», или укладка с грамотами // Панорама (Лос-Анджелес). 1993. 3–9 февраля. № 617. С. 20.

Издательство:
Интермедиатор
Поделиться: