Жюль Верн
Пять недель на воздушном шаре

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Глава первая

Речь, вызвавшая аплодисменты. – Представление доктора Самуэля Фергюссона собранию. – «Excelsior». – Портрет доктора Фергюссона. – Убеждённый фаталист. – Обед в «Клубе путешественников». – Провозглашение тостов.

Заседание Лондонского Королевского географического общества 14 января 1862 года в здании на площади Ватерлоо, № 3 было весьма многолюдным. Президент общества сэр Френсис М… делал своим почтенным коллегам важное сообщение, и речь его часто прерывалась аплодисментами. Это выступление – редкий образец красноречия – завершилось наконец следующими напыщенными фразами, в которых целым потоком изливались патриотические чувства:

– Англия всегда шествовала во главе других наций. (Заметьте: нации всегда шествуют во главе друг друга.) Этим она обязана бесстрашию своих путешественников-исследователей и их географическим открытиям. (Оживлённые возгласы одобрения.) Доктор Самуэль Фергюссон, один из её славных сынов, не посрамит своей родины. (Со всех сторон: «Нет! Нет!») Если его попытка удастся («Конечно, удастся!»), то наши разрозненные сведения о географии Африки будут дополнены и связаны в одно целое. (Бурное выражение одобрения.) Если же она потерпит неудачу («Никогда! Никогда!»), то, во всяком случае, войдёт в историю как один из наиболее отважных замыслов человеческого гения… (Неистовый топот ног.)

– Ура! Ура! – кричали присутствующие, наэлектризованные этими волнующими словами своего президента.

– Ура неустрашимому Фергюссону! – вырвалось у одного из самых восторженных слушателей.

Крики воодушевления неслись со всех сторон. Имя Фергюссона было у всех на устах, и мы имеем основание думать, что оно звучало особенно убедительно, вырываясь из глоток англичан. Зал заседаний содрогался от этих криков.

Ведь здесь было много тех самых бесстрашных путешественников, исколесивших пять частей света, теперь состарившихся, утомлённых, но когда-то полных энергии. Все они благодаря своей физической или моральной стойкости спаслись от кораблекрушений и пожаров; всем им грозили и томагавк индейца, и дубина дикаря, и столб пыток, и опасность попасть в желудок полинезийца. И тем не менее во время доклада сэра Френсиса М… сердца старых путешественников бились восторженно и в Лондонском географическом обществе ещё не было примера столь шумных оваций оратору.

Но в Англии энтузиазм выражается не только словами, он порождает деньги быстрее, чем королевский монетный двор. Тут же на заседании было принято решение выдать доктору Фергюссону для осуществления его плана две тысячи пятьсот фунтов стерлингов. Значительность суммы соответствовала важности предприятия.

Один из членов общества обратился к президенту с вопросом, не будет ли доктор Фергюссон официально представлен собранию.

– Доктор ждёт распоряжений собрания, – ответил сэр Френсис М…

– Пусть войдёт! Пусть войдёт! – раздались крики. – Любопытно увидеть собственными глазами такого необыкновенно отважного человека!

– Но, быть может, этот невероятный проект лишь мистификация, – заметил старый капитан, выделявшийся своей апоплексической наружностью.

– А что, если доктора Фергюссона вовсе не существует? – выкрикнул какой-то насмешливый голос.

– Тогда нужно было бы его изобрести, – пошутил один из членов этого серьёзного общества.

– Попросите пожаловать сюда доктора Фергюссона, – распорядился сэр Френсис М…

И Самуэль Фергюссон, нисколько не смущаясь, вошёл в зал под гром рукоплесканий.

Это был мужчина лет сорока, среднего роста и обыкновенного сложения. Лицо у него было бесстрастное, с правильными чертами и румяное – признак сангвинического темперамента. Крупный нос, напоминавший нос корабля, – какой и должен быть у человека, рождённого делать открытия. Добрые глаза, в которых светились отвага и, главное, ум, придавали особую привлекательность его лицу. Руки были длинноваты, а уверенная поступь изобличала хорошего ходока.

Весь облик доктора дышал таким спокойствием и серьёзностью, что при виде его и в голову не могла прийти мысль о мистификации, даже самой невинной.

Поэтому крики «ура» и аплодисменты замолкли лишь тогда, когда доктор Фергюссон любезным жестом попросил дать ему возможность говорить. Он направился к приготовленному для него креслу; став подле него, устремил на собрание решительный взгляд, поднял к небу указательный палец правой руки и произнёс всего одно слово:

– Excelsior![1]

Нет, никогда неожиданные парламентские запросы господ Брайта и Кобдена или выступления лорда Пальмерстона с требованиями чрезвычайных ассигнований для укрепления скалистых берегов Англии не имели такого бурного успеха, как это брошенное доктором Фергюссоном слово. Оно совершенно затмило и самый доклад сэра Френсиса М… Доктор показал себя человеком одновременно великим, скромным и осторожным. Всё дело он умудрился охарактеризовать единым словом: «Excelsior».

Старый капитан, сразу перешедший на сторону этого необыкновенного человека, немедленно потребовал, чтобы речь Фергюссона была «полностью» напечатана в «Известиях Лондонского географического общества».

Но кто же был этот доктор Фергюссон и какому делу собирался он себя посвятить?

Отец молодого Фергюссона, смелый капитан английского флота, с самого раннего возраста приучил сына к опасностям и приключениям своей профессии. Славный мальчик, по-видимому никогда не знавший, что такое страх, рано проявил живой ум, исследовательские способности и удивительную склонность к научной работе; кроме того, он обладал редким умением выходить из затруднительных положений. Ничто никогда не ставило его в тупик: даже впервые взяв вилку, он не растерялся, как это бывает обыкновенно с детьми.

Рано пристрастился он к чтению книг о смелых походах и морских экспедициях, возбуждавших его фантазию. Со страстным интересом изучал он открытия, ознаменовавшие первую половину девятнадцатого века. Он мечтал о славе Мунго Парка, Брюса, Кайе, Левайяна и даже о славе Селькирка – прообраза Робинзона Крузо, которая казалась ему не менее заманчивой. Сколько чудесных часов провёл мальчик с Селькирком на его острове Хуан Фернандес! Юный Самуэль порой одобрял действия одинокого матроса, порой не соглашался с его планами и проектами. Ему казалось, что на его месте он поступил бы иначе, быть может, лучше и, во всяком случае, не хуже! И уж, наверное, он никогда не покинул бы этого благодатного острова, где Робинзон был счастлив, как король без подданных. Никогда! Даже если бы ему, Самуэлю, предложили стать первым лордом Адмиралтейства.

Можно представить себе, как развились все эти наклонности в пору его молодости, среди приключений, пережитых во всех частях земного шара! Отец его, будучи сам образованным человеком, не преминул развить живой ум сына серьёзным изучением гидрографии, физики, механики, а также познакомить его с основами ботаники, медицины, астрономии.

Когда почтенный капитан Фергюссон скончался, сыну его Самуэлю было двадцать два года и он уже успел совершить кругосветное плавание. После смерти отца он вступил в бенгальский инженерный корпус и отличился в нескольких сражениях.

Но жизнь солдата была не по душе молодому Фергюссону: не стремясь сам командовать другими, он не желал никому подчиняться. Он вышел в отставку, стал путешествовать и, то охотясь, то составляя гербарий, добрался до северной части полуострова Индостан и пересёк его от Калькутты до Сурата – простая прогулка любителя.

Из Сурата он отправляется в Австралию и здесь в 1845 году принимает участие в экспедиции капитана Стёрта, на которого была возложена задача найти огромное озеро, расположенное, по предположению учёных, в центральной части Новой Голландии[2].

Году в 1850-м Самуэль Фергюссон возвращается в Англию. Охваченный более чем когда-либо страстью к открытиям, он до 1853 года сопровождает капитана Мак-Клюра в его экспедиции, обогнувшей американский континент от Берингова пролива до мыса Фарвель.

Фергюссон хорошо переносил все климаты и все трудности, встречаемые на пути. Он прекрасно чувствовал себя среди самых тяжких лишений. Это был тип настоящего путешественника, чей желудок сжимается и расширяется смотря по обстоятельствам, чьи ноги укорачиваются и удлиняются в зависимости от длины случайного ложа, на котором он может в любой час дня заснуть и в любой час ночи проснуться.

Поэтому неудивительно, что наш неутомимый путешественник с 1855 по 1857 год исследует в обществе братьев Шлагинтвейт всю западную часть Тибета и возвращается из этой экспедиции с запасом любопытных этнографических наблюдений.

Принимая участие во всех этих экспедициях, Самуэль Фергюссон в то же время был самым деятельным и самым популярным корреспондентом дешёвой, всего в один пенс, газеты «Дейли телеграф», стотысячный тираж которой не мог удовлетворить спрос миллионов читающей публики. Вот почему доктор Фергюссон пользовался такой известностью, хотя он и не состоял членом ни одного научного учреждения, ни одного географического общества – Лондона, Парижа, Берлина, Вены или Петербурга, ни «Клуба путешественников», ни даже Королевского политехнического общества, где тон задавал его друг, статистик Кокбёрн.

Шутки ради этот учёный предложил однажды Фергюссону следующую задачу: зная число миль, пройденных им вокруг света, длину радиуса земного шара и собственный рост, вычислить на этом основании, насколько путь, проделанный его головой, длиннее пути, пройденного его ногами. Или же, зная две эти первые величины, вычислить собственный рост с точностью до одной линии[3].

Но Фергюссон всегда держался вдали от учёных обществ, принадлежа, так сказать, к секте воинствующей, а не болтающей, и считал более полезным употреблять время на исследования и открытия, чем на споры и разглагольствования.

Рассказывают, что некий англичанин специально приехал в Швейцарию, для того чтобы осмотреть Женевское озеро. Его усадили в одну из тех старых карет, где сиденья устроены, как в омнибусах, по бокам. Случайно наш англичанин оказался спиной к озеру. И вот, объехав его кругом, он ни разу не подумал оглянуться и вернулся в Лондон в восторге от Женевского озера!

Доктор же Фергюссон не раз оборачивался во время своих странствований и, оборачиваясь, многое повидал. Это уж было в его натуре. И мы имеем основание думать, что доктор был немного фаталистом, но фаталистом особого склада: он надеялся на себя и даже на провидение, но считал, что какая-то сила толкает его путешествовать и, объезжая земной шар, он уподобляется паровозу, который не избирает направления, а мчится по проложенным рельсам.

– Не я гонюсь за дорогой, а она за мной, – часто говаривал он.

Отсюда понятно то хладнокровие, с которым доктор Фергюссон встретил аплодисменты членов географического общества. Он, не знавший ни гордости, ни тщеславия, был выше подобных мелочей. Предложение, сделанное им президенту общества сэру Френсису М…, он считал делом простым и естественным и даже не заметил, какое огромное впечатление оно произвело на собрание.

По окончании заседания доктора привезли на улицу Пэлл-Мэлл в «Клуб путешественников», где в честь него было устроено великолепное пиршество. Количество блюд соответствовало значению, которое придавалось экспедиции почётного гостя, а поданный на стол осётр был только на каких-нибудь три дюйма короче самого Самуэля Фергюссона.

Французские вина лились рекой, провозглашалось множество тостов в честь знаменитых путешественников, прославившихся своими исследованиями Африки. Пили за здоровье одних и за светлую память других, придерживаясь при этом алфавита, что уж было совершенно по-английски: пили за Аббади, Адамса, Адансона, Андерсона, Арно, Арнье, Барта, Бейки, Бельтраме, Бёртона, Бёрчела, Бика, Бимбачи, Болвика, Болдуина, Болзони, Болоньези, Боннемена, Брён-Ролле, Брауна, Бриссона, Брюса, Буркхардта, Вайлда, Вальберга, Варингтона, Вашингтона, Вейсьера, Венсана, Верне, Винко, Водейя, Галинье, Гальтона, Гольберри, Дебоно, Дезаваншера, Деккена, Денхема, Диксена, Диксона, Дочарда, Дункана, Дю Берба, Дюверье, Дюрана, Дюруле, Дю Шаллю, Жоффруа, Ибн-Батута, Кайе, Кайо, Кауфмана, Кёмминга, Кемпбелла, Клаппертона, Клот-Бейя, Кноблехера, Коломье, Крапфа, Куммера, Куни, Курваля, Лажайя, Ламбера, Ламираля, Ламприера, Лафарга, Левайяна, Лежана, Ленга, Джона Лендера, Ричарда Лендера, Лефевра, Ливингстона, Мадьяра, Мак-Карти, Мальзака, Мольена, Монтейро, Моррисона, Моффата, Мунго-Парка, Мэзана, Нейманса, Овервега, Пане, Пар-таррьо, Паскаля, Педди, Пенея, Пирса, Питрика, Понсе, Пракса, Рата, Раффенеля, Ребмана, Рилейя, Ритчи, Ричардсона, Ронгави, Роше д’Эрикура, Рошера, Рюппеля, Сонье, Спика, Такки, Таусни, Тибо, Тирвитта, Томпсона, Торнтона, Троттера, Туля, Ферре, Фогеля, Френеля, Халма, Хана, Хейнглина, Хорнемана, Хоутона, Чепмена, Штейднера, Эккара, Эмбера, Эрхардта, д’Эскейрак де Лотюра.

Наконец, подняли бокалы за доктора Самуэля Фергюссона, который своим удивительным начинанием должен был связать воедино труды всех своих предшественников и внести свой вклад в изучение Африки.

Глава вторая

Заметка в газете «Дейли телеграф». – Полемика в научных журналах. – Доктор Петерман поддерживает своего друга доктора Фергюссона. – Ответ учёного Конера. – Заключение многочисленных пари. – Различные предложения, сделанные доктору Фергюссону.

На следующий день, 15 января, в газете «Дейли телеграф» была напечатана следующая заметка:

«Наконец-то Африка раскроет тайну своих необъятных просторов. Современный Эдип[4] разгадает загадку, которая была не по силам учёным в течение шестнадцати веков. В былые времена искать истоки Нила (fontes Nili quaerere) считалось безумной попыткой, неосуществимой мечтой.

Доктор Барт, шедший до Судана по пути, начертанному Денхемом и Клаппертоном; доктор Ливингстон, проделавший свои отважные исследования от мыса Доброй Надежды до бассейна реки Замбези; капитаны Бёртон и Спик, открывшие Великие внутренние озёра, – все эти путешественники проложили для современной цивилизации три новых пути. Точка пересечения этих путей есть как бы сердце Африки, куда до сих пор не удалось проникнуть ни одному путешественнику. Сюда-то и должны быть устремлены все усилия учёных.

И вот доктор Самуэль Фергюссон, чьи славные исследования не раз были оценены по заслугам нашими читателями, возобновляет труды смелых пионеров науки, предпринимает ещё одну отважную попытку.

Этот неустрашимый исследователь намерен пересечь на воздушном шаре всю Африку с востока на запад. Если мы не ошибаемся, то исходным пунктом его изумительного путешествия будет остров Занзибар, расположенный у восточного берега Африки. Что же касается конечного пункта, он известен лишь провидению.

Вчера на заседании Лондонского Королевского географического общества было доложено об этой предполагаемой научной экспедиции, и тут же на заседании было ассигновано на покрытие её расходов две тысячи пятьсот фунтов стерлингов.

Мы будем держать наших читателей в курсе этой экспедиции, не имеющей прецедента в географических летописях».

Разумеется, эта заметка наделала много шума; прежде всего она вызвала целую бурю сомнений: доктор Фергюссон казался какой-то сказочной личностью. Говорили, что все это вымысел Барнума, который в своё время «подвизался» в Соединённых Штатах, а теперь мистифицирует Англию. В февральском номере «Известий географического общества», издаваемых в Женеве, появилась остроумная статейка, высмеивающая Лондонское географическое общество, пиршество в «Клубе путешественников» и даже феноменального осетра.

Петерман в своём «Бюллетене», издаваемом в Готе, заставил замолчать женевский журнал. Он лично знал доктора Фергюссона и ручался за неустрашимость своего отважного друга.

Впрочем, вскоре все маловеры были окончательно посрамлены: приготовления к путешествию делались в самом Лондоне. Стало известно, что лионские фабрики получили солидный заказ на шёлковую тафту для воздушного шара; и, наконец, британское правительство предоставило в распоряжение доктора Фергюссона корабль «Решительный» под командой капитана Пеннета.

Тут сразу со всех сторон посыпались тысячи поздравлений и пожеланий успеха. Описание подробностей экспедиции появилось на страницах парижских «Известий географического общества», интересная статья была напечатана в «Новых анналах путешествий, географии, истории и археологии», издаваемых В.-А. Мальт-Бреном, добросовестный научный труд был опубликован в немецком «Географическом вестнике» доктором В. Конером, который убедительно доказывал возможность такого путешествия, вероятность его успеха, характер препятствий и громадные преимущества передвижения по воздуху. Не одобрял он лишь отправной точки: по его мнению, разумнее было бы выбрать Массауа, маленький порт в Абиссинии, откуда Джемс Брюс в 1768 году отправился на поиски истоков Нила. Впрочем, он безоговорочно восхищался энергией доктора Фергюссона, железным мужеством этого человека, который замыслил такое путешествие и готовится осуществить свой замысел. Североамериканскому «Обозрению» трудно было примириться со славой, выпавшей на долю Англии, и оно, вышучивая проект доктора Фергюссона, приглашало его, раз уж он пускается в подобное путешествие, залететь и в Америку.

Словом, помимо газет всего мира, не было ни одного научного журнала – от «Вестника евангелических миссий» и до «Алжирского и колониального обозрения», от «Летописей распространения христианской веры» и до «Миссионерских ведомостей», – который в той или иной форме не отозвался бы на это смелое предприятие.

В Лондоне и по всей Англии заключались крупные пари: во‐первых, существует ли доктор или это только мифическая личность; во‐вторых, действительно ли будет предпринято это путешествие; в‐третьих, успешна ли будет экспедиция и, наконец, в‐четвёртых, вернётся ли обратно или погибнет доктор Фергюссон. В книгу записей о заключённых пари заносились огромные суммы, словно дело шло о скачках в Эпсоме.

Таким образом, верующие и маловеры, невежды и учёные – все обратили свои взоры на доктора Фергюссона, и он стал, сам того не подозревая, героем дня. Доктор охотно сообщал всем интересующимся самые подробные сведения о своей экспедиции, был чрезвычайно доступен и держал себя очень просто и естественно. Не один смелый искатель приключений, жаждавший разделить с ним славу и опасности, являлся к нему, но он всем отказывал, не давая по этому поводу никаких объяснений.

Многие изобретатели предлагали Фергюссону свои приборы для управления его воздушным шаром, но ни одним из них он не пожелал воспользоваться. На вопрос же, не изобрёл ли он сам подобного механизма, доктор неизменно отмалчивался. Он упорно занимался приготовлениями к путешествию.

Глава третья

Друг доктора Фергюссона. – Когда возникла эта дружба. – Дик Кеннеди в Лондоне. – Неожиданное и странное предложение. – Малоутешительная поговорка. – Несколько слов о мучениках Африки. – Преимущества воздушного шара. – Тайна доктора Фергюссона.

У доктора Фергюссона был друг. Он не был его alter ego – вторым я. Дружбы не бывает между двумя во всём похожими друг на друга людьми. И в данном случае несходство характеров, склонностей, темпераментов нисколько не мешало Фергюссону и Кеннеди жить душа в душу, а, наоборот, делало их дружбу ещё крепче.

Дик Кеннеди был шотландец в полном смысле этого слова: откровенный, решительный и упрямый. Жил он под Эдинбургом, в городке Лейте – почти что пригороде «старой коптильни»[5]. Кеннеди был большой любитель рыбной ловли, но главной страстью его являлась охота, что совершенно естественно для сына Каледонии[6], выросшего среди гор. Особенно славился Кеннеди как стрелок из карабина. Он так метко попадал в лезвие ножа, что пуля распадалась на две половины, равные даже по весу.

Лицом Кеннеди походил на Хальберта Глендиннинга, как его изобразил Вальтер Скотт в романе «Монастырь». Ростом больше шести английских футов, стройный и ловкий, он производил впечатление настоящего Геркулеса. Его внешность невольно располагала к себе: потемневшее от загара лицо, живые чёрные глаза, смелость и решительность движений, наконец, что-то доброе и честное во всём облике.

Знакомство друзей завязалось в Индии, где оба служили в одном полку. В то время как Дик охотился на тигров и слонов, Самуэль собирал коллекции растений и насекомых. Каждый из них был мастером своего дела, и найденное доктором редкое растение часто оказывалось не менее ценным, чем пара слоновых клыков, добытых его другом-охотником.

Молодые люди не имели случая спасти друг другу жизнь или оказать один другому услугу, поэтому ничто ни разу не омрачило их дружбы.

Судьба порой их разлучала, но взаимная симпатия всегда сводила вместе. По возвращении из Индии они часто расставались из-за далёких экспедиций доктора, но тот, вернувшись на родину, каждый раз неизменно проводил у своего друга несколько недель. Дик говорил о прошлом, а Самуэль строил планы на будущее: один глядел вперёд, другой – назад. У Фергюссона характер был беспокойный. Кеннеди был олицетворённое спокойствие.

После своего путешествия в Тибет доктор около двух лет не заговаривал о новых экспедициях, и Дик уже стал думать, что влечение к путешествиям и жажда приключений начали охладевать у его друга. Шотландец был в восторге. Не сегодня так завтра, размышлял он, это должно плохо кончиться. Как бы ни был опытен человек, нельзя безнаказанно бродить всю жизнь среди людоедов и диких зверей. И Дик горячо уговаривал Самуэля бросить путешествия, уверяя его, что он уже достаточно сделал для науки, а для того чтобы заслужить благодарность человечества, – и того больше.

На все эти уговоры Фергюссон не отвечал ни слова. Он был задумчив, занимался какими-то таинственными вычислениями, проводил целые ночи над опытами с необыкновенными приборами, никому до сих пор не известными. Чувствовалось, что в голове его созревает какой-то великий план.

«Что он замышляет?» – ломал себе голову Кеннеди, когда приятель неожиданно в январе покинул его и уехал в Лондон.

И вот однажды утром он это наконец узнал из заметки в «Дейли телеграф».

– Боже мой! – вскричал Дик. – Сумасшедший! Безумец! Лететь через Африку на воздушном шаре! Этого ещё не хватало! Так вот, оказывается, что он обдумывал в течение двух лет!

После каждой из этих фраз Кеннеди ударял себя кулаком по голове, и если вы представите себе эту картину, то получите понятие о его состоянии.

Экономка Дика, старушка Эльспет, решилась было заикнуться, что это сообщение ложное.

– Ну, что вы! – воскликнул Кеннеди. – Точно я не узнаю в этом своего друга. Да разве это на него не похоже? Путешествовать по воздуху! Он, изволите ли видеть, теперь вздумал соперничать с орлами! Ну, нет! Такому не бывать! Уж я сумею его образумить! Дай ему только волю – он в один прекрасный день и на луну, пожалуй, отправится.

В тот же вечер Кеннеди, встревоженный и раздражённый, сел в поезд и на следующий день был в Лондоне.

Через каких-нибудь три четверти часа его кеб остановился у маленького домика на Греческой улице, возле сквера Сохо, где жил доктор Фергюссон. Шотландец взбежал на крыльцо и пятью здоровенными ударами в дверь возвестил о своём прибытии. Фергюссон сам открыл ему.

– Дик! – воскликнул он, впрочем, без особого удивления.

– Он самый, – заявил Кеннеди.

– Дорогой Дик, ты в Лондоне в разгар зимней охоты?

– Да! Я в Лондоне.

– Для чего же ты приехал?

– Помешать неслыханному безрассудству!

– Безрассудству? – переспросил доктор.

– Верно ли то, что говорится в этой газете? – спросил Кеннеди, протягивая другу номер «Дейли телеграф».

– Ах, вот оно что! Эти газеты, надо сказать, довольно-таки нескромны. Но присядь же, дорогой Дик.

– И не подумаю! Скажи, ты в самом деле затеял это путешествие?

– В самом деле. У меня многое уже готово, и я…

– И где же оно? Я разнесу, разобью всё вдребезги!

Достойный шотландец не на шутку вышел из себя.

– Успокойся, дорогой Дик, – заговорил доктор. – Я тебя понимаю. Ты обижен на меня за то, что я до сих пор не ознакомил тебя с моими проектами!

– И он ещё зовёт это своими проектами!

– Видишь ли, я был чрезвычайно занят, – продолжал Фергюссон, не обращая внимания на возглас Дика. – У меня уйма дел, но успокойся: я непременно написал бы тебе, прежде чем уехать…

– Очень мне это важно! – перебил его Кеннеди.

– …по той простой причине, что я намерен взять тебя с собой, – докончил Фергюссон.

Шотландец отпрянул с лёгкостью, которая могла бы сделать честь серне.

– Послушай, Самуэль, не хочешь ли ты, чтобы нас обоих заперли в Бедлам[7]?

– Именно на тебя я рассчитывал, дорогой мой Дик, и остановился на тебе, отказав очень многим.

Кеннеди остолбенел.

– Если ты послушаешь меня в течение каких-нибудь десяти минут, – спокойно продолжал Фергюссон, – то, поверь, будешь мне благодарен.

– Ты говоришь серьёзно?

– Очень серьёзно.

– А что, если я откажусь сопровождать тебя?

– Ты не откажешься.

– Но если всё же откажусь?

– Тогда я отправлюсь один.

– Ну, сядем, – предложил охотник, – и поговорим спокойно. Раз ты не шутишь, дело стоит того, чтобы его хорошенько обсудить.

– Только если ты ничего не имеешь против, обсудим его за завтраком, дорогой Дик.

Друзья уселись один против другого за столиком, на котором возвышались гора бутербродов и огромный чайник.

– Дорогой мой Самуэль, – начал охотник, – твой проект безумен. Он невозможен. В нём нет ничего серьёзного и осуществимого.

– Ну, это мы увидим. Сначала попробуем, – отозвался доктор.

– Но пробовать-то именно и не надо, – настаивал Кеннеди.

– А почему, скажи на милость?

– А всевозможные опасности и препятствия? Ты о них забываешь?

– Препятствия на то и существуют, чтобы их преодолевать, – с серьёзным видом ответил Фергюссон. – Что же касается опасностей, то кто вообще гарантирован от них? В жизни опасности на каждом шагу. Может быть, опасно сесть за стол, надеть на голову шляпу… Чему быть, того не миновать; в будущем надо видеть настоящее, ведь будущее и есть более отдалённое настоящее.

– Ну вот, – сказал Кеннеди, пожимая плечами. – Ты всегда был фаталистом.

– Да, всегда, но в хорошем смысле этого слова. Так не будем же гадать, что готовит нам судьба. Вспомним-ка добрую английскую пословицу: «Кому суждено быть повешенным, тот не утонет».

На это сказать было нечего, но Кеннеди всё же нашёл немало возражений, слишком длинных для того, чтобы их здесь приводить.

– Ну, хорошо, – заявил он после целого часа препирательств, – если ты уж во что бы то ни стало хочешь пересечь всю Африку, если это совершенно необходимо для твоего счастья, то почему не воспользоваться для этого обычными путями?

– Почему? – спросил, воодушевляясь, доктор. – Да потому, что до сих пор все такие попытки терпели неудачу. Мунго-Парк был убит на Нигере, Фогель исчез бесследно в стране Вадаи, Оудней умер в Мурмуре, Клаппертон – в Сокото, француз Мэзан был изрублен на куски, майор Ленг убит туарегами, Рошер из Гамбурга погиб в начале тысяча восемьсот шестидесятого года. Как видишь, длинен список мучеников; немало жертв понесли мы в Африке. Очевидно, невозможно бороться со стихиями, с голодом, жаждой, лихорадкой, с дикими зверями и тем более – с дикими туземными племенами. А если нельзя сделать что-либо одним способом, то должно быть сделано другим; если нельзя пройти посредине, надо обойти сбоку или пронестись сверху.

– Вот это и опасно, – заметил Дик.

– Чего же бояться? – возразил доктор с величайшим хладнокровием. – Ты ведь не можешь сомневаться в том, что я принял все меры предосторожности против аварии моего воздушного шара? Но даже случись с ним что-нибудь, я окажусь тогда на земле, как всякий другой путешественник. Повторяю, мой шар меня не подведёт, а об авариях не стоит даже и думать.

– Наоборот, как раз о них-то и следует думать.

– Нет, дорогой Дик. Я не расстанусь со своим воздушным шаром, пока не доберусь до западного побережья Африки. Пока я на нём, на этом шаре, всё становится возможным! Без него же я подвергаюсь опасностям и случайностям прежних экспедиций. С шаром мне не страшны ни зной, ни потоки, ни бури, ни самум, ни вредный климат, ни дикие звери, ни даже люди! Мне слишком жарко – я поднимаюсь выше; мне холодно – я спускаюсь; гора на моём пути – я её перелетаю; пропасть, река – переношусь через них; разразится гроза – я поднимусь над ней; встретится поток – промчусь над ним, словно птица. Подвигаюсь я вперёд, не зная усталости, и останавливаюсь не для отдыха. Я парю над неведомыми странами… Я мчусь с быстротой урагана то в поднебесье, то над самой землёй, и Африка развёртывается перед моими глазами, будто страница гигантского атласа…

Слова Фергюссона тронули славного Кеннеди, но вместе с тем у него закружилась голова от картины, нарисованной его другом. Он смотрел на Самуэля с восхищением и со страхом, и ему казалось, что он сам покачивается в воздухе…

– Но постой-ка, постой, дорогой Самуэль, значит, ты нашёл способ управлять воздушным шаром? – спросил Кеннеди.

– Да нет же, это утопия.

– Как же ты полетишь?

– По воле провидения, но, во всяком случае, – с востока на запад.

– А почему?

– Да потому, что я рассчитываю на помощь пассатов, направление которых всегда одно и то же.

– Вот как… – проговорил в задумчивости Кеннеди. – Пассаты… конечно, в крайнем случае… пожалуй… быть может…

– Нет, не быть может, а наверное! В этом всё дело, – перебил его Фергюссон. – Английское правительство предоставило в моё распоряжение транспортное судно. Вместе с тем условлено, что примерно к тому времени, когда я прибуду к западному берегу Африки, там будут крейсировать три или четыре судна. И вот не дальше как через три месяца я буду на Занзибаре. Там я наполню газом мой шар, и оттуда мы устремимся…

– Мы?.. – повторил Дик.

– Да. Неужели у тебя ещё есть какое-нибудь возражение? Говори, друг Кеннеди.

– Возражение? Их у меня целая тысяча! Начнём хотя бы с такого: скажи на милость, если ты собираешься осматривать местность, подниматься и опускаться по своему желанию, то ведь тебе придётся тратить газ. До сих пор, насколько мне известно, иного способа не было, а это всегда и служило препятствием для долгих путешествий по воздуху.

– На это, дорогой мой Дик, я отвечу тебе одно: я не буду терять ни одного атома газа, ни одной его молекулы…

– И ты сможешь по своему желанию снижаться?

– Смогу по своему желанию снижаться.

– Как же ты это сделаешь?

– А это уж моя тайна, дорогой мой друг. Положись на меня, и пусть мой девиз «Excelsior» станет и твоим.

– Ну, ладно, «Excelsior» так «Excelsior», – согласился охотник, ни слова не знавший по-латыни.

Но в то же время он был твёрдо намерен всеми средствами противиться отъезду своего друга. Он сделал лишь вид, что согласился с ним, а в душе решил довольствоваться ролью зрителя.

Самуэль же после этого разговора отправился наблюдать за приготовлениями к полёту.

Глава четвёртая

Исследователи Африки: Барт, Ричардсон, Овервег, Верне, Брён-Ролле, Пеней, Андреа Девоно, Миани, Гийом Лежан, Брюс, Крапф и Ребман, Мэзан, Рошер, Бёртон и Спик.

Воздушный путь, которого собирался придерживаться доктор Фергюссон, был им выбран далеко не случайно. Он серьёзно обдумал, откуда надо начать свой полёт, и у него были основательные причины, чтобы подняться именно с острова Занзибар. Расположен этот остров на восточном побережье Африки, на 6° южной широты, то есть на четыреста тридцать миль[8] ниже экватора. Именно отсюда отправилась незадолго до того последняя экспедиция, посланная к Великим озёрам для открытия истоков Нила.

Нужно заметить, что Фергюссон имел в виду связать результаты двух главных исследований: доктора Барта в 1849 году и лейтенантов Бёртона и Спика в 1858 году.

Доктор Барт, уроженец Гамбурга, получил разрешение присоединиться вместе со своим соотечественником Овервегом к экспедиции англичанина Ричардсона, направлявшейся в Судан.

Эта обширная страна лежит между 15° и 10° северной широты, и чтобы добраться до неё, нужно проникнуть в глубь Африки на полторы тысячи миль.

До сих пор она была известна только по путешествиям Денхема, Клаппертона и Оуднея (1822–1824 годы). Ричардсон, Барт и Овервег, стремясь продвинуться дальше, прибыли сначала, как и предшественники их, в Тунис и Триполи, а оттуда в столицу Феццаны – Мурзук.

Тут они уклоняются от направления, перпендикулярного экватору, и делают крюк на запад, к городу Гат. Проводники у них – туареги, и это создаёт немало затруднений. После всяких грабежей, оскорблений, вооружённых нападений их караван наконец прибывает в обширный оазис Асбен. Доктор Барт здесь расстаётся на время со своими спутниками, чтобы предпринять экскурсию в город Агадес.

По его возвращении вся экспедиция 12 декабря снова пускается в путь. По прибытии в провинцию Дамергу путешественники разделяются, и Барт направляется в город Кано, которого достигает только благодаря своему терпению и раздаче больших сумм в виде своего рода дани.

Несмотря на сильную лихорадку, доктор Барт 7 марта покидает этот город в сопровождении одного только слуги. Главной целью его путешествия является обследование озера Чад, от которого он находится на расстоянии трехсот пятидесяти миль. Подвигаясь на восток, Барт добирается до города Цуриколо в королевстве Борну, этого ядра великой центральной африканской империи. Здесь он узнаёт о смерти главы экспедиции – Ричардсона, погибшего от переутомления и лишений. Барт направляется дальше, сначала в город Кука – столицу Борну, расположенную на берегу озера Чад, а затем в город Нгуру, которого и достигает спустя три недели, 14 апреля, через двенадцать с половиной месяцев после своего отправления из Триполи.

Вместе с Овервегом он направляется 29 марта в царство Адамауа, к югу от того же озера Чад. Здесь он достигает Йола – города, расположенного немного южнее 4° северной широты. Это самый южный пункт, куда удаётся добраться отважному путешественнику.

В августе Барт возвращается в город Кука, откуда отправляется в Мандару, Баргими, Канем и достигает самого восточного пункта своих странствований – города Массенья, расположенного на 17° 20’ восточной долготы.

После смерти своего последнего спутника, Овервега, доктор Барт 25 ноября 1852 года идёт дальше на запад, посещает Сокото, переправляется через Нигер и, наконец, добирается до Тимбукту, где томится в течение долгих восьми месяцев, перенося оскорбления шейха, дурное обращение и нужду. Но наступает момент, когда пребывание христианина в Тимбукту уже не может быть терпимо. Фулахи открыто грозят городу осадой, и 17 марта 1854 года Барту приходится бежать на границу страны, где он скрывается в течение тридцати трёх дней, терпя страшные лишения. Отсюда в ноябре ему удаётся добраться сначала до Кано, а затем до города Кука. Прожив здесь четыре месяца, он снова идёт по пути Денхема. Триполи доктор достиг только в августе 1855 года, а 6 сентября того же года он – единственный из членов экспедиции – приезжает в Лондон.

Таковы в общих чертах отважные странствования доктора Барта.

Самуэль Фергюссон отметил особенно тщательно, что Барт достиг 4° северной широты и 17° восточной долготы.

Посмотрим, что делали в это время лейтенанты Бёртон и Спик в Восточной Африке.

Различным экспедициям, поднимавшимся вверх по Нилу, ни разу не удалось достичь таинственных истоков этой реки.

По сообщению Фердинанда Берне, немецкого врача, экспедиция, отправившаяся в глубь Африки в 1840 году под покровительством Мехмета-Али, остановилась в Гондокоро, между четвёртой и пятой северными параллелями.

В 1855 году Брён-Ролле, савойец, назначенный консулом Сардинии в Восточный Судан взамен умершего Водея, выехал из Хартума под именем купца Якуба, торгующего камедью и слоновой костью. Он достиг Белении, расположенной за четвёртым градусом. Здесь он заболел и вернулся в Хартум, где умер в 1857 году.

Ни доктор Пеней, начальник египетской медицинской службы, который добрался на небольшом пароходе до местности, расположенной на градус ниже Гондокоро, и, вернувшись в Хартум, умер там от истощения, ни венецианец Миани, обогнувший водопады под Гондокоро и достигший второй параллели, ни мальтийский купец Андреа Дебоно, прошедший несколько дальше по Нилу, не могли переступить через эту заколдованную черту.

В 1859 году Гийом Лежан по поручению французского правительства отправился в Хартум по Красному морю и отплыл по Нилу с двадцатью солдатами и экипажем, насчитывавшим десятка два матросов, но и он не смог двинуться дальше Гондокоро; жизнь его была в большой опасности. Экспедиция, во главе которой стоял д’Эскейрак де Лотюр, тоже пыталась достигнуть истоков Нила.

Но путешественников останавливал всё тот же роковой предел. Посланцы Нерона некогда достигли девятого градуса северной широты; следовательно, за восемнадцать столетий было выиграно каких-нибудь пять или шесть градусов, то есть от трёхсот до трёхсот шестидесяти географических миль.

Некоторые из путешественников пытались достигнуть истоков Нила, взяв за отправной пункт восточный берег Африки.

Шотландец Брюс, путешествие которого продолжалось с 1768 до 1772 года, выехал из абиссинского порта Массауа, пересёк область Тигре, побывал на развалинах Аксума, обнаружил истоки Нила там, где их не было, и не добился никаких серьёзных результатов.

В 1844 году доктор Крапф, англиканский миссионер, основал миссию в Монбазе, недалеко от Занзибара, и открыл вместе со священником Ребманом две горы на расстоянии трёхсот миль от берега; это горы Килиманджаро и Кения, на которые недавно поднялись Хейглин и Торнтон.

В 1845 году француз Мэзан высадился один в Багамайо напротив Занзибара и добрался до Джеламора, где погиб под жестокими пытками, которым его подверг вождь одного из племён.

В 1859 году в августе молодой путешественник Рошер из Гамбурга, присоединившись к каравану арабских купцов, дошёл до озера Ньяса, где был застигнут во время сна и убит.

Наконец, в 1857 году лейтенанты Бёртон и Спик, два офицера бенгальской армии, были посланы Лондонским географическим обществом исследовать Великие озера Африки. 17 июля они покинули Занзибар и направились прямо на запад.

После четырёх месяцев неслыханных мучений (багаж их был разграблен, а носильщики перебиты) они достигли Казеха, сборного пункта купцов и караванов в области Лунных гор, и собрали здесь драгоценный материал о быте, управлении, религии, фауне и флоре страны. Отсюда они двинулись к первому из Великих озёр – Танганьике, расположенному между 3° и 8° южной широты. Добрались они до него 14 февраля 1858 года. Наши путешественники ознакомились там с разными племенами (большая часть их – людоеды), жившими по берегам озера.

В обратный путь они пустились 26 мая и 20 июня были уже снова в Казехе. Тут Бёртон заболел и несколько месяцев пролежал в постели. Спик же воспользовался этим временем, чтобы пройти более трёхсот миль к северу, к озеру Укереве. Достиг он этого озера 3 августа, но ему удалось осмотреть лишь небольшую часть его, расположенную на 2° 30’ южной широты.

Спик вернулся в Казех 25 августа и вскоре вместе с Бёртоном направился к Занзибару, куда путешественники прибыли только в марте следующего года. Отсюда эти два смелых исследователя отбыли в Англию. Парижское географическое общество присудило им премию.

Доктор Фергюссон не преминул с обычной своей точностью отметить, что эта последняя экспедиция не перешла 2° южной широты и 29° восточной долготы.

Итак, цель доктора Фергюссона заключалась в том, чтобы соединить исследования Барта с позднейшими исследованиями Бёртона и Спика. Для этого надо было продвинуться в глубь африканского материка более чем на двенадцать градусов.

Глава пятая

Сны Кеннеди. – Злоупотребление местоимениями множественного числа. – Намёки Дика. – Прогулка по карте Африки. – Между двумя точками циркуля. – Новейшие экспедиции. – Спик и Грант. – Крапф, Деккен, Хейглин.

Доктор Фергюссон очень энергично готовился к отъезду. Он лично руководил сооружением воздушного шара, делая в нём некоторые изменения, неизвестно какие, ибо доктор на этот счёт был нем, как могила. Он уже давно начал изучать арабский язык, а также разные наречия негров и благодаря своим лингвистическим способностям сделал большие успехи.

Тем временем его друг-охотник не отходил от него ни на шаг. Должно быть, Дик боялся, как бы Самуэль не улетел, не сказав ему ни слова. Не раз шотландец снова порывался убедить друга отказаться от своей затеи, но тот был непоколебим. Порой Кеннеди обращался к нему с патетической мольбой, но и это не трогало доктора. И вот Дику стало казаться, что Фергюссон как бы ускользает у него из рук. Бедный шотландец действительно заслуживал сожаления. Он уже не мог иначе как с ужасом смотреть на лазурный свод небес. Даже во сне у Дика кружилась голова от какого-то покачивания, и каждую ночь ему мерещилось, что он летит вниз с неизмеримой высоты.

Надо сказать, что во время этих ужасных кошмаров бедный Дик раза два даже падал с кровати. И он тут же показывал Фергюссону свою ушибленную голову.

– Ведь и упал-то я всего с каких-нибудь трёх футов, никак не больше, – прибавлял он добродушно, – а шишка вон какая! Посуди сам.

Этот намёк, в котором слышалось глубокое уныние, однако, не смутил доктора.

– Мы не упадём, – заявил он.

– А если всё-таки упадём?

– Говорю тебе – не упадём!

Это было сказано так решительно, что Кеннеди не нашёлся что возразить.

Особенно раздражало его то, что доктор, казалось, совсем не считался с ним, находя, что Кеннеди бесповоротно предназначен самой судьбой быть его спутником в воздушном путешествии. Это было решённое дело. Самуэль невыносимо злоупотреблял местоимением первого лица множественного числа: «мы подвигаемся вперёд», «мы будем готовы такого-то числа», «мы отправимся»… Частенько пользовался он местоимением «наш» и в единственном и во множественном числе: «наша корзина», «наше исследование», «наши приготовления», «наши открытия», «наши подъёмы»…

Всё это приводило Дика в содрогание, хотя он и решил не отправляться в это воздушное путешествие. В то же время ему не хотелось раздражать своего друга. Надо добавить, что он втихомолку выписал из Эдинбурга, сам не зная для чего, некоторое количество специально подобранной одежды и свои лучшие охотничьи ружья.

В один прекрасный день Дик притворился, будто решил уступить настояниям друга и отправиться вместе с ним: есть же хоть один шанс из тысячи на успех – при большой удаче!

Но тут же, чтобы отсрочить путешествие, он стал придумывать массу самых разнообразных увёрток и выражать сомнение в пользе и уместности экспедиции.

– Так ли в самом деле важно открытие истоков Нила? – спрашивал он. – Действительно ли это необходимо для человечества? А если даже африканские племена будут цивилизованы, станут ли они от этого счастливее?.. Да, наконец, может быть, Африка ещё более цивилизована, чем Европа?.. Это весьма возможно… И вообще, нельзя ли хоть ненадолго отложить эту экспедицию? Ведь когда-нибудь кто-нибудь да переправится через всю Африку, и притом способом менее рискованным… Без сомнения, появится какой-нибудь исследователь – ну, через месяц, полгода, год…

Но, увы, все эти разговоры и намёки имели как раз обратное действие, и Фергюссон, слушая их, лишь выходил из себя:

– Чего ж ты хочешь, мой бедный Дик, мой неверный друг? Чтобы слава досталась другому? По-твоему, надо изменить своему прошлому? Да? Отступить перед какими-то ничтожными препятствиями? Трусостью и колебаниями отблагодарить английское правительство и Лондонское географическое общество за всё, что они сделали для меня?

– Но… – начал Кеннеди, очень любивший это слово.

– Но, – перебил его доктор, – разве тебе не известно, что я должен содействовать успеху уже действующих экспедиций? Ты, видимо, не знаешь, что новые исследователи в настоящее время приближаются к центру Африки?

– Однако… – опять начал Кеннеди.

– Выслушай меня хорошенько, Дик, и взгляни на карту!

Дик покорно устремил взгляд на карту.

– Поднимись по течению Нила, – проговорил Фергюссон.

– Поднимаюсь, – послушно ответил шотландец.

– Дойди до Гондокоро.

– Дошёл!

И Кеннеди подумал, как легко путешествовать… по карте.

– Теперь возьми циркуль, – продолжал доктор, – и поставь одну из его ножек на этот город, дальше которого не проник ни один самый бесстрашный человек.

– Поставил.

– А затем разыщи остров Занзибар на шестом градусе южной широты.

– Нашёл.

– Следуй по этой параллели до Казеха.

– Есть.

– Теперь поднимись по тридцать третьему меридиану до того места на озере Укереве, где остановился лейтенант Спик.

– Ну, поднялся и едва не очутился в озере…

– Прекрасно! А знаешь ли ты, какие предположения можно сделать на основании сведений, полученных от племён, живущих на берегах этого озера?

– Понятия не имею.

– Так слушай же: предполагают, что это озеро, южный берег которого находится на втором градусе тридцатой минуте южной широты, простирается также на два с половиной градуса севернее экватора…

– Вот как!

– …и что из северной части озера берёт начало река, которая неизбежно должна достигнуть Нила, если только это и не есть самый Нил.

– Очень любопытно!

– Теперь поставь вторую ножку циркуля на крайнюю северную точку озера Укереве.

– Готово, друг Фергюссон!

– Ну, скажи: сколько градусов между этими двумя точками?

– Около двух.

– Известно ли тебе, Дик, какое это расстояние?

– Не имею ни малейшего представления.

– Это составляет менее ста двадцати морских миль[9], другими словами – сущую безделицу.

– Да, почти так, Самуэль!

– А знаешь ли ты, что происходит в данное время?

– Клянусь, не ведаю!

– Да будет же тебе известно: Лондонское географическое общество нашло необходимым исследовать озеро, открытое лейтенантом Спиком. Находясь под покровительством этого общества, Спик (в настоящее время уже капитан) присоединился к капитану Гранту, служившему раньше в Индии, и оба они поставлены во главе многочисленной и располагающей большими средствами экспедиции. Им поручено исследовать озеро Укереве, а также дойти до Гондокоро. Они получили субсидию более чем в пять тысяч фунтов стерлингов, и губернатор капской провинции предоставил в их распоряжение отряд солдат-готтентотов. Экспедиция эта двинулась из Занзибара в конце октября тысяча восемьсот шестидесятого года. В это же самое время английский консул в Хартуме, Джон Питрик, получил от Foreign office – министерства иностранных дел – около семисот фунтов стерлингов с приказанием снарядить в Хартуме пароход, погрузить на него необходимый провиант и отправить в Гондокоро. Там пароход дождётся экспедиции капитана Спика и снабдит её всем необходимым.

– Прекрасно придумано, – заметил Кеннеди.

– Из этого, Дик, ты видишь, что надо очень торопиться, если мы хотим принять участие в этих экспедициях. И это ещё не всё: в то время как одни исследователи – на верном пути к открытию истоков Нила, другие отважно устремляются в самое сердце Африки.

– Пешком? – поинтересовался Кеннеди.

– Да, пешком, – ответил доктор, не обращая внимания на намёк своего друга. – Доктор Крапф собирается двинуться на запад вдоль Джоба – реки, протекающей у экватора. Барон Деккен вышел из Монбаза и, исследовав горы Кения и Килиманджаро, также направляется к центру материка.

– И тоже пешком? – опять спросил Кеннеди.

– Да, пешком или верхом на мулах.

– Мне подходит и то и другое, – заметил шотландец.

– Наконец, – продолжал Фергюссон, – доктор Хейглин, австрийский вице-консул в Хартуме, только что организовал очень солидную экспедицию; она отправится на поиски путешественника Фогеля, посланного в тысяча восемьсот пятьдесят третьем году в Судан на соединение с экспедицией доктора Барта. В тысяча восемьсот пятьдесят шестом году Фогель покинул Борну с намерением исследовать неизвестную страну между озером Чад и Дарфуром. С тех пор о нём не было ни слуху ни духу. Судя по письмам, полученным в июне тысяча восемьсот шестидесятого года в Александрии, он был убит по приказанию короля страны Вадаи; но по другим письмам, присланным отцу путешественника доктором Гартманом, который ссылается на свидетельство некоего жителя королевства Борну, Фогель содержится пленником в Варе; значит, надежда ещё не потеряна. Образовался комитет под председательством великого герцога Саксен-Корбург-Готского; мой друг Петерман – секретарь этого комитета. По подписке собраны средства на экспедицию, в которой участвуют многие учёные. Доктор Хейглин уже выехал в июне из Массауа. Разыскивая следы Фогеля, он должен в то же время исследовать местность между Нилом и озером Чад, связав таким образом воедино труды экспедиций Барта и Спика. И вот, как видишь, Африка будет всеми ими пройдена с востока на запад.

– Ну и чудесно! – воскликнул шотландец. – Раз у них всё так прекрасно налаживается, что же, спрашивается, нам остаётся там делать?

Доктор Фергюссон на это ничего не ответил, а только пожал плечами.

Глава шестая

Редкостный слуга. – Он видит спутников Юпитера. – Спор между Диком и Джо. – Сомнение и вера. – Взвешивание. – Джо-Веллингтон. – Джо получает полкроны.

У доктора Фергюссона был слуга, с готовностью откликавшийся на имя Джо. Это был чудесный малый; он во всём верил доктору и был безгранично ему предан. Он не только самым толковым образом выполнял все распоряжения Фергюссона, но даже предугадывал их. Словом, Калеб[10], но не ворчливый, а всегда пребывающий в прекрасном расположении духа. Лучшего слуги нельзя себе представить. Фергюссон всецело полагался на него в житейских делах и был совершенно прав. Необыкновенный, честнейший Джо! Подумать только: слуга, который сам заказывает вам обед, до мелочей знает ваши вкусы, укладывает ваш чемодан, не забывает при этом ни сорочек, ни носков, владеет вашими ключами и тайнами и никогда ни тем, ни другим не злоупотребляет!

Но надо также знать, какими глазами смотрел Джо на доктора. С каким уважением и доверием относился он к распоряжениям своего хозяина! Когда Фергюссон что-нибудь говорил, то, по мнению Джо, было просто безумием ему возражать. Всё, что доктор думал, было верно, что он говорил, – умно, всё, что приказывал, – выполнимо, всё, что предпринимал, – возможно, всё, что делал, – достойно удивления. Вы могли бы изрезать Джо на куски – что, конечно, вряд ли бы сделали, – но он и тогда ни на волос не изменил бы своего мнения о докторе.

Потому-то, когда у Фергюссона зародилась мысль совершить перелёт через Африку, для Джо это было делом решённым; никаких препятствий он не признавал. Раз доктор Фергюссон решил отправиться в Африку – значит, он со своим верным Джо уже у цели! Славный малый не сомневался в том, что без него путешествие состояться не может, хотя доктор не сказал ему об этом ни слова.

Да и в самом деле, сметливый, необычайно ловкий Джо мог оказать неоценимые услуги во время такого путешествия. Если бы понадобился учитель гимнастики для самых прытких обезьян зоологического сада, то Джо, несомненно, смог бы получить эту должность. Ему ничего не стоило прыгать, карабкаться и проделывать всевозможные гимнастические трюки.

Если Фергюссон был в этом предприятии головой, а от Кеннеди требовались сильные руки, то Джо был полезен ловкостью, проворством.

Джо сопровождал своего хозяина уже во многих путешествиях и обладал кое-какими научными сведениями, усвоенными им, конечно, своеобразно. У него была собственная философия – философия спокойствия и очаровательный оптимизм: всё представлялось ему лёгким, логичным и естественным, а потому он не знал, что такое жалобы или проклятия. Среди других достоинств Джо обладал удивительно хорошим, острым зрением. Подобно Местлину, учителю Кеплера, он был наделён редкой способностью видеть без увеличительного стекла спутников Юпитера и мог сосчитать в созвездии Плеяд четырнадцать звёзд, из которых несколько последних – девятой величины. Он ничуть этим не гордился, напротив, был скромен и почтителен, но при случае прекрасно умел пользоваться своими глазами.

При том безграничном доверии, которое Джо питал к доктору, естественно, между слугой и Кеннеди то и дело поднимались бесконечные споры по поводу готовящейся экспедиции, хотя слуга не выходил из границ почтительности.

Один был полон веры, другой – сомнений, один был олицетворением осторожности и проницательности, другой – слепого доверия; таким образом, доктор находился между сомнением и верой. Надо сказать, что он не обращал ни малейшего внимания ни на то, ни на другое.

– Ну, мистер Кеннеди… – начинал Джо.

– Ну, милый Джо…

– Дело уже почти что в шляпе: кажется, мы скоро отправимся на Луну, – продолжал Джо.

– Ты хочешь сказать – к Лунным горам? Это, знаешь, не так далеко, как Луна, но, будь уверен, не менее опасно.

– Опасно! Что вы! С таким человеком, как доктор Фергюссон!

– Мне не хочется разочаровывать тебя, милый Джо, но должен сказать, что затея доктора просто безумна. Впрочем, никуда он не полетит.

– Не полетит? Так вы, значит, не видели его воздушного шара в мастерских Митчела, в Боро[11]?

– Очень нужно мне его видеть!

– Лишаетесь, сэр, прекрасного зрелища. Ну до чего хорош! Как сработан! А корзина – игрушка! Воображаю, как удобно мы в ней усядемся!

– А ты, значит, серьёзно думаешь отправиться со своим доктором?

– Я? Да я за ним хоть на край света, – с решительным видом ответил Джо. – Не хватало ещё, чтобы я отпустил его одного, после того как мы с ним вместе объездили весь мир! А кто же его поддержит, когда он устанет? Кто протянет ему сильную руку, когда ему надо будет перескочить через пропасть? А заболей он, кто станет за ним ходить?.. Нет, мистер Дик, Джо всегда будет на своём посту при докторе Фергюссоне, или, вернее сказать, подле него.

– Славный ты малый, Джо!

– Но ведь и вы едете с нами, – заявил Джо.

– Конечно, – отозвался Кеннеди, – то есть я буду сопровождать вас, чтобы до последней минуты удерживать Самуэля от его безумной затеи. Да, я поеду за ним до самого Занзибара, рука друга вовремя остановит его, и он отступится от этой безумной затеи.

– Позвольте вам сказать, мистер Кеннеди, что вы ровно ничего не остановите! Доктор Фергюссон не какой-нибудь сумасброд. Уж он, прежде чем решиться, обдумывает дело со всех сторон. Но раз решение принято, сам дьявол не заставит его отступить.

– Ну, это мы ещё посмотрим! – бросил шотландец.

– Не тешьте себя, мистер Кеннеди, напрасной надеждой. Впрочем, самое важное – чтобы вы поехали. Для такого охотника, как вы, Африка – страна чудесная, и что бы там ни было, вы не пожалеете, что отправились туда.

– Конечно, не пожалею, особенно когда этот упрямец сдастся перед очевидностью.

– А кстати, – прибавил Джо, – вы знаете, что сегодня будет взвешивание?

– Какое взвешивание?

– Да вот надо взвесить всех троих: доктора, вас и меня.

– Как жокеев!

– Да, как жокеев. Только успокойтесь: если вы окажетесь слишком тяжёлым, вас не заставят худеть, – заберут таким, как вы есть.

– Уж, конечно, себя-то я не позволю взвешивать, – уверенно сказал шотландец.

– Но, сэр, это, кажется, необходимо. Его шар…

– Его шару придётся обойтись без этого.

– Нет, уж извините! Что же получится, если из-за отсутствия точных расчётов мы не сможем подняться?

– Чёрт возьми! Мне только того и надо.

– Да что вы, мистер Кеннеди! Доктор сейчас придёт за нами.

– Я не пойду.

– Вы не захотите доставить ему такую неприятность.

– А вот и доставлю!

– Ладно! – смеясь воскликнул Джо. – Вы говорите это потому, что его здесь нет, а стоит ему сказать вам (уж простите мою дерзость): «Дик, мне необходимо узнать твой точный вес», – и вы, ручаюсь, сейчас же отправитесь на весы, ни словечка не скажете.

– Нет, не пойду!

В это мгновение Фергюссон вошёл в свой кабинет, где происходил разговор между Диком и Джо. Он взглянул на Кеннеди, который почувствовал себя не очень-то хорошо.

– Дик, – проговорил доктор, – и ты и Джо пойдемте-ка со мной. Мне надо знать точный вес каждого из вас.

– Но… – начал было Кеннеди.

– При взвешивании ты можешь не снимать своей шляпы. Идём же, – перебил его доктор.

И Кеннеди повиновался.

Все трое отправились в мастерские Митчела, где были приготовлены так называемые десятичные весы. Доктору Фергюссону для установления равновесия в своём воздушном шаре действительно надо было знать вес своих спутников. И он заставил Дика встать на площадку весов. Тот не противился, а только пробормотал:

– Хорошо, хорошо! Но ведь это ни к чему не обязывает.

– Сто пятьдесят три фунта, – объявил доктор, занося эту цифру в свою записную книжку.

– Что, я слишком тяжёл?

– Да нет, мистер Кеннеди, – успокоил его Джо. – К тому же я очень лёгок, вот мы и уравновесим друг друга.

Говоря это, Джо сменил Кеннеди, и так стремительно это сделал, что едва не перевернул весы. Тут он принял позу статуи Веллингтона, изображённого в виде Ахилла при входе в Гайд-парк. Джо был поистине великолепен, хотя ему и не хватало щита!

– Сто двадцать фунтов, – снова записал доктор.

– Э-ге-ге… – проговорил Джо, радостно улыбаясь, сам не зная чему.

– Теперь моя очередь, – сказал Фергюссон и занёс в записную книжку свой вес: сто тридцать пять фунтов. – Все трое мы весим немногим больше четырёхсот фунтов, – заявил он.

– Но, сэр, если только это нужно для вашей экспедиции, то мне ничего не стоит похудеть на двадцать фунтов, придётся только поголодать, – обратился Джо к доктору.

– Это лишнее, мой милый. Можешь есть хоть до отвала. И вот тебе полкроны – угощайся, чем душе угодно.

Глава седьмая

Параметры воздушного шара. – Вычисление его подъёмной силы. – Две его оболочки. – Корзина. – Таинственный аппарат. – Запасы провизии. – Окончательные расчёты.

Доктор Фергюссон уже немало времени был занят обдумыванием всех подробностей своей экспедиции. Понятно, что воздушный шар – это чудесное средство передвижения по воздуху – неотступно занимал его мысли.

Прежде всего стремясь к тому, чтобы объём шара не был слишком велик, он решил наполнить его водородом, который в четырнадцать с половиной раз легче воздуха. Добывание этого газа особых трудностей не представляет, и именно с ним при воздухоплавательных опытах достигнуты наилучшие результаты. После самого тщательного подсчёта Фергюссон пришёл к заключению, что воздушный шар со всем, что он содержит, должен весить четыре тысячи английских фунтов[12]. Вслед за этим надо было вычислить необходимую при этом подъёмную силу и, исходя из неё, определить ёмкость шара. Масса весом в четыре тысячи фунтов вытесняет сорок четыре тысячи восемьсот сорок семь кубических футов воздуха; другими словами, сорок четыре тысячи восемьсот сорок семь кубических футов воздуха весят примерно четыре тысячи фунтов.

Создав шар ёмкостью в сорок четыре тысячи восемьсот сорок семь кубических футов[13] и наполнив её вместо воздуха водородом, который в четырнадцать с половиной раз легче и потому весит в этом объёме всего двести семьдесят шесть фунтов, мы облегчим вес шара на три тысячи семьсот двадцать четыре фунта. Эта разница между весом вытесняемого воздуха и весом содержащегося в оболочке газа и составит подъёмную силу шара.

Но если, как было сказано, ввести в воздушный шар сорок четыре тысячи восемьсот сорок семь кубических футов газа, то оболочка его окажется наполненной до предела, а этого не должно быть, ибо по мере того как шар будет подниматься в менее плотные слои атмосферы, газ, заключённый в оболочке, станет расширяться и непременно разорвёт её. Поэтому обыкновенно шар наполняют всего на две трети. Доктор же в силу каких-то своих, только ему одному известных соображений, решил наполнить шар лишь наполовину, а так как нужно было забрать с собой сорок четыре тысячи восемьсот сорок семь кубических футов водорода, шару надо было дать ёмкость вдвое большую.

Фергюссон придал своему шару удлинённую форму, считающуюся наилучшей, причём горизонтальный диаметр его равнялся пятидесяти футам[14], а вертикальный – семидесяти пяти[15]. Таким образом получился сфероид объёмом приблизительно в девяносто тысяч кубических футов.

Если бы доктор мог пользоваться двумя шарами, то шансов на успех у него было бы больше. В самом деле, лопни вдруг в воздухе один из них, можно было бы, выбросив балласт, удержаться на другом. Но дело в том, что управлять двумя шарами, сохраняя в них одинаковую подъёмную силу, очень трудно.

И вот Фергюссон после долгих размышлений сумел очень остроумно использовать преимущество обоих шаров, устранив их неудобства: он заказал две оболочки разных размеров и поместил их одну в другую. Внешняя оболочка вышеуказанного размера заключала в себе меньшую, горизонтальный диаметр которой равнялся сорока пяти футам, а вертикальный – шестидесяти восьми. Этот внутренний шар, объём которого равнялся шестидесяти семи тысячам кубических футов, должен был плавать в окружавшем его газе. Из одного шара в другой открывался клапан, дававший возможность при надобности соединять их между собой.

Это расположение шаров представляло то преимущество, что если бы при спуске понадобилось выпустить газ, то можно было бы начать с большего шара и даже при необходимости совсем его опорожнить; в резерве нетронутым остался бы меньший шар. В случае же сильного ветра имелась возможность освободиться от внешней, ненужной, оболочки, и меньшая, наполненная газом, в состоянии была бы лучше выдержать напор ветра, чем обыкновенный шар, наполовину потерявший газ.

Да и вообще, при каком-нибудь злоключении – порвись, например, оболочка большого шара – меньшая оставалась бы в резерве. Обе оболочки были сделаны из плотной, кручёного шёлка, лионской тафты, пропитанной гуттаперчей. Это смоло-камедное вещество обладает абсолютной непроницаемостью и не подвержено действию кислот и газов. У верхнего конца сфероида, где сосредоточено почти всё давление, тафта эта была положена вдвое.

Такая оболочка способна была сохранять газ любое время. Каждые девять квадратных футов её весили полфунта – следовательно, вся оболочка внешнего шара, имевшая одиннадцать тысяч шестьсот квадратных футов, весила шестьсот пятьдесят фунтов. Оболочка же внутреннего шара, поверхность которого равнялась девяти тысячам двумстам квадратным футам, весила лишь пятьсот десять фунтов; таким образом, обе оболочки весили тысячу сто шестьдесят фунтов.

Сеть, поддерживавшая корзину, была сплетена из чрезвычайно прочной пеньковой верёвки. Что касается обоих клапанов, то им уделялось столько внимания и забот, как если б дело шло о руле корабля.

Круглая корзина, имевшая в диаметре пятнадцать футов, была сделана из ивовых прутьев на лёгкой железной арматуре. К нижней её части были приделаны эластичные рессоры для смягчения толчков при спуске. Вес корзины вместе с сетью не превышал двухсот восьмидесяти фунтов.

Кроме того, доктор приказал сделать из листового железа в две линии толщиной четыре ящика. Они сообщались между собой трубами, снабжёнными кранами. К этим ящикам был присоединён змеевик двух дюймов в диаметре, оканчивавшийся двумя прямыми трубками, из которых одна была длиной в двадцать пять футов, а другая всего в пятнадцать.

Эти железные ящики были помещены в корзине таким образом, чтобы занимать как можно меньше места. Змеевик, который следовало приделать позже, уложили отдельно, равно как и мощную гальваническую батарею Бунзена. Весь этот аппарат был так искусно скомбинирован, что весил не больше семисот фунтов, включая двадцать пять галлонов воды в особом ящике.

Инструменты, предназначенные для путешествия, были следующие: два барометра, два термометра, два компаса, секстант, два хронометра, искусственный горизонт и теодолит для наблюдения за далёкими и недоступными глазу предметами.

Гринвичская обсерватория предложила свои услуги доктору Фергюссону. Впрочем, доктор не собирался заниматься физическими наблюдениями. Он хотел иметь лишь возможность ориентироваться и определять местонахождение главных рек, гор и городов.

Фергюссон запасся тремя надёжными железными якорями, а также лёгкой прочной шёлковой лестницей футов в пятьдесят длиной.

Он также вычислил очень точно вес съестных припасов, состоящих из чая, кофе, сахара, сухарей, солонины и пеммикана – мясного порошка, содержащего в себе при незначительном объёме много питательных веществ. Помимо необходимого количества водки, доктор брал ещё с собой два ящика питьевой воды, по двадцать два галлона[16] каждый.

По мере потребления этих припасов нагрузка воздушного шара должна была уменьшаться. Надо знать, что равновесие шара в воздухе чрезвычайно неустойчиво. Даже незаметное уменьшение нагрузки шара может ощутительно изменить его положение. Доктор не забыл также ни тента, прикрывающего часть корзины, ни одеял, составляющих всю постель путешественников, ни охотничьих ружей с запасом пороха и пуль. Вот подсчёт всего находившегося в воздушном шаре:

Таков был состав груза в четыре тысячи фунтов, который доктор Фергюссон предполагал взять с собой. Балласта «на самый непредвиденный случай», как говорил Фергюссон, он брал всего двести фунтов, ибо благодаря своему аппарату вовсе не собирался им пользоваться.

Глава восьмая

Джо преисполнен важности. – Командир транспортного судна «Решительный». – Погрузка. – Арсенал Кеннеди. – Прощальный обед. – Отплытие 21 февраля. – Научные беседы доктора в кают-компании. – Дюверье и Ливингстон. – Подробности предполагаемого воздушного путешествия. – Кеннеди вынужден молчать.

К 10 февраля все приготовления были почти закончены. Оболочки обоих воздушных шаров, заключённые одна в другую, подверглись сильному давлению нагнетённого в них воздуха и с честью выдержали это испытание, показав, как тщательно они были изготовлены.

Джо от радости не чувствовал под собой ног. С озабоченным видом, но сияющий, он то и дело носился с Греческой улицы в мастерские Митчела. Безмерно гордый тем, что сопутствует доктору, Джо охотно давал всевозможные пояснения даже тем, кто его об этом и не думал спрашивать. Мне кажется даже, что он заработал несколько полукрон, показывая аэростат, сообщая слушателям идеи и планы доктора и давая им возможность взглянуть на Фергюссона в полуоткрытое окно мастерской или на улице. Но не следует ставить ему это в вину, он имел право поспекулировать на любопытстве и восхищении своих современников.

16 февраля «Решительный» бросил якорь у Гринвича. Это было винтовое судно водоизмещением в восемьсот тонн, с прекрасным ходом, на котором Джемс Росс побывал в своей последней полярной экспедиции. Командир «Решительного» Пеннет пользовался репутацией очень милого человека и с особенным интересом относился к путешествию доктора Фергюссона, которого издавна уважал и ценил. Командир Пеннет был скорее учёным, чем солдатом, что, однако, не мешало ему иметь на своём судне четыре пушки, правда, до сих пор не причинившие никому ни малейшего вреда и лишь грохотавшие иногда самым безобидным образом.

Трюм «Решительного» специально приспособили для помещения в нём воздушного шара, и 18 февраля днём он был переправлен туда со всевозможными предосторожностями. Корзина и снасти, якоря и верёвки, съестные припасы, ящики для воды, которые предполагалось наполнить по прибытии на Занзибар, – всё это было погружено под присмотром самого доктора Фергюссона.

Кроме того, на борт судна погрузили десять бочек серной кислоты и десять бочек железного лома, нужных для добывания водорода. Это было больше, чем требовалось, но доктор учитывал возможность потерь. Части аппарата для добывания газа, размещённые в тридцати бочонках, тоже уложили на дно трюма.

Все эти приготовления закончились вечером 18 февраля. Доктору Фергюссону и его другу Кеннеди были предоставлены две комфортабельно обставленные каюты. Шотландец, продолжая клясться, что он ни за что на свете не двинется с места, тем не менее явился на «Решительный», захватив с собой целый арсенал: два охотничьих двуствольных ружья, которые заряжались с казённой части, и превосходный карабин эдинбургской фабрики Мура и Диксона. С помощью этого замечательного карабина наш охотник мог свободно попасть на расстоянии двух тысяч шагов в глаз серны. Для непредвиденных надобностей шотландец захватил ещё с собой два шестизарядных револьвера Кольта; но всё его оружие плюс пороховница, патронташ, дробь и пули, взятые в достаточном количестве, не превышали предельного веса, разрешённого ему Фергюссоном.

Трое наших путешественников прибыли 19 февраля днём на «Решительный» и были с большим почётом встречены его командиром и офицерами. При этом у доктора Фергюссона, по обыкновению поглощённого мыслями о своей экспедиции, вид был довольно холодный, Кеннеди казался взволнованным больше, чем ему хотелось это показать, а Джо подпрыгивал от возбуждения и всех смешил. Надо сказать, что он очень быстро стал общим любимцем в помещении боцманов, где ему была отведена койка.

20 февраля Лондонское географическое общество дало доктору Фергюссону и Кеннеди парадный прощальный обед. На нём присутствовал также капитан Пеннет со своими офицерами. Обед был очень оживлённый, вино лилось рекой, и заздравные тосты провозглашались в таком количестве, что вполне могли обеспечить присутствующим сто лет жизни. Председательствовал за обедом сэр Френсис М… Хотя и сильно взволнованный, он держал себя с полным достоинством.

К великому смущению Дика Кеннеди, на его долю тоже пришлось немало тостов. Выпив за здоровье «неустрашимого, славного сына Англии» Фергюссона, пили также «за его смелого товарища, не менее отважного Кеннеди». Дик сильно покраснел, но это было принято за скромность, и аплодисменты только усилились, а шотландец стал ещё краснее.

За десертом пришла телеграмма от королевы; она посылала привет двум путешественникам и желала им успеха в их предприятии. Были провозглашены новые тосты в честь её величества.

В полночь, после трогательных прощальных слов и горячих рукопожатий, присутствующие на обеде разъехались по домам. Лодки «Решительного» дожидались у Вестминстерского моста; в них разместились капитан, офицеры, пассажиры, и быстрое течение Темзы понесло их к Гринвичу.

В час ночи все на «Решительном» уже спали.

21 февраля, в три часа утра, были разведены пары, а в пять поднят якорь. Заработал винт. «Решительный» двинулся к устью Темзы.

Нечего и говорить, что все разговоры на борту вращались вокруг экспедиции доктора Фергюссона. Видеть и слышать доктора было достаточно для того, чтобы почувствовать к нему полнейшее доверие, и скоро ни один человек на «Решительном», кроме шотландца, не сомневался в успехе его предприятия.

Во время долгих праздных часов морского путешествия доктор прочёл в кают-компании офицерам настоящий курс географии, и молодёжь положительно была увлечена открытиями, сделанными в Африке за последние сорок лет. Доктор знакомил офицеров с экспедициями Барта, Бёртона, Спика, Гранта, описывал им эту таинственную страну, ставшую предметом научных исследований. На севере, рассказывал он, молодой Дюверье занимается изучением Сахары и собирается привезти в Париж предводителей туарегов. При содействии французского правительства снаряжаются две экспедиции, которые выйдут одна с севера, а другая с запада и встретятся в Тимбукту. На юге неутомимый Ливингстон продвигается к экватору и в марте 1862 года поднимается вместе с Мэкензи вверх по реке Ровума. Фергюссон был убеждён, что в девятнадцатом веке тайна Африки, в которую люди не могли проникнуть целых шесть тысяч лет, будет наконец раскрыта.

Офицеры особенно заинтересовались путешествием Фергюссона, когда тот подробно ознакомил их со своими приготовлениями. Им захотелось даже проверить его вычисления. По этому поводу между слушателями возникали споры, в которых доктор охотно принимал участие.

Больше всего удивляло офицеров то сравнительно небольшое количество припасов, которое доктор решил взять с собой. Однажды один из них заговорил об этом с доктором Фергюссоном.

– Это вас удивляет? – спросил доктор.

– Конечно.

– А сколько, вы считаете, может продлиться моё путешествие? Пожалуй, вы думаете – целые месяцы? Глубоко ошибаетесь. Если бы путешествие затянулось, мы погибли бы, не достигнув цели. Да будет вам известно, что от Занзибара до побережья Сенегала не больше трёх с половиной тысяч миль, ну, предположим даже, – все четыре тысячи. И вот, делая по двести сорок миль за двенадцать часов – это, заметьте, меньше скорости наших поездов, – нам будет достаточно и одной недели, чтобы пролететь всю Африку, ведь мы будем двигаться безостановочно, днём и ночью.

– Но в таком случае вы ничего не увидите, не сделаете никаких съёмок, вообще совсем не исследуете страны, – возразил офицер.

– Вам надо иметь в виду, – ответил доктор, – что раз я хозяин моего воздушного шара и по своему желанию поднимаюсь и снижаюсь, то я могу сделать остановку, где мне заблагорассудится, особенно когда мне будут угрожать слишком сильные воздушные течения.

– А вы с ними, несомненно, встретитесь, – вмешался в разговор капитан Пеннет, – ведь, знаете, там бывают ураганы, несущиеся со скоростью более двухсот сорока миль в час.

– Ну, вот видите, при такой скорости можно перелететь всю Африку в каких-нибудь двенадцать часов, – проговорил, улыбаясь, доктор, – проснуться на Занзибаре, а заснуть в Сен-Луи.

– Но разве воздушный шар может быть унесён ветром с такой скоростью? – спросил другой офицер.

– Такие случаи бывали.

– И шар устоял?

– Конечно. Например, во время коронации Наполеона в тысяча восемьсот четвёртом году. Аэронавт Гарнерен выпустил тогда из Парижа в одиннадцать часов вечера воздушный шар с надписью, начертанной золотыми буквами: «Париж, двадцать пятое фримера тринадцатого года. Коронование императора Наполеона его святейшеством Пием Седьмым». На следующее утро, в пять часов, жители Рима видели, как этот самый шар парил над Ватиканом, затем он пронёсся над Римской областью и упал в озеро Браччано. Как видите, воздушный шар в состоянии выдержать подобную скорость.

– Воздушный шар – да, но человек? – отважился спросить Кеннеди.

– Человек тоже может выдержать это по той простой причине, что воздушный шар всегда неподвижен по отношению к окружающей его атмосфере. Ведь движется не самый шар, а вся масса воздуха. Попробуйте зажечь в корзине вашего воздушного шара свечу, и вы увидите, что пламя её не будет даже колебаться. И аэронавт, поднявшийся на воздушном шаре Гарнерена, нисколько не пострадал бы от быстроты этого полёта. Впрочем, я вовсе не намерен испробовать подобную скорость, и если я смогу зацепиться ночью за какое-нибудь дерево или неровность почвы, то, поверьте, не премину это сделать. К тому же мы берём с собой продовольствия на два месяца. А когда мы будем приземляться, ничто не помешает нашему искусному охотнику снабжать нас в изобилии дичью.

– Ну и раздолье же будет для вас, мистер Кеннеди! – воскликнул один юный мичман, с завистью поглядывая на охотника.

– Да плюс к этому ещё слава, – заметил другой офицер.

– Господа, – ответил шотландец, – поверьте, я очень тронут вашими комплиментами… но… знаете ли… не имею права их принять…

– Как? – раздалось со всех сторон. – Разве вы не полетите?

– Нет, не полечу.

– Так вы не будете сопровождать доктора Фергюссона?

– Не только не буду сопровождать его, но и отправился я с вами единственно для того, чтобы удержать его в последнюю минуту.

Все посмотрели на доктора.

– Не слушайте его, – проговорил Фергюссон своим обычным спокойным голосом. – По этому поводу с ним не стоит препираться. В сущности, он прекрасно знает, что полетит.

– Клянусь чем хотите! – закричал Кеннеди. – Уверяю…

– Лучше не клянись, дорогой Дик. Ты вымерен, взвешен, и не только ты сам, но и твой порох, и твои ружья, и твои пули… так что об этом и говорить не стоит.

И правда, с этого момента до самого прибытия на Занзибар Дик вообще ни о чём не говорил. Он молчал.

Глава девятая

«Решительный» огибает мыс Доброй Надежды. – На баке. – Курс космографии «профессора» Джо. – Управление воздушными шарами. – Исследование воздушных течений. – Эврика!

«Решительный» быстро нёсся к мысу Доброй Надежды. Погода держалась чудесная, хотя море и начинало волноваться.

Через двадцать семь дней после отплытия из Лондона, 30 марта, на горизонте показалась Столовая гора. В подзорную трубу можно было уже видеть город Кейптаун, расположенный среди амфитеатра холмов, и вскоре «Решительный» бросил якорь в его порту. Капитан зашёл сюда только для возобновления запаса угля, на что потребовался всего один день. На следующее утро «Решительный» направился к югу, чтобы, обогнув южную оконечность Африки, войти в Мозамбикский пролив.

Джо не впервые путешествовал по морю, и он сразу почувствовал себя как дома. Прямодушие и весёлость славного малого расположили к нему все сердца. К тому же на него как бы падали лучи славы доктора. Слушали его, как оракула, и, по правде сказать, ошибался он не больше других оракулов.

И вот, в то время как доктор читал в кают-компании свой курс географии офицерам, Джо царил на баке и по-своему излагал историю, в чём, впрочем, он только следовал примеру величайших историков всех времён.

Естественно, что и на баке разговоры всё больше вертелись вокруг воздушного путешествия. На первых порах Джо трудно было убедить некоторых упрямцев, что такое путешествие вообще возможно, но когда матросы поверили в него, их воображение так разыгралось, что всё казалось им нипочём.

Увлёкшийся рассказчик уверял своих слушателей, что за этим воздушным путешествием, конечно, последует немало других. Это только, уверял он, начало многих сверхчеловеческих предприятий.

– Видите ли, друзья мои, – говорил он, – когда испробуешь такой способ передвижения, без него уже трудно обойтись. И когда в следующий раз мы полетим, то уже не будем держаться над Землёй, а станем забирать всё вверх и вверх.

– Вот как! Значит, прямо на Луну отправитесь! – с восторгом воскликнул один из слушателей.

– Очень нам нужно на Луну! – возразил Джо. – Это уж слишком просто, каждый может там побывать. К тому же на Луне и воды нет, придётся тащить с собой огромное её количество, да ещё прихватить и бутылки с воздухом, чтобы было чем дышать.

– Пусть так! Но скажи: джин-то там есть? – спросил один из матросов, большой любитель этого напитка.

– И джина там, мой милый, не найдёшь. Нет, зачем же на Луну? Мы полетим на те замечательные планеты, о которых часто рассказывал мне доктор. И начнём мы наше путешествие, скажем, с Сатурна…

– Это того, что с кольцом? – спросил квартирмейстер.

– Да! У него есть обручальное кольцо, только неизвестно, куда девалась его жена.

– Но как же вы можете взлететь так высоко? – воскликнул поражённый юнга. – Видно, ваш доктор сам дьявол.

– Какой же он дьявол! Для этого он слишком добр.

– А куда же вы полетите после Сатурна? – поинтересовался самый нетерпеливый из слушателей.

– После Сатурна? Да побываем на Юпитере. Удивительная страна, доложу я вам. Там день продолжается всего девять с половиной часов, так что лодырям там – житьё! А год – длиною в двенадцать земных лет. Это, пожалуй, выгодно для людей, которым осталось жить каких-нибудь полгода, – порядочно-таки продлит их существование.

– Двенадцать лет? – переспросил юнга.

– Да, дружок, ты там сосал бы ещё свою соску, а тот вот дяденька, которому за пятьдесят, был бы теперь мальчуганом четырёх с половиною лет.

– Ну, это уж небылицы! – в один голос закричали все присутствующие на баке.

– Истинная правда, – настаивал Джо. – И то ли ещё бывает! Если станешь всё торчать на этой Земле, так, пожалуй, ничего не узнаешь и будешь не умнее морской свинки. А вот поживи ты маленько на Юпитере, тогда кое-что и увидишь. Да, кстати, скажу я вам: там надо держать ухо востро – у Юпитера ведь спутники далеко не тихого нрава.

Все на баке смеялись, но наполовину верили Джо. А он уже описывал планету Нептун, где так хорошо принимают моряков, затем уверял, что на Марсе главную роль играют военные, так что это начинает даже раздражать. На Меркурии же – препротивном месте, по его словам, – живут только одни купцы да воры, и те и другие так похожи друг на друга, что их и не отличишь. Наконец, он описывал им Венеру, да так, что дух захватывало.

– Когда же мы вернёмся из этой нашей экспедиции, – заявил весёлый рассказчик, – нам, знаете, дадут орден Южного Креста: вон он там блестит в петличке у Бога…

– И что будет вполне заслуженно, – в один голос заявили матросы.

В таких оживлённых разговорах и проходили вечера на баке. А в это же время в кают-компании шли своим чередом научные беседы доктора Фергюссона с офицерами.

Однажды разговор коснулся способа управления воздушным шаром, и Фергюссона попросили высказаться по этому вопросу.

– Не думаю, – начал доктор, – что когда-нибудь можно будет управлять воздушным шаром. Мне известны все испробованные и предлагаемые способы, – ни один из них не имел успеха, и ни один, мне кажется, не пригоден. Вы, господа, конечно, прекрасно понимаете, что я должен был серьёзно заняться этим вопросом, но разрешить его, при данном состоянии механики, мне было не под силу. Для этого надо изобрести двигатель необыкновенной мощности и невероятной лёгкости. А при всём том нельзя было бы противостоять сколько-нибудь значительным воздушным течениям. Надо сказать, что до сих пор учёные занимались вопросом управления корзиной, а не самим шаром. И это было, по-моему, ошибкой.

– Между тем, – заметил кто-то из присутствующих, – есть много общего между воздушным шаром и судном, которым, однако, легко можно управлять.

– Да нет же, – ответил Фергюссон, – общего тут чрезвычайно мало или совсем нет. Воздух гораздо менее плотен, чем вода, в которую судно погружено только до половины, в то время как воздушный шар весь плавает в атмосфере и остаётся неподвижным по отношению к окружающей его среде.

– Так вы думаете, доктор, что наука воздухоплавания сказала уже своё последнее слово? – спросил собеседник.

– Нет! Конечно, нет! Нужно искать иной выход. Если нельзя управлять воздушным шаром, то надо научиться удерживать его в благоприятных воздушных течениях. По мере того как вы поднимаетесь ввысь, воздушные течения становятся гораздо ровнее и постояннее. Там, в вышине, на них не оказывают уже влияния долины и горы, избороздившие поверхность земного шара. Они-то, как известно, главным образом и меняют направление ветров и их силу. И вот, когда атмосферные зоны будут изучены, воздушному шару можно будет держаться в наиболее благоприятных из них.

– Но тогда, чтобы попасть в эти благоприятные зоны, придётся беспрестанно то подниматься, то опускаться, – заметил капитан Пеннет. – А именно в этом, дорогой доктор, я и вижу настоящую трудность.

– Почему же, дорогой капитан?

– Согласитесь, что эти подъёмы и спуски, если они и не будут большим препятствием для простых воздушных прогулок, могут оказаться очень затруднительными при долгих путешествиях.

– Объясните, пожалуйста, капитан, почему вы так думаете?

– По той простой причине, что воздушный шар может подниматься только при сбрасывании балласта и снижаться благодаря выпусканию газа. А при таких условиях ваши запасы балласта и газа скоро будут исчерпаны.

– В этом-то, конечно, весь вопрос, дорогой мой Пеннет. Это единственное затруднение, которое наука должна преодолеть. Дело не в том, чтобы управлять воздушным шаром, а в том, чтобы заставить его подниматься и опускаться без затраты газа – ведь газ-то, если можно так выразиться, его сила, кровь, душа.

– Вы правы, дорогой доктор, но эта задача ещё не решена, способ этот ещё не найден.

– Простите, найден.

– Кем?

– Мною!

– Вами?

– Вы сами прекрасно понимаете, что, не будь этого, я не рискнул бы предпринять на воздушном шаре перелёт через Африку – ведь в течение каких-нибудь суток мой газ истощился бы.

– Но в Англии вы об этом не сказали ни слова.

– Да, я не хотел, чтобы по поводу моего открытия велись публичные дебаты. Какой в них смысл? Я тайно производил подготовительные опыты, и они меня вполне удовлетворили. И я не считал себя обязанным кого-либо об этом осведомлять.

– Ну что ж, дорогой Фергюссон, можно просить вас открыть нам вашу тайну?

– Сейчас сообщу её вам, господа. Способ мой очень прост.

Любопытство всех присутствующих было возбуждено до крайности. И доктор Фергюссон спокойным тоном рассказал то, что изложено в следующей главе.

Глава десятая

Предыдущие попытки подъёма и спуска на воздушном шаре. – Пять ящиков доктора. – Горелка. – Калорифер. – Способ применения. – Верный успех.

– Не раз уж пытались подниматься и снижаться на воздушном шаре без затраты газа и сбрасывания балласта. Французский аэронавт Менье стремился этого достигнуть, нагнетая сжатый воздух в оболочку шара. Бельгийский доктор Ван-Хекке пробовал при помощи крыльев и лопастей придать шару вертикальное движение. Но в большинстве случаев силы этой оказалось недостаточно. В общем, результаты опытов Менье и Ван-Хекке были ничтожны.

И я решил подойти к этому вопросу смелее. Прежде всего я совершенно изъял из употребления балласт, кроме крайних, экстренных случаев, как, например, авария аппарата или необходимость срочно подняться выше, чтобы избежать какой-нибудь непредвиденной опасности.

Мой способ подъёма и снижения воздушного шара основан на расширении и сжатии газа, находящегося в оболочке, посредством изменения его температуры. И вот как я этого достигаю. У вас на глазах погрузили на судно вместе с корзиной шара несколько ящиков, назначение которых вам было неизвестно. Этих ящиков всего пять.

Первый из них содержит около двадцати пяти галлонов воды, в которую я прибавляю несколько капель серной кислоты для увеличения её электропроводности. Затем эту воду я химически разлагаю с помощью мощной бунзеновской батареи. Вода, как вы знаете, состоит из двух частей водорода и одной части кислорода. Кислород под действием электробатареи поступает с её положительного полюса во второй ящик. Третий ящик, вдвое большего размера, помещённый над вторым ящиком, принимает в себя водород, получаемый с отрицательного полюса батареи. При помощи кранов, из которых у одного отверстие вдвое больше, чем у другого, эти два ящика соединяются с четвёртым, который называется смесительным. Здесь действительно смешиваются оба газа, полученные в результате разложения воды. Ёмкость смесительного ящика – около сорока одного кубического фута.

В верхней части этого ящика находится платиновая пробка, снабжённая краном.

Вы уже, конечно, догадались, господа, что описываемый мною аппарат есть не что иное, как кислородно-водородная горелка, температура которой выше температуры кузнечного горна.

Теперь я перехожу к описанию второй части моего аппарата.

В нижнюю часть герметически закрытого аэростата вставлены на небольшом расстоянии друг от дружки две трубки. Одна берёт начало в верхних слоях водорода, другая – в нижних. Обе они снабжены в нескольких местах каучуковыми сочленениями, позволяющими им выдерживать колебания воздушного шара. Нижние концы этих трубок опущены в металлический сосуд цилиндрической формы, который называется сосудом нагрева и находится в корзине воздушного шара. Сосуд этот закрыт снизу и сверху двумя дисками из того же металла. Трубка, идущая из нижней части шара, входит в сосуд через нижний диск и внутри него принимает форму змеевика, занимающего почти всю высоту сосуда. Прежде чем выйти из сосуда, змеевик входит в маленький конус, вогнутое основание которого, имеющее форму сферического колпачка, обращено книзу. Из вершины этого конуса выходит другая трубка, которая, как я уже упоминал, берёт начало в верхних слоях водорода в шаре. Сферический колпачок конуса сделан из платины, чтобы он не расплавился при высокой температуре. А горелка эта помещается на дне сосуда нагрева, посреди спиралей змеевика, так, что верхняя часть пламени слегка касается платинового колпачка.

Вы, без сомнения, знаете, что такое калорифер, предназначенный для отопления домов, и вам известно, как он действует. Воздух пропускают из помещения в трубы, откуда он возвращается нагретый. Так вот, аппарат, который я вам только что описал, – в сущности тот же калорифер.

И в самом деле, что же тут происходит? Когда горелка зажжена, водород, находящийся в змеевике и в вогнутом маленьком платиновом конусе, нагревается и быстро поднимается по трубке, ведущей в верхнюю часть шара. Образовавшаяся внизу пустота заполняется газом из нижней части шара. Газ тут также нагревается и, поднимаясь, пополняется вновь образовавшимся газом. Таким образом, по трубкам и змеевику происходит чрезвычайно быстрое движение газа, который, выходя из шара, непрерывно нагревается и снова в него поступает. При нагревании на один градус газ расширяется на одну четырёхсотвосьмидесятую своего объёма. Если я повышу температуру на восемнадцать градусов[17], то водород, заключающийся в воздушном шаре, расширится на восемнадцать четырёхсотвосьмидесятых своего объёма, или на тысячу шестьсот семьдесят четыре кубических фута; следовательно, он вытеснит ещё тысячу шестьсот семьдесят четыре кубических фута воздуха, что увеличит его подъёмную силу на сто шестьдесят фунтов. Это равносильно выбрасыванию балласта такого же веса. Если я повышу температуру на сто восемьдесят градусов, то газ расширится на сто восемьдесят четырёхсотвосьмидесятых своего первоначального объёма, вытеснит шестнадцать тысяч семьсот сорок кубических футов воздуха, и подъёмная сила шара увеличится на тысячу шестьсот фунтов.

Вы понимаете, что я могу легко изменять условия статического равновесия моего воздушного шара. Объём его был рассчитан таким образом, что, наполненный до половины, он вытесняет как раз такое количество воздуха, которое равно по весу самому шару, наполненному водородом, а также корзине с пассажирами и всей её нагрузкой. Наполненный таким образом шар держится в воздухе в строгом равновесии: он не поднимается и не снижается.

Чтобы подняться, я с помощью горелки довожу газ в шаре до температуры более высокой, чем температура окружающего воздуха. От нагревания газ расширяется, шар увеличивается в объёме и поднимается тем выше, чем больше я нагреваю водород.

Снижение достигается естественным образом: понижением температуры в горелке, отчего газ внутри шара постепенно охлаждается. Вообще же подъём шара должен происходить, конечно, гораздо скорее, чем его снижение. И это очень благоприятное обстоятельство: надобности в быстром снижении у меня никогда не будет, и, наоборот, при очень быстром подъёме я могу избежать разных осложнений. Опасность ведь таится не вверху, а внизу.

Впрочем, как я уже говорил вам, у меня есть некоторое количество балласта, который в случае экстренной надобности даст мне возможность подняться ещё скорее. Клапан, находящийся на верхнем полюсе шара, является только предохранительным клапаном. Воздушный шар содержит неизменное количество водорода. Подъём и снижение, повторяю, происходят только благодаря изменению его температуры.

А теперь, господа, я хочу сообщить вам ещё одну подробность: горение водорода и кислорода на конце горелки порождает водяные пары; поэтому я снабдил нижнюю часть цилиндрического сосуда трубкой с клапаном, действующим при давлении в две атмосферы; следовательно, когда пар достигает такого давления, он сам автоматически выходит наружу.

Наконец, познакомлю вас со следующими точными цифровыми данными: двадцать пять галлонов воды, разложенные на составные части, дают двести фунтов кислорода и двадцать пять фунтов водорода. При нормальном атмосферном давлении это составляет тысячу восемьсот девяносто кубических футов первого газа и три тысячи семьсот восемьдесят кубических футов второго, итого пять тысяч шестьсот семьдесят кубических футов их смеси. Моя горелка расходует при открытом кране двадцать семь кубических футов смеси в час, давая пламя по крайней мере в шесть раз сильнее пламени больших горелок светильного газа. Держась же на значительной высоте, я сожгу в среднем не более девяти кубических футов в час. Значит, двадцать пять галлонов воды мне хватит на шестьсот тридцать часов воздушного плавания, что составляет немногим больше двадцати шести дней.

А так как я по своему желанию могу спускаться на землю и возобновлять свой запас воды, то моё путешествие может продолжаться сколько угодно.

Вот вам и вся моя тайна, господа. Она очень проста, и потому я уверен в успехе. Мой способ, основанный на расширении и сжатии газа, как видите, исключает надобность и в громоздких крыльях и в механических двигателях. Калорифер, с помощью которого я изменяю температуру, и горелка для его нагревания не представляют никаких неудобств и мало весят.

Итак, я думаю, что у меня имеются все нужные условия для успеха.

Этой фразой закончил доктор Фергюссон свою речь, вызвавшую самые горячие, искренние аплодисменты. Тут нельзя было сделать ни единого возражения: всё было обдумано и предусмотрено.

– Но всё-таки, – заметил капитан, – это дело опасное.

– Что из этого, раз оно выполнимо! – просто ответил Фергюссон.

Глава одиннадцатая

Прибытие на Занзибар. – Английский консул. – Враждебное отношение местных жителей. – Остров Кумбени. – «Вызыватели дождя». – Наполнение воздушного шара. – Старт 18 апреля. – Прощание. – «Виктория».

Благодаря попутным ветрам «Решительный» шёл скорым ходом. В Мозамбикском проливе погода была особенно благоприятна. Удачный морской переход казался добрым предзнаменованием и для воздушного перелёта. Каждый жаждал поскорее добраться до Занзибара и там помочь чем только возможно доктору Фергюссону в его последних приготовлениях.

Наконец показался город Занзибар, расположенный на острове того же названия, и 15 апреля, в одиннадцать часов утра, «Решительный» бросил якорь в его гавани.

Остров Занзибар принадлежит маскатскому имаму, союзнику Франции и Англии. Это, несомненно, лучшее его владение. В гавань Занзибара заходит множество кораблей из соседних стран.

Остров отделён от африканского материка проливом шириной не более тридцати миль.

Занзибар ведёт обширную торговлю камедью, слоновой костью и в особенности чернокожими, так как он является крупным рынком невольников. Сюда свозятся с материка все пленники, захваченные в боях, а бои эти не прекращаются, ибо вожди африканских племён беспрестанно воюют между собой.

Эта торговля ведётся по всему восточному берегу вплоть до Нила. Г. Лежан видел, что она идёт совершенно открыто на французских судах.

Не успел «Решительный» войти в гавань, как на нём появился английский консул с предложением своих услуг доктору Фергюссону. Уже целый месяц он следил по европейским газетам о проектируемом перелёте, но до сих пор принадлежал к многочисленному разряду скептиков.

– Я сомневался, – заявил консул, протягивая руку Самуэлю Фергюссону, – но теперь все мои сомнения исчезли.

И он тут же пригласил к себе доктора, Дика Кеннеди и, конечно, милейшего Джо.

Консул был так любезен, что познакомил доктора с несколькими письмами капитана Спика, и Фергюссон узнал из них, что капитан и его спутники претерпели страшные муки и от голода и от непогоды, прежде чем добрались до страны Угого. Теперь же, как видно, они принуждены продвигаться чрезвычайно медленно, встречая на пути беспрестанные затруднения, и вряд ли в ближайшее время смогут дать знать о себе.

– Вот те опасности и лишения, каких мы сумеем избежать, – заметил доктор.

Багаж трёх путешественников был отправлен на дом к консулу. Воздушный шар собирались выгрузить на занзибарском берегу, где для него было выбрано очень удобное место у сигнальной мачты, позади огромного здания, которое защищало бы его от восточных ветров. Эта массивная башня, походившая на бочку, по сравнению с которой Гейдельбергская бочка показалась бы всего лишь бочонком, играла роль форта, и на её плоской верхушке дежурила стража – вооружённые копьями мужчины из племени белуджи, шумливые бездельники. Но незадолго до предполагаемой выгрузки шара консул был извещён о том, что туземное население намерено силой воспрепятствовать ей. Нет ничего более слепого и бессмысленного, чем страсти, внушённые фанатизмом. Известие о приезде христианина, который решил подняться в воздух, возмутило местных жителей. Негры, взволнованные больше, чем арабы, усмотрели в этом полёте что-то враждебное их религии. Они вообразили, что замышляется какое-то зло против Солнца и Луны. А так как оба светила являются предметом поклонения у африканских народов, то и было решено силой воспротивиться столь нечестивой экспедиции.

Узнав о таких настроениях местных жителей, консул сообщил о них доктору Фергюссону и капитану Пеннету. Капитан ни за что не хотел отступать перед угрозами, но его друг, доктор, разубедил его в этом.

– Конечно, в конце концов нам удалось бы выгрузить шар, – сказал Фергюссон, – и гарнизон имама даже оказал бы нам своё содействие, но знаете, дорогой капитан, порой для несчастного случая довольно одного мгновения. Какой-нибудь злостный удар – и шару будет нанесён непоправимый вред, а наше путешествие сорвано. Нет, тут надо действовать осмотрительно.

– Но как быть? Если мы высадимся на африканском берегу, то там встретимся с теми же трудностями. Что же делать?

– Ничего не может быть проще, – заявил консул. – Взгляните вон на те островки, расположенные за гаванью. Выгрузите ваш шар на одном из этих островков, окружите его цепью матросов, и он будет в полной безопасности.

– Великолепно! – воскликнул Фергюссон. – А мы спокойно займёмся последними приготовлениями.

Капитан тоже одобрил это предложение, и вскоре «Решительный» подошёл к островку Кумбени.

Утром 16 апреля шар благополучно выгрузили на лужайку среди леса. Здесь на расстоянии восьмидесяти футов друг от дружки были вбиты два столба вышиной также в восемьдесят футов. На столбах была установлена система блоков, благодаря которой с помощью поперечного каната и был поднят шар. Пока он был совершенно пуст. Внутреннюю оболочку соединили с внешней так, что обе были подняты одновременно.

К нижней части оболочек были прикреплены трубки, через которые должен был поступать водород.

День 17 апреля прошёл в установке аппарата для добывания водорода. Он состоял из тридцати бочек, в которых происходило разложение воды с помощью железа и серной кислоты. Полученный водород, очищенный от примесей, поступал в большую центральную бочку, откуда и направлялся по двум трубкам в оболочку. Таким образом, каждая из оболочек наполнялась строго определённым количеством газа. Для этой операции потребовалось тысяча восемьсот шестьдесят галлонов серной кислоты, шестнадцать тысяч пятьдесят фунтов железного лома и девятьсот шестьдесят шесть галлонов воды.

Наполнение оболочек газом началось около трёх часов утра и длилось почти восемь часов. За час до полудня воздушный шар, одетый в сетку, грациозно покачивался над своей корзиной, удерживаемый большим количеством мешков с землёй. С особой тщательностью был установлен аппарат для расширения газа и прилажены в цилиндрическом сосуде трубки, сообщающиеся с обеими оболочками.

Якоря, верёвки, инструменты, походные одеяла, тент, съестные припасы, оружие – всё было размещено в корзине на заранее намеченных для этого местах. Вода запасена была ещё в Занзибаре. Двести фунтов балласта в виде песка, помещавшегося в пятидесяти мешочках, также были уложены на дно корзины, так, чтобы они всегда находились под рукой. К пяти часам вечера все эти приготовления были закончены. Пока шла работа, вдоль всего берега островка стояли часовые, а шлюпки с «Решительного» курсировали по проливу.

Туземцы проявляли свой гнев дикими криками, гримасами и кривлянием. Жрецы носились среди толпы, ещё больше разжигая её фанатизм. Некоторые из самых рьяных пытались было вплавь добраться до острова, но их легко отогнали.

Тут пущены были в ход заклинания и колдовство. «Вызыватели дождя», утверждавшие, что они повелевают тучами, стали призывать ураган и каменный ливень (так негры зовут град). Для этого они собрали листья со всевозможных деревьев и принялись кипятить их на медленном огне. В это же время с помощью длинной иглы, вонзённой в сердце, был убит баран. Но, увы, небо по-прежнему было безоблачным… Ни баран, ни гримасы не помогли.

Неграм не оставалось ничего другого, как устроить буйную оргию, напившись «зембо», этого жгучего ликёра, приготовляемого из кокосовых орехов, и «тогва» – чрезвычайно хмельного пива. А их песни, лишённые мелодии, но ритмичные, слышались всю ночь до рассвета.

Около шести часов вечера наши путешественники в последний раз сели за обеденный стол в кают-компании «Решительного» вместе с капитаном и офицерами. Кеннеди, к которому никто не обращался ни с какими вопросами, что-то про себя бормотал, не сводя глаз с доктора Фергюссона.

Прощальный обед был невесел. Приближение минуты разлуки навевало на всех грустные размышления. Что сулила отважным путешественникам судьба? Будут ли они когда-нибудь снова среди друзей, у домашнего очага? А если почему-нибудь они не смогут воспользоваться для передвижения своим шаром, что станется с ними среди диких племён, неведомых стран, в необъятных пустынях?

Все эти мысли, до сих пор только мелькавшие в головах присутствующих, теперь всех волновали, их воображение разыгралось. Доктор Фергюссон, как всегда, хладнокровный и невозмутимый, тщетно старался рассеять общее подавленное настроение.

Опасаясь со стороны негров каких-нибудь враждебных выходок против доктора Фергюссона и его спутников, все трое остались ночевать на «Решительном». В шесть часов утра они покинули свои каюты и переправились на островок Кумбени.

Восточный ветер слегка покачивал воздушный шар. Вместо удерживавших его до сих пор мешков с землёй были поставлены двадцать матросов. Командир Пеннет явился со своими офицерами присутствовать при торжественном старте.

Тут Кеннеди подошёл к доктору и, взяв его за руку, проговорил:

– Итак, Самуэль, ты бесповоротно решил лететь?

– Бесповоротно решил, дорогой мой Дик.

– Но, не правда ли, я сделал всё, чтобы этому помешать?

– Всё!

– Тогда, значит, моя совесть чиста, и я отправляюсь с тобой.

– Я был в этом уверен, – ответил доктор, не скрывая того, насколько он растроган.

Наступил момент прощания. Капитан и офицеры горячо обняли и расцеловали своих бесстрашных друзей, в том числе, конечно, и славного Джо, гордого и сияющего. Каждому из присутствующих хотелось пожать руку доктору Фергюссону.

В девять часов утра трое аэронавтов заняли свои места в корзине воздушного шара. Доктор зажёг горелку и полностью открыл кран, чтобы достигнуть наибольшей температуры. Через несколько минут шар, до этого времени державшийся на земле в полном равновесии, начал тянуть вверх. Матросы стали понемногу отпускать удерживающие его канаты. Корзина поднялась над землёй футов на двадцать…

– Друзья мои! – закричал доктор, стоя с обнажённой головой между двумя своими спутниками. – Дадим нашему воздушному шару имя, которое должно принести ему счастье. Назовём его «Викторией»[18]!

Прокатилось оглушительное «ура».

– Да здравствует королева! Да здравствует Англия!

К этому моменту подъёмная сила воздушного шара ещё больше увеличилась. Фергюссон, Кеннеди и Джо послали своим друзьям последний привет.

– Отпустить канаты! – скомандовал доктор.

«Виктория» быстро поднялась в воздух. И в этот момент на «Решительном» раздался салют из четырёх его пушек…

Глава двенадцатая

Перелёт через пролив. – Мрима. – Разговор Кеннеди с Джо. – Предложение, сделанное Джо. – Рецепт хорошего кофе. – Узарамо. – Злосчастный Мэзан. – Гора Дутуми. – Карта доктора. – Ночлег над сикомором.

Воздух был чист, ветер умерен, и «Виктория» поднялась почти вертикально на высоту тысячи пятисот футов, что было отмечено падением барометра почти на два дюйма[19].

На этой высоте быстрое воздушное течение понесло шар к юго-западу. Какая чудная картина развернулась перед глазами наших воздухоплавателей! Остров Занзибар был весь как на ладони. Расстилались зелёные поля всевозможных оттенков, кудрявились рощи и леса…

Жители острова казались какими-то насекомыми. Их крики мало-помалу замирали вдали, доносились только пушечные салюты…

– Как всё это красиво! – воскликнул Джо, первым нарушив царившее молчание.

Но ему никто не ответил. Доктор был погружён в свои барометрические наблюдения и записывал некоторые подробности подъёма. А Кеннеди глядел и не мог наглядеться на раскрывавшуюся перед ним картину.

Солнечное тепло усиливало действие горелки, газ в оболочке всё расширялся, и «Виктория» достигла высоты двух тысяч пятисот футов.

«Решительный» казался отсюда простой лодкой, а африканский берег вырисовывался на западе в виде длинной пенящейся каймы.

– Что-то вы молчите, – заметил Джо.

– Мы смотрим, – отозвался доктор, направляя свою подзорную трубу на землю.

– А мне вот необходимо говорить.

– Ну и не стесняйся. Болтай себе, сколько душе угодно.

И Джо разразился бурей восторженных возгласов.

При перелёте через пролив доктор решил держаться всё на той же высоте, чтобы видеть берег на большом протяжении. Он беспрестанно смотрел на термометр и барометр, висевшие под полуспущенным тентом. Второй барометр, прикреплённый снаружи, должен был служить для ночных вахт.

После двух часов полёта «Виктория», подвигаясь со скоростью восьми с лишним миль в час, уже была над материком. Доктор счёл нужным снизиться; он уменьшил пламя горелки, и «Виктория» оказалась всего на высоте трёхсот футов.

Эта часть восточного побережья Африки называется Мрима. Густая кайма манговых деревьев покрывает здесь берег, и благодаря отливу можно было разглядеть их толстые корни, подмытые волнами Индийского океана. На горизонте виднелись дюны, прежде составлявшие береговую линию, а на северо-западе возвышалась остроконечная гора Нгуру.

«Виктория» теперь летела над селением Каоле – доктор нашёл его на карте. Туземцы при виде шара яростными криками выражали свой гнев и страх. Они стали пускать стрелы в чудовище, парящее в воздухе, но, к счастью, не могли достичь шара, и он величественно раскачивался над головами бессильно беснующихся туземцев.

Ветер относил шар к югу, что нисколько не смущало доктора; он даже был рад, так как это давало ему возможность проследить путь, пройдённый капитанами Бёртоном и Спиком.

Кеннеди стал так же болтлив, как и Джо. Оба они обменивались восторженными фразами.

– Долой дилижансы! – восклицал один.

– Долой пароходы! – восклицал другой.

– Долой железные дороги! – подхватывал Кеннеди. – Едешь ты по ним через разные страны и ровно ничего не видишь.

– То ли дело наша «Виктория»! – вставлял Джо. – Не чувствуешь, что двигаешься. Природа сама развёртывается перед вами.

– А виды-то какие! Виды! На удивление! Один восторг! Кажется, что спишь в гамаке и видишь сон.

– Кстати, не пора ли позавтракать? – вдруг спросил Джо, у которого от пребывания на свежем воздухе разыгрался аппетит.

– Мысль недурная, мой милый, – согласился Фергюссон.

– Приготовить завтрак недолго: сухари да мясные консервы, – заявил Джо.

– И сколько угодно кофе, – добавил доктор. – Знаешь, Джо, я разрешаю тебе занять немного жара у моей горелки: в ней его больше чем достаточно. И можно не бояться пожара.

– А это было бы ужасно! – заметил Кеннеди. – Ведь над нами нечто вроде порохового погреба.

– Не совсем так, – отозвался Фергюссон. – Но тем не менее, если бы газ воспламенился, он понемногу выгорел бы, и мы неизбежно спустились бы на землю, что было бы далеко не приятно. Но не бойтесь! Наш шар закрыт герметически.

– Ну так давайте же завтракать, – предложил Кеннеди.

– Завтрак подан, господа, – объявил Джо. – Кушайте, я тоже не буду отставать от вас, но в то же время займусь приготовлением кофе, да такого, что у вас слюнки потекут.

– Что правда, то правда, – подтвердил доктор, – у Джо среди многих его талантов есть один замечательный: уменье приготовлять этот чудесный напиток. Он смешивает кофе каких-то разных сортов, но держит это в строжайшем секрете.

– Так и быть, сэр, раз мы в воздушном пространстве, я уж открою вам свой секрет. Видите ли, я приготовляю смесь из трёх равных частей кофе: мокко, бурбонского и рио-нуньец.

Через несколько минут появились три дымящиеся чашки кофе, которым и был закончен сытный завтрак, приправленный чудесным настроением его участников. Насытившись, каждый из аэронавтов занял свой наблюдательный пост.

Страна, над которой пролетал шар, была чрезвычайно плодородна. Узкие извилистые тропинки терялись под сводами густой зелени; виднелись поля созревшего табака, маиса, ячменя; там и сям мелькали плантации риса с его прямыми стеблями и пурпурными цветами. В клетках, укреплённых на сваях, можно было разглядеть овец и коз: видимо, так их здесь спасали от зубов леопарда. Куда ни посмотришь, всюду поднималась к небу роскошная растительность. Поселений было много, и в каждом из них при виде «Виктории» начиналось всеобщее смятение и раздавались вопли. Доктор Фергюссон предусмотрительно держался на такой высоте, куда не могли долететь стрелы. Туземцы, сбившись в кучу у своих близко стоящих друг от дружки хижин, долго посылали вслед путешественникам свои бессильные проклятия.

В полдень доктор, взглянув на карту, высказал предположение, что они несутся над страной Узарамо[20]. Внизу показались кокосовые пальмы и дынные деревья. Джо подобная растительность ничуть не удивила: очутившись в Африке, он считал всё естественным. Кеннеди попадалось на глаза немало зайцев и перепёлок, которые словно ждали его выстрела. Но это было бы бесполезной тратой пороха ввиду невозможности подобрать дичь.

Воздухоплаватели подвигались со скоростью двенадцати миль в час и вскоре над селением Тунда достигли 38°20’ восточной долготы.

– Как раз здесь, – заметил доктор, – Бёртон и Спик заболели сильнейшей лихорадкой и одно время считали свою экспедицию провалившейся. Они ещё недалеко отошли от берега, а усталость и лишения уже давали себя чувствовать.

Действительно, в этой местности вечно свирепствует малярия. Чтобы избежать опасности заполучить её, доктор решил держаться повыше, над миазмами этой сырой земли, из которой жгучее солнце выкачивает испарения.

Иногда можно было различить караван, – видимо, в ожидании ночной прохлады он отдыхал в «краале» – обширном пустыре, окружённом изгородью и колючим кустарником, где странствующие торговцы находят защиту не только от диких зверей, но и от местных разбойничьих племён. При виде «Виктории» туземцы в панике разбегались. Кеннеди хотелось посмотреть на них поближе, но Самуэль каждый раз восставал против этого.

– У предводителей их имеются мушкеты, – пояснил доктор, – а «Виктория», согласись, представляет собой слишком хорошую мишень для пуль.

– А разве, получив маленькую пробоину, шар упадёт? – спросил Джо.

– Положим, сразу он не упадёт, но вскоре эта пробоина превратится в большую дыру, через которую и выйдет весь газ.

– Ну, тогда нам надо держаться на почтительном расстоянии от этих разбойников, – заявил Джо. – А интересно знать, что они должны думать, видя нас парящими в воздухе? Пожалуй, они не прочь и поклоняться нам.

– Пусть себе поклоняются, только издали, – отозвался доктор, – это всегда лучше. Но взгляните-ка – вид местности уже меняется. Селения попадаются реже, а манговые рощи совсем исчезли. На этой широте они уже не растут. Поверхность земли стала холмистой, что говорит о близости гор.

– В самом деле, – согласился Кеннеди, – мне кажется даже, что вон там виднеются какие-то возвышенности.

– На западе, не так ли? – переспросил доктор. – Это первые отроги горной цепи Уризара и гора Дутуми, за которой я рассчитываю приземлиться на ночлег. Сейчас я усилю пламя горелки, так как нам нужно держаться на высоте от пятисот до шестисот футов.

– Какая, однако, хитроумная выдумка, сэр, вот эта самая горелка! – воскликнул Джо. – Так просто: взять да и повернуть кран! Никак нельзя сказать, чтобы это было трудно или утомительно!

– Ну, здесь мы уж будем чувствовать себя лучше, – проговорил Кеннеди, когда «Виктория» поднялась, – а то, по правде сказать, отражение солнечных лучей от этого красного песка было невыносимо.

– Что за великолепные деревья! – воскликнул Джо. – Хотя это и естественно здесь, но очень уж красиво! Какой-нибудь десяток таких деревьев – и вот вам целый лес!

– Это баобабы, – объяснил доктор. – Вот взгляните-ка на то дерево: в нём, наверное, будет футов сто в окружности. Быть может, именно под этим самым баобабом в тысяча восемьсот сорок пятом году и погиб француз Мэзан. Мы как раз над селением Джеламора, куда он отважился отправиться совершенно один. Шейх этой страны схватил несчастного француза и привязал к подножию баобаба; под звуки воинственных песен он медленно перерезал ему сухожилия, начал резать горло, но остановился, чтобы наточить затупившийся нож, потом оторвал голову у несчастного француза раньше, чем успел отхватить её ножом. И, знаете, этому злосчастному Мэзану было всего двадцать шесть лет!

– Неужели Франция не потребовала, чтобы преступление было наказано? – спросил возмущённый Кеннеди.

– Франция-то потребовала, и её союзник, властитель Занзибара, сделал всё, чтобы захватить убийцу, но это ему не удалось.

– Тогда я очень попрошу вас, сэр, не делать здесь остановок, – заявил Джо. – Уж, пожалуйста, послушайте меня, мистер Самуэль: давайте поднимемся повыше.

– Тем охотнее, милый Джо, что гора Дутуми уже перед нами. Если мои вычисления верны, то мы перелетим через неё до семи часов вечера.

– Что, мы и ночью будем лететь? – спросил охотник.

– По возможности нет, – ответил доктор. – Хотя, принимая все меры предосторожности и будучи начеку, мы и при ночном полёте ничем не рисковали бы. Но ведь недостаточно только пролететь над Африкой, надо ещё и увидеть её.

– Пока нам жаловаться на эту самую Африку не приходится, сэр, – заметил Джо. – Какая там пустыня! Это самая возделанная, плодородная страна на свете! Вот и верьте после этого географам!

– Подожди, Джо, подожди; посмотрим, что будет дальше, – сказал доктор.

Около половины седьмого «Виктория» была уже у горы Дутуми. Чтобы перелететь через неё, надо было подняться больше чем на три тысячи футов, для чего доктору пришлось повысить температуру газа лишь на восемнадцать градусов. Действительно, можно было сказать, что Фергюссон управляет своим шаром одним мановением руки. Кеннеди указывал ему на препятствия, которых следовало избегать, и «Виктория» благополучно пронеслась над самой горой.

В восемь часов шар начал спускаться над противоположным, более отлогим её склоном. Из корзины были выброшены якоря, и один из них зацепился за ветки огромного сикомора. Тут Джо проворно соскользнул вниз по канату и прочно укрепил зацепившийся якорь. Ему спустили шёлковую лестницу, и вскоре он уже был снова в корзине. «Виктория», защищённая горой от восточного ветра, была почти неподвижна.

Приготовили ужин, и наши аэронавты, нагулявшие себе аппетит на свежем воздухе, порядочно поубавили свой запас съестного.

– А интересно знать, сколько мы нынче пролетели? – спросил Кеннеди, уписывая такие большие порции, что это внушало беспокойство за судьбу взятой провизии.

Доктор тотчас же определил, где находится шар, по местоположению луны и по отличной карте, служившей ему путеводителем. Это была немецкая карта его учёного друга Петермана из атласа «Новейшие открытия в Африке», изданного в Готе. Доктор говорил, что атлас будет ему полезен на всех этапах его путешествия: он включал в себя весь маршрут Бёртона и Спика до Великих озёр, карту Судана, основанную на данных доктора Барта, карту нижнего течения Сенегала по Гильому Лежану и дельты Нигера по данным доктора Бейки.

Фергюссон запасся также учёным трудом, в котором были сведены воедино все данные о Ниле, под заглавием: «The sources of the Nile, being a general survey of the basin of that river and of its head stream, with the history of the Nilotic discovery by Charles Beke» (Чарлз Бик, «Истоки Нила – общий обзор бассейна этой реки и её течения, а также история открытий, сделанных в бассейне Нила»).

У доктора были с собой превосходные карты, напечатанные в «Известиях Лондонского географического общества», и ни один пункт во вновь открытых местностях не мог ускользнуть от его внимания.

Отметив местонахождение шара на своей карте, доктор нашёл, что за день они пролетели к западу примерно сто двадцать миль, то есть продвинулись на два градуса. Кеннеди указал на то, что во время перелёта их относило к югу. Но Фергюссон, как уже было сказано, ничего не имел против этого, ибо ему хотелось, насколько возможно, двигаться по следам своих предшественников.

Решено было разделить ночь на три вахты, чтобы каждый из трёх аэронавтов бодрствовал по очереди. Доктору предстояло нести вахту с девяти часов вечера, Кеннеди – с двенадцати ночи, а Джо – с трёх часов утра.

Кеннеди и Джо, завернувшись в свои одеяла, улеглись под тентом и мирно заснули, а Фергюссон стал на вахту.

Глава тринадцатая

Перемена погоды. – Лихорадка Кеннеди. – Лекарство доктора Фергюссона. – Путешествие по земле. – Бассейн Именго. – Гора Рубехо. – На высоте шести тысяч футов. – Привал днём.

Ночь прошла спокойно. Но, проснувшись утром, Кеннеди стал жаловаться на усталость и озноб. Погода изменилась. Небо, покрытое тяжёлыми тучами, казалось, грозило потопом. Край Зунгомеро, где они очутились, – унылая местность, где дожди льют не переставая, за исключением, быть может, каких-нибудь двух недель в январе.

Вскоре разверзлись хляби небесные и начался ливень. Аэронавты видели, как под ними дороги, и без того заросшие колючим кустарником и гигантскими лианами, сразу стали непроходимыми благодаря мгновенно образовавшимся потокам – «нула», как они зовутся. А в воздухе ясно почувствовались испарения сернистого водорода.

– На это явление обратил внимание капитан Бёртон, – заметил доктор. – Можно подумать, говорит он, что здесь за каждым кустом спрятано по трупу; и действительно, запах здесь стоит не из приятных.

– В самом деле, скверный край, – заявил Джо. – Вот и мистер Кеннеди после проведённой здесь ночи что-то не очень хорошо себя чувствует.

– Действительно, – согласился охотник, – меня сильно лихорадит.

– Ничего тут нет удивительного, дорогой Дик, – отозвался доктор, – мы сейчас находимся в одной из самых нездоровых местностей Африки. Но мы недолго здесь останемся. Ну, в путь-дорогу!

Джо ловко отцепил якорь от сикомора и по шёлковой лестнице взобрался в корзину. Доктор зажёг горелку, и вскоре «Викторию» снова умчал довольно сильный ветер. Сквозь зловонный туман едва можно было различить несколько хижин. Вид местности менялся. В Африке нередко бывает, что какой-нибудь небольшой нездоровый район находится в непосредственном соседстве с прекрасной, здоровой местностью.

Кеннеди, видимо, страдал: лихорадка изматывала его могучий организм.

– Совсем некстати эта болезнь, – проговорил шотландец, заворачиваясь в одеяло и укладываясь под тентом.

– Потерпи немножко, дорогой Дик, – старался подбодрить его Фергюссон. – Поверь, ты скоро и думать забудешь о болезни.

– Думать забуду! Как бы не так!.. Послушай, Самуэль, если в твоей походной аптечке имеется какое-нибудь подходящее снадобье, такое, чтобы поставить меня на ноги, давай мне его поскорее. Я проглочу лекарство с закрытыми глазами.

– У меня есть нечто лучшее, чем лекарство, друг мой. Я дам тебе такое противолихорадочное средство, которое ровно никаких денег не стоит.

– Как же ты это сделаешь?

– Да очень просто: мы поднимемся выше туч, не перестающих поливать нас дождём, и выйдем из этой зловредной атмосферы. Подожди каких-нибудь десять минут, дай только расшириться газу.

Не прошло и десяти минут, как аэронавты очутились над влажной зоной.

– Ещё немного, Дик, и ты почувствуешь всю силу воздуха и солнца, – продолжал успокаивать доктор своего друга.

– Ну и лекарство! Просто чудеса какие-то! – воскликнул Джо.

– Нет, мой милый, это совершенно естественно, – возразил доктор.

– О! В том, что это естественно, я нисколько не сомневаюсь.

– Видишь ли, Дик, – продолжал доктор, – я посылаю тебя на курорт, на чистый воздух, как постоянно делают с больными в Европе. На Мартинике я послал бы тебя на гору Питон.

– Значит, наша «Виктория» – настоящий рай! – проговорил Кеннеди, уже чувствуя себя несколько лучше.

– Во всяком случае, она приведёт нас туда, – с серьёзным видом заявил Джо.

Удивительную картину представляла в эту минуту масса облаков, скопившаяся внизу, под корзиной шара. Облака эти обгоняли друг дружку, смешивались и чудесно сверкали, отражая лучи солнца. «Виктория» поднялась на высоту четырёх тысяч футов. Термометр показывал небольшое понижение температуры. Земли не было видно. На западе милях в пятидесяти сверкала снежная вершина горы Рубехо. Она возвышалась на границе страны Угого на 36°20’ восточной долготы. Ветер дул со скоростью двадцати миль в час, но наши аэронавты не замечали этого: они не испытывали никаких толчков, не чувствовали даже, что движутся.

Не прошло и трёх часов, как уже сбылось предсказание доктора: у Кеннеди озноб как рукой сняло, и он даже с аппетитом позавтракал.

– Да, это получше всякого хинина, – с довольным видом сказал Дик.

– Знаете, под старость я непременно переселюсь сюда, – заявил Джо.

Около десяти часов утра погода прояснилась. В облаках образовался просвет, в котором снова показалась земля. «Виктория» незаметно снижалась. Доктор Фергюссон начал отыскивать воздушное течение, которое понесло бы их на северо-восток, и нашёл его на высоте шестисот футов от земли. Местность становилась холмистой, даже можно сказать – гористой. Край Зунгомеро исчезал на востоке вместе с последними на этой широте кокосовыми пальмами.

Вскоре горы стали принимать более резкие очертания, то там, то здесь внезапно появлялись остроконечные вершины, и надо было внимательно следить, чтобы не напороться на одну из них.

– А мы находимся среди довольно-таки опасных скал, – заметил Кеннеди.

– Будь спокоен, Дик: мы их не заденем.

– Какой это всё же прекрасный способ путешествовать! – вмешался Джо.

Действительно, доктор управлял своим шаром с удивительным искусством.

– Знаете, если бы нам пришлось идти по этой размытой почве, мы еле тащились бы по грязи, – заговорил Фергюссон, – с момента нашего выхода из Занзибара половина наших вьючных животных уже погибла бы от истощения. Сами мы походили бы на привидения и были бы близки к отчаянию. У нас не прекращались бы столкновения с нашими проводниками и носильщиками, мы немало натерпелись бы от этих необузданно грубых людей. Днём мы страдали бы от убийственной влажной жары, ночью – от нестерпимого холода и от москитов, которые способны довести человека до сумасшествия. От них, надо заметить, не спасает даже самая плотная ткань. Я не говорю уже о хищных зверях и диких племенах.

– Не хотел бы я испробовать всё это, – чистосердечно признался Джо.

– И имейте в виду, что я ничего не преувеличиваю, – продолжал доктор. – Почитали бы вы рассказы путешественников, дерзнувших проникнуть в эти страны… Тут порой от слёз не удержишься!

Около одиннадцати часов «Виктория» пронеслась над бассейном Именго. Жители деревень, разбросанных по холмам, тщетно угрожали ей своим оружием. Наконец аэронавты достигли последних перед горой Рубехо возвышенностей. Они образуют третью и самую высокую горную цепь страны Усагара.

Путешественники отдавали себе ясный отчёт в рельефе местности. Эти три горные цепи, из которых Дутуми предшествует остальным, разделены обширными продольными долинами; высокие вершины имеют здесь форму закруглённых конусов, между которыми почва усеяна эрратическими валунами[21] и галькой. Своими крутыми склонами горы обращены к Занзибару; западные же склоны образуют пологие плато. Низины покрыты слоем плодородного чернозёма с пышной растительностью. К востоку бегут речки и ручьи, впадающие в Кингани и окаймлённые гигантскими сикоморами, тамарисками, бутылочными тыквами и пальмами.

– Будьте внимательны! – обратился Фергюссон к своим спутникам. – Мы приближаемся к горе Рубехо, что значит на местном языке «Путь ветров». Нам лучше повыше перелететь через её остроконечные выступы. Если моя карта верна, нам следует подняться более чем на пять тысяч футов.

– Скажи, часто придётся нам подниматься на такую высоту? – поинтересовался Кеннеди.

– Нет, редко. Африканские горы, по-видимому, вообще ниже гор Европы и Азии, а наша «Виктория» и через те бы перелетела свободно.

Вскоре под влиянием жара горелки воздушный шар стал заметно набирать высоту. Но расширение газа не представляло никакой опасности, так как оболочка «Виктории» была наполнена только на три четверти. Барометр показывал высоту в шесть тысяч футов.

– А как долго смогли бы мы так подниматься? – спросил Джо.

– Земная атмосфера имеет в высоту шесть тысяч туазов[22], – начал объяснять доктор, – на больших воздушных шарах можно подняться высоко. Такой опыт проделали Бриоши и Гей-Люссак, но у них пошла кровь из горла и ушей. Дышать было трудно: наши лёгкие не приспособлены к такому разреженному воздуху. Несколько лет тому назад два смелых француза, Барраль и Биксио, также отважились подняться очень высоко, но в оболочке их шара произошёл разрыв…

– И они упали? – с живостью спросил Кеннеди.

– Конечно! Но, как и полагается падать учёным, без всякого вреда для себя.

– Ну, господа учёные, если вам охота, то вы и падайте на здоровье, – заявил Джо, – а я как человек необразованный предпочитаю держаться на золотой середине: не очень высоко, не очень низко. Не нужно быть слишком честолюбивым.

На высоте шести тысяч футов воздух стал ещё разреженнее, звук здесь передавался слабее и голоса звучали гораздо глуше. Очертания предметов внизу стали менее отчётливыми. Различались лишь контуры больших массивов, да и то смутно. Людей и животных совсем нельзя было разглядеть, дороги казались ниточками, а озёра – прудами.

Доктор и его спутники чувствовали себя не совсем хорошо. Воздушное течение необыкновенной силы несло их над снежными вершинами, на которых с удивлением останавливался взгляд. Хаотический вид этих гор говорил о работе воды в начале существования Земли.

Солнце стояло в зените, и его лучи падали отвесно на пустынные вершины. Доктор сделал точный набросок этих четырёх гор, расположенных почти по прямой, из которых северная была наиболее удлинённой.

Вскоре «Виктория» начала спускаться над противоположным склоном Рубехо, пролетая над тёмно-зелёными лесами. Появились гребни и лощины, пустынная местность перед страной Угого. Ещё дальше потянулись жёлтые, выжженные солнцем долины; на них там и сям виднелись чахлая солончаковая растительность и колючий кустарник. Несколько рощ, переходивших в леса, скрашивали пейзаж.

Доктор снизился. Джо выбросил якоря, и один из них вскоре зацепился за ветви большого сикомора. Джо тотчас же соскользнул вниз и тщательно закрепил якорь. Доктор притушил горелку, желая, чтобы «Виктория» сохраняла свою подъёмную силу и держалась в воздухе. Ветер стих почти сразу.

– А теперь, дорогой Дик, вынимай-ка оба своих ружья, – сказал Фергюссон, – одно для себя, а другое – для Джо, и постарайтесь принести на обед несколько нежных кусков антилопы.

– На охоту! – с восторгом закричал Кеннеди.

Шотландец перелез через борт корзины и стал по ветвям спускаться на землю, куда уже успел скатиться ловкий, проворный Джо, который ждал его, потягиваясь. Ввиду того что с уходом его спутников нагрузка шара уменьшилась, доктор потушил горелку.

– Смотрите, сэр, не улетите! – закричал ему Джо.

– Не беспокойся, друг мой, наша «Виктория» держится крепко, и я займусь приведением в порядок своих заметок. Счастливой охоты, и будьте осторожны. Впрочем, с моего поста я буду наблюдать за тем, что происходит вокруг, и в случае чего выстрелю из карабина. Это будет условным сигналом сбора.

– Ладно, – ответил охотник.

Глава четырнадцатая

Лес камедных деревьев. – Голубая антилопа. – Сигнал к сбору. – Неожиданное нападение. – Каньеме. – Ночь в воздухе. – Мабунгуру. – Жигуэ-ла-Мкоа. – Запас воды. – Прибытие в Казех.

Бесплодная местность с потрескавшейся глинистой почвой казалась пустынной. Там и сям виднелись следы караванов – кости людей и животных, наполовину истлевшие и превратившиеся в прах.

После получасовой ходьбы Дик и Джо, насторожившись и держа ружья наготове, вошли в лес камедных деревьев. Мало ли на кого здесь можно было натолкнуться. Надо сказать, что Джо, не будучи заправским стрелком, неплохо умел обращаться с огнестрельным оружием.

– Пройтись-то недурно, мистер Дик, но почва что-то уж очень неудобна, – проговорил Джо, спотыкаясь о валявшиеся повсюду обломки кварца.

Кеннеди сделал знак своему спутнику помолчать и остановиться.

Надо было обходиться без собаки, а Джо при всём своём проворстве не обладал таким чутьём, как легавая или борзая.

Из луж, оставшихся в русле высохшего ручья, пили воду с десяток антилоп. Грациозные животные, чуя опасность, казалось, были в беспокойстве. После каждого глотка они быстро поднимали свои красивые головы и подвижными ноздрями втягивали воздух.

Джо замер на месте, а Кеннеди, обойдя несколько густых деревьев, приблизился к антилопам на ружейный выстрел и нажал курок. В мгновение ока стадо исчезло, но одна антилопа упала, сражённая: пуля поразила её в самое уязвимое место шеи. Кеннеди бросился к своей добыче.

Это была так называемая голубая антилопа, великолепное животное серо-голубоватого цвета, с белыми как снег животом и ножками.

– Удачный выстрел! – воскликнул охотник. – Это, знаешь, Джо, очень редкая порода антилоп. Надеюсь, мне удастся снять шкуру, да так, чтобы не испортить её.

– Неужели, мистер Дик, вы думаете это сделать?

– Конечно! Посмотри только, какая дивная шкурка!

– Доктор Фергюссон никогда не согласится взять лишний груз.

– Ты прав, Джо, но обидно бросить целиком такое великолепное животное.

– Зачем целиком, мистер Дик? Мы вырежем из него лучшие куски для еды, и, с вашего позволения, я сделаю это не хуже, чем старшина почтенной лондонской корпорации мясников.

– Если хочешь, займись этим, друг мой. Однако ты должен знать, что меня как охотника так же мало затруднило бы содрать шкуру с дичи, как и убить её.

– Не сомневаюсь, мистер Дик. И уверен, что устроить очаг из трёх камней вам тоже ничего не будет стоить. Кругом сухого дерева сколько угодно, а мне вскоре понадобятся раскалённые уголья.

– Ну, что ж, за этим дело не станет, – отозвался Кеннеди и тотчас же принялся за сооружение очага. Через несколько минут в нём уже пылал огонь.

Джо вырезал из туши антилопы с дюжину отбивных котлет, а также самые нежные куски филе, и всё это не замедлило превратиться в очень вкусное жаркое.

– Вот это, наверно, доставит удовольствие другу Фергюссону, – заметил Дик.

– Знаете, о чём я думаю, мистер Дик?

– Должно быть, о том, что ты сейчас делаешь, – о своих бифштексах?

– Совсем нет. Я думал о том, в каком положении очутились бы мы, если б не нашли «Виктории».

– Вот так фантазия! Что же, по-твоему, доктор может нас бросить?

– Нет! Но если б якорь вдруг оторвался…

– Это невозможно. Но допустим даже, что нечто подобное может случиться, разве наш Самуэль не сумел бы снова спуститься? Ведь он мастерски управляет своим шаром.

– А если б ветер унёс его и доктор не смог бы вернуться к нам?

– Оставь свои предположения, Джо: в них мало приятного.

– Ах, сэр, всё, что случается на свете, естественно. Значит, всё может случиться и всё надо предвидеть.

В этот момент раздался выстрел.

– Ого! – вырвалось у Джо.

– Это мой карабин. Я узнаю его звук, – проговорил Кеннеди.

– Сигнал, значит.

– Видно, нам угрожает опасность.

– А может быть, ему самому что-нибудь грозит, – с беспокойством сказал Джо.

– Идём…

Охотники, наскоро подобрав свои трофеи, бросились по пройденной уже дороге, руководясь зарубками, сделанными Кеннеди на деревьях.

За лесом они не могли видеть «Викторию», но она, должно быть, находилась недалеко от них.

Раздался второй выстрел.

– Надо торопиться, – промолвил Джо.

– Вот ещё один выстрел!

– Похоже на то, что ему приходится защищаться.

– Скорей!..

И оба понеслись со всех ног. Добежав до опушки леса, они увидели «Викторию» на прежнем месте, а доктора – в корзине.

– В чём же дело? – с удивлением проговорил Кеннеди.

– Боже мой! – закричал Джо.

– Что ты видишь?

– Наш шар осаждает целая ватага негров!

В самом деле, милях в двух от них, вокруг сикомора, скакали и вопили, размахивая руками, штук тридцать каких-то существ. Некоторые из них успели взобраться на дерево и были уже на верхних его ветвях… Опасность казалась неотвратимой.

– Погиб мой доктор! – с отчаянием воскликнул Джо.

– Ну, друг мой, будь хладнокровнее и целься как можно вернее, – сказал шотландец. – Уж четырёх-то мы с тобой непременно должны уложить. Вперёд же!

С необыкновенной быстротой они пробежали с милю, когда из корзины раздался новый выстрел. Он свалил большущего дьявола, уже взбиравшегося по якорному канату.

Безжизненное тело покатилось с ветки на ветку и, наконец, раскачиваясь, повисло футах в двадцати от земли, руки и ноги болтались в воздухе.

– Чёрт побери! Чем же, спрашивается, держится эта скотина? – проговорил, останавливаясь, Джо.

– Не важно. Бежим же, бежим! – торопил охотник.

– Ах, мистер Кеннеди! – закричал, громко хохоча, Джо. – Представьте себе, держится-то он хвостом! Собственным хвостом! Ведь это обезьяна! Подумайте! Это только обезьяны!

– Во всяком случае, это лучше, чем люди, – отозвался Кеннеди, бросаясь в гущу орущей и вопящей ватаги.

Это были павианы, опасная и свирепая порода обезьян с отвратительными собачьими мордами. Несколько ружейных выстрелов быстро разогнали эту кривляющуюся орду, и она разбежалась, оставив на земле немало убитых.

Миг – и Кеннеди взбирается по шёлковой лестнице в корзину, а Джо отцепляет от сикомора якорь. Ещё миг – корзина опускается, и Джо уже сидит в ней с Фергюссоном и его другом.

Несколько минут спустя «Виктория» поднялась в воздух, и умеренный ветер понёс её к востоку…

– Вот так нападение! – проговорил Джо.

– Сначала, Самуэль, мы думали, что тебя осаждают негры, – прибавил Кеннеди.

– К счастью, это были только обезьяны, – ответил Фергюссон.

– Издали разница не велика.

– Да и вблизи не так уже велика.

– Как бы то ни было, это нападение обезьян могло иметь самые серьёзные последствия. Если бы от их усердного дёрганья якорь отцепился, неизвестно, куда бы занёс меня ветер.

– Помните, что я вам говорил, мистер Кеннеди?

– Ты был прав, Джо, но в то время ты как раз готовил свои бифштексы, и они возбудили у меня такой аппетит…

– Ещё бы, – заметил доктор, – ведь мясо антилопы превосходно.

– Вы, сэр, сможете тотчас же в этом убедиться: стол уже накрыт.

– Клянусь, у этой антилопы неплохой вкус дичины! – провозгласил охотник.

– Я до конца своих дней с удовольствием питался бы мясом антилопы, запивая его для пищеварения стаканом грога, – с полным ртом проговорил Джо.

И он принялся готовить грог.

– Пока всё идёт довольно хорошо, – заявил он.

– Даже очень хорошо, – поправил его Кеннеди.

– Ну, скажите по правде, мистер Кеннеди, разве вы жалеете, что отправились с нами?

– Хотел бы я видеть, кто посмел бы удержать меня! – возмущённо ответил охотник.

Было четыре часа дня. «Виктория» попала в более быстрое воздушное течение. Местность незаметно повышалась, и скоро барометр уже показывал высоту в тысячу пятьсот футов над уровнем моря. Доктору нужно было для поддержания шара на этой высоте довольно сильно расширять объём газа, и горелка всё время работала без перерыва.

Часов в семь «Виктория» уже парила над Каньеме. Доктор сразу узнал этот прекрасно возделанный край с его селениями, тонущими среди баобабов и тыквенных деревьев. Там находится как раз столица одного из султанов страны Угого, может быть, менее дикой, чем другие страны Африки: в Угого торговля членами собственной семьи – более редкое явление, и всё же скотина и люди живут вместе в круглых хижинах, напоминающих стога сена.

После Каньеме почва опять стала каменистой и бесплодной, но спустя какой-нибудь час неподалёку от Мабунгуру показалась плодоносная ложбина, где растительность снова зазеленела во всей своей красе. К вечеру ветер стал спадать, и всё, казалось, погрузилось в сон.

Тщетно искал доктор воздушных течений. Наконец, убедившись, что в природе царит полнейшее спокойствие, он решил заночевать в воздухе и для большей безопасности поднялся на высоту около тысячи футов. Здесь «Виктория» повисла неподвижно. Среди полнейшей тишины настала чудесная звёздная ночь…

Дик и Джо мирно улеглись на свои постели и заснули крепким сном, в то время как доктор нёс вахту. В полночь его сменил шотландец.

– Смотри же, в случае чего разбуди меня, – наказал ему Фергюссон. – Главное, не спускай глаз с барометра – это ведь наш компас.

Ночь была холодная. Разница между дневной и ночной температурой доходила до 27°.

С наступлением темноты начался ночной концерт зверей; голод и жажда выгнали их из берлог. Слышалось сопрано лягушек, которому вторило завывание шакалов; внушительные басы львов дополняли этот живой оркестр.

Утром, принимая вахту от Джо, доктор Фергюссон посмотрел на компас и увидел, что направление ветра изменилось. За последние два часа «Викторию» отнесло приблизительно миль на тридцать к северо-востоку. Она неслась над каменистой страной Мабунгуру, усеянной как бы отполированными глыбами сиенита; повсюду торчали скалы, то округлые, то конусообразные, похожие на гробницы друидов. Множество скелетов буйволов и слонов белело там и сям. Деревьев было мало, за исключением восточной стороны, где селения едва проглядывали среди дремучих лесов.

Около семи часов утра показалась большая, до двух миль в окружности, скала, напоминающая огромную черепаху.

– Мы на верном пути, – объявил Фергюссон. – Вон Жигуэ-ла-Мкоа. Мы сделаем там краткую остановку. Я хочу возобновить запас воды для горелки. Попробуем где-нибудь зацепиться.

– Что-то здесь мало деревьев, – заметил охотник.

– Всё-таки попробуем. Джо, брось-ка якоря, – приказал доктор.

Понемногу теряя подъёмную силу, шар снизился. Якоря были спущены; один из них застрял в расщелине скалы, и «Виктория» остановилась.

Ошибочно было бы думать, что доктор во время остановки мог совсем затушить свою горелку. Условия равновесия шара были высчитаны по уровню моря; местность же всё время поднималась, и, находясь на высоте от шестисот до семисот футов, шар стремился бы опуститься ниже поверхности земли; следовательно, надо было постоянно поддерживать его, подогревая газ. Только в том случае, если бы при полном отсутствии ветра корзина оказалась на земле, шар, освобождённый от значительной части своей нагрузки, мог бы держаться в воздухе без помощи горелки.

Судя по карте, у западного склона Жигуэ-ла-Мкоа были обширные болота. И вот Джо отправился туда один, с бочонком вместимостью до десяти галлонов. Он без труда нашёл воду около небольшого покинутого селения, запасся ею и вернулся, пробыв в отсутствии не более трёх четвертей часа. Дорогой он не заметил ничего особенного, кроме громадных ловушек для слонов, причём едва сам не попал в одну из них, где лежал полуизглоданный остов слона.

Из своей экскурсии Джо принёс плоды вроде кизила, – их на его глазах с наслаждением уписывали обезьяны. Доктор признал в них плоды мбенбу – дерева, очень распространённого на западном склоне Жигуэ-ла-Мкоа. Фергюссон с большим нетерпением ожидал возвращения Джо, ибо даже непродолжительная остановка в этой негостеприимной стране внушала ему опасения.

Вода была погружена без всяких затруднений, так как корзина находилась почти у самой земли. Джо отцепил якорь и в один миг очутился подле доктора. Фергюссон тотчас же усилил огонь в горелке, и «Виктория» снова понеслась по своему воздушному пути.

Аэронавты теперь находились милях в ста от Казеха – важного пункта Центральной Африки, куда благодаря юго-восточному течению они надеялись долететь в тот же день. Неслись они со скоростью четырнадцати миль в час. Управлять шаром было трудно. Нельзя было подняться высоко, не расширив значительно объёма газа, ибо местность, над которой они летели, была в среднем на высоте трёх тысяч футов над уровнем моря. Фергюссон предпочитал не делать этого. Он ловко обходил изгибы довольно крутых склонов гор и совсем низко пролетел над селениями Тембо и Тура-Вэльс. Последнее из них находится уже в Уньямвези – чудесном крае, где растения достигают огромных размеров, в особенности кактусы.

Около двух часов дня, при великолепной погоде, под палящими лучами солнца, вызвавшими полнейшую тишину в воздухе, «Виктория» уже парила над Казехом, находящимся в трёхстах пятидесяти милях от побережья.

– Мы вылетели из Занзибара в девять часов утра, – проговорил доктор Фергюссон, просматривая свои записи, – и вот за два дня, считая все наши отклонения, мы прошли около пятисот географических миль. А капитанам Бёртону и Спику на прохождение этого самого пути понадобилось целых четыре с половиной месяца.

Глава пятнадцатая

Казех. – Шумный базар. – Появление «Виктории». – Ванганги-колдуны. – Сыновья Луны. – Посещение доктором Фергюссоном больного султана. – Население. – «Тембе» – дворец султана. – Его жёны. – Султан-пьяница. – Обоготворение Джо. – Как танцуют на Луне. – Настроение изменилось. – Две луны на небосклоне. – Непрочность божественного величия.

Казех, являясь важным пунктом Центральной Африки, в сущности не представляет собой города. Надо сказать, что в этом крае городов вообще не существует. Казех лежит в шести обширных ложбинах, где разбросаны хижины и шалаши невольников, окружённые двориками и хорошо возделанными садами. Там растут лук, картофель, кабачки, тыква и превкусные шампиньоны. Область Уньямвези, лучшая часть Лунной страны, – так сказать, великолепный плодородный парк Африки. В центре области находится округ Уньяньебэ, чудесная местность, где беспечно живут несколько чисто арабских семейств – омани.

Эти люди с давних пор ведут торговлю в центре Африки и в Аравии. Торгуют они камедью, слоновой костью, набивными бумажными тканями и невольниками. Караваны их непрестанно тянутся через все экваториальные страны; доходят они и до побережья, доставляя оттуда предметы роскоши для своих разбогатевших хозяев-купцов. Окружённые своими жёнами и слугами, богачи-омани ведут жизнь самую бездеятельную, так сказать, «горизонтальную», – лежат, болтают, курят или спят.

Вокруг этих цветущих ложбин разбросаны многочисленные хижины туземцев, раскинулись огромные базарные площади, зеленеют поля конопли и дурмана, растут великолепные деревья, дающие прохладную тень. Это и есть Казех.

Казех – главное место встреч караванов: одни привозят сюда с юга невольников и слоновую кость, другие доставляют с запада племенам, живущим по берегам Великих озёр, хлопок и мелкие изделия из стекла.

Потому-то на здешних базарах – вечная суматоха и невообразимый шум. Крики носильщиков-метисов, бой барабанов, звук труб, ржание мулов, рёв ослов, пение женщин, писк детей, удары трости жемадара (начальника каравана), словно отбивающие такт в этой «пасторальной симфонии», – всё сливается в единый непрекращающийся гул.

Здесь без всякого порядка, а вернее сказать – в живописном беспорядке, навалены и яркие ткани, и бисер, и слоновая кость, и бивни носорога, и зубы акул, и мёд, и табак, и хлопок. Здесь заключаются самые удивительные сделки, ибо цена каждого предмета определяется исключительно вожделением, которое он вызывает у покупателя.

Вся эта суета, всё движение, весь шум сразу стихли, когда в небе появилась «Виктория». Величественно паря в воздухе, она постепенно, почти вертикально стала снижаться. В один миг мужчины, женщины, дети, невольники, купцы, арабы и негры исчезли с площади и забились в свои хижины.

– Знаешь, дорогой Самуэль, – заметил Кеннеди, – если мы и дальше будем производить такой же фурор своим появлением, то нам трудновато будет завязать какие-либо торговые сношения с местными жителями.

– А между тем здесь можно было бы совершить очень простую коммерческую сделку, – вмешался Джо. – Взять бы да и спуститься спокойно на эту базарную площадь и, не обращая ни малейшего внимания на купцов, забрать самые ценные товары! Да, так, пожалуй, можно было бы сразу разбогатеть.

– Ну, это не так-то легко, – возразил доктор. – С перепугу все разбежались, но, поверь, из суеверия или любопытства они не замедлят вернуться.

– Вы думаете, сэр?

– Поживём – увидим! Во всяком случае, благоразумнее будет не слишком к ним приближаться: ведь «Виктория» наша не бронирована, а значит, ей опасны и пуля, и стрела.

– Разве ты, Самуэль, намерен войти в переговоры с этими африканцами? – спросил Кеннеди.

– А почему бы нет, если это окажется возможным? – ответил доктор. – Мне кажется, здесь можно встретить арабских купцов, довольно цивилизованных. Помнится, что Бёртон и Спик не могли нахвалиться гостеприимством жителей Казеха. Надо и нам попытаться завязать с ними дружбу.

Снизившись мало-помалу, «Виктория» зацепилась одним якорем за верхние ветви дерева, росшего вблизи базарной площади. Тут все жители сперва осторожно высунули головы из своих убежищ, затем высыпали на площадь. Несколько вангангов-колдунов (их можно было узнать по знакам отличия – украшениям из раковин конической формы) смело выступили вперёд. У поясов их виднелись чёрные тыквенные фляжки, вымазанные салом, и различные, весьма грязные на вид предметы для колдовства.

Вокруг вангангов стала понемногу собираться толпа: среди неё было много женщин и детей. Забили барабаны, причём каждый старался заглушить все остальные. И вот присутствующие захлопали в ладоши и воздели руки к небу…

– Это их способ молиться, – пояснил доктор. – Если не ошибаюсь, нам предстоит сыграть здесь большую роль.

– Ну и прекрасно, сэр, так сыграйте её.

– Да и сам ты, мой милый Джо, быть может, станешь божеством.

– Что же, меня это ничуть не смутит, сэр: если мне будут кадить, это даже доставит мне удовольствие.

Один из колдунов поднял руку. Мгновенно шум и крики замерли, и воцарилась глубочайшая тишина. Колдун обратился к путешественникам с несколькими словами на неизвестном языке.

Ровно ничего не поняв из сказанного, доктор Фергюссон бросил наудачу несколько слов по-арабски и тотчас же получил ответ на том же языке.

Оратор-колдун произнёс очень длинную цветистую речь, выслушанную с полным вниманием. Доктору очень скоро стало ясно, что «Викторию» принимали ни больше ни меньше как за Луну и что в этой стране, любимой солнцем, никогда не забудется та честь, которую оказала высокочтимая богиня Луна, посетившая некогда город вместе со своими тремя сынами.

Доктор с большим достоинством провозгласил, что Луна каждую тысячу лет делает обход своих владений, желая поближе показать себя своим поклонникам, и потому он просит жителей не стесняться, а воспользоваться присутствием богини для того, чтобы сообщить ей о своих нуждах и пожеланиях.

Колдун на это ответил, что султан Мвани много лет уж хворает и нуждается в небесной помощи, поэтому он приглашает сынов Луны посетить больного повелителя.

Доктор тотчас же сообщил об этом приглашении своим спутникам.

– И ты думаешь отправиться к этому негритянскому царьку? – спросил охотник.

– Конечно. Люди эти, как мне кажется, настроены доброжелательно. В воздухе ни малейшего дуновения, и за «Викторию» нам бояться не приходится.

– Но что ты там будешь делать?

– Не беспокойся, дорогой Дик, я кое-что понимаю в медицине и уж как-нибудь справлюсь.

Затем, обращаясь к толпе, Фергюссон заявил:

– Луна, сжалившись над владыкой, столь дорогим сынам Уньямвези, велела нам позаботиться о его выздоровлении. Пусть же султан готовится нас встретить.

Восторженные крики и пение возобновились с ещё большей силой, и весь этот муравейник зашевелился.

– А теперь, друзья мои, – сказал Фергюссон, – на всякий случай надо всё предусмотреть. Может наступить момент, когда мы будем вынуждены как можно скорее улететь отсюда. Поэтому, Дик, оставайся в корзине и с помощью горелки поддерживай достаточную подъёмную силу шара. Якорь держится крепко, и за него бояться нечего. Я сойду на землю, Джо спустится со мной и останется у лестницы.

– Как, ты отправишься один к этому черномазому? – с беспокойством проговорил Кеннеди.

– Неужели, мистер Самуэль, вы не хотите, чтобы я сопровождал вас? – воскликнул Джо.

– Нет, не хочу: я пойду один. Эти милые люди воображают, что сама великая богиня явилась к ним в гости: я нахожусь под защитой суеверия. Итак, ничего не бойтесь и оставайтесь оба на указанных мною постах.

– Что делать, раз ты так хочешь… – отозвался охотник.

– Следи же, Дик, за расширением газа.

– Будь покоен, Самуэль.

Крики туземцев делались всё громче, они с жаром взывали к небесной помощи.

– Слышите, слышите! – воскликнул Джо. – Они, по-моему, что-то уж очень дерзко ведут себя со своей богиней Луной и её божественными сынами.

Доктор, захватив с собой дорожную аптечку, спустился на землю следом за Джо, который величественно, как и полагалось сыну Луны, уселся у самой лестницы, поджав под себя ноги по-арабски. Часть толпы с благоговением окружила его.

В это время доктор Фергюссон, сопровождаемый музыкой и религиозными плясками, медленно двигался к дворцу султана, находящемуся довольно далеко от базара. Было около трёх часов пополудни, и солнце сияло вовсю. Да оно и не могло вести себя иначе при таких обстоятельствах.

Доктор выступал очень торжественно. Рядом с ним шли ванганги, сдерживая толпу. Вскоре навстречу Фергюссону вышел довольно красивый юноша, побочный сын султана, по обычаю этой страны – единственный наследник всех богатств отца в обход законных детей. Юноша распростёрся перед сыном Луны, а тот грациозным жестом поднял его.

Три четверти часа спустя восторженная процессия, шествовавшая по тенистым дорожкам, среди роскошной тропической растительности, приблизилась к дворцу султана, квадратному зданию, которое называлось «Ититения» и было расположено на склоне холма. Выступы его соломенной крыши, опиравшиеся на украшенные резьбой деревянные столбы, образовывали своего рода веранду. Стены дворца были покрыты рисунками людей и змей, сделанными красноватой глиной, причём, конечно, более натурально выглядели змеи. Крыша этого жилища не опиралась непосредственно на стены, так что воздух свободно проникал в него. Окон не было, только маленькая дверь.

Доктора Фергюссона встретили с большим почётом стража и любимцы султана. Это всё были красивые, хорошо сложённые, сильные и здоровые представители племени ваньямвези. Волосы их, заплетённые во множество косичек, спадали на плечи. Щёки от висков до рта были татуированы чёрными и голубыми полосками. На уродливо оттянутых ушах висели деревянные кружочки и пластинки из копаловой камеди. Одеты они были в бумажные ярко раскрашенные ткани. У воинов были копья, луки с зубчатыми, отравленными соком молочая стрелами, кортики, «симы», то есть длинные зазубренные, как пила, сабли, и маленькие топорики.

Доктор вошёл во дворец. Здесь, несмотря на болезнь султана, стоял страшный шум. При появлении доктора шум ещё усилился. Фергюссону бросилось в глаза, что на притолоке были навешаны заячьи хвосты и гривы зебр, – очевидно, служившие талисманами.

Доктор был встречен толпой жён султана под гармонические звуки «упату» – род цимбал, сделанных из дна медного котелка, – и под грохот «килиндо» – огромного барабана, вышиной в пять футов, выдолбленного в стволе дерева. По этому барабанищу изо всех сил колотили кулаками два виртуоза. Большинство жён султана показались доктору очень красивыми. Они смеялись и курили табак из больших чёрных трубок. Длинные платья грациозными складками драпировали их стройные фигуры. Поверх платьев они носили «килт» – короткие юбки из волокон бутылочной тыквы. Шесть жён, стоявших поодаль, были не менее веселы, чем остальные, хотя в будущем их ждали ужасные мучения. По смерти султана они будут закопаны живыми вместе с трупом царственного супруга, дабы развлекать его и в месте вечного упокоения.

Доктор Фергюссон, окинув взглядом всю эту картину, подошёл к деревянной кровати монарха. Он увидел человека лет сорока, совершенно отупевшего от злоупотребления спиртными напитками и от всяких других излишеств. Помочь ему было, конечно, невозможно. Эта так называемая болезнь была не что иное, как беспросыпное пьянство. Царственный пьяница находился уже почти без сознания, и никаким нашатырным спиртом его уже нельзя было бы привести в себя. Во время торжественного приёма любимцы и жёны султана, склонившись, стояли на коленях. Доктор влил в рот монарха несколько капель сильно возбуждающего лекарства и оживил на минуту бесчувственное тело. Султан сделал слабое движение, а так как он уже несколько часов казался трупом, это проявление жизни вызвало восторженные крики в честь целителя.

Фергюссон, видя, что ему здесь делать больше нечего, решительным движением отстранил от себя своих слишком восторженных поклонников, вышел из дворца и направился к «Виктории». Было шесть часов вечера.

Между тем Джо спокойно ждал возвращения доктора, сидя внизу лестницы. Собравшаяся вокруг него толпа всячески выражала ему почтение, а он, как настоящий сын Луны, спокойно принимал эту дань. Для божества он, пожалуй, был простоват. Держал он себя совсем не гордо и даже любезничал с молодыми африканками, а те просто не могли на него наглядеться.

– Поклоняйтесь, милые девушки, поклоняйтесь, – говорил Джо, – я добрый малый, хоть и сын богини.

Ему преподнесли искупительные дары, которые обыкновенно складывают в «мцимы» – хижины, где помещаются идолы. Дары эти состояли из ячменя и «помбе» – разновидности крепкого пива. Джо счёл нужным отведать этот напиток, но для его нёба, хоть и привычного к вину и виски, он оказался слишком крепким. Он состроил ужасную гримасу, которую толпа приняла за любезную улыбку. Затем молодые девушки, затянув монотонную мелодию, исполнили вокруг него какой-то степенный танец.

– Ах, вы танцуете! – воскликнул Джо. – Хорошо же! Я не останусь в долгу перед вами и сейчас покажу вам, как пляшут у нас на родине.

И Джо пустился в головокружительную джигу. Чего только не выкидывал он – и извивался, и сгибался, и вытягивался, откалывал удивительные коленца, размахивал руками, принимал невероятнейшие позы, строил всевозможные гримасы… Словом, он дал туземцам самое удивительное представление о том, как танцуют боги на Луне.

И вот африканцы, переимчивые, как обезьяны, стали воспроизводить все его прыжки, ужимки, гримасы. Ни один жест Джо не ускользнул от их внимания, ни одной его позы они не забыли. Началась такая кутерьма, все вошли в такой азарт, какого и описать невозможно. В самый разгар веселья Джо вдруг заметил доктора.

Фергюссон поспешно возвращался среди злобно орущей толпы. Колдуны и вожди, казалось, были очень возбуждены. Доктора со всех сторон окружила толпа: она теснила его, угрожала…

«Странная перемена! Что могло произойти? Не окончил ли султан свои дни на руках небесного целителя? Вот уж было бы некстати», – пронеслось в голове шотландца.

Кеннеди со своего поста видел опасность, но не понимал её причины. Воздушный шар натягивал удерживающий его канат, как бы нетерпеливо порываясь подняться ввысь.

Но вот Фергюссон уже у лестницы. Суеверный страх всё ещё сдерживает толпу и не даёт ей совершить над ним насилие. Доктор быстро поднимается по лестнице, за ним карабкается Джо.

– Нельзя терять ни минуты, – говорит ему Фергюссон, – не отцепляй якоря. Мы перерубим канат. Скорей за мной!

– Но в чём же дело? – спрашивает Джо, влезая в корзину.

– Что случилось? – допрашивает Кеннеди, держа карабин наготове.

– Смотрите, – ответил доктор, указывая на горизонт.

– Ну и что же? – в недоумении возразил охотник.

– Луна!

В самом деле, луна, красная и великолепная, поднималась по тёмной лазури, словно огненный шар. Поднималась настоящая луна. А это значило, что либо на свете две луны, либо чужеземцы – плуты, каверзники и поддельные боги…

Естественно, что подобные мысли возникли в умах окружающих. Этим и объяснялась перемена в настроении толпы. Джо расхохотался помимо воли.

Толпа, понимая, что добыча ускользает из её рук, завопила; луки и мушкеты нацеливались на «Викторию».

Но один из колдунов махнул рукой, воины опустили оружие. Колдун полез на дерево, очевидно, намереваясь ухватиться за канат и притянуть шар к земле.

Джо схватил топор.

– Рубить, что ли? – спросил он.

– Подожди! – ответил доктор. – Быть может, нам удастся спасти якорь, я очень дорожу им. Канат мы всегда успеем перерубить.

Колдун, взобравшись на дерево, умудрился, сломав несколько веток, отцепить якорь. Освобождённый шар мгновенно взвился вверх, зацепив якорем колдуна, и тот неожиданно унёсся верхом на этом крылатом коне в воздушное пространство…

Изумление толпы, когда она увидела, что один из её вангангов уносится в воздух, не поддаётся описанию.

– Ура! – закричал Джо, в то время как «Виктория» благодаря своей большой подъёмной силе быстро поднималась вверх.

– Он держится крепко, – проговорил Кеннеди, – и небольшое путешествие, конечно, не повредит ему.

– Что же, мы сбросим этого негра? – спросил Джо.

– Что ты! – отозвался доктор. – Мы преспокойно опустим его на землю, и думается мне, что после подобного приключения его влияние как колдуна среди его соплеменников чрезвычайно возрастёт.

– Пожалуй, они даже сделают из него бога! – воскликнул Джо. – С них станется!

«Виктория» была уже на высоте почти тысячи футов. Негр с отчаянной энергией вцепился в канат. Он молчал, глаза его были устремлены в одну точку. К его ужасу примешивалось удивление. Лёгкий западный ветер уносил «Викторию» всё дальше от Казеха.

Прошло полчаса. Заметив, что местность под ними совершенно пустынна, доктор уменьшил пламя горелки и снизился. Футах в двадцати от земли негр решился спрыгнуть. Он упал на ноги и опрометью пустился бежать к Казеху, а «Виктория», освобождённая от лишнего груза, снова стала подниматься.

Глава шестнадцатая

Приближение грозы. – Лунная страна. – Будущее африканского континента. – Машина и светопреставление. – Вид местности при закате солнца. – Флора и фауна. – Гроза. – Зона огня. – Звёздное небо.

– Вот что значит стать сынами Луны без её позволения, – заговорил Джо. – Ведь эта спутница Земли могла сегодня сыграть с нами прескверную шутку. А вы, сэр, своим лечением не подорвали её славы?

– В самом деле, что с ним, с этим казехским султаном? – вмешался охотник.

– Он сорокалетний полумёртвый пьяница, – ответил доктор. – Плакать по нём вряд ли кто станет. Из этого приключения следует сделать вывод, что почести и слава мимолётны и не надо ими слишком увлекаться.

– И очень жаль! – воскликнул Джо. – По правде сказать, мне слава была по душе. Подумать только! Тебе поклоняются, ты разыгрываешь из себя бога… А тут вдруг появляется луна, да ещё вся красная, как будто она действительно разозлилась…

Так болтал Джо, рассматривая ночное светило с совершенно новой точки зрения; а в это время небо на севере стало заволакиваться густыми, зловещими тучами. Довольно сильный ветер на высоте трёхсот метров над землёй гнал «Викторию» на северо-северо-восток. Небесный свод над нею был ясен, но почему-то казался тяжёлым.

Часов в восемь вечера наши аэронавты находились на 32° 40’ восточной долготы и 4° 17’ южной широты. Под влиянием надвигающейся грозы воздушное течение несло их со скоростью тридцати пяти миль в час. Под ними быстро проносились волнистые плодородные равнины Мфуто. Эта картина была так живописна, что нельзя было ею не восхищаться.

– Мы находимся в центре Лунной страны, – заметил доктор Фергюссон. – Ведь эти места сохранили и поныне своё древнее название, должно быть, потому что во все времена здесь обоготворяли Луну. Действительно, чудесная страна! Трудно где-нибудь встретить более роскошную растительность!

– Хорошо бы перенести её под Лондон, это было бы не естественно, но очень приятно, – заметил Джо. – Почему вся эта красота досталась таким диким, варварским странам?

– А кто может поручиться, – возразил доктор, – что со временем эта страна не станет центром цивилизации? Может быть, в будущем, когда в Европе земля истощится и перестанет питать население, народы устремятся сюда.

– Ты полагаешь? – спросил Кеннеди.

– Конечно, дорогой Дик. Проследи за общим ходом событий, вспомни о переселениях народов, и ты придёшь к тому же выводу. Азия – первая кормилица мира, не правда ли? Четыре тысячи лет, быть может, она творит, оплодотворяется, производит, а затем, когда лишь камни усеивают землю там, где раньше колосились золотые гомеровские нивы, её дети покидают её истощённое и увядшее лоно. И вот мы видим, что они устремляются в Европу, юную и мощную, и она питает их две тысячи лет. Но и здесь плодородие почвы с каждым днём идёт на убыль. Новые болезни, что ни год поражающие растительность, скудные урожаи, недостаточные ресурсы – всё это признак угасания жизненной силы, неминуемого её оскудения. И мы видим, что народы приникают к могучей груди Америки, как к источнику, который нельзя назвать неиссякаемым, но который пока ещё не иссяк. Однако этот новый континент, в свою очередь, станет старым; его девственные леса будут вырублены для нужд промышленности; почва истощится, потому что с неё слишком много требовали; там, где каждый год снимали по два урожая, с трудом станут получать один. И вот тогда Африка предложит новым поколениям сокровища, веками копившиеся в её недрах. Севооборот и осушка болотистых местностей оздоровят вредный для европейцев климат, рассеянные по стране водные пути соединятся в общую навигационную систему. И страна, над которой мы парим, более плодоносная, более богатая, более жизнеспособная, чем другие, станет великой страной, где будут сделаны ещё более удивительные открытия, чем пар и электричество.

– Ах, доктор, – сказал Джо, – как бы хотелось всё это увидеть собственными глазами.

– Ты слишком рано родился, милый мой.

– Между прочим, – сказал Кеннеди, – скучнейшая эпоха настанет, пожалуй, именно тогда, когда промышленность поглотит всё и вся. Человек до тех пор будет изобретать машины, пока машина не сожрёт человека. Я всегда представлял себе, что светопреставление настанет в тот день, когда какой-нибудь гигантский котёл, нагретый до трёх миллиардов атмосфер, взорвёт наш земной шар.

– Прибавлю, – сказал Джо, – что в работе над такой машиной не последнюю роль сыграют американцы.

– Да, – ответил доктор, – по части котлов они мастера! Но не будем забираться в такие дебри, давайте полюбуемся этими Лунными землями, раз нам посчастливилось их увидеть.

Солнце, прорвавшись сквозь гряду облаков, золотило своими последними лучами гигантские деревья, древовидные папоротники, стелющийся мох, малейшую неровность почвы. Вся природа впитывала в себя его живительный свет. Над волнистой поверхностью земли возникали то тут, то там небольшие конические холмы. Гор не было. Среди непроходимых зарослей виднелись прогалины, тянулись колючие живые изгороди, а на этих прогалинах обосновались многочисленные селения, окружённые как бы природными крепостными стенами из колоссального молочая и кораллообразных кустов.

Вскоре среди пышной зелени зазмеилась Малагазари – самая большая река из тех, что питают озеро Танганьику. В неё вливаются многочисленные притоки, которые берут начало в прудах, образовавшихся в глинистом слое почвы, или в ручьях, вздувшихся во время половодья. Аэронавтам вся западная часть страны казалась покрытой сетью речек и водопадов.

На роскошных лугах пасся скот: животные с огромными горбами почти тонули в высокой траве. Благоухающие леса выглядели гигантскими букетами, но в этих букетах спасались от дневного зноя львы, леопарды, гиены, тигры. Порой слон раскачивал верхушки деревьев, и слышался треск ломаемых его бивнями стволов.

– Какая великолепная страна для охоты! – с восторгом воскликнул Кеннеди. – Я уверен, что пуля, пущенная наугад, непременно поразит какую-нибудь достойную нас дичь. А скажи-ка, Самуэль, не попробовать ли нам поохотиться?

– Нельзя, дорогой Дик: надвигается ночь, и ночь жуткая, грозовая. А грозы ужасны в этих местах, представляющих собой как бы гигантскую электрическую батарею.

– Ваша правда, сэр, – вмешался Джо. – Стало душно, ветер совсем спал, чувствуешь, как что-то надвигается.

– Да, воздух насыщен электричеством, – ответил доктор, – и всё живое ощущает состояние атмосферы перед борьбой стихий. Я, признаться, никогда до сих пор не чувствовал этого с такой силой.

– Ну, а не думаешь ли ты, друг мой, что нам следовало бы спуститься? – проговорил охотник.

– Наоборот, Дик, я предпочёл бы подняться ещё выше. Одного только боюсь: как бы скрестившиеся воздушные течения не отбросили нас с намеченного маршрута.

– Разве ты, Самуэль, хочешь изменить направление, по которому мы летели до сих пор от побережья?

– Видишь ли, Дик, если бы это мне удалось, я охотно продвинулся бы прямо к северу на семь или восемь градусов и попробовал бы добраться до тех широт, где, как предполагают, находятся истоки Нила. Быть может, нам удалось бы обнаружить там какие-нибудь следы экспедиции капитана Спика или, пожалуй, даже караван Хейглина. Если только мои вычисления верны, то мы находимся сейчас на тридцать втором градусе сороковой минуте восточной долготы, и мне хотелось бы подняться выше экватора.

– Погляди-ка! – закричал Кеннеди, прерывая своего друга. – Погляди на этих гиппопотамов, вылезающих из прудов… Это просто какие-то груды живого мяса… А вот и крокодилы… С каким шумом вбирают они в себя воздух!

– Они словно задыхаются, – заметил Джо. – А до чего же хорош наш способ путешествовать: с каким пренебрежением можем мы смотреть отсюда на всех этих хищников!.. Мистер Самуэль! Мистер Кеннеди! Посмотрите-ка вон на ту стаю зверей, движущихся тесными рядами. Их будет, пожалуй, штук двести. По-моему, это волки.

– Нет, Джо, это дикие собаки. И представь себе, до чего они отважны: не боятся нападать даже на львов. Для путешественника не может быть ничего опаснее подобной встречи: он будет немедленно растерзан ими.

– Ну, в таком случае Джо не возьмётся надеть на них намордники, но, если эта свирепость у них в натуре, их и винить нельзя, что с них возьмёшь! – ответил слуга.

Перед надвигающейся грозой мало-помалу всё затихло. Казалось, сгущённая, точно подбитая ватой, атмосфера потеряла способность передавать звуки. Птицы – журавли, красные и синие сойки, пересмешники, мухоловки – попрятались в густой листве деревьев. Во всей природе чувствовалось приближение урагана.

В девять часов вечера «Виктория» неподвижно повисла над районом Мсене – скоплением множества селений, едва различимых во мраке. Порой прорвавшийся сквозь тучи луч света отражался в тёмной воде каналов, освещая их прямые берега и силуэты мрачных, неподвижных пальм, тамариска, сикоморов и гигантского молочая…

– Я просто задыхаюсь, – заявил шотландец, втягивая всей грудью разреженный воздух. – Мы, по-видимому, совсем не движемся. Что же, будем спускаться, Самуэль?

– Но ведь гроза приближается, Дик, – ответил с беспокойством доктор.

– Если ты боишься, что нас унесёт ветром, мне кажется, нам не остаётся ничего другого, как приземлиться, – возразил шотландец.

– Быть может, гроза ещё не разразится этой ночью, тучи плывут на большой высоте, – вмешался Джо.

– Вот именно это и удерживает меня от подъёма ещё выше, – ответил Фергюссон. – Мы могли бы потерять из виду землю и оказаться в полной неизвестности относительно того, движемся ли мы вообще, а если движемся, то куда нас несёт.

– Решай же поскорее, дорогой Самуэль, время не терпит, – настаивал Дик.

– Как жаль, что спал ветер, – заметил Джо, – он увлёк бы нас подальше от грозы.

– Да, очень жаль, друзья мои, – проговорил Фергюссон, – ибо тучи представляют для нас большую опасность. Они ведь несут с собой ветры противоположных направлений, которые могут захватить нашу «Викторию» в своём вихре, а также молнии, способные испепелить нас. С другой стороны, если мы приземлимся и закрепим якорь за верхушку какого-нибудь дерева, шквал может легко сбросить нас на землю.

– Что же нам делать?

– Надо держаться в средней зоне между опасностями, которыми грозят нам и земля и небо. К счастью, у нас достаточно воды для горелки, да к тому же нетронутые двести фунтов балласта. В случае надобности я могу им воспользоваться.

– Мы будем нести вахту вместе с тобой, – заявил охотник.

– Нет, друзья мои. Спрячьте провизию и ложитесь спать. Если понадобится, я вас разбужу.

– Но не лучше ли было бы, сэр, вам отдохнуть, пока ничто ещё нам не угрожает?

– Нет, спасибо, милый Джо, я предпочитаю бодрствовать. Мы сейчас не движемся, и если обстоятельства не изменятся, то завтра мы будем находиться на том же самом месте.

– Спокойной ночи, сэр.

– Спокойной ночи, если это возможно.

Кеннеди и Джо, завернувшись в одеяла, улеглись, а доктор остался на посту.

Между тем громада туч мало-помалу спускалась, и становилось всё темнее. Мрачный небесный свод навис над землёй, точно собираясь раздавить её. Вдруг ослепительная, страшной силы молния прорезала темноту. Не успел погаснуть её отблеск, как ужасающий удар грома потряс небо…

– Вставайте! – крикнул Фергюссон.

Спавшие путешественники, разбуженные невероятным шумом, вскочили и стояли наготове, ожидая приказания доктора.

– Спускаться, Самуэль? – спросил Кеннеди.

– Нет, шар внизу не выдержит. Надо подняться, прежде чем из туч хлынет ливень и на нас обрушится вихрь.

Говоря это, Фергюссон усилил пламя горелки.

Тропические грозы разыгрываются с быстротой, не уступающей их силе. Вторая молния прорезала тучи, и за ней тотчас же одна за другой засверкали ещё двадцать. Всё небо полыхало, электрические искры трещали под крупными каплями дождя.

– Мы опоздали, – проговорил доктор, – и теперь придётся на нашем шаре, который наполнен легко воспламеняющимся газом, пронестись через огненную зону.

– Тогда на землю! На землю! – настаивал Кеннеди.

– Но мы и там рискуем взорваться, да к тому же, снизившись, можно напороться на ветви деревьев, – возразил Фергюссон.

– Ну, так давайте же подниматься, мистер Самуэль, – сказал Джо.

– Скорее! Скорее! – кричал шотландец.

В этой части Африки во время тропических гроз нередко можно насчитать до тридцати – тридцати пяти молний в минуту. Небо бывает буквально охвачено огнём, а раскаты грома сливаются один с другим.

В этой раскалённой атмосфере свирепствовал с ужасающей силой ветер. Он крутил охваченные пламенем тучи. Казалось, что какой-то гигантский вентилятор раздувает весь этот пожар…

Фергюссон поддерживал в горелке наибольшую температуру. Шар раздувался и шёл вверх. Стоя на коленях в центре корзины, Кеннеди удерживал края тента. Шар вертелся, раскачивался, доводя аэронавтов до головокружения. В оболочке его образовались большие впадины, в них врывался ветер, и шёлковая тафта под его напором гудела. Град с оглушительным шумом рассекал воздух и барабанил по «Виктории». Но, несмотря на всё, она продолжала подниматься и подниматься. Молнии чертили вокруг неё пламенные зигзаги. Она была среди огня.

– Нам остаётся поручить себя Богу: мы в его руках. Он один может нас спасти. Приготовимся ко всему, даже к пожару, – проговорил Фергюссон. – Может быть, мы будем падать не очень стремительно.

Слова доктора едва долетали до ушей его спутников, но они ясно видели при свете сверкающих молний его спокойное лицо. Он наблюдал явления фосфоресценции, производимые электрическими огоньками, блуждавшими по сетке аэростата. «Виктория» продолжала кружиться и раскачиваться, всё поднимаясь и поднимаясь ввысь. Четверть часа спустя она уже вышла из зоны грозовых туч. Электрические разряды происходили уже ниже «Виктории», образуя как бы огромный фейерверк под её корзиной.

Это было одно из самых красивых зрелищ, какие природа может предоставить человеку. Внизу гроза, а наверху звёздное небо – спокойное, молчаливое, невозмутимое, с луной, мирно изливающей свой свет на разъярённые тучи… Доктор взглянул на барометр. Он показывал высоту в двенадцать тысяч футов. Было одиннадцать часов вечера.

– Опасность, слава Богу, миновала, – проговорил доктор. – Нам нужно только держаться на этой высоте.

– А было страшно, – признался Кеннеди.

– Да! – отозвался Джо. – Зато это что-то новое. Я ничего не имею против того, чтобы поглядеть на грозу сверху. Что и говорить, – красивая картина!

Глава семнадцатая

Лунные горы. – Океан зелени. – Попытки стать на якорь. – У слона на буксире. – Продолжительная пальба. – Гибель толстокожего животного. – Печь на лоне природы. – Ночной привал. – Ночь на земле.

На следующее утро солнце показалось над горизонтом часов в шесть. Тучи рассеялись. Дул свежий утренний ветерок. Путешественники снова увидели благоухающую после грозы землю. «Виктория», кружась среди противоположных воздушных течений, оставалась почти на том же месте. Доктор, уменьшив количество газа, заставил шар снизиться, чтобы найти северное течение. Долго его попытки оставались тщетными. Ветер всё нёс и нёс шар к западу, и вот на голубоватом горизонте стали вырисовываться Лунные горы, расположенные полукругом у озера Танганьики. Горы эти были естественной крепостью, преграждавшей путь исследователям Центральной Африки. На некоторых конических вершинах лежали вечные снега.

– Вот мы и в неисследованном крае, – объявил доктор. – Капитан Бёртон хотя и далеко продвинулся на запад, но не смог достичь этих знаменитых гор. Он даже отрицал самое их существование и уверял своего спутника Спика, что Лунные горы – лишь плод его фантазии. Для нас же, друзья мои, в этом вопросе не может быть никаких сомнений!

– И мы перелетим через них, Самуэль? – поинтересовался Кеннеди.

– Не хотелось бы мне этого. Я надеюсь отыскать подходящее воздушное течение, которое снова отнесло бы нас к экватору. Я даже готов ждать его, если потребуется. Ведь наподобие судна наша «Виктория» всегда может бросить якорь при неблагоприятном ветре.

Предположения доктора скоро сбылись. Испробовав разные высоты, «Виктория» наконец направилась со своей обычной скоростью на северо-восток.

– Мы попали в превосходное течение, – заявил Фергюссон, глядя на компас. – К тому же мы находимся всего в каких-нибудь двухстах футах от земли. Всё это благоприятствует нашему знакомству с неведомыми землями. Ведь, отправляясь из Казеха на поиски озера Укереве, капитан Спик резко отклонился к востоку.

– А долго ли нам придётся так лететь? – спросил Кеннеди.

– Пожалуй, да. Наша цель – добраться до истоков Нила. Значит, нам остаётся пролететь больше шестисот миль, чтобы достигнуть той крайней точки, до которой добрались исследователи, двигавшиеся с севера.

– Но разве мы не спустимся на землю? Хорошо бы немного поразмять ноги, – сказал Джо.

– В самом деле, придётся это сделать, – отозвался доктор. – К тому же следует экономить нашу провизию, и ты, милый Дик, должен будешь снабдить нас свежим мясом.

– Как только ты этого пожелаешь, дорогой Самуэль!

– И ещё надо возобновить наш запас воды, – добавил доктор. – Кто знает, быть может, мы попадём в безводную местность. Необходимо быть предусмотрительным.

В полдень «Виктория» находилась на 29° 15’ восточной долготы и 3° 15’ южной широты. Она пролетала над селением Уйофу – северной границей Уньямвези – на высоте озера Укереве, которого ещё не было видно.

Племена, живущие близ экватора, по-видимому, более цивилизованны и управляются царьками, деспотизм которых не знает границ.

Наиболее плотным населением отличается провинция Карагва.

Сообща было решено спуститься на землю при первых же благоприятных условиях. Предполагалось сделать продолжительную остановку, во время которой будет произведён тщательный осмотр шара. Притушили пламя горелки, выбросили из корзины якоря, которые скоро стали задевать за высокие травы необозримой степи. С высоты эти травы казались газоном, в действительности же они поднимались на семь-восемь футов от земли.

«Виктория», словно гигантская бабочка, задевала эти травы, не приминая их. Впереди не было никаких препятствий – один безбрежный океан зелени…

– Мы, пожалуй, долго будем искать какое-нибудь дерево: я ни одного не вижу, – заметил Кеннеди. – Да и на охоту что-то плохая надежда, – прибавил он.

– Подожди, дорогой Дик, всё равно ты не мог бы охотиться здесь, где травы выше твоей головы. В конце концов найдём же мы удобное место.

Это была поистине чудесная прогулка, какое-то волшебное плавание по зелёному, словно прозрачному морю, слегка волнуемому ветерком. Корзина «Виктории», как бы оправдывая своё название «гондолы», рассекала эти зелёные волны, откуда вылетали порой, весело крича, стаи птиц с восхитительным оперением. Якоря купались в целом море цветов, оставляя после себя борозду, которая быстро стиралась, как след корабля в волнах.

Вдруг путешественники почувствовали сильный толчок: видимо, якорь зацепился за расселину какой-либо скалы, скрытой под гигантскими травами.

– Зацепились! – воскликнул Джо.

– Ну, что же! Спускай лестницу! – крикнул охотник.

Не успели прозвучать эти слова, как в воздухе раздался рёв, и из уст путешественников вырвались возгласы удивления.

– Что такое?

– Какой странный крик!

– Представь себе, мы движемся!

– Якорь, значит, оторвался!

– Нет! Он держится, – заявил Джо, попробовав канат.

– Что это значит? Скала сдвинулась с места?

В траве действительно что-то двигалось, и вскоре из неё показалось нечто продолговатое и извивающееся.

– Змея! – закричал Джо.

– Змея! – повторил Кеннеди, заряжая карабин.

– Да нет же – это хобот слона, – возразил доктор.

– Что ты, Самуэль, неужели слон?

И Кеннеди прицелился.

– Подожди, Дик, подожди.

– Подумайте только! Животное взяло нас на буксир и тащит.

– И представь, милый Джо, тащит туда, куда нужно, – заявил Фергюссон.

Слон подвигался вперёд довольно быстро; вскоре он добрался до лужайки, где его можно было рассмотреть. По его гигантскому росту доктор признал в нём самца прекрасной породы. Его беловатые бивни, удивительно красиво изогнутые, были не меньше восьми футов в длину. Между бивнями и засел крепко-накрепко якорь.

Слон тщетно старался при помощи хобота освободиться от каната, прикреплённого к корзине.

– Вперёд! Смелей! – в восторге кричал Джо. – Вот ещё один способ путешествовать! В лошадях нет надобности, к вашим услугам слон.

– Но куда же он нас тащит? – проговорил Кеннеди, держа в руках карабин; его так и подмывало выстрелить.

– Именно туда, дорогой Дик, куда нам нужно. Потерпи немного, – успокаивал Фергюссон своего друга.

– Wig a more, wig a more, – как говорят шотландские крестьяне. – Вперёд! Вперёд! – продолжал радостно кричать Джо.

Слон понёсся бешеным галопом, размахивая хоботом направо и налево. Каждый его скачок сильно сотрясал корзину «Виктории».

Доктор с топором в руке стоял наготове, собираясь обрубить канат, как только это станет необходимо.

– И всё же нашим якорем мы пожертвуем только в крайнем случае, – проговорил он.

Такой бег на буксире длился уже часа полтора, а слон отнюдь не проявлял усталости. Эти огромные толстокожие животные, так же как и киты, которых они напоминают своими размерами и быстротой передвижения, могут за одни сутки покрывать громадные расстояния.

– А знаете, – воскликнул Джо, – это всё равно что загарпунить кита. Мы подражаем тому, что проделывают китобои во время охоты.

Однако меняющийся характер местности заставил доктора подумать об ином способе передвижения. Милях в трёх, на севере, показался густой лес камальдоров. Тут уж появилась необходимость освободить шар от его живого двигателя.

И вот остановить слона было поручено Кеннеди. Тот вскинул на плечо свой карабин и, хотя положение для стрельбы было чрезвычайно неудобное, выстрелил. Но пуля, ударившись о голову слона, сплющилась, будто попала в железо. Слон же не обнаружил ни малейших признаков страха, но после выстрела понёсся с быстротой скаковой лошади.

– Чёрт возьми! – воскликнул Кеннеди.

– Ну и крепкая у него башка! – промолвил Джо.

– А теперь попробуем-ка всадить в него несколько конических пуль, – проговорил Дик, старательно заряжая карабин, и тут же выстрелил.

Слон страшно заревел и помчался ещё быстрее.

– Вижу, мистер Дик, мне надо вам помочь, – сказал Джо, хватаясь за ружьё, – а то этому конца не будет…

И две пули впились в бока животного.

Слон остановился, поднял хобот и затем снова со всех ног пустился по направлению к лесу. Он мотал своей огромной головой; кровь уже лилась из его ран потоками.

– Давайте ещё стрелять, мистер Дик, – предложил Джо.

– И, смотрите, стреляйте без перерыва, а то мы всего в каких-нибудь двадцати саженях от леса, – заметил доктор.

Раздались ещё десять выстрелов. Слон сделал ужасный прыжок. Корзина и шар затрещали так, что казалось – всё сейчас развалится на куски. Толчок был до того силён, что топор из рук доктора упал на землю.

Положение становилось критическим: канат якоря, накрепко привязанный к корзине, нельзя было ни отвязать, ни перерезать, а «Виктория» была уже почти у леса. Но в тот момент, когда слон задрал голову, в глаз ему попала пуля. Он остановился, зашатался, колени его подогнулись, и он подставил охотнику свой бок.

– Целюсь в сердце, – сказал Дик и выпустил из карабина свой последний заряд.

Слон испустил отчаянный предсмертный крик; он на мгновение выпрямился, помахал хоботом и затем всей своей тяжестью рухнул на землю, сломав при этом один бивень. Слон был мёртв.

– Он сломал бивень! – закричал Кеннеди. – В Англии за него платят по тридцать пять гиней за сто фунтов.

– Неужели так много? – удивился Джо, спускаясь по якорному канату на землю.

– К чему твои сожаления, дорогой Дик? – вмешался Фергюссон. – Разве мы с тобой торгуем слоновой костью? Разве мы явились сюда ради наживы?

Джо осмотрел якорь. Он крепко держался за уцелевший бивень. Самуэль и Дик спрыгнули на землю, а шар, наполовину уменьшившийся в объёме, закачался над трупом слона.

– Великолепное животное! – воскликнул Кеннеди. – Какая громадина! Никогда в Индии мне не приходилось видеть таких огромных экземпляров.

– Тут нет ничего удивительного, дорогой Дик: известно, что в Центральной Африке водятся самые крупные слоны. Андерсон, Кёмминг и другие так усиленно охотились на них в Капской области, что они перекочевали к экватору, и мы часто будем встречать целые их стада.

– Пока же, надеюсь, мы полакомимся вот этим самым слоном, – сказал Джо. – И я берусь приготовить из его мяса превкусное жаркое. Мистер Кеннеди, конечно, час или два поохотится, мистер Самуэль займётся осмотром шара, я же в это время буду стряпать.

– Превосходное расписание, – отозвался доктор. – Так мы и сделаем.

– Я и в самом деле воспользуюсь теми двумя часами свободы, которые соблаговолил мне оставить Джо, – заявил охотник.

– Отправляйся, друг мой. Только будь осторожен, главное – не уходи слишком далеко.

– Будь спокоен, Самуэль.

Дик захватил ружьё и углубился в лес.

А Джо приступил к исполнению своих обязанностей. Начал он с того, что выкопал яму глубиной в два фута и набил её сухими ветками, валявшимися тут в изобилии, – по-видимому, они были наломаны слонами, следов которых было здесь немало. Заполнив таким образом яму, Джо соорудил над нею костёр высотой в два фута и разжёг его.

Затем он направился к туше слона, лежавшей саженях в десяти от леса, ловко отсёк хобот (шириной в два фута у основания), вырезал самую его нежную часть и присоединил к ней кусок губчатого мяса ноги. Это действительно самые лакомые части, точно так же, как горб бизона, лапа медведя или голова дикого кабана. Когда костёр потух, в яме, очищенной от угольев и золы, оказалась очень высокая температура. Джо, завернув куски слонового мяса в ароматические листья, сложил их в эту яму и прикрыл золой, над всем этим он снова сложил костёр, и, когда тот прогорел, жаркое было готово.

Джо вынул своё кулинарное произведение из этой своеобразной печи и разложил на зелёных листьях аппетитные порции мяса, затем посреди прелестной лужайки всё приготовил к обеду: поставил жаркое, принёс сухарей, водку, кофе, а из соседнего ручья зачерпнул свежей и прозрачной, как кристалл, воды.

Приятно было смотреть на этот «накрытый стол», и Джо, не слишком гордясь собой, думал, что ещё приятнее будет поглощать эти яства.

– Вот так путешествие! И безопасное, и неутомительное, – повторял он. – Обед всегда вовремя, постель всегда к твоим услугам. Чего ещё надо? А этот добряк мистер Кеннеди ещё не хотел отправляться с нами!

В это время доктор Фергюссон тщательно осматривал воздушный шар. По-видимому, тот нисколько не пострадал во время грозы. И тафта и гуттаперча превосходно выдержали непогоду. Приняв во внимание высоту местности над уровнем моря и вычислив подъёмную силу шара, Фергюссон с радостью убедился, что количество водорода нисколько не убавилось. Оболочка, значит, осталась непроницаемой.

Всего пять дней назад аэронавты вылетели из Занзибара. Пеммикана ещё не начинали. Сухарей и мяса в консервах должно было хватить надолго. Требовалось лишь возобновить запас воды. Трубки и змеевик были в превосходном состоянии. Благодаря каучуковым коленам они прекрасно выдержали «трёпку», которой подвергся шар. Закончив осмотр, доктор занялся приведением в порядок своих записей, а затем сделал очень удачный рисунок окружающей местности: уходящая в беспредельную даль степь, лес камальдоров и «Виктория», неподвижно висящая в воздухе над трупом слона чудовищных размеров…

Через два часа вернулся Кеннеди со связкой жирных куропаток и задней ножкой сернобыка – этого наиболее быстроногого рода антилопы; Джо тотчас же взялся приготовить и всё это в дополнение к пиршеству.

– Обед подан! – вскоре закричал он весело.

Троим путешественникам оставалось только усесться на зелёной лужайке. Все признали, что нога и хобот слона – тонкое блюдо. Выпили за Англию, как всегда, и впервые в этой чудесной местности задымились восхитительные гаванские сигары.

Кеннеди ел, пил и болтал за четверых. Он был несколько навеселе и самым серьёзным образом предлагал своему другу доктору поселиться в этом лесу, построить себе из ветвей шалаш и положить начало династии африканских Робинзонов.

Дальше предложений дело не пошло, хотя Джо и выразил готовность играть роль Пятницы.

Кругом царило такое спокойствие, местность казалась такой безлюдной, что доктор решил заночевать на земле. Джо устроил огненный круг из костров. Подобная баррикада была необходима ввиду возможного появления диких зверей. И действительно, гиены, пумы и шакалы, привлечённые запахом слонового мяса, всю ночь бродили поблизости. Кеннеди не раз принуждён был стрелять в слишком дерзких посетителей. Но, в общем, ночь прошла спокойно.

Глава восемнадцатая

Карагва. – Озеро Укереве. – Ночь на острове. – Экватор. – Перелёт через озеро. – Водопады. – Вид страны. – Истоки Нила. – Остров Бенга. – Подпись Андреа Дебоно. – Флаг Англии.

На следующее утро с пяти часов начались приготовления к дальнейшему полёту. Джо разрубил топором (к счастью, найденным) бивни слона, и освобождённая «Виктория» понеслась на северо-восток со скоростью восемнадцати миль в час.

Ещё накануне вечером доктор по звёздам определил её местоположение. Шар находился на 2° 40’ южной широты, то есть в ста шестидесяти географических милях от экватора. Путешественники неслись над многими селениями, не обращая внимания на крики, вызываемые их появлением. Фергюссон всё время отмечал в тетради особенности местности, над которой они пролетали. Шар пронёсся над горами Руэмбе, почти такими же крутыми, как вершины Усагары, а дальше у Тенге – над первыми отрогами горных цепей Карагваха, которые, по мнению доктора, служат продолжением Лунных гор. По старинному преданию, эти горы являются колыбелью Нила, и, по-видимому, это утверждение близко к истине: горы подступают к озеру Укереве, где, как полагают учёные, берёт начало великая река.

Когда «Виктория» была над Кафуро – местностью, известной как центр торговли, – доктор наконец увидел озеро, предмет стольких исканий, озеро, которое 3 августа 1858 года открыл капитан Спик.

Волнение охватило Самуэля Фергюссона: ведь он почти достиг одного из главных пунктов, которые собирался исследовать. Вооружившись подзорной трубой, он старался не пропустить ни одного уголка этого таинственного края.

Под ним проносились заброшенные земли; только часть их была обработана. Местность, покрытая невысокими остроконечными холмами, по мере приближения к озеру становилась всё ровнее; вместо рисовых плантаций здесь простирались поля ячменя. Рос тут и подорожник, из которого туземцы приготовляют местное вино, и «мвани» – дикое растение, употребляемое вместо кофе. Полсотни круглых хижин с соломенными крышами представляли собой столицу Карагвы.

Можно было хорошо рассмотреть изумлённые лица довольно красивых людей с желтовато-коричневой кожей. На полях с трудом передвигались женщины невероятной толщины. Фергюссон очень удивил своих спутников, сообщив им, что эта полнота, очень ценимая в здешних местах, достигается путём обязательного употребления кислого молока. В полдень «Виктория» была на 1° 45’ южной широты, а через час уже парила над озером.

Капитан Спик назвал это озеро «Ньянца Виктория» («Ньянца» означает озеро). В данном месте оно имело в ширину миль девяносто. В южной его части капитан Спик открыл целую группу островков, названных им Бенгальским архипелагом. Свои исследования Спик довёл до Мванза, расположенного на восточном берегу озера, где и был радушно принят султаном. Спик сделал тригонометрическую съёмку этой части озера, но не смог раздобыть лодку ни для того, чтобы переплыть через озеро, ни для того, чтобы осмотреть большой остров Укереве, который при малой воде становится полуостровом. Он густо населён и управляется тремя султанами.

«Виктория» направлялась к северной части озера, о чём доктор очень сожалел. Ему хотелось точно определить южные его очертания. Берега, над которыми пролетали аэронавты, заросли густым и колючим кустарником, и их едва можно было разглядеть сквозь тучи носившихся над ними светло-коричневых москитов. Жить в этой местности было невозможно, она и была необитаема.

Только гиппопотамы лежали в густых высоких тростниках или прятались в белесоватых водах озера.

На западе берега не видно – озеро разлилось, как море. Расстояние между берегами настолько велико, что сообщения между ними нет; здесь часто разражаются сильные бури, так как в этой высокой и открытой местности свирепствуют ветры.

Доктору трудно было теперь справляться со своим шаром; он боялся, что его может отнести на восток. Но, к счастью, ему удалось попасть в течение, которое умчало «Викторию» на север; в шесть часов вечера она была над маленьким пустынным островком, находящимся в двадцати милях от берега, на 0° 30’ южной широты и 32° 52’ восточной долготы.

Путешественники зацепились за дерево, и, так как ветер к вечеру стих, они могли спокойно стоять на якоре. О том, чтобы спуститься на землю, нечего было и думать. Здесь, как и по берегам озера, вились густые тучи москитов. Пока Джо укреплял якорь на дереве, они уже успели его искусать, но он не рассердился на насекомых, находя это вполне естественным.

Доктор же, настроенный менее благодушно, отпустил канат, насколько это было возможно, стремясь избавиться от безжалостных москитов; они уже поднимались к ним с препротивным писком, от которого троим друзьям становилось не по себе. Доктор определил, что высота озера над уровнем моря – три тысячи семьсот пятьдесят футов, что совпадало с вычислениями капитана Спика.

– Ну, вот мы и на острове, – проговорил Джо, сильно расчёсывая себе кожу.

– Мы быстро осмотрим его, – отозвался охотник. – Видимо, кроме этих милых насекомых, здесь нет ничего живого.

– Надо вам сказать, что все островки, которыми усеяно озеро, не что иное, как вершины затопленных водою холмов, – пояснил доктор. – Нам положительно посчастливилось найти здесь пристанище, ибо берега озера населены свирепыми племенами. Спите же, благо небо сулит нам спокойную ночь.

– А ты, Самуэль, разве не последуешь нашему примеру? – спросил Дик.

– Нет, я не мог бы сомкнуть глаз. Мысли гонят прочь всякий сон. Завтра, друзья мои, если только ветер будет благоприятным, мы понесёмся прямо на север, и, быть может, откроем истоки Нила – эту тайну, не разгаданную до сих пор. Я не в силах уснуть, когда так близко истоки великой реки!

Кеннеди и Джо, которых вопрос об истоках Нила далеко не так волновал, как доктора, не замедлили крепко заснуть под его охраной.

В среду, 23 апреля, в четыре часа утра «Виктория» снялась с якоря. Царил ещё полумрак. Ночь неохотно покидала воды озера, над которым стоял густой туман. Но вскоре его разогнал сильный ветер. «Викторию» несколько минут качало из стороны в сторону, а затем понесло прямо на север.

Фергюссон от радости захлопал в ладоши.

– Мы на верном пути! – закричал он. – Увидим Нил сегодня – или никогда! Знаете, друзья мои, ведь мы на экваторе! И вот-вот будем в северном полушарии!

– О! Так, значит, сэр, вы считаете, что именно здесь проходит экватор? – спросил Джо.

– Именно здесь, мой милый.

– Вот как! По-моему, сэр, непременно нужно не теряя времени спрыснуть это событие.

– Ну что же, давайте выпьем по стакану грога! – смеясь, ответил доктор. – Твой способ изучать космографию, Джо, совсем не плох.

Вот как на «Виктории» был отпразднован перелёт через экватор.

«Виктория» быстро летела вперёд. На западе виднелся низкий ровный берег, а дальше – плоскогорья Уганды и Усоги. Скорость ветра всё возрастала и уже достигла почти тридцати миль в час.

По озеру, точно по морю, ходили огромные пенистые валы. При виде возникавших после затишья гладких, как бы маслянистых волн, которые долго поднимались на одном и том же месте, доктор определил, что озеро это имеет большую глубину. Надо сказать, что за всё время перелёта на нём было замечено всего два грубо выдолбленных челнока.

– Это озеро, – пояснил доктор, – должно служить по своему местоположению естественным водоёмом всех больших рек Восточной Африки. Небо возвращает ему в виде дождей то, что забирает у его истоков в виде испарений. Я почти уверен, что Нил берёт начало именно где-то здесь.

– Увидим, – проговорил Кеннеди.

Около девяти часов утра аэронавты приблизились к западному берегу, лесистому и, очевидно, пустынному. Ветер стал относить «Викторию» к востоку, и вдали показался другой берег озера, образовывавший на 2° 40’ северной широты огромную излучину. Вдали поднимались обнаруженные нашими друзьями вершины высоких гор, среди которых по глубокому извилистому ущелью бурлила река.

Управляя шаром, Фергюссон не отрывал глаз от местности, над которой они пролетали.

– Смотрите, друзья мои, смотрите! – вдруг закричал он. – Значит, то, что рассказывали арабы, верно! Они говорили о реке, которая вытекает из северной части озера Укереве. Теперь она перед вами! Мы летим над нею. Она несётся почти с такой же быстротой, как и мы. И эти воды, бегущие под нами, конечно, сольются с волнами Средиземного моря. Это Нил!

– Нил! – повторил за своим другом Кеннеди, заразившись его ликованием.

– Да здравствует Нил! – воскликнул Джо, никогда не пропускавший случая крикнуть «да здравствует», когда он был в восторге.

Громадные утёсы здесь и там загромождали течение этой таинственной реки. Вода бурлила, образуя стремнины и водопады, и всё это ещё больше убеждало Фергюссона в верности его предположений. Сотни потоков, пенясь, падали с окружающих гор. Видно было, как из земли выбиваются на поверхность тонкие струйки, как они бегут, встречаясь, состязаясь друг с дружкой в скорости, к этой рождающейся речке, которая принимала их в себя и становилась рекой.

– Конечно, это Нил, – убеждённо повторил доктор. – Знаете, происхождение названия этой реки вызывало у учёных не менее жгучий интерес, чем местонахождение её истоков. С какими только языками слово «Нил» не связывали: и с греческим, и с коптским, и с санскритом[23]. Но всё это не важно, раз этому самому Нилу пришлось, наконец, открыть нам тайну своих истоков!

– Но скажи, Самуэль, как убедиться, что это та самая река, которую обследовали пришедшие с севера путешественники? – спросил охотник.

– Если благоприятный ветер продержится хотя бы ещё час, мы получим доказательства самые верные, самые бесспорные и неопровержимые, – ответил доктор.

Горы расступались, как бы освобождая место многочисленным селениям и полям кунжута и сахарного тростника. Туземцы, по-видимому, были очень возбуждены и враждебно настроены по отношению к аэронавтам. Очевидно, они скорее были склонны к гневу, чем к поклонению, принимая пришельцев отнюдь не за богов, а за чужестранцев. И «Виктория» должна была держаться вне досягаемости мушкетных выстрелов.

– А спуститься на землю здесь будет трудновато, – проговорил шотландец.

– Невелика беда, – отозвался Джо. – Тем хуже для этих дикарей, мы лишим их приятной беседы с нами.

– Однако снизиться всё же необходимо хоть на четверть часа, – промолвил Фергюссон. – Мне нужны доказательства, которые подтвердили бы мои выводы.

– По-твоему, это необходимо, Самуэль?

– Совершенно необходимо, и мы спустимся, даже если бы понадобилось при этом прибегнуть к оружию.

– Вот это мне по вкусу! – воскликнул Кеннеди, поглаживая свой карабин.

– Словом, мы спустимся, сэр, когда вам будет угодно, – сказал Джо, начиная готовиться к бою.

– Иногда приходится служить науке с оружием в руках, – заметил доктор. – Между прочим, то же случилось с одним французским учёным, когда он в горах Испании измерял земной меридиан.

– Будь спокоен, Самуэль, и положись на своих телохранителей, – заявил Дик.

– Спускаемся, сэр? – спросил Джо.

– Нет ещё. Мы раньше поднимемся, чтобы сделать точную съёмку местности.

Водород расширился; не прошло и десяти минут, как «Виктория» парила уже на высоте двух тысяч пятисот футов над землёй. Отсюда ясно была видна целая сеть речек, впадавших в большую реку, которые в большинстве своём текли с запада, среди холмов и плодородных полей.

– Мы не более как в девяноста милях от Гондокоро и менее чем в пяти милях от пункта, которого исследователи достигли с севера, – справившись по карте, сказал Фергюссон. – Итак, начнём осторожно снижаться.

Когда «Виктория» спустилась больше чем на две тысячи футов, доктор предупредил:

– Теперь, друзья мои, надо быть готовыми ко всевозможным случайностям.

– Мы готовы! – ответили в один голос Дик и Джо.

– Прекрасно!

«Виктория» неслась вдоль русла реки в каких-нибудь ста футах от него; в этом месте река была не шире пятидесяти саженей. Туземцы шумно суетились в своих селениях, на обоих его берегах. На втором градусе Нил образовал водопад, где вода низвергалась с высоты около десяти футов. В этой своей части он был несудоходен.

– Вот, наверное, тот водопад, о котором упоминал Дебоно! – воскликнул доктор.

Река расширялась и была усеяна многочисленными островками; их Самуэль Фергюссон рассматривал с особым вниманием. Казалось, он ищет какой-то ориентир, который ему пока не удавалось найти.

Несколько негров подплыли на лодке под самый шар. Кеннеди приветствовал их выстрелом из карабина. Не причинив им вреда, выстрел этот, однако, заставил их как можно скорее добраться до берега.

– Счастливого пути! – прокричал им Джо. – На их месте я не рискнул бы вернуться, я бы здорово испугался чудовища, которое ревёт и гремит.

Но вот доктор Фергюссон схватил подзорную трубу и направил её на островок посредине реки.

– Четыре дерева! – закричал он. – Смотрите, вон там!

Действительно, на берегу островка росли четыре дерева.

– Это остров Бенга. Да, конечно, он! – прибавил доктор.

– Ну и что из этого? – спросил Дик.

– Да то, что мы с Божьей помощью спустимся здесь.

– Но там, кажется, есть люди, мистер Самуэль, – заметил Джо.

– Ты прав. Если я не ошибаюсь, вон там кучка туземцев, их человек двадцать, – подтвердил Кеннеди.

– Мы живо обратим их в бегство, это не так уж трудно, – ответил Фергюссон.

– Ну что ж, сказано – сделано, – ответил Дик.

Когда «Виктория» спускалась к островку, солнце стояло в зените.

Негры, принадлежащие к племени макадо, стали громко кричать. Один из них размахивал шляпой из древесной коры. Кеннеди прицелился в неё и выстрелил. Шляпа разлетелась на куски.

Это вызвало страшное смятение. Негры бросились в реку и вплавь перебрались на противоположный берег, откуда немедленно посыпались тучи стрел и град пуль. Но «Виктория», зацепившаяся за расселину скалы, была недосягаема. Джо соскользнул на землю.

– Лестницу! – закричал доктор. – Кеннеди, за мной!

– Что ты хочешь делать, Самуэль?

– Давай спустимся, Дик, ты мне нужен, как свидетель.

– К твоим услугам.

– А ты, Джо, сторожи хорошенько.

– Будьте спокойны, сэр, я за всё отвечаю.

– Идём же, Дик, – торопил доктор.

Сойдя на землю, он повёл своего друга к группе скал, возвышавшихся на краю острова. Здесь он принялся что-то искать среди кустарников и при этом в кровь исцарапал себе руки. Вдруг он схватил охотника за плечо.

– Смотри! – проговорил он.

– Буквы! – закричал Кеннеди.

В самом деле, на скале очень ясно вырисовывались две буквы: А и Д.

– А и Д – это собственноручная подпись Андреа Дебоно, исследователя, дальше всех поднявшегося вверх по течению Нила, – объяснил доктор.

– Вот это действительно неопровержимо, дорогой мой Самуэль!

– Ты наконец убедился?

– Это Нил. Теперь уж сомневаться невозможно.

Фергюссон тщательно срисовал эти драгоценные инициалы, точно придерживаясь их величины и формы, и, взглянув на них в последний раз, сказал:

– А теперь вернёмся к нашей «Виктории».

– И не теряя времени, – прибавил Кеннеди, – ибо, видишь, несколько туземцев уже собираются плыть сюда.

– Теперь для нас это не важно. Пусть бы только ветер ещё несколько часов пронёс нас к северу, и тогда мы будем в Гондокоро, где сможем пожать руки нашим соотечественникам.

Через десять минут «Виктория» величественно поднялась в воздух. Доктор Фергюссон в ознаменование достигнутого успеха развернул флаг Англии.

Глава девятнадцатая

Нил. – «Дрожащая» гора. – Воспоминание о родине. – Рассказ арабов. – Ньям-ньям. – Умные мысли Джо. – «Виктория» лавирует. – Подъёмы аэростата. – Мадам Бланшар.

– В каком направлении мы летим? – спросил Кеннеди своего друга, видя, что тот смотрит на компас.

– Мы летим на север-северо-запад.

– Чёрт побери, это ведь не север!

– Конечно, нет, Дик. И боюсь, что нам трудновато будет добраться до Гондокоро. Обидно, но не надо забывать, что нам уже удалось соединить воедино труды исследователей, двигавшихся и с востока, и с севера. Нет! Жаловаться нам не приходится.

«Виктория» мало-помалу удалялась от Нила.

– Ну, бросим же последний взгляд на эти широты – предел, которого не могли переступить самые отважные путешественники, – проговорил Фергюссон. – Именно здесь обитают враждебные европейцам племена, о которых упоминали Питрик, Арно, Миани и молодой путешественник Лежан, которому, надо сказать, мы обязаны лучшими трудами о верховьях Нила.

– Значит, Самуэль, наши открытия не противоречат научным гипотезам? – спросил Кеннеди.

– Нисколько. Белая река, Бахр-эль-Абиада, вытекает из озера, громадного, как море; здесь и берёт своё начало Белый Нил; поэзия от этого, без сомнения, проиграет; этой королеве рек охотно приписывали небесное происхождение; древние называли её Океаном и чуть ли не верили, что она вытекает из солнца! Но приходится идти на уступки и время от времени принимать то, чему учит нас наука; учёные, быть может, будут не всегда, а поэты – всегда.

– А вон видны водопады, – сказал Джо.

– Это водопады Македо, находящиеся на третьем градусе северной широты, – отозвался Фергюссон. – Да, это они. Как жаль, что нам не удалось ещё несколько часов пролететь над Нилом, – добавил он.

– Там, впереди, виднеется горная вершина, – заметил охотник.

– Это гора Логвек, называемая арабами «Дрожащая» гора[24], – пояснил доктор. – Все эти места посетил Дебоно, путешествовавший под именем Латиф Эфенди. Надо сказать, что племена, живущие по берегам Нила, постоянно враждуют между собой и ведут бесконечные кровопролитные войны. Вы представляете себе, какой страшной опасности подвергался Дебоно в этих местах?

Тут ветер повернул «Викторию» на северо-запад. Чтобы избежать вершины горы Логвек, пришлось искать иное воздушное течение.

– Друзья мои, – обратился Фергюссон к своим спутникам, – в сущности, только сейчас и начинается наш перелёт через Африку. Ведь до сих пор мы чаще всего шли по стопам наших предшественников. Теперь же мы пускаемся в края, совершенно неведомые. Хватит ли у нас на это смелости?

– Конечно! – в один голос крикнули Дик и Джо.

– Ну, тогда в путь-дорогу! И да поможет нам небо!

Пронесясь над оврагами, лесами и разбросанными там и сям селениями, наши путешественники в десять часов вечера были у пологих склонов «Дрожащей» горы.

В этот памятный день, 23 апреля, «Виктория», увлекаемая сильнейшим ветром, пролетела за пятнадцать часов расстояние в триста пятнадцать миль.

Но во время последней части этого перелёта настроение у аэронавтов было подавленное. В корзине царила полнейшая тишина. Был ли поглощён доктор Фергюссон мыслями о своих открытиях? Задумались ли его спутники о том, что ожидает их в неведомых краях? Конечно, но, кроме того, на них нахлынули воспоминания о родине и далёких друзьях. Один только Джо продолжал смотреть на всё философски, считая естественным, что родина, находясь так далеко от них, не может быть одновременно в Африке. Но он уважал молчание Самуэля Фергюссона и Дика Кеннеди.

В десять часов вечера «Виктория» стала на якорь против «Дрожащей» горы. Здесь путники плотно поужинали и хорошо выспались, поочерёдно неся вахту.

Утром они проснулись в лучшем расположении духа, чем накануне. Погода была хорошая, и дул благоприятный ветер. За завтраком Джо так развеселил своих спутников, что они окончательно пришли в хорошее настроение.

Страна, где они находились, огромна. Она простирается от Лунных гор до горных кряжей государства Дарфур, равняясь по величине чуть ли не всей Европе.

– Мы, должно быть, пролетаем над местностью, где, по предположениям учёных, находится царство Усога, – сказал доктор. – Географы считают, что в центре Африки существует обширная низменность с огромным озером. Посмотрим, правы ли они.

– Но откуда могли взяться подобные предположения? – спросил Кеннеди.

– Видишь ли, они основаны на рассказах арабов; это народ словоохотливый, пожалуй, даже слишком. Некоторые из путешественников, побывавших в Казехе и у Великих озёр, встречали там невольников из Центральной Африки и расспрашивали их об их родине. От сопоставления всех этих рассказов и возникла такая гипотеза. Надо сказать, что в таких рассказах всегда бывает доля истины. Мы видели, что предположения об истоках Нила оказались верными, – добавил Фергюссон.

– Да, ничего не может быть вернее, – отозвался охотник.

– И вот на основании таких свидетельств и были сделаны попытки составить карты, конечно, весьма приблизительной точности, – продолжал доктор. – Одна из таких карт в моём распоряжении, и я, по мере надобности, буду её исправлять в пути.

– А эта страна населена? – спросил Джо.

– Конечно, и населена довольно-таки несимпатичными племенами, – ответил доктор.

– Так я и думал!

– Все эти разрозненные племена известны под общим названием «ньям-ньям», – рассказывал доктор, – а это не что иное, как звукоподражательное слово, изображающее жевание.

– Отлично! – воскликнул Джо. – «Ньям-ньям».

– Но, знаешь, милый Джо, если бы ты лично вызвал это звукоподражание, то, я думаю, не находил бы его таким забавным.

– Что вы хотите сказать, сэр? – вскричал Джо.

– Да то, что эти самые туземцы считаются людоедами.

– И это достоверно?

– Вполне достоверно. Предполагалось также, что у них есть хвосты, как у четвероногих, но скоро убедились, что хвосты принадлежат звериным шкурам, которые они носят.

– Жаль всё-таки, что у них нет хвостов: ими так удобно отгонять москитов, – заметил Джо.

– Возможно, что и удобно, но видишь ли, милый мой, это относится к области басен, вроде собачьих голов, которые путешественник Брён-Ролле якобы видел у некоторых племён.

– Собачьи головы! Что ж, это тоже удобно: можно лаять и питаться человечьим мясом.

– Но кое-что, к несчастью, достоверно, – продолжал доктор, – а именно, что племена эти чрезвычайно свирепы и очень падки до человечьего мяса, которое всегда жаждут раздобыть.

– Уж, надеюсь, они не польстятся на мою особу! – воскликнул Джо.

– Смотрите-ка, чего захотел! – заметил охотник.

– Да, да, мистер Дик. Если когда-нибудь мне и суждено быть съеденным во время голода, то я хочу, чтобы мною воспользовались вы с моим доктором. Но кормить собой негров… Фу! Никогда! Я умер бы от стыда.

– Хорошо, милый Джо, – отозвался на это Кеннеди. – Значит, решено: в случае чего мы с Самуэлем будем на тебя рассчитывать.

– К вашим услугам, господа.

– А знаешь, Дик, почему Джо сказал нам это? – вставил доктор. – Да чтобы мы его как можно лучше откармливали.

– Что же? Быть может, и так, – согласился Джо. – Ведь человек весьма эгоистичное животное.

После полудня небо заволокло тёплым туманом, поднимавшимся от земли. Сквозь него едва можно было различить, что делалось внизу. И вот доктор, боясь наткнуться на какую-нибудь вершину, решил сделать в пять часов остановку. Ночь прошла благополучно, без всяких приключений, но ввиду полнейшей темноты пришлось всё время быть настороже.

На следующее утро подул сильнейший муссон. Ветер врывался во внешние впадины шара и трепал вовсю его нижнюю часть, через которую проходили в шар трубки с газом. Пришлось укрепить её верёвками, что очень ловко проделал Джо. При этом он убедился, что шар по-прежнему абсолютно герметичен.

– Это обстоятельство вдвойне важно для нас, – заметил Фергюссон. – Прежде всего мы не теряем драгоценного газа, а кроме того, не оставляем за собой легко воспламеняющегося вещества, которое в конце концов загорелось бы и вызвало бы у нас пожар.

– Да, это было бы довольно неприятно, – проговорил Джо.

– А скажи, Самуэль, мы в таком случае стремглав полетели бы на землю? – поинтересовался Дик.

– Стремглав нет. Газ горел бы спокойно, и мы спускались бы постепенно. Подобный случай произошёл с французской воздухоплавательницей мадам Бланшар. Она, пуская фейерверк, подожгла свой шар. Но не полетела камнем вниз и уцелела бы, если бы её корзина не стукнулась о какую-то трубу и мадам Бланшар не была сброшена на землю.

– Будем надеяться, что ничего подобного с нами не случится, – сказал охотник. – До сих пор наш полёт мне не казался опасным, и я не предвижу препятствий, которые помешали бы нам благополучно добраться до цели.

– Я тоже держусь такого мнения, дорогой Дик, – сказал Фергюссон. – Надо заметить, что до сих пор несчастья с воздухоплавателями происходили или по их неосторожности, или вследствие плохого устройства шара. На несколько тысяч подъёмов приходится не более двадцати смертных случаев. Для аэронавтов наибольшую опасность представляют спуски и подъёмы. И тут мы должны быть особенно осторожны и предусмотрительны.

– А теперь надо позавтракать, – заявил Джо, – и пока мистер Дик не найдёт способа угостить нас добрым куском дичи, придётся довольствоваться мясными консервами и кофе.

Глава двадцатая

Небесная бутылка. – Сикомор-пальма. – Мамонтовые деревья. – «Дерево войны». – Проект крылатой колесницы. – Битва двух племён. – Резня. – Вмешательство свыше.

Ветер, усиливаясь, становился порывистым. «Виктория» всё время меняла направление. Её бросало то к северу, то к югу, и ей никак не удавалось встретить постоянное воздушное течение.

– Мы как будто летим быстро, а в сущности, не слишком подвигаемся вперёд, – проговорил Кеннеди, заметив частые колебания магнитной стрелки.

– «Виктория» летит со скоростью по крайней мере полутораста километров в час, – отозвался Фергюссон. – Наклонитесь оба, и вы увидите, с какой быстротой всё мелькает под нами. Взгляните-ка! Этот лес будто несётся нам навстречу.

– И вот он уже сменился поляной, – заметил охотник.

– А вместо поляны теперь селение, – объявил через несколько минут Джо. – Ну до чего же озадаченные и растерянные лица у этих негров!

– Оно и понятно, – ответил доктор. – Ведь когда французские крестьяне впервые увидели воздушный шар, они начали стрелять в него, приняв за какое-то чудище. После этого, согласитесь, чего уж требовать от суданского негра. Ему вполне простительно таращить глаза при виде нашей «Виктории».

– Ей-ей, мне очень хочется – конечно, с вашего, сэр, позволения – сбросить пустую бутылку! – заявил Джо, когда «Виктория» пронеслась над одним селением футах в ста от земли. – Если только эта бутылка целой и невредимой долетит до негров, они, пожалуй, начнут ей поклоняться, а разбейся она – из её осколков, верно, понаделают себе талисманов.

Говоря это, Джо швырнул вниз бутылку; она тотчас же разлетелась вдребезги, а туземцы с пронзительными криками разбежались по своим хижинам.

– Взгляните-ка вон на то дерево! – немного погодя закричал Кеннеди. – Сверху оно одной породы, а снизу другой.

– Ну и страна! Подумайте только, здесь деревья растут одно над другим! – закричал Джо.

– На обломанный ствол сикомора нанесло плодородной земли, и в один прекрасный день ветром бросило туда же зерно пальмы, и оно там проросло, как обычно прорастает в грунте.

– Вот славный способ! – воскликнул Джо. – Я его непременно введу у нас в Англии. Это было бы совсем недурно для лондонских парков. И уж говорить нечего, как этим можно увеличить количество фруктов в садах! У нас были бы сады в несколько этажей. Особенно такая штука пришлась бы по вкусу мелким землевладельцам.

В этот момент пришлось поднять «Викторию», чтобы перелететь через вековой банановый лес вышиной более трёхсот футов.

– Что за великолепные деревья! – воскликнул Кеннеди. – Я не могу себе представить что-либо красивее этих величественных лесов. Ты только взгляни, Самуэль!

– Да, дорогой Дик, в самом деле эти банановые деревья удивительно высоки, – отозвался Фергюссон. – Но, надо тебе сказать, в лесах Америки они никого не поразили бы.

– Как? Ты хочешь сказать, что существуют ещё более высокие деревья?

– Да, конечно, так называемые мамонтовые. В Калифорнии, например, нашли кедр вышиною в четыреста пятьдесят футов. Это будет повыше башни на здании парламента и самой высокой египетской пирамиды. Ствол внизу имеет сто двадцать футов в окружности, а судя по концентрическим кольцам его древесины, ему не более и не менее, как целых четыре тысячи лет с лишним.

– Ну, тогда, сэр, здесь нет ничего удивительного, – вмешался в разговор Джо. – Если живёшь четыре тысячи лет, так уж, понятно, будешь высокого роста!

Пока доктор рассказывал, а Джо подавал реплики, лес кончился, и на смену ему показалось множество хижин, расположенных вокруг площади. Посредине площади одиноко росло дерево. При виде его Джо закричал:

– Ну, если на этом дереве четыре тысячи лет растут подобные цветы, я его не поздравляю!

И он указал на ствол гигантского сикомора, кругом заваленный человеческими костями. Цветы же, о которых говорил Джо, были недавно отсечённые человеческие головы, висевшие на кинжалах, воткнутых в кору дерева.

– У людоедов такое дерево называется «деревом войны», – пояснил Фергюссон. – Индейцы сдирают кожу с головы своих жертв, а африканцы – те отсекают им всю голову.

– Это, конечно, вопрос моды, – заметил Джо.

Но вот уже селение с окровавленными головами скрылось из глаз, а вместо него развернулась картина не менее отталкивающая: там и сям валялись брошенные на растерзание гиенам и шакалам полуобглоданные человеческие трупы.

– Это, должно быть, трупы преступников, – сказал доктор. – По крайней мере я знаю, что в Абиссинии преступников кидают на съедение диким зверям.

– Не скажу, чтобы это было более жестоко, чем виселица, – отозвался шотландец. – Только грязнее, вот и всё.

– А на юге Африки, – продолжал рассказывать доктор, – преступника запирают в его собственной хижине со всем его скотом, быть может, даже с семьёй, а затем поджигают. Вот это действительно жестокость. Но если виселица менее жестока, я всё же согласен с Кеннеди, что она проявление варварства.

Тут Джо разглядел своими зоркими глазами стаи хищных птиц, паривших в воздухе, и указал на них своим спутникам.

– Да это орлы! – вскричал Кеннеди, смотря на них в подзорную трубу. – Чудесные птицы! Они несутся с не меньшей быстротой, чем мы.

– Только бы они не напали на нас, – проговорил Фергюссон. – Эти орлы, поверьте, для нас страшнее диких зверей и диких племён!

– Вот ещё! Мы их живо разгоним ружейными выстрелами, – отозвался охотник.

– Я предпочёл бы всё-таки, дорогой Дик, не прибегать к твоему искусству, – возразил Фергюссон, – ведь тафта, из которой сделан шар, не выдержит и первого удара их клюва. Но мне кажется, что наш шар скорее напугает этих страшных птиц, чем привлечёт их.

– Ах! Блестящая мысль! – воскликнул Джо. – Сегодня они приходят мне в голову целыми дюжинами. А что, если бы нам изловчиться и запрячь этих самых орлов в нашу корзину, они потащили бы нас по воздуху.

– Этот способ предлагался, и вполне серьёзно, – заметил доктор, – но, боюсь, он мало применим к таким норовистым существам.

– Мы бы их выдрессировали, – развивал свою идею Джо, – вместо удил надели бы на них наглазники, с помощью которых можно было бы, закрывая то один, то другой глаз, поворачивать их и налево и направо, а закрывая им оба глаза, заставлять их парить на месте.

– Уж позволь мне, милый Джо, предпочесть твоей орлиной упряжке попутный ветер. Это и вернее, и не требует пищи, – ответил доктор.

– Пусть будет по-вашему, сэр, но от своей мысли я всё-таки не отказываюсь.

Был полдень. «Виктория» в последнее время подвигалась медленнее: земля уже не неслась, а только проходила под нею.

Вдруг раздались крики и свист. Путешественники взглянули поверх корзины. Взору их предстало зрелище, очень их взволновавшее. Два племени с ожесточением сражались, пуская в воздух тучи стрел.

Воины, стремясь уничтожить друг друга, не замечали появления «Виктории». В этой чудовищной свалке участвовало приблизительно человек триста, и большинство из них было окровавлено. Вся эта картина производила самое отвратительное впечатление.

Когда наконец «Виктория» была замечена, битва на время прекратилась, но завывания стали ещё ужаснее, и в корзину полетело несколько стрел, из которых одна пронеслась так близко, что Джо умудрился схватить её.

– Давайте-ка поднимемся выше, чтобы стрелы не настигли нас! – крикнул Фергюссон. – Надо быть как можно осторожнее! Рисковать нам нельзя.

Битва возобновилась; снова были пущены в ход топоры и копья. Не успевал кто-нибудь свалиться на землю, как его противник уже отсекал ему голову. В этой бойне принимали участие и женщины: они подбирали отрубленные окровавленные головы и складывали их на поле битвы. Между женщинами происходили схватки из-за этих отвратительных трофеев.

– Ужасное зрелище! – с омерзением воскликнул Кеннеди.

– Скверные людишки, – проговорил Джо. – А впрочем, одень их в военную форму, и они были бы не хуже всяких других солдат.

– Меня так и подмывает принять участие в этой битве! – вырвалось у охотника, размахивающего своим карабином.

– Ни в коем случае! – крикнул Фергюссон. – Зачем нам вмешиваться в то, что нас не касается? Ты хочешь разыграть роль провидения, а сам даже не знаешь, кто тут прав, а кто виноват. Скорее, скорее подальше от этого отталкивающего зрелища! Если бы великие полководцы могли взглянуть вот так, сверху, на театр военных действий, они, пожалуй, потеряли бы вкус к проливаемой ими крови и к завоеваниям.

Вождь одной из диких орд выделялся своим огромным ростом и геркулесовой силой. В одной его руке было копьё, которое он то и дело вонзал в гущу вражеского отряда, в другой – топор, которым он работал не менее беспощадно. Вдруг этот Геркулес отшвырнул далеко от себя копьё, бросился к одному раненому, отсёк ему руку, схватил её и с наслаждением впился в неё зубами.

– Да он хуже зверя! – вскричал Кеннеди. – Нет, я не в силах стерпеть это!

И вождь с простреленной головой свалился навзничь.

Тут воины его словно оцепенели. Эта сверхъестественная смерть вождя страшно напугала их и в то же время воодушевила их противников. В один миг половина сражавшихся убежала с поля битвы.

– Поищем повыше течение, которое как можно скорее унесёт нас отсюда, – промолвил доктор. – Это зрелище, признаться, возбудило во мне отвращение.

Но Фергюссону не удалось улететь своевременно. И наши путешественники увидели, как победители набрасывались на убитых и раненых, как они вырывали друг у друга ещё тёплые куски человечьего мяса и с жадностью пожирали их.

– Тьфу! Какая гадость! – крикнул Джо.

Но вот «Виктория», увеличившись в объёме, стала подниматься. Ещё несколько минут до неё долетал вой озверевшей орды, и затем её унесло на юг, а ужасающая сцена резни и людоедства осталась позади.

Шар летел над холмистой местностью, по которой текли к востоку многочисленные речки и ручьи; они, без сомнения, впадали в те притоки озера Ну и реки Газелей, любопытное описание которых дал Лежан.

С наступлением ночи «Виктория», пролетев в этот день сто пятьдесят миль, бросила якорь у 27° восточной долготы и 4° 20’ северной широты.

Глава двадцать первая

Странные крики. – Ночное нападение. – Кеннеди и Джо на дереве. – Два выстрела. – «Ко мне! На помощь!» – Ответ по-французски. – Утро. – Миссионер. – План спасения.

Ночь была очень темна. Доктор Фергюссон не мог определить, где именно они спустились. Якорь зацепился за вершину очень высокого дерева, которое едва вырисовывалось в ночном мраке. Как всегда, доктор нёс первую вахту с девяти часов вечера, а в полночь его сменил Кеннеди.

– Смотри же, Дик, сторожи хорошенько, – наказал ему доктор.

– А разве что-нибудь изменилось?

– Нет как будто. Но мне показалось, что внизу, под нами слышатся какие-то неясные крики. Ведь, в сущности, я не знаю, куда нас занёс ветер, а лишняя осторожность нам не повредит.

– Ты, Самуэль, должно быть, слышал вой диких зверей.

– Нет, мне почудилось совсем другое… Ну, одним словом, при малейшей тревоге разбуди меня немедленно.

– Можешь не волноваться.

Доктор ещё раз внимательно прислушался, но кругом всё было тихо, и он, бросившись на одеяло, скоро заснул. Небо было покрыто густыми тучами, но не чувствовалось ни малейшего ветерка. «Виктория» держалась на одном только якоре и всё же была неподвижна.

Кеннеди, пристроившись в корзине так, чтобы было удобно наблюдать за горелкой, в то же время внимательно вглядывался в темноту. Порой ему казалось, как это бывает у людей беспокойных или насторожённых, будто внизу мелькает какой-то слабый огонёк. На мгновение ему представилось даже, что он ясно видит его в каких-нибудь двухстах шагах, но тот блеснул и исчез с быстротой молнии. Вероятно, это был один из тех световых узоров, которые глаз видит в глубоком мраке. Кеннеди было успокоился и снова стал всматриваться в темноту, как вдруг резкий свист прорезал воздух.

Что это? Крик животного, ночной птицы или свист человека?

Кеннеди, сознавая всю опасность положения, собирался уже разбудить товарищей, но тут ему пришло в голову, что, кто бы это ни был, человек или зверь, он, во всяком случае, находится вне пределов досягаемости для пуль. Дик осмотрел свои ружья и стал вглядываться в темноту.

Вскоре ему показалось, что какие-то неясные тени крадутся к их дереву. В это мгновение из-за туч проскользнул луч луны, и Кеннеди ясно увидел группу каких-то существ, двигающихся в темноте.

Ему пришло на память приключение с павианами, и, не медля более, он дотронулся до плеча доктора, который тотчас же проснулся.

– Тише, – прошептал Кеннеди.

– Что-нибудь случилось?

– Да, надо разбудить Джо.

Когда Джо вскочил, охотник рассказал то, что он видел.

– Неужели снова эти проклятые обезьяны? – тихо проговорил Джо.

– Возможно. Надо всё же принять меры предосторожности, – сказал Фергюссон.

– Мы с Джо спустимся по лестнице на дерево, – заявил Кеннеди.

– А я в это время, – добавил доктор, – подготовлю всё, чтобы «Виктория» смогла в случае надобности мигом подняться в воздух.

– Значит, сговорились.

– Ну так спускаемся, – сказал Джо.

– Смотрите же, без крайней необходимости не пускайте в ход оружия, – напутствовал их доктор. – Не следует обнаруживать наше присутствие.

Дик и Джо ответили ему кивком головы. Они бесшумно соскользнули на дерево и уселись у разветвления двух крепких ветвей, за которое уцепился якорь. Сидя неподвижно среди листвы, они молча прислушивались. Вдруг послышалось какое-то шуршание по коре дерева. Джо схватил шотландца за руку.

– Слышите? – прошептал он.

– Да, что-то приближается.

– Быть может, это змея. Помните, вы слышали свист?

– Нет, в нём было что-то человеческое.

«Уж лучше всё-таки дикари, – подумал Джо, – терпеть не могу гадов».

– Шум усиливается, – снова прошептал через несколько минут Кеннеди.

– Да, кто-то карабкается сюда.

– Ты наблюдай за этой стороной, а я за той, – шёпотом проговорил охотник.

– Хорошо.

Они были одни на крепкой большой ветке, в гуще исполина баобаба. В листве его царил непроглядный мрак. Вдруг Джо наклонился к уху Кеннеди и прошептал:

– Негры.

До их слуха даже долетело несколько слов, произнесённых вполголоса внизу.

Джо вскинул ружьё на плечо.

– Подожди, – остановил его шёпотом Дик.

Дикари действительно взбирались на баобаб. Они карабкались со всех сторон, скользя по веткам, как змеи, и подвигались медленно, но уверенно. Их можно было узнать по запаху тел, смазанных зловонным жиром. Вскоре на уровне ветки, на которой сидели Кеннеди и Джо, показались две головы…

– Стреляй! – скомандовал шотландец.

Двойной выстрел прокатился, как гром, и замер среди стонов и воплей. В мгновение ока вся ватага исчезла.

Но среди криков вдруг прозвучал чей-то голос – удивительный, неожиданный, невероятный! Какой-то человек воскликнул по-французски:

– Ко мне! На помощь!

Кеннеди и Джо были безмерно изумлены и мигом взобрались обратно в корзину.

– Вы слышали? – спросил Фергюссон.

– Конечно. Подумайте только! Этот невероятный голос: «Ко мне! На помощь!» Француз в руках этих варваров!

– Быть может, какой-нибудь путешественник или миссионер?

– Несчастный! – воскликнул охотник. – Его терзают, может быть, убивают.

Фергюссон тщетно старался скрыть своё волнение.

– Тут нет никаких сомнений, – наконец проговорил он, – какой-то несчастный француз попал в руки дикарей. И, конечно, мы не тронемся отсюда, пока не сделаем всё, что возможно, для его спасения. По нашим ружейным выстрелам он должен понять, что явилась неожиданная помощь, он верит, что это вмешательство провидения. Ведь правда, друзья мои, мы не отнимем у него этой последней надежды? Каково ваше мнение?

– Мы полностью согласны с тобой, Самуэль! Распоряжайся нами!

– Обсудим же, что нам делать, а с рассветом постараемся его выручить, – сказал Фергюссон.

– Но как нам отделаться от этих подлых негров? – проговорил Кеннеди.

– Стоит вспомнить, как удирали эти негры, и можно с уверенностью сказать, что они не знакомы с огнестрельным оружием, – продолжал доктор, – следовательно, нам нужно воспользоваться их страхом. Но подождём до рассвета и уж тогда, сообразуясь с местностью, выработаем план спасения.

– Этот бедняга должен быть где-нибудь поблизости, – заметил Джо, – так как…

– Ко мне! Ко мне! – раздался тот же голос, но уже более слабый.

– Варвары! – закричал, дрожа от волнения, Джо. – А что, если они прикончат его ещё этой ночью?

– Слышишь, Самуэль, – обратился Кеннеди к своему другу, хватая его за руку, – а вдруг они прикончат его ночью!

– Это маловероятно, друзья мои. Дикие племена умерщвляют своих пленников обычно среди бела дня: им, видите ли, для этого непременно нужно солнце, – пояснил доктор.

– Ну а что, если мне воспользоваться ночной темнотой и пробраться к этому несчастному? – промолвил шотландец.

– Тогда и я пойду с вами, мистер Дик, – предложил Джо.

– Постойте, постойте, друзья мои! Этот план делает честь вашему сердцу и вашей храбрости, но вы подвергаете опасности всех нас и ещё больше можете повредить тому, кого мы хотим спасти.

– Почему же? – возразил Кеннеди. – Ведь эти дикари перепуганы. Они разбежались и больше не вернутся.

– Дик, умоляю тебя, послушайся меня! Поверь, я имею в виду общее благо. Если бы ты случайно попался им в руки, всё бы пропало.

– Но этот несчастный? Он ждёт, надеется. И никто не отзывается, никто не идёт на помощь. Ему уже, верно, начинает казаться, что ружейные выстрелы ему только померещились.

– Его можно успокоить, – заявил доктор Фергюссон.

И, поднявшись, доктор приложил ко рту руку в виде рупора и прокричал на том же языке, на каком взывал о помощи неизвестный:

– Кто бы вы ни были, не теряйте надежды! Три друга думают и заботятся о вас.

В ответ на это раздался ужасный вой, заглушивший, без сомнения, ответ пленника.

– Его убивают! Его прикончат! – закричал Кеннеди. – Наше вмешательство только ускорило его смертный час. Надо действовать.

– Но каким образом, Дик? Подумай, что можно сделать в таком мраке?

– Ах, если бы было светло! – воскликнул Дик.

– Ну хорошо, а если б был день, что бы ты тогда сделал? – каким-то странным тоном спросил доктор.

– Ничего не может быть проще, Самуэль, – ответил охотник. – Я спустился бы на землю и стрельбой разогнал бы этот сброд.

– А ты, Джо, что сделал бы? – обратился к нему Фергюссон.

– Я, сэр, поступил бы более осторожно. Дал бы знать пленнику, в каком направлении ему бежать.

– Но каким образом?

– Привязал бы записку к стреле, которую, помните, я поймал на лету, или же громко сказал бы ему это, благо дикари не понимают нашего языка.

– Ваши планы несбыточны, друзья мои. Спастись бегством этому несчастному страшно трудно, если б даже он сумел ускользнуть от своих мучителей. Твой же проект, дорогой Дик, при твоей отваге да ещё благодаря страху, который мы нагнали на них стрельбой, быть может, и удался бы. Но провались он – тебе грозила бы гибель, и нам пришлось бы спасать уже не одного, а двоих. Нет! Надо действовать иначе – так, чтобы все шансы на успех были на нашей стороне.

– Но действовать немедленно, сейчас же, – настаивал охотник.

– Возможно, – многозначительно сказал Фергюссон.

– Да неужели, сэр, вы в силах рассеять эту тьму?

– Кто знает, Джо…

– Ах, сэр! Если только вы это сделаете, я скажу, что вы самый великий учёный в мире!

Доктор несколько минут молчал. Видимо, он обдумывал какой-то план. Оба, Дик и Джо, с трепетом смотрели на него, глубоко взволнованные этим необычайным положением.

Вскоре Фергюссон заговорил:

– Вот мой план: у нас ещё не тронут балласт в двести фунтов. Мне кажется, что этот пленник – он ведь изнурён, измучен – не может весить больше самого тяжёлого из нас. Следовательно, у нас, во всяком случае, остаётся лишних шестьдесят фунтов балласта, и его можно будет сбросить, чтобы поскорее подняться.

– Объясни, пожалуйста, что ты думаешь предпринять? – попросил Кеннеди.

– А вот что. Ты сам понимаешь, Дик, что если мне удастся захватить пленника и я сброшу количество балласта, равное ему по весу, то равновесие шара не будет нарушено. Но если придётся как можно скорее подниматься, чтобы ускользнуть от этой оравы негров, мне понадобится прибегнуть к более энергичным средствам, чем моя горелка. И вот для этого в нужную минуту и придётся сбросить остаток балласта.

– Видимо, так, – согласился Дик.

– Но здесь есть и отрицательная сторона, – продолжал Фергюссон. – Чтобы спуститься потом, мне понадобится выпустить количество газа, пропорциональное излишку сброшенного балласта. Конечно, газ – вещь очень ценная, но можно ли думать об этом, когда вопрос идёт о спасении человеческой жизни!

– Ты совершенно прав, Самуэль: мы должны пойти на любые жертвы, чтобы спасти этого человека.

– Приступим же к делу, – сказал Фергюссон. – Начните с того, что переместите балласт к борту корзины так, чтобы его сразу можно было сбросить.

– А как быть с темнотой?

– Пока она скрывает наши приготовления, а когда они будут закончены, рассеется. Держите оружие наготове. Быть может, придётся стрелять. Чем мы располагаем? Один выстрел из карабина, четыре из двух ружей, двенадцать из двух револьверов, всего семнадцать. Мы можем сделать все семнадцать за четверть минуты. А может быть, стрелять не понадобится. Ну что, вы готовы?

– Готовы, – ответил Джо.

Балласт поместили у борта, зарядили ружья.

– Прекрасно, – одобрил доктор. – Будьте же внимательны. Ты, Джо, сбрасывай балласт, а ты, Дик, хватай пленника. Но помните: ничего не делать без моего распоряжения. А теперь, Джо, ступай скорей, отцепи якорь и мигом возвращайся назад в корзину.

Джо проворно спустился вниз по канату и через несколько минут вернулся обратно. «Виктория», получив свободу, повисла в воздухе почти неподвижно.

В это время доктор убедился, что в смесительной камере есть достаточно газа, чтобы в случае надобности пустить в ход горелку, не прибегая к помощи бунзеновской батареи. Потом он взял два хорошо изолированных проводника, служивших для разложения воды, и, порывшись в своём дорожном чемодане, достал оттуда два заострённых уголька, которые и прикрепил к концам проводников.

Оба его друга смотрели на то, что он делает, ровно ничего не понимая, но молчали. Закончив свою работу, Фергюссон встал посреди корзины и, взяв в каждую руку по проводнику с угольком, сблизил их концы.

И вдруг яркий, ослепительный, невыносимый для глаз свет вспыхнул между остриями угольков. Огромный сноп электрического света прорезал ночной мрак.

– Ах, сэр! – вырвалось у Джо.

– Ни слова! – прошептал доктор.

Глава двадцать вторая

Сноп света. – Миссионер. – Похищение при электрическом свете. – Священник-лазарист. – Слабая надежда на выздоровление миссионера. – Заботы доктора. – Самоотверженная жизнь. – Полёт над вулканом.

Фергюссон стал направлять сноп электрического света в разные стороны. Наконец он задержал его, ярко осветив одно место, оттуда сразу донеслись вопли ужаса. Дик и Джо смотрели во все глаза на представившееся им зрелище.

Баобаб, над которым почти неподвижно висела «Виктория», рос посреди лужайки. Между полей кунжута, с одной стороны, и сахарного тростника, с другой, было разбросано штук пятьдесят низких хижин с коническими крышами, а вокруг них кишело многочисленное негритянское население. Почти под самой «Викторией», в каких-нибудь ста футах от неё, стоял столб. У подножия его находился молодой мужчина лет тридцати, с длинными чёрными волосами, полуголый, худой, израненный, окровавленный, склонивший голову на грудь, как распятый Иисус. Выстриженные на макушке волосы говорили о том, что на этом месте недавно была тонзура.

– Это миссионер! – закричал Джо. – Священник!

– Бедняга! Несчастный! – восклицал Дик.

– Мы его спасём, – уверял доктор. – Спасём!

При виде шара, похожего на огромную комету с ярко сверкающим хвостом, негры, понятно, пришли в полное смятение. Слыша их вопли, пленник поднял голову. В глазах его блеснула надежда, и, не отдавая себе отчёта в том, что происходит вокруг него, он протянул руки к своим неожиданным спасителям.

– Он жив! Он жив! – радостно закричал Фергюссон. – Слава Богу! А ведь дикари обезумели от страха. Мы его спасём. Вы готовы, друзья мои?

– Готовы, Самуэль.

– Ну, Джо, туши горелку.

Приказ доктора был тотчас же исполнен. Едва заметный ветерок нёс «Викторию» к пленнику; одновременно шар вследствие охлаждения газа мало-помалу спускался. Минут десять «Виктория» купалась в волнах света, почти остановившись на месте. Фергюссон всё направлял на толпу ослепительный сноп лучей, от которого негры, придя в неописуемый ужас, один за другим забились в свои хижины. Площадка опустела. Доктор был прав, возлагая надежды на сверхъестественное появление «Виктории», бросающей солнечные лучи среди ночного мрака.

Корзина приблизилась к земле. Несколько смельчаков негров, видя, что добыча ускользает от них, вернулись, испуская громкие крики. Кеннеди схватил карабин, но доктор запретил ему стрелять. Миссионер не был даже привязан к столбу – это было лишнее при его крайней слабости. Он стоял на коленях, не имея сил держаться на ногах. В ту минуту, когда «Виктория» коснулась земли, охотник откинул в сторону свой карабин, схватил в охапку миссионера и втащил его в корзину. В то же мгновение Джо сбросил на землю двухсотфунтовый балласт.

Доктор был уверен, что «Виктория» должна тут же взмыть вверх, но вопреки его ожиданию она, поднявшись на три-четыре фута, внезапно остановилась.

– Кто нас держит? – в ужасе закричал доктор.

С дикими криками к «Виктории» мчалось несколько дикарей.

– Ах! – воскликнул Джо, наклонившись над бортом. – Один из этих дикарей уцепился за низ нашей корзины.

– Дик! Дик! – крикнул доктор. – Ящик с водой!

Дик сразу понял мысль своего друга и, схватив один из ящиков с водой, весивший более ста фунтов, вышвырнул его за борт.

Освободившись от балласта, «Виктория» сразу поднялась футов на триста, и толпа, видя, что пленник уносится от неё в луче ослепительного света, огласила воздух неистовыми воплями…

– Ура! – радостно воскликнули Кеннеди и Джо.

Тут «Виктория» снова рванулась ввысь, и на этот раз больше, чем на тысячу футов.

– Что случилось? – спросил Кеннеди, от толчка едва удержавшийся на ногах.

– Ничего, – ответил Фергюссон. – Просто этот негодяй наконец покинул нас.

Джо, быстро нагнувшись над бортом корзины, увидел, как дикарь, вытянув руки, летел вниз, как он несколько раз перевернулся в воздухе и наконец грохнулся о землю.

Доктор разъединил провода, и наступила полная тьма. Был час ночи. Француз, лежавший в обмороке, открыл глаза.

– Вы спасены, – сказал ему Фергюссон.

– Спасён от мучительной смерти, да, – с печальной улыбкой ответил француз по-английски. – Благодарю вас, братья, но не только дни мои, а самые часы сочтены. Немного мне осталось жить.

И миссионер, вконец обессиленный, впал в забытьё.

– Он умирает! – закричал Дик.

– Нет, нет, – ответил Фергюссон, склоняясь над французом. – Но он очень слаб. Давайте положим его под тентом.

Они осторожно уложили на одеяло жалкое, исхудалое тело, покрытое шрамами, свежими ранами и ожогами. Доктор взял носовой платок, нащипал немного корпии и наложил её на раны, предварительно промыв их. Он действовал умело и ловко, как настоящий врач. Затем, вынув из своей аптечки подкрепляющее средство, он влил несколько капель в рот миссионера. Тот едва имел силы прошептать: «Благодарю, благодарю».

Доктор, видя, что больному необходим полный покой, опустил над ним тент, а сам снова занялся шаром. «Викторию», учитывая присутствие на ней четвёртого пассажира, освободили, в общем, от балласта в сто восемьдесят фунтов, и она держалась в воздухе без помощи горелки. На рассвете лёгкий ветерок тихо понёс «Викторию» на северо-запад. Фергюссон подошёл к спящему миссионеру и несколько минут наблюдал за ним.

– Если бы только мы могли сохранить спутника, посланного нам небом! – промолвил охотник. – Есть ли хоть какая-нибудь надежда?

– Да, Дик, при хорошем уходе, на таком чистом воздухе.

– Сколько выстрадал этот человек! – проговорил взволнованный Джо. – Ему нужно было больше смелости, чем нам. Шутка ли: жить одному среди этих диких племён!

– Вне всякого сомнения, – отозвался охотник.

Доктор весь день не хотел будить миссионера; в сущности, это был даже не сон, а дремота, прерываемая стонами и тихими жалобами. Состояние больного не переставало беспокоить Фергюссона.

Под вечер «Виктория» остановилась и неподвижно простояла среди мрака всю ночь. Джо и Кеннеди сменяли друг друга у постели больного, а Фергюссон один нёс вахту.

На следующее утро «Виктория», поднявшись в воздух, слегка отклонилась к западу. День обещал быть великолепным. Вдруг больной несколько окрепшим голосом позвал своих новых друзей. Они тотчас же подняли края тента, и он с наслаждением стал вдыхать свежий утренний воздух.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Фергюссон.

– Как будто лучше, – ответил больной. – А до сих пор, друзья мои, мне всё казалось, будто я вас вижу во сне. Признаться, я с трудом отдаю себе отчёт в том, что случилось. Скажите, кто вы такие? Как вас зовут? Я хочу знать это, чтобы помянуть вас в своей последней молитве.

– Мы английские путешественники, – сказал Фергюссон, – пытаемся на воздушном шаре перелететь через Африку, и вот по пути нам посчастливилось спасти вас.

– У науки есть свои герои, – сказал миссионер.

– А у религии – свои мученики, – откликнулся шотландец.

– Вы миссионер? – спросил доктор.

– Я священник миссии лазаристов. Вас мне послало небо. Но моя жизнь кончена. Расскажите мне о Европе, расскажите о Франции – ведь уже целых пять лет я ничего не знаю о своей родине.

– Пять лет! Один среди этих дикарей! – воскликнул Кеннеди.

– Это души, которые нуждаются в искуплении, – ответил молодой священник. – Это братья дикие и невежественные, которых только церковь может наставить и цивилизовать.

Фергюссон долго рассказывал миссионеру о его родной Франции. Тот жадно слушал, и тихие слёзы струились по его щекам. Время от времени он брал в свои лихорадочно горящие ладони то руки Кеннеди, то руки Джо и пожимал их. Доктор приготовил больному несколько чашек чаю, и тот выпил их с наслаждением. Бедняга почувствовал некоторый прилив сил, смог приподняться и, видя, что он несётся по ясному небу, даже улыбнулся.

– Вы отважные путешественники, – начал он, – ваше смелое предприятие завершится благополучно, вы-то увидите ваших родных, ваших друзей, вашу родину, вы…

Несчастный так устал и ослабел, что его пришлось снова уложить. Несколько часов он находился в состоянии полной прострации, похожем на смерть. Фергюссон не отходил от него и не мог сдержать своего волнения: он чувствовал, что жизнь покидает больного. «Неужели, – думал доктор, – мы так скоро потеряем того, кого вырвали из рук мучителей?» Доктор снова перевязал кровоточащие раны страдальца и принуждён был пожертвовать большей частью своего запаса воды, чтобы освежить его пылающее в жару тело. Словом, он самым нежным и разумным образом ухаживал за ним. К французу мало-помалу возвращалось сознание, но, увы, не жизнь.

Умирающий прерывистым голосом рассказал доктору свою историю. Когда он начал, Фергюссон попросил его говорить на родном языке.

– Я знаю французский, а вас это не так утомит.

Миссионер был родом из Бретани, из бедной семьи. Деревня Арадон, где он вырос, находилась в центре департамента Мобиан. Он рано почувствовал призвание к духовному поприщу. Однако ему мало было самоотверженной жизни священника, он жаждал опасностей и вступил в орден миссионеров, основателем которого был св. Винцент де Паула.

В двадцать лет он покидает свою родину для негостеприимных берегов Африки, и оттуда, с молитвой преодолевая всякие препятствия, перенося всевозможные лишения, он пешком добирается до поселений диких племён, живущих по притокам Верхнего Нила. Прошло два года, а дикари всё ещё не внимали его проповедям, не откликались на его пылкие призывы, неверно истолковывали его человеколюбие. И вот он попадает в плен к одному из самых свирепых племён – ньямбара, где с ним очень плохо обращаются. И всё же он учит, наставляет, молится. Когда дикари, которые пленили его, разбегаются после одного из частых побоищ с соседями и бросают его на поле битвы как мёртвого, он всё же не считает возможным вернуться на родину и, верный евангельским заветам, продолжает скитаться по Африке. Самым спокойным временем для него было то, когда его считали сумасшедшим. Он и на новых местах изучает местные наречия и упорно продолжает своё дело. Ещё два долгих года он странствует по этим местам, повинуясь сверхчеловеческой силе, дарованной ему Богом. Последний год проводит он среди барафри, одного из племён ньям-ньям. Несколько дней тому назад умер их вождь, и злосчастного миссионера почему-то обвиняют в этой неожиданной смерти и решают принести его в жертву. Почти двое суток длятся его пытки, и ему предстоит, как верно предвидел доктор, умереть на следующий день при ярком свете солнца, как раз в полдень. Услышав звук ружейных выстрелов, он инстинктивно кричит: «Ко мне! Ко мне!» А когда до него доносятся с неба слова утешения, ему кажется, что всё это сон.

– Я не жалею, – прибавил он, – о своей жизни, которая уходит; она принадлежит Богу.

– Не теряйте надежды, – сказал ему доктор. – Мы подле вас и вырвем вас у смерти, как вырвали у ваших мучителей.

– Столь многого я не прошу, – кротко ответил миссионер. – Слава Богу, что мне дана перед смертью великая радость пожать дружеские руки и услышать родную речь.

Миссионер снова ослабел. День прошёл между надеждой и страхом. Кеннеди был очень подавлен, а Джо украдкой утирал слёзы.

«Виктория» еле двигалась, самый ветер, казалось, хотел дать покой умирающему.

Под вечер Джо объявил, что на западе виден какой-то очень яркий свет. Действительно, небо было словно в огне. На более северных широтах, пожалуй, можно было бы принять это за северное сияние. Доктор стал внимательно наблюдать за таким редким явлением.

– Это не что иное, как действующий вулкан, – наконец проговорил он.

– А ветер как раз несёт нас туда, – заметил с тревогой Кеннеди.

– Ну и что же? – отозвался доктор. – Мы пролетим над ним на такой большой высоте, что будем в безопасности.

Прошло каких-нибудь три часа, и «Виктория» уже неслась над горами. Она была на 24° 15’ восточной долготы и 4° 42’ северной широты. Под нею из огнедышащего вулкана лились потоки расплавленной лавы и высоко взлетали огромные камни… Казалось, что над кратером взвиваются огненные струи и низвергаются затем ослепительными каскадами. Зрелище было великолепное, но опасное, ибо ветер продолжал упорно гнать «Викторию» в сторону раскалённой атмосферы над вулканом.

Раз нельзя было обойти это препятствие, надо было перелететь через него. Горелка заработала вовсю, и «Виктория», поднявшись на высоту шести тысяч футов, пронеслась саженях в трёхстах от вулкана. Умирающий миссионер мог со своего ложа созерцать действующий вулкан, откуда вырывались ослепительные снопы огня.

– Как это прекрасно, – произнёс он, – и как бесконечно могущество Всевышнего. Мы чувствуем его даже в самых страшных явлениях природы.

Потоки раскалённой лавы покрывали склоны горы словно огненным ковром. Нижняя часть «Виктории», отражая море пламени, сияла в ночной темноте. В корзине чувствовался сильный жар, и доктор Фергюссон стремился как можно скорее уйти из этого опасного места. К десяти часам вечера вулкан казался лишь красной точкой на горизонте, а «Виктория», опустившись в более низкую зону, спокойно продолжала свой полёт.

Глава двадцать третья

Гнев Джо. – Смерть праведника. – Бдение над покойником. – Безводная местность. – Погребение. – Глыбы кварца. – Галлюцинация Джо. – Драгоценный балласт. – Открытие золотоносных пород. – Джо в отчаянии.

Чудесная ночь спустилась на землю. Обессиленный миссионер тихо дремал.

– Нет, он больше не придёт в себя, – проговорил Джо. – А ведь он так ещё молод, бедняга, ему и тридцати нет.

– Да, он умрёт на наших руках, – подтвердил доктор в отчаянии. – Дыхание его всё слабеет, и я бессилен сделать что-либо для его спасения.

– Ах, негодяи! – крикнул Джо, на которого иногда нападали внезапные приступы гнева. – Подумать только, что этот достойный священник нашёл ещё слова, чтобы пожалеть их, оправдать, простить!

– Посмотри, Джо, какую прекрасную ночь посылает ему Бог, его последнюю ночь. Больше он не будет страдать.

Вдруг француз прерывающимся голосом что-то проговорил. Фергюссон подошёл к нему. Умирающему было трудно дышать, он просил поднять края тента. Когда это было исполнено, он с наслаждением вдохнул чистейший воздух прозрачной ночи. Звёзды трепетали над ним, а луна как бы окутывала его белым саваном своих лучей.

– Друзья мои, – сказал священник слабым голосом. – Я умираю. Да поможет вам Бог завершить ваше дело. Да вернёт он вам за меня мой долг благодарности.

– Не падайте духом, – ответил ему Кеннеди. – Это лишь временный упадок сил. Вы не умрёте! Можно ли умереть в такую прекрасную летнюю ночь!

– Смерть пришла за мной, – возразил миссионер. – Я знаю. Что ж! Дайте мне встретить её лицом к лицу. Смерть – начало вечной жизни, конец земных трудов. Поставьте меня на колени, братья, прошу вас!

Кеннеди приподнял его, но бессильное тело свалилось ему на руки.

– Боже мой, Боже мой! – воскликнул умирающий проповедник. – Сжалься надо мной.

Его лицо просияло. Вдали от земли, радости которой не были им изведаны, среди ночи, посылавшей ему свой тихий свет, под небесами, к которым он устремлялся, точно в каком-то чудесном вознесении, он как будто уже начал жить другой, новой жизнью.

Собравшись с силами, он благословил людей, которые всего один день как стали его друзьями, и снова упал на руки Кеннеди, по лицу которого текли крупные слёзы.

– Умер, – сказал доктор, наклонившись над ним. – Умер.

И три друга, точно сговорившись, опустились на колени и стали молиться.

– Завтра утром, – спустя несколько минут сказал Фергюссон, – мы похороним его в земле Африки, земле, орошённой его кровью.

Всю остальную ночь над телом по очереди бодрствовали доктор, Кеннеди и Джо. Ни единым словом не нарушили они благоговейного молчания; все плакали.

На следующее утро подул южный ветер и тихо понёс «Викторию» над обширным плоскогорьем. Тут были и потухшие вулканы, и бесплодные лощины. Воды не было и следа. Нагромождённые друг на друга скалы, валуны, беловатые мергельные ямы – всё свидетельствовало о полнейшем бесплодии почвы.

Около полудня доктор решил для погребения миссионера опуститься в котловину, окружённую скалами первозданных плутонических пород. Эта гористая местность была для него подходящим приютом; вместе с тем здесь были благоприятные условия для приземления «Виктории», которая за неимением деревьев не могла быть поставлена на якорь. Но теперь, как объяснил своему другу Фергюссон, для спуска было необходимо выпустить соответственное количество газа: ведь при похищении миссионера пришлось выбросить весь балласт. Доктор открыл клапан во внешней оболочке шара, часть водорода вышла, и «Виктория» спокойно опустилась на дно котловины.

Не успела она коснуться земли, как доктор тотчас же закрыл клапан. Джо спрыгнул на землю и, держась одной рукой за борт корзины, другой стал кидать в неё камни до тех пор, пока вес их не сравнялся с его собственным. Теперь уже он мог начать действовать обеими руками. И вот когда Джо положил в корзину больше пятисот фунтов камней, доктор и Кеннеди, в свою очередь, сошли на землю. Вес «Виктории» был уравновешен, и теперь она уже не могла подняться с земли.

Фергюссон обратил внимание на то, что камней для установления равновесия потребовалось совсем не много, – они были необычайно тяжёлыми. Всюду лежали обломки кварца и порфира.

«Вот так странное открытие!» – подумал доктор.

В это время Кеннеди и Джо в нескольких шагах от него искали место для могилы. В выбранной ими лощине стояла невыносимая жара, словно в натопленной печке. Полуденное солнце почти отвесно бросало в неё свои палящие лучи.

Сначала понадобилось очистить место от валявшихся на нём обломков скал. Затем была вырыта могила, достаточно глубокая, чтобы дикие звери не смогли добраться до трупа.

В эту могилу друзья благоговейно опустили тело француза; его засыпали землёй и в виде памятника навалили несколько больших обломков скал.

Доктор стоял неподвижно, погружённый в свои мысли. Он даже не слышал, как товарищи звали его, чтобы отправиться вместе с ними на поиски какого-нибудь затенённого места.

– О чём ты так задумался, Самуэль? – спросил Кеннеди.

– Я думаю о том, что за странные контрасты встречаются в природе и как удивительны бывают случайности. Знаете, в какой земле погребён этот человек, так мало ценивший земные блага?

– Что ты хочешь сказать, Самуэль? – заинтересовался шотландец.

– Представьте себе: этот священник, давший обет бедности, покоится в золотом руднике…

– В золотом руднике?! – в один голос вскричали Кеннеди и Джо.

– В золотом руднике, – спокойно подтвердил доктор. – Камни, которые вы небрежно отшвыриваете ногами, содержат в себе золото.

– Быть этого не может! Быть не может! – повторял Джо.

– В трещинах сланца вы легко можете обнаружить золотые самородки, – продолжал доктор.

Тут Джо как сумасшедший бросился к валявшимся повсюду камням. Кеннеди был не прочь последовать его примеру.

– Да успокойся же, мой милый Джо, – обратился к нему Фергюссон.

– Нет, сэр, говорите, что вам угодно…

– Да что ты, Джо! Такой философ, как ты…

– Эх, сэр, здесь уж не до философии!

– Подумай хорошенько, милый мой, к чему нам всё это богатство? Ведь мы не можем взять его с собой, – уговаривал доктор.

– Как? Не можем взять с собой? Хорошенькое дело!

– Слишком большая тяжесть для нашей корзины, Джо. Я даже не хотел говорить об этом, чтобы у тебя не явилось напрасных сожалений.

– Как, бросить все эти сокровища? – твердил Джо. – Бросить наше богатство!.. Оно ведь действительно наше. Всё это бросить?

– Берегись, друг мой, как бы ты не заболел так называемой золотой лихорадкой, – смеясь, сказал доктор. – Неужели покойник, которого ты похоронил, не преподал тебе урока суетности всего мирского?

– Всё это хорошо! – ответил Джо. – Но ведь золото! Мистер Кеннеди, послушайте, – продолжал Джо, – вы мне поможете собрать хоть несколько этих миллионов?

– Но что же мы с ними станем делать, бедный мой Джо? – отозвался Кеннеди, который не мог удержаться от улыбки. – Мы ведь явились сюда не богатство наживать, да и вывезти его отсюда нельзя.

– Эти миллионы – вещь тяжёлая, в карман их не положишь, – добавил доктор.

– Ну, тогда нельзя ли эту самую руду взять с собой вместо песка, как балласт? – спросил Джо, прижатый к стене.

– Хорошо, на это я согласен, – ответил Фергюссон, – но с условием: не корчить гримас, когда нам придётся выбрасывать за борт тысячи фунтов стерлингов.

– Целые тысячи! – растерянно повторил Джо. – Да неужели и вправду всё это – золото, сэр?

– Да, друг мой, это место – резервуар, который природа веками набивала своими сокровищами. Этого золота хватит, чтобы обогатить целые страны. Тут, в этой пустыне, собраны сокровища Австралии и Калифорнии, вместе взятых.

– И всё это зря пропадает?! – воскликнул Джо.

– Возможно. Во всяком случае, вот что я сделаю, милый мой, тебе в утешение…

– Не так-то легко утешить меня, сэр, – уныло перебил его Джо.

– Вот послушай. Я незамедлительно определю, где находится это золотоносное место. По возвращении в Англию ты сможешь сообщить о нём своим соотечественникам, если ты так уж уверен, что золото их осчастливит.

– Конечно, сэр, я сам вижу, что вы правы. Что же, покоряюсь, раз уж никак нельзя поступить иначе. Значит, наполним корзину этой драгоценной рудой, и всё, что от неё останется к концу нашего путешествия, будет для нас чистым выигрышем.

Тут Джо с жаром принялся за работу и вскоре погрузил в корзину около тысячи фунтов драгоценного золотоносного кварца.

Доктор, улыбаясь, наблюдал за его работой. Сам он в это время был занят определением места могилы миссионера. Он высчитал, что она находится на 22° 23’ восточной долготы и 4° 55’ северной широты.

Взглянув в последний раз на камни, под которыми покоился прах француза, Фергюссон направился к «Виктории». Ему хотелось поставить хотя бы скромный крест над этой могилой, затерянной в африканской пустыне, но в окрестностях не видно было ни единого деревца.

– Бог приметит это место, – сказал он.

Доктор был серьёзно озабочен и охотно отдал бы много золота за небольшое количество воды. Ведь надо было пополнить её запас, который сильно уменьшился, оттого что пришлось выбросить ящик с водой, когда в корзину «Виктории» вцепился негр. Но в этих выжженных солнцем местах воды не было, что сильно тревожило доктора. Огонь в горелке надо было беспрестанно поддерживать, и Фергюссон уже начинал опасаться, что воды скоро не хватит даже для утоления жажды. Подойдя к корзине, доктор увидел, что она завалена камнями, но, не проронив ни слова, влез в неё. Кеннеди также занял своё обычное место, а за ними взобрался и Джо, бросив алчный взгляд на оставшиеся в котловине сокровища.

Доктор зажёг горелку, змеевик стал нагреваться, и вскоре газ расширился, но «Виктория» не сдвинулась с места. Джо молча с беспокойством посматривал на Фергюссона.

– Джо! – обратился к нему доктор.

Тот ничего не ответил.

– Разве ты меня не слышишь? – повторил доктор.

Джо знаком показал, что слышит, но не желает понимать.

– Сделай мне одолжение, Джо, сейчас же выбрось часть руды на землю, – сказал Фергюссон.

– Но, сэр, вы ведь сами мне позволили…

– Я позволил тебе этой рудой заменить балласт, вот и всё.

– Однако…

– Что ж, тебе хочется, чтобы мы навеки остались в этой пустыне?

Джо бросил отчаянный взгляд на Кеннеди, но тот сделал знак, что ничем не может ему помочь.

– Ну же, Джо?

– А разве ваша горелка не действует, сэр? – спросил упрямец.

– Ты сам прекрасно видишь, что горелка действует, но наша «Виктория» не поднимется, пока ты не сбросишь часть балласта.

Джо почесал за ухом, взял самый маленький кусок кварца, взвесил его сперва на одной руке, потом на другой, подбросил его – в нём было фунта три или четыре – и в конце концов выбросил. «Виктория» не шелохнулась.

– Ну что? – проговорил он. – Мы всё ещё не поднимаемся?

– Нет ещё, – ответил доктор. – Продолжай.

Кеннеди рассмеялся.

Джо сбросил ещё с десяток фунтов, но «Виктория» по-прежнему оставалась на месте. Джо побледнел.

– Эх ты, бедняга! – промолвил Фергюссон. – Пойми же, Дик, ты и я – вместе взятые – весим, если не ошибаюсь, немногим больше четырёхсот фунтов, и раз руда заменяла этот вес, тебе придётся выбросить по крайней мере такое же её количество.

– Целых четыреста фунтов! – жалобно воскликнул Джо.

– Да, и ещё немного, чтобы подняться. Ну, смелей!

Джо принялся выкидывать балласт, испуская тяжкие вздохи. Время от времени он приостанавливался и спрашивал:

– Что, поднимаемся?

И ему неизменно отвечали:

– Нет, стоим на месте.

– Право же, сдвинулись! – крикнул он наконец.

– Продолжай! – скомандовал Фергюссон.

– Но «Виктория» поднимается, убеждён в этом.

– Говорят тебе, бросай! – вмешался Кеннеди.

Тут Джо с отчаянием схватил целую глыбу и вышвырнул её из корзины! «Виктория» в то же мгновение поднялась футов на сто и, попав в благоприятное течение, вскоре взмыла выше окрестных гор.

– Теперь, Джо, – сказал доктор, – у тебя осталось ещё целое состояние, и, если только удастся сохранить до конца путешествия весь этот кварц, ты будешь обеспечен на всю жизнь.

Джо ничего не ответил и с довольным видом улёгся на своё каменное ложе.

– Ты только подумай, Дик, – обратился Фергюссон к своему другу, – какое могучее действие оказывает золото даже вот на такого превосходного малого. А вообще сколько страстей, сколько жадности, сколько преступлений мог бы породить такой золотой рудник! Как это печально!

За этот день «Виктория» пролетела девяносто миль по направлению к западу и была теперь на расстоянии тысячи четырёхсот миль от Занзибара.

Глава двадцать четвёртая

Ветер спадает. – Близость пустыни. – Недостаток воды. – Ночи на экваторе. – Беспокойство Самуэля Фергюссона. – Истинное положение вещей. – Решительные ответы Кеннеди и Джо. – Ещё одна ночь.

«Виктория», зацепившись якорем за одиноко растущее, почти высохшее дерево, всю ночь простояла совершенно спокойно. Это дало возможность путешественникам хоть немного выспаться, в чём они очень нуждались.

Утром небо снова стало прозрачно-ясным, а солнце жгучим. «Виктория» поднялась в воздух. После нескольких тщетных попыток доктору всё же удалось напасть на слабое воздушное течение, которое понесло их к северо-западу.

– Мы еле движемся, – заметил Фергюссон. – Если не ошибаюсь, мы сделали половину нашего пути приблизительно за десять дней, а при скорости, с которой мы летим теперь, нам, чтобы закончить его, пожалуй, потребуются целые месяцы. Это тем более досадно, что нам грозит опасность остаться без воды.

– Ну, мы найдём её, – отозвался Дик. – Невозможно, чтобы на таком огромном пространстве не встретилось какой-нибудь речонки, ручейка или пруда.

– Очень бы хотелось этого.

– А уж не груз ли Джо замедляет наш ход? – спросил Кеннеди, желая подразнить славного малого. Ему это доставляло удовольствие потому, что была минута, когда он сам поддался «золотой лихорадке». Но, ничем не выказав своего волнения, он мог выступать теперь в роли философа, впрочем, говоря всё это в добродушно-шутливом тоне.

Джо жалобно посмотрел на шотландца. Но доктор ничего не ответил на вопрос своего друга. Он думал не без тайного ужаса о необъятных просторах Сахары: там ведь, он знал, проходят порой целые месяцы, прежде чем караван набредёт на воду. И Фергюссон с особым вниманием всматривался во всякую видневшуюся лощинку.

От этой тревоги и печальных воспоминаний о происшествиях последних дней настроение у путешественников заметно изменилось. Они мало говорили. Каждый был погружён в собственные мысли.

Славный Джо, побывав на руднике, точно переродился. Он стал молчалив; он жадными глазами поглядывал на нагромождённые в корзине камни; сегодня они ровно ничего не стоят, завтра они станут бесценным кладом.

Между тем самый вид этой части Африки будил беспокойные мысли. Местность делалась всё пустыннее. Не было видно не только селений, но даже отдельных хижин. Растительность исчезала; лишь кое-где виднелись заросли каких-то низкорослых растений, напоминавших шотландские вересковые поля. Среди беловатых песков и раскалённых камней попадались чахлые мастиковые деревья и колючий кустарник. Там и сям выступали на поверхность первичные породы земной коры в виде скал с резкими и острыми контурами. Все эти предвестники безводной пустыни заставляли ещё больше призадуматься доктора Фергюссона.

Казалось, ни один караван ни разу не осмелился пройти по этим пустынным местам. Иначе были бы видны следы стоянок, белели бы кости людей и животных, а здесь не было ничего. Чувствовалось, что вот-вот и безбрежные пески одни воцарятся в этом унылом крае.

Однако отступать невозможно. Надо двигаться вперёд во что бы то ни стало. Доктор только об этом и думал. Он жаждал бури, которая промчала бы их над этой пустыней, но, увы, на небе не было ни единого облачка. За этот день «Виктория» не пролетела и тридцати миль.

Если бы хоть воды было достаточно, но её оставалось всего-навсего три галлона. Фергюссон выделил один из этих галлонов для утоления невыносимой жажды, вызываемой палящим зноем – было уже девяносто градусов[25], – а два оставил для питания горелки. Они могли дать только четыреста восемьдесят кубических футов газа, а горелка расходовала около девяти кубических футов в час. Значит, воды может хватить только на пятьдесят четыре часа полёта. Это было точное и непререкаемое математическое вычисление.

– Всего пятьдесят четыре часа! – заявил доктор своим товарищам. – Но из боязни пропустить какой-нибудь ручеёк, источник или хотя бы лужу я твёрдо решил не лететь ночью, поэтому в нашем распоряжении есть ещё три с половиной дня, и за это время нам совершенно необходимо раздобыть воду. Считаю своим долгом предупредить вас об этом. Я оставил для питья лишь один галлон воды, и нам надо очень скупо её расходовать.

– Что ж, сам выдавай нам воду, – отозвался охотник. – А отчаиваться ещё рано: ведь, по твоим словам, у нас в запасе три с половиной дня, не так ли?

– Совершенно верно, дорогой Дик.

– Тогда не стоит вздыхать и жаловаться: это нам не поможет, а за три дня мы что-нибудь придумаем. Теперь же будем смотреть в оба.

За ужином воды было отмерено каждому очень немного, зато в грог пришлось влить побольше водки: но её надо было остерегаться, она не столько освежала, сколько вызывала жажду.

«Виктория» провела ночь в огромной котловине, находящейся всего в восьмистах футах над уровнем моря. Это обстоятельство пробудило в докторе надежду, ибо ему вспомнились гипотезы географов о том, что в центре Африки имеется огромное водное пространство. Но даже если такое озеро действительно существует, до него нужно добраться, а в воздухе, увы, не было ни малейшего движения.

После тихой ночи с её звёздной россыпью наступил такой же тихий, безветренный день. С раннего утра солнце уже палило нестерпимо. В пять часов доктор дал сигнал к отправлению, но в тяжёлом, как свинец, воздухе «Виктория» долго оставалась неподвижной. Фергюссон мог бы избежать этой палящей жары, поднявшись в верхние слои атмосферы, но для этого пришлось бы израсходовать много воды, что теперь было немыслимо. Доктор ограничился тем, что держался на высоте ста футов, и лёгкий, едва заметный ветерок потихоньку нёс аэронавтов к западу.

Завтрак состоял из небольшого количества мясных консервов и пеммикана. До полудня «Виктория» едва пролетела несколько миль.

– Что же делать? Мы не можем двигаться быстрее, – заметил доктор, – ведь не мы командуем ветром, а он нами.

– Да, дорогой Самуэль, как бы теперь нам пригодился какой-нибудь двигатель!

– Без сомнения, Дик, если бы только для него не требовалось воды, а так как без воды он не обойдётся, наше положение было бы нисколько не лучше. Да, к сожалению, ещё не изобретён двигатель для воздушного шара. Воздухоплавание находится в том самом положении, в каком пребывало судоходство до изобретения парового двигателя. Ведь потребовалось целых шесть тысяч лет для изобретения пароходных колёс с лопастями и архимедовым винтом. Так что и нам, аэронавтам, ждать, видно, придётся немало.

– Проклятая жара! – воскликнул Джо, утирая пот со лба.

– Будь только у нас вода, эта жара оказала бы нам услугу, – заметил Фергюссон. – Она ведь расширяет водород, и потому горелка не нуждалась бы в таком сильном пламени. Но, правда, будь у нас достаточное количество воды, нам не надо было бы так дрожать над нею. Ах, проклятый дикарь, из-за него мы лишились целого ящика драгоценной жидкости!

– Разве ты жалеешь о том, что сделал, Самуэль?

– Нет, Дик. Как можно жалеть о том, что мы избавили этого несчастного от ужасной смерти. Но, что говорить, те сто фунтов воды, которые нам пришлось выбросить, были бы нам теперь очень кстати. Это верных двенадцать, тринадцать дней пути, а за такое время мы, конечно, перебрались бы через Сахару.

– Но сделали ли мы хотя бы полпути? – спросил Джо.

– По расстоянию – да, но по времени – нет, если только ветер не усилится. Ветер же, к несчастью, всё слабеет.

– И всё же, сэр, нам нельзя жаловаться, – вмешался Джо, – до сих пор мы удачно выходили из затруднений, и как бы то ни было, а отчаиваться я не могу. Воду мы непременно найдём, поверьте моему слову.

Между тем местность с каждой милей всё понижалась и понижалась. Отроги золотоносных гор понемногу переходили в равнину; это были как бы последние судороги истощившей свои силы земли. Вместо мощных деревьев, росших на востоке, здесь попадалась, да и то кое-где, жалкая трава; несколько полосок чахлой зелени с трудом боролись против надвигавшихся песков. Громадные скалы, скатившиеся с отдалённых вершин, превращались при падении сначала в остроугольные осколки, потом в песок и, наконец, в мельчайшую пыль.

– Вот это именно та Африка, Джо, какую ты представлял себе, – начал доктор, – и я был прав, когда говорил тебе: «Подожди!»

– Да, сэр, – отозвался Джо, – оно и понятно: жара и песок. Было бы глупо ждать чего-нибудь другого от такой страны. Я, по правде сказать, не особенно доверял вашим африканским лесам и полям, – смеясь, добавил он. – Действительно, это была бы бессмыслица: стоило ли в самом деле забираться в такую даль, чтобы снова увидеть английскую деревню. Признаться, я только теперь чувствую, что нахожусь в Африке, и ничего не имею против того, чтобы немного испробовать её на себе.

Под вечер Фергюссон убедился, что в этот знойный день они едва пролетели двадцать миль. Когда солнце скрылось за резко очерченным горизонтом, над нашими путниками нависла душная тьма…

Следующий день был четверг, 1 мая. Дни чередовались с удручающей монотонностью. Каждое утро походило на предыдущее; в полдень, так же как и накануне, падали на землю отвесные палящие лучи. Так же спускалась на землю ночь, хранившая в своём тёмном лоне запас жары, наследие прошедшего дня. Едва заметный ветерок напоминал дыхание умирающего и, казалось, каждую минуту был готов замереть.

В этом тяжёлом положении Фергюссон не падал духом. Как человек закалённый, он сохранял спокойствие и хладнокровие. С подзорной трубой в руках он пытливо всматривался в горизонт. Уходили последние холмы, исчезали всякие следы растительности. Пред ним простиралась необъятная пустыня Сахара…

Хотя он и не показывал этого, но взятая им на себя ответственность не могла не угнетать его. Ведь это он увлёк сюда – пользуясь их дружбой или чувством долга – своих друзей, Дика и Джо. Хорошо ли поступил он? Надо ли было искушать судьбу? Пытаться переступить границы возможного? Может быть, Бог оставил за более отдалённым будущим право исследовать этот неблагодарный континент.

Все эти мысли, как бывает в часы уныния, мелькали, обгоняя одна другую, в голове доктора, и невольная ассоциация идей увлекала его по ту сторону логики и разума. Размышляя о том, чего не надо было делать, он задал себе вопрос, а что же делать сейчас? Может быть, вернуться обратно? Нет ли в верхних слоях атмосферы течений, которые понесли бы их в места менее пустынные? Ведь пройденный путь он знает, а о том, что ждёт их впереди, не имеет никакого представления. И вот, мучимый угрызениями совести, Фергюссон решил откровенно поговорить со своими товарищами. Он ясно обрисовал им положение вещей, указал, что сделано и что ещё осталось сделать. В крайнем случае можно вернуться или хотя бы предпринять такую попытку. И попросил друзей высказаться в свою очередь.

– У меня нет другого мнения, кроме мнения моего доктора, – ответил Джо. – То, что он может вытерпеть, могу и я, и даже больше. Куда он направится, туда и я.

– А ты что скажешь, Кеннеди?

– Я, дорогой мой Самуэль, не из тех, которые приходят в отчаяние. Никто лучше меня не знал, каковы могут быть опасности подобного путешествия, но раз ты шёл на эти опасности, я перестал думать о них. Душой и телом я в твоём распоряжении. По-моему, при данном положении вещей мы твёрдо должны идти до конца. И ведь, кстати говоря, опасностей при отступлении будет не меньше. Итак, вперёд! Смело можешь положиться на нас обоих!

– Благодарю вас, дорогие друзья, – ответил глубоко тронутый Фергюссон. – Я знал, что вы оба мне преданы, но мне нужны были вот эти ваши ободряющие слова. Ещё раз великое вам спасибо!

И все трое горячо пожали друг другу руки.

– Теперь выслушайте меня, – сказал Фергюссон. – По моим вычислениям, мы находимся не дальше трёхсот миль от Гвинейского залива. Пустыня, стало быть, не может тянуться бесконечно, тем более что побережье населено и обследовано довольно далеко в глубь страны. Если понадобится, мы направимся туда, и маловероятно, чтобы мы по пути не встретили какого-нибудь оазиса или колодца, где смогли бы возобновить наш запас воды. Но вот чего нам не хватает, так это ветра, а без него наша «Виктория» будет неподвижно висеть в воздухе.

– Покоримся же своей участи и будем выжидать, – сказал охотник.

В продолжение всего этого бесконечного дня каждый из трёх воздухоплавателей тщетно всматривался в даль, но там, увы, не было ничего, что могло бы пробудить в них хоть каплю надежды. При заходе солнца земля совсем перестала двигаться под ними. Горизонтальные солнечные лучи огненными полосами протянулись по необъятной равнине. Это была настоящая пустыня…

Путники за этот день не пролетели и пятнадцати миль, потратив при этом, как и накануне, сто тридцать пять кубических футов газа на питание горелки и две пинты воды (из имеющихся восьми) для утоления страшной жажды. Ночь прошла спокойно, слишком спокойно. Доктор ни на минуту не сомкнул глаз…

Глава двадцать пятая

Немного философии. – Туча на горизонте. – В тумане. – Неожиданный воздушный шар. – Сигналы. – Вид «Виктории». – Пальмы. – Следы каравана. – Колодец в пустыне.

На следующий день то же ясное, без единого облачка небо, та же полнейшая неподвижность воздуха. «Виктория» поднялась на высоту пятисот футов, и её медленно понесло на запад.

– Вот мы и в самом сердце Сахары, – проговорил Фергюссон. – Какие безбрежные пески, что за удивительное зрелище! Странно распоряжается природа. Спрашивается: почему на одной и той же широте, под теми же самыми лучами солнца, существуют там – чрезмерно роскошная растительность, здесь – полное бесплодие?

– Причины, дорогой Самуэль, мало интересуют меня, – возразил Дик, – главное – это факты. В природе так устроено, и всё тут.

– Почему бы нам немного не пофилософствовать, дорогой Дик? Это никому не повредит.

– Пофилософствуем, я не прочь, времени у нас достаточно. Ведь мы еле движемся. Ветер боится подуть, он спит.

– Это будет недолго, – сказал Джо. – Мне кажется, что на востоке виднеется гряда облаков.

– Джо прав, – ответил доктор.

– Да, но дождёмся ли мы в самом деле тучи с хорошим дождём и хорошим ветром, который будет хлестать нам в лицо? – спросил Кеннеди.

– Посмотрим, Дик, посмотрим.

– А ведь сегодня пятница, сэр. От пятницы я не жду хорошего.

– Ну что ж, надеюсь, сегодня тебе придётся отказаться от своих суеверий.

– Хотелось бы. Уф! – сказал Джо, вытирая лицо. – Хорошо, когда бывает тепло, в особенности зимой; но на что сдалась такая жара летом?

– Ты не боишься действия солнечных лучей на наш шар? – спросил Кеннеди у доктора.

– Нет. Гуттаперча, которой пропитана тафта, выдерживает гораздо более высокую температуру. Во время испытаний она выдержала температуру в сто пятьдесят восемь градусов. И оболочка ничуть от этого не пострадала.

– Туча! Настоящая туча! – закричал вдруг Джо, острое зрение которого не нуждалось ни в каких подзорных трубах.

Действительно, в восточной части небосвода виднелась тёмная пелена; густая, как будто вздувшаяся, она казалась скоплением маленьких тучек, не сливавшихся друг с дружкой и сохранявших свою первоначальную форму, из чего доктор вывел заключение, что в том месте нет ни малейшего ветерка.

Эта компактная масса, появившаяся в восемь часов утра, только в одиннадцать надвинулась на солнце, и оно исчезло за ней, как за плотной завесой. Горизонт же в это время прояснился.

– Это изолированная туча, на которую нам не следует особенно рассчитывать, – проговорил доктор. – Обрати внимание, Дик, форма её совершенно такая же, какой была и утром.

– Совершенно верно, Самуэль, и ждать от неё дождя или ветра не приходится.

– К несчастью, по-видимому, это так, ибо туча держится на очень большой высоте.

– А что, Самуэль, как ты думаешь, если б нам направиться самим к этой туче, раз она не желает пролиться над нами дождём?

– Особенной пользы от этого не будет, – ответил доктор. – Придётся израсходовать лишний газ и, следовательно, большое количество воды. Но в нашем положении ничем нельзя пренебрегать. Давайте поднимемся.

Фергюссон пустил в змеевик самое сильное пламя горелки, температура сильно поднялась, и вскоре под влиянием расширившегося газа «Виктория» пошла вверх. На высоте около тысячи пятисот футов аэронавты вошли в тучу, окружившую их густым туманом, и «Виктория» перестала подниматься. Здесь тоже не чувствовалось ветерка и даже было мало влаги, что видно было по слегка отсыревшим вещам в корзине. «Виктория», купаясь в тумане, как будто стала двигаться быстрее, но это был единственный результат её подъёма.

Фергюссон с грустью убедился в том, как мало было выиграно этим манёвром, когда вдруг услышал крик Джо, полный бесконечного удивления:

– Ах, что это такое?

– В чём дело, Джо?

– Ах, сэр! Ах, мистер Кеннеди! Что за странность!

– Что такое?

– Представьте себе, мы здесь не одни. Тут какие-то интриганы. Наверное, они хотят украсть наше изобретение.

– С ума он сходит, что ли? – проговорил Кеннеди.

Джо замер, словно превратясь в статую, изображавшую величайшее изумление.

– Неужели жгучее солнце могло так подействовать на мозг этого бедного малого? – отозвался доктор, оборачиваясь к Джо. – Да скажешь ли ты…

– Вот взгляните сами, сэр! – возбуждённо проговорил Джо, указывая пальцем в пространство.

– Клянусь святым Патриком!.. – в свою очередь, закричал Кеннеди. – В самом деле, что-то невероятное! Самуэль! Самуэль! Смотри же! Смотри!

– Вижу, – спокойно ответил доктор.

– Подумай, ещё один воздушный шар, и на нём такие же, как мы, путники, – волнуясь, проговорил шотландец.

И действительно, в каких-нибудь двухстах футах парил другой воздушный шар со своей корзиной и пассажирами, причём двигался он по тому же направлению, что и «Виктория».

– Ну что ж, – сказал доктор, – нам ничего больше не остаётся, как подать ему сигнал. Кеннеди, возьми наш национальный флаг и вывесь его.

Казалось, что пассажирам соседнего шара в этот миг пришла в голову та же самая мысль, ибо чья-то рука тем же жестом в точности воспроизвела салют таким же флагом.

– Что бы это могло значить? – с удивлением пробормотал охотник.

– Да не обезьяны ли это? – закричал Джо. – Посмотрите, они нас передразнивают.

– А это значит, – смеясь, пояснил Фергюссон, – что ты сам, дорогой мой Дик, отвечаешь на свои же сигналы. Я хочу сказать, что там, во второй корзине, мы видим себя самих и что тот шар – это наша собственная «Виктория», и только.

– Ну, уж извините, сэр, этому я никогда не поверю, – заявил Джо.

– Милый мой, ты сам можешь в этом убедиться. Встань-ка на борт и помаши руками.

Джо исполнил приказание, и тут же все его жесты были точно повторены.

– Это не что иное, как мираж, – продолжал доктор, – простое оптическое явление, происходящее вследствие разницы в плотности воздуха. Вот и всё.

– До чего удивительно! – всё повторял Джо. Он никак не мог поверить объяснениям доктора и продолжал производить свои эксперименты, размахивая руками.

– Какая в самом деле любопытная вещь! – заметил Кеннеди. – А занятно видеть нашу славную «Викторию»! Знаете, выглядит она внушительно и держится очень величественно.

– Как вы ни объясняйте всё это, – вмешался Джо, – а всё-таки тут есть нечто необыкновенное.

Вскоре отражение «Виктории» стало мало-помалу бледнеть. Туча поднялась выше, покинув воздушный шар, который теперь даже не порывался следовать за ней. Через какой-нибудь час от неё не осталось и следа.

Ветер едва чувствовался; казалось, что он ещё более ослабел. Доктор, потеряв надежду на дождь, стал спускаться к земле.

Путешественники, временно отвлечённые от своих грустных дум этим любопытным явлением и к тому же истомлённые палящим зноем, снова впали в подавленное состояние духа. Но вдруг около четырёх часов Джо заявил, будто среди необозримых песков что-то возвышается, и вскоре он ясно различил две пальмы, росшие неподалёку друг от дружки.

– Пальмы! – воскликнул Фергюссон. – Значит, там должен быть источник или колодец.

Он схватил подзорную трубу и, убедившись в том, что глаза Джо не ввели его в заблуждение, с восторгом повторял:

– Наконец-то! Вода! Вода! Мы спасены, ведь как ни медленно мы подвигаемся, но всё же не стоим на месте и когда-нибудь да доберёмся до этих благословенных пальм!

– А пока, как вы думаете, сэр, не выпить ли нам нашей водички? – предложил Джо. – Жара ведь в самом деле невыносимая.

– Давайте выпьем, мой милый.

Никто не заставил себя просить. Была выпита целая пинта, после чего воды осталось всего-навсего три с половиной пинты.

– Ах, от неё оживаешь! – воскликнул Джо. – До чего вкусна эта вода! Никогда пиво Перкинса не доставляло мне такого удовольствия.

– Вот хорошая сторона лишений, – заметил доктор.

– Она не так уж хороша, – сказал охотник. – Я согласен никогда не испытывать наслаждения от питья воды, лишь бы только всегда иметь её в изобилии.

В шесть часов вечера «Виктория» уже парила над пальмами. Это были два жалких, высохших дерева, какие-то призраки деревьев без листвы, скорее мёртвые, чем живые. Фергюссон с ужасом смотрел на них.

Под деревьями виднелись потрескавшиеся от зноя камни колодца. Кругом не было ни малейших признаков влаги. Сердце Самуэля болезненно сжалось, и он уже собирался поделиться своими опасениями с товарищами, когда услышал их восклицания.

Насколько хватало глаз, к западу тянулась длинная полоса скелетов. Отдельные кости валялись вокруг колодца. Видимо, какой-то караван заходил сюда и оставил на своём пути все эти груды костей. Должно быть, более слабые путники один за другим погибли в песках, а более сильные, дойдя до этого столь желанного источника, погибли возле него ужасной смертью.

Друзья, побледнев, смотрели друг на друга.

– Не стоит спускаться, – промолвил Кеннеди, – лучше уйти подальше от этого отвратительного зрелища. Ясно, что здесь не найти ни капли воды.

– Нет, Дик! – возразил Фергюссон. – Для очистки совести мы обязаны в этом убедиться. Да к тому же лучше нам провести ночь здесь, чем в каком-либо другом месте. А в это время мы исследуем колодец до самого дна. В нём ведь когда-то, несомненно, был источник – быть может, какие-нибудь следы его ещё сохранились.

«Виктория» спустилась на землю. Джо и Кеннеди, предварительно насыпав в корзину песка, по весу равнявшемуся их собственному, бросились к колодцу и спустились на его дно по лестнице, почти совершенно развалившейся. Здесь они убедились, что источник иссяк, по-видимому, уж много лет назад. Они стали рыть сухой рыхлый песок, но, увы, в нём не было и следа влаги. Наконец они поднялись из колодца, потные, осунувшиеся, запылённые, удручённые, в полном отчаянии.

Фергюссон понял, что все поиски их тщетны. Для него, впрочем, это не было неожиданностью, но он молчал. Доктор почувствовал, что отныне ему надо быть мужественным и энергичным за всех троих.

Джо принёс с собой из колодца затвердевшие обрывки бурдюка и с силой кинул их на валяющиеся кругом кости.

За ужином никто не проронил ни единого слова, да и ели с отвращением.

А между тем они ещё и не знали настоящих мук жажды. Лишь мысль о том, что ждёт их впереди, приводила путников в уныние.

Глава двадцать шестая

Сто тринадцать градусов. – Размышления доктора. – Безнадёжные поиски. – Горелка гаснет. – Сто двадцать два градуса. – Пустыня Сахара. – Ночная прогулка. – Одиночество. – Обморок. – Проект Джо. – День отсрочки.

Накануне «Виктория» не пролетела и десяти миль, а между тем, для того чтобы держаться в воздухе, было истрачено сто шестьдесят два кубических фута газа. Утром Фергюссон дал сигнал к отправлению.

– Горелка будет действовать ещё в течение шести часов, – объявил он. – Если за это время мы не найдём какого-нибудь источника или колодца, одному Богу известно, что с нами будет.

– Что-то сегодня утром слабоват ветер, сэр, – проговорил Джо. – Но, быть может, он ещё задует, – прибавил он, заметив на лице доктора печаль, которую тот тщетно пытался скрыть.

Напрасные надежды! В воздухе стоял тот штиль, который порой надолго приковывает к одному месту суда в тропических морях. Жара делалась невыносимой. Термометр в тени, под тентом, показывал сто тринадцать градусов.

Джо и Кеннеди, растянувшись рядом, пытались если не спать, то хоть забыться. Вынужденное бездействие делало положение ещё более тяжким, как всегда, когда человек не может отвлечься от своих мыслей за работой. Но они не могли делать наблюдения, не могли ничего предпринять. Оставалось подчиниться обстоятельствам, не будучи в силах улучшить их.

Муки жажды чувствовались всё сильнее. Водка не только не облегчала их, но делала ещё более жгучими, оправдывая своё название «тигрового молока», данное ей африканскими жителями. Оставалось всего-навсего около двух пинт тепловатой воды. Все три путника с жадностью смотрели на эти столь драгоценные капли, но ни один из них не решался даже смочить себе губы. Что такое две пинты воды в пустыне?

Доктор Фергюссон, погружённый в свои думы, спрашивал себя, благоразумно ли он поступил. Не лучше ли было, вместо того чтобы напрасно держаться в воздухе, эту самую воду, потраченную на добывание водорода, сохранить для питья? Правда, они продвинулись немного, но что от этого выиграли? Пусть бы они лучше оставались на той же широте в шестидесяти милях отсюда, раз воды всё равно нет. Если бы поднялся ветер, да ещё восточный, то, пожалуй, там, позади, он был бы даже сильнее, чем здесь. Но надежда побуждала Фергюссона двигаться вперёд. И вот из-за этого без всякой пользы израсходовано два галлона драгоценной воды, которой хватило бы на целых девять дней стоянки в пустыне. И каких только перемен не могло произойти за эти дни!

«А затем, – думал доктор, – может быть, при подъёме было бы лучше выбросить балласт для того, чтобы сохранить воду. Но тогда при спуске пришлось бы пожертвовать газом. А можно ли это делать, раз газ является как бы кровью «Виктории», её жизнью?..» Эти мысли проносились бесконечной вереницей; опустив голову, Фергюссон сидел без движения целыми часами.

– Ну, надо сделать последнее усилие, – сказал он себе часов в десять утра. – Надо ещё раз попытаться найти воздушное течение, которое могло бы подхватить нас. Рискнём последним!

И в то время, как его товарищи дремали, он довёл до высокой температуры газ в оболочке шара, и «Виктория», увеличившись в объёме, поднялась прямо вверх под лучами полуденного солнца. Доктор тщетно искал на различных высотах, начиная от ста футов до пяти тысяч, хотя бы самого слабого воздушного течения – полнейшее спокойствие царило в атмосфере вплоть до её верхних, доступных человеку границ.

Наконец, вода, дававшая водород, иссякла, и горелка погасла. Бунзеновская батарея перестала действовать, и «Виктория», съёжившись, мало-помалу опустилась на песок в том месте, где ещё хранился след от её корзины.

Наступил полдень. По вычислениям оказалось, что они находятся на 19° 35’ северной широты, приблизительно в пятистах милях от озера Чад и более чем в четырёхстах милях от западного побережья Африки.

Когда корзина «Виктории» коснулась земли, Дик и Джо очнулись от своего гнетущего оцепенения.

– Мы остановились? – спросил шотландец.

– Да, пришлось, – ответил Фергюссон.

Его товарищи прекрасно поняли, что он хотел этим сказать. Местность, всё время понижавшаяся, была здесь на уровне моря, поэтому шар сохранял полное равновесие и неподвижность.

Вес пассажиров был возмещён песком, и они сошли на землю. Погружённые в свои мысли, они за несколько часов не обменялись ни единым словом. Джо занялся приготовлением ужина, состоявшего из сухарей и пеммикана, но все трое едва притронулись к еде. Глоток горячей воды завершил эту печальную трапезу. Ночью никто не нёс вахты, но никто и не сомкнул глаз. Духота была невыносимая. Оставалось всего полпинты воды. Доктор приберегал её на крайний случай, и было решено не трогать её до последней возможности.

– Я задыхаюсь! – крикнул вскоре Джо. – Как будто стало ещё жарче. Ну и неудивительно, – прибавил он, взглянув на термометр, – он показывает сто сорок градусов.

– А песок жжёт так, словно его только что вынули из печки, – отозвался охотник. – И ни единого облачка на этом раскалённом небе! С ума сойти можно!

– Не будем отчаиваться, – проговорил Фергюссон. – Под этими широтами после такой сильной жары неизбежно проносятся бури, и налетают они с невероятной быстротой. Несмотря на эту угнетающую ясность неба, огромные перемены могут произойти за какой-нибудь час.

– Да помилуй, Самуэль, были бы хоть какие-нибудь признаки бури! – возразил Кеннеди.

– Мне кажется, – отозвался доктор, – что барометр понижается.

– Ах, Самуэль! Да услышит тебя небо! А то ведь мы прикованы к земле, как птица со сломанными крыльями.

– С той только разницей, дорогой Дик, что наши крылья в целости, и я надеюсь ещё ими воспользоваться.

– Ах, ветра бы нам, ветра! – воскликнул Джо. – Пусть бы он донёс нас до ручейка, до колодца: нам больше ничего и не надо! Ведь съестных припасов у нас достаточно, и с водой мы могли бы, не печалясь, переждать хотя бы и месяц. Но жажда – мучительная вещь.

Жара и беспрестанное созерцание пустыни действовали на них самым подавляющим образом. Взору не на чем было остановиться: не только холмика, но даже камня не было видно кругом. Эти безбрежные, ровные пески вызывали отвращение и доводили до состояния, носящего название «болезнь пустыни». Невозмутимая голубизна неба и желтизна бесконечных песков в конце концов вселяли ужас. Казалось, сам воздух дрожит, словно над раскалённой добела печью. Эта невозмутимая беспредельность приводила в отчаяние, уже не верилось, что она может смениться чем-либо другим: ведь беспредельность сродни вечности.

Наши несчастные путники, лишённые в эту невыносимую жару воды, начали галлюцинировать, глаза их расширились и стали мутными.

С наступлением ночи Фергюссон решил быстрой ходьбой побороть это опасное состояние. Он намерен был походить несколько часов по песчаной равнине не в поисках чего-либо, а ради самого движения.

– Пойдёмте со мной, – уговаривал он своих спутников. – Поверьте мне, это принесёт вам пользу.

– Невозможно, – ответил Кеннеди, – я не в силах сделать и шага.

– А я предпочитаю спать, – заявил Джо.

– Но сон и неподвижность могут быть гибельны для вас, друзья мои. Надо бороться с апатией. Ну, идёмте же!

Но уговорить их доктору так и не удалось, и он отправился один. Ночь была звёздная, прозрачная, Фергюссон ослабел, и вначале идти было тяжело – он отвык ходить. Но вскоре доктор почувствовал, что движение действует на него благотворно. Он прошёл несколько миль на запад, и бодрость уже начала было возвращаться к нему, как вдруг у него закружилась голова. Ему показалось, что под его ногами раскрылась пропасть, колени подгибались, безбрежная пустыня наводила ужас. Фергюссон казался себе математической точкой, центром бесконечной окружности, то есть ничем. «Виктории» в ночной тьме не было видно… И вот Фергюссона, этого отважного, невозмутимого путешественника, охватил непреодолимый страх. Он хотел было идти назад, но не мог; стал кричать – на его крик не отзывалось даже эхо, и голос его затерялся в пространстве, как камень, упавший в бездонную пропасть. Один среди бесконечной пустыни, Фергюссон опустился на песок и потерял сознание…

В полночь Фергюссон очнулся на руках своего верного Джо. Встревоженный продолжительным отсутствием доктора, Джо бросился разыскивать его по следам, ясно отпечатавшимся на песке, и нашёл его в обмороке.

– Что с вами случилось, сэр? – с тревогой спросил он, видя, что доктор приходит в себя.

– Ничего, милый Джо. Минутная слабость, вот и всё.

– Конечно, сэр, это пустяки, но всё-таки поднимайтесь, обопритесь на меня и идёмте к «Виктории».

Доктор, опираясь на руку Джо, пошёл обратно по оттиснутым на песке следам.

– Как хотите, сэр, а это неосторожно с вашей стороны. Нельзя так рисковать, – начал Джо. – Вас, пожалуй, могли и ограбить, – прибавил он шутя. – Но давайте поговорим серьёзно.

– Говори, я тебя слушаю.

– Нам непременно надо что-нибудь придумать. Мы можем протянуть всего каких-нибудь несколько дней, а там, если не подует ветер, мы погибли.

Доктор ничего не ответил.

– Надо, чтобы кто-нибудь пожертвовал собой для общей пользы, – продолжал Джо. – И проще всего будет, чтобы это сделал я.

– Что ты хочешь сказать? У тебя есть какой-нибудь план?

– План мой очень прост: я забираю с собой часть съестных припасов и иду прямёхонько в одном направлении, пока куда-нибудь не дойду, что не преминет случиться. Если же за это время подует благоприятный ветер, вы полетите, не дожидаясь меня. Когда я дойду до какого-нибудь селения, то с помощью нескольких арабских слов, которые вы мне напишете на бумажке, сумею там объясниться и тогда или доставлю вам помощь, или придётся пожертвовать собственной шкурой. Как вы находите мой план?

– Он безумен, Джо, но я вижу в нём твою честную, смелую душу. Это невозможно, и ты не покинешь нас.

– Но, сэр, в конце концов надо же что-нибудь предпринять. Вам это нисколько не повредит, так как, повторяю, дожидаться вы меня не будете, а у меня, возможно, что-нибудь да и выйдет.

– Нет, Джо, нет! Мы не расстанемся, разлука только увеличит наши беды. Нам суждено было попасть в такое положение и, может быть, суждено выйти из него. Итак, покоримся судьбе и будем ждать…

– Пусть будет по-вашему, сэр, но предупреждаю: я даю вам день и больше ждать не буду. Сегодня воскресенье или, вернее, понедельник, ведь уже час утра… Так вот, если во вторник мы не двинемся, я отправлюсь – и решил я это окончательно.

Доктор ничего не ответил. Вскоре они подошли к «Виктории» и улеглись в корзине рядом с Кеннеди. Тот не проронил ни слова, хотя и не спал.

Глава двадцать седьмая

Ужасающий зной. – Галлюцинации. – Последние капли воды. – Ночь отчаяния. – Попытка самоубийства. – Самум. – Оазис. – Лев и львица.

Проснувшись на следующее утро, доктор первым делом бросил взгляд на барометр. Ртутный столбик почти не понизился.

– Ничего нового, ничего, – пробормотал он.

Фергюссон вышел из корзины и осмотрелся: тот же зной, та же ясность неба, та же неумолимая неподвижность воздуха.

– Неужели нет ни малейшей надежды?! – воскликнул он.

Джо не отозвался, он целиком ушёл в свои мысли.

Кеннеди поднялся совсем больным. Его возбуждённое состояние вызывало беспокойство. Он сильно страдал от жажды и с трудом двигал распухшим языком и губами.

Оставалось ещё несколько капель воды. Каждый знал об этом, каждый думал об этих каплях, и каждого тянуло к ним, но никто не решался сделать первый шаг.

Эти три товарища, эти три друга, охваченные животной алчностью, бросали один на другого дикие взгляды. Особенно она проявлялась у Кеннеди. Его могучий организм раньше других изнемог от невыносимых лишений. Весь день он был в каком-то бредовом состоянии: ходил взад и вперёд, что-то хрипло выкрикивал, кусая себе руки, был близок к тому, чтобы вскрыть себе вены и напиться собственной крови.

– «Страна жажды»! – кричал он. – Нет, вернее назвать тебя «страной отчаяния»!

Потом он впал в состояние полного изнеможения: слышалось только свистящее дыхание, с шумом вырывавшееся из его запёкшихся губ. Под вечер первые приступы безумия охватили и Джо. Бесконечная масса песков вдруг показалась ему громадным прудом с чистой, прозрачной водой. Не раз несчастный бросался на раскалённую землю, чтобы напиться. Поднимался он со ртом, полным песка, и злобно кричал:

– Проклятие! Вода-то солёная!

После одного из таких приступов Джо, видя, что Фергюссон и Кеннеди лежат без движения, поддался непреодолимому желанию выпить последние, оставленные про запас капли воды. Не в силах справиться с собой, он подполз на коленях к корзине и, пожирая безумными глазами бутылку с водой, схватил её и впился в неё губами. В этот миг рядом с ним раздались раздирающие душу крики:

– Пить! Пить!

Кеннеди подползал к нему. Несчастный охотник был жалок, он на коленях, плача, молил Джо, который со слезами протянул ему бутылку, и Кеннеди выпил все, что было в ней, все до последней капли.

– Спасибо, – пробормотал он, но Джо не слышал: он свалился на песок рядом с шотландцем.

Как прошла эта ужасная ночь – неизвестно. Утром несчастные стали чувствовать, как под огненными потоками солнца тела их постепенно ссыхаются. Когда Джо хотел подняться, ему это не удалось. Он был уже не в силах осуществить свой план.

Джо оглянулся вокруг. Доктор мрачно сидел в корзине; он скрестил на груди руки и уставился бессмысленным взором в одну точку. У Кеннеди вид был страшный: он мотал головой из стороны в сторону, как дикий зверь в клетке. Вдруг глаза охотника остановились на карабине, приклад которого торчал из-за борта корзины.

– Ах! – вскричал он, поднимаясь с нечеловеческими усилиями, и вне себя, как безумный, бросился к карабину, схватил его и приставил дуло к своему рту.

– Сэр! Сэр! – с криком кинулся к нему Джо.

– Оставь меня! Убирайся! – хрипел шотландец.

Между ними завязалась ожесточённая борьба.

– Пошёл вон, или я тебя убью! – задыхаясь, повторял Кеннеди.

Джо изо всех сил вцепился в него. Они боролись с минуту; Фергюссон, казалось, даже не замечал их. Во время этой жестокой схватки карабин внезапно выстрелил. Услышав этот звук, доктор поднялся во весь рост; он был похож на призрак. Вдруг глаза его ожили, он протянул к горизонту руку и нечеловеческим голосом закричал:

– Там! Там! Вон там!

В его крике и жесте было столько энергии, что Джо и Кеннеди тотчас же перестали бороться и посмотрели на Фергюссона.

Необъятная равнина волновалась, словно разъярённое море. Волны песка бушевали, а с юго-востока, вращаясь с неимоверной быстротой, надвигался колоссальный песчаный столб. В эту минуту солнце скрылось за тёмной тучей, длиннейшая тень от которой доходила до самой «Виктории». Мельчайшие песчинки неслись с лёгкостью водяных брызг, и всё это бушующее море песка надвигалось на них. Надежда и энергия засветились в глазах Фергюссона.

– Самум! – крикнул он.

– Самум! – повторил Джо, не понимая хорошенько, что это значит.

– Тем лучше! – закричал Кеннеди с бешенством отчаяния. – Тем лучше! Мы погибнем!

– Тем лучше, – повторил Фергюссон, – мы спасены!

И он быстро начал выбрасывать из корзины песок, служивший балластом.

В конце концов его товарищи поняли, в чём дело; они стали помогать ему, а затем заняли свои места в корзине.

– Теперь, Джо, вышвырни-ка фунтов пятьдесят своей руды, – скомандовал доктор.

Джо, не колеблясь, сделал это, хотя его и кольнула мгновенная боль сожаления.

«Виктория» стала подниматься.

– Как своевременно! – воскликнул доктор.

Самум действительно приближался с быстротой молнии. Ещё немного – и «Виктория» была бы раздавлена, изорвана в клочки, уничтожена. Колоссальный смерч уже настигал её, осыпая градом песка.

– Ещё выбрасывай балласт! – крикнул доктор.

– Есть, – отозвался Джо, кидая на землю огромный кусок кварца.

«Виктория» быстро поднялась над проносящимся смерчем и, подхваченная могучим воздушным течением, полетела с неимоверной быстротой над пенящимся морем песка.

Самуэль, Дик и Джо молчали. Освежённые бурным вихрем, они с надеждой смотрели вперёд…

В три часа самум прекратился. Песок, оседая, образовал бесчисленные холмики. В небе снова воцарилась полнейшая тишина. «Виктория» остановилась. Путешественники увидели впереди зелёный остров, поднимавшийся из океана песков, – оазис.

– Вода! Там вода! – закричал доктор. В тот же миг он открыл верхний клапан, выпустил часть водорода, и «Виктория» тихо опустилась в двухстах шагах от оазиса.

За четыре часа воздухоплаватели покрыли расстояние в двести сорок миль. Корзину загрузили, и Кеннеди в сопровождении Джо соскочил на землю.

– Берите с собой ружья! – крикнул Фергюссон. – Да смотрите, поосторожнее.

Дик бросился за своим карабином, а Джо схватил одно из ружей. Они побежали к деревьям и мигом очутились под их зелёной кущей, сулившей обилие драгоценной влаги. В своём возбуждении они не обратили внимания на видневшиеся свежие следы.

Вдруг шагах в двадцати от них послышалось рычание.

– Это лев, – проговорил Джо.

– Тем лучше! – воскликнул с ожесточением охотник. – Будем сражаться. О, для борьбы силы найдутся!

– Поосторожнее, мистер Дик, поосторожнее. Помните, что от жизни одного из нас зависит жизнь всех.

Но Кеннеди пропустил эти слова мимо ушей, он уже мчался вперёд, держа в руках заряженный карабин, мчался с пылающим взором, страшный в своей отваге.

Под одной из пальм стоял в оборонительной позе огромный лев с чёрной гривой. Заметив охотника, лев сделал огромный прыжок, но, прежде чем он коснулся земли, пуля поразила его в самое сердце. Лев упал, он был мёртв.

– Ура! Ура! – закричал Джо.

Кеннеди кинулся к колодцу, сбежал по влажным ступенькам, припал к источнику и жадно стал пить свежую, холодную воду. Джо последовал его примеру, и некоторое время ничего не было слышно, кроме бульканья и прищелкиванья языком – звуков, испускаемых животными, когда они утоляют жажду.

– Будем благоразумны, мистер Дик, – тяжело дыша, проговорил Джо, – как бы мы не перехватили через край.

Но Дик, ничего не отвечая, окунал в воду голову и руки и всё продолжал пить; он словно опьянел.

– А мистер Фергюссон… – начал Джо.

Имя это мгновенно привело в себя Кеннеди.

Он тотчас же наполнил водой принесённую с собой бутылку и хотел было подняться по лестнице. Но каково же было его изумление, когда он увидел, что что-то огромное, тёмное закрывает выход из колодца. Оба они, Кеннеди и идущий за ним Джо, подались назад.

– Да мы заперты! – закричал Джо.

– Просто невероятно, что бы могло это значить?

Не успел Дик произнести эти слова, как грозное рычание показало им, с каким новым врагом им придётся иметь дело.

– Ещё лев! – закричал Джо.

– Нет, не лев, это львица. Ах, проклятая тварь! Подожди же! – крикнул охотник, снова поспешно заряжая свой карабин.

Он выстрелил, и животное исчезло.

– Вперёд! – скомандовал Кеннеди.

– Нет, мистер Дик, не надо пока выходить. Ведь эту самую львицу вы не убили наповал, а то бы она свалилась сюда. Теперь она, видно, ждёт, чтобы наброситься на первого, кто покажется, и тогда ему капут.

– Но как же быть? Надо же выйти. Да и Самуэль нас ждёт.

– Надо завлечь сюда этого зверя, – ответил Джо. – Возьмите моё ружьё, а мне дайте ваш карабин.

– Что ты задумал?

– Вот увидите.

Джо сбросил свою полотняную куртку, надел её на ствол карабина и в виде приманки выставил в отверстие колодца. Разъярённая львица накинулась на куртку, а Кеннеди сейчас же выстрелил и раздробил ей плечо. Львица, рыча, покатилась по лестнице, опрокинув Джо, которому уже казалось, что в него вонзаются огромные львиные когти… но вдруг раздался новый выстрел, и в отверстии колодца появился Фергюссон с ещё дымящимся в руках ружьём.

Джо быстро поднялся, перескочил через труп львицы и, взбежав по лестнице, подал доктору бутылку, полную воды. Поднести эту бутылку к губам и наполовину опорожнить её было для Фергюссона минутным делом. И три путешественника от всего сердца возблагодарили провидение, таким чудесным образом спасшее их.

Глава двадцать восьмая

Прекрасный вечер. – Стряпня Джо. – О сыром мясе. – Случай с Джемсом Брюсом. – Бивуак. – Мечты Джо. – Барометр падает. – Барометр снова поднимается. – Приготовления к отлёту. – Ураган.

После сытного обеда, запитого немалым количеством чая и грога, наши путешественники провели чудесный вечер под свежей зелёной листвой мимоз.

Кеннеди обошёл маленький оазис, осмотрев, кажется, все его кусты. Несомненно, они трое были единственными живыми существами в этом земном раю. Растянувшись на своих одеялах и забыв о перенесённых муках, они провели спокойную ночь.

На следующий день, 7 мая, солнце сияло во всём своём блеске, но жгучие лучи его не проникали сквозь густую листву. Съестные припасы ещё имелись у путешественников в достаточном количестве, и доктор решил дожидаться в оазисе благоприятного ветра.

Джо вынул из корзины «Виктории» свою походную кухню и с увлечением занялся всевозможными кулинарными приготовлениями, тратя при этом воду с беспечной расточительностью.

– Какая удивительная смена горестей и радостей! – воскликнул Кеннеди. – После таких лишений – изобилие! После нищеты – роскошь! А я-то! Как я был близок к сумасшествию!

– Да, дорогой Дик, – заговорил доктор, – если бы не Джо, тебя не было бы с нами и ты уже не мог бы философствовать о непостоянстве всего земного.

– Спасибо, дорогой друг! – воскликнул Дик, протянув руку Джо.

– Не за что, – ответил тот. – Когда-нибудь сочтёмся. Впрочем, пусть уж лучше такого случая не представится.

– А всё-таки как люди жалки, – заметил доктор. – Падать духом из-за такого пустяка!

– Вы хотите сказать, сэр, что обходиться без воды – это пустяк? – спросил Джо. – Но, видно, эта самая вода необходима для жизни.

– Несомненно, Джо; люди могут переносить голод дольше, чем жажду.

– Верю. Да, кроме того, голодный человек может есть всё, что ему попадётся под руку, даже себе подобного, хоть, должно быть, от такой закуски его долго будет мутить.

– По-видимому, дикари на этот счёт не очень разборчивы, – вставил Кеннеди.

– Но на то они и дикари, привыкшие есть сырое мясо. Вот уж, можно сказать, мерзкий обычай!

– Да, это так отвратительно, что никто не хотел верить первым путешественникам по Африке, рассказывавшим, что туземные племена питаются сырым мясом. Вот тогда-то с Джемсом Брюсом произошёл странный случай, – проговорил доктор.

– Расскажите, сэр. У нас есть время послушать вас, – сказал Джо, с наслаждением растянувшись на влажной траве.

– Охотно. Джемс Брюс был шотландец из графства Стерлинг. Он тоже искал истоки Нила и с тысяча семьсот шестьдесят восьмого по тысяча семьсот семьдесят второй год путешествовал по Абиссинии. Он проник в глубь страны до озера Тана и затем вернулся в Англию. Описание своего путешествия Брюс опубликовал только в тысяча семьсот девяностом году. К его рассказам отнеслись недоверчиво – вероятно, и наши будут встречены с таким же недоверием. Быт племён, населяющих Абиссинию, так резко отличался от английского, что повествование Брюса было принято за пустые россказни. Между прочим, автор утверждал, что население Абиссинии ест мясо в сыром виде. Эта подробность возмутила всех. Говорили, что автор имеет полную возможность врать сколько душе угодно – ведь никто его проверить не может. Брюс был очень храбр и очень вспыльчив. Недоверие к его словам выводило его из себя. Однажды какой-то шотландец стал шутить в его присутствии в одной из эдинбургских гостиных насчёт «домыслов» путешественника, уверяющего, что в Абиссинии едят сырое мясо. В заключение он решительно заявил, что такой обычай – нечто невероятное и невозможное. Брюс, не говоря ни слова, вышел и через некоторое время вернулся с сырым бифштексом, посыпанным солью и перцем по-африкански. «Сударь, – сказал он шотландцу, – усомнившись в существовании обычая, который я описываю, вы нанесли мне оскорбление. Считая этот обычай невозможным, вы ошиблись. И чтобы доказать это всем, вы скушаете этот бифштекс в сыром виде или ответите мне за ваши слова». Шотландец испугался – и подчинился. Надо было видеть его гримасы! Когда он съел бифштекс, Джемс Брюс заметил: «Допустим, что я рассказал небылицу, но по крайней мере вы не станете утверждать, будто сказанное мною невозможно».

– Молодец Брюс, – сказал Джо. – Если шотландец заболел несварением желудка, поделом ему. И если кто-нибудь, когда мы вернёмся в Англию, усомнится в наших рассказах…

– Что же ты тогда сделаешь, Джо?

– Я заставлю его съесть кусок нашей «Виктории» без соли и без перца.

Все посмеялись над изобретательностью Джо.

День прошёл в приятных разговорах. Вместе с силами возвращалась надежда, а с нею мужество. Пережитое изглаживалось из памяти и уступало место мыслям о будущем с благодетельной быстротой.

Джо заявил, что хотел бы никогда не расставаться с этим волшебным уголком. Это было именно то царство, о котором он всегда мечтал. И чувствует он себя здесь совсем как дома. По его просьбе доктор определил местонахождение оазиса, и Джо с пресерьезным видом занёс в свою дорожную записную книжку: 15° 43’ восточной долготы и 8° 32’ северной широты.

Что касается Кеннеди, то он жалел только об одном – что не может поохотиться в этом маленьком лесу. По его мнению, здесь положительно недоставало диких зверей.

– Ты что-то очень забывчив, дорогой Дик, – возразил доктор. – А этот лев, а львица?

– Подумаешь! – воскликнул Дик с обычным презрением истого охотника к убитому зверю. – А кстати, знаете, присутствие в здешнем оазисе этой пары львов, пожалуй, может свидетельствовать о близости плодородных мест.

– Доказательство не очень веское, – заметил доктор. – Эти звери, гонимые голодом и жаждой, часто пробегают огромные расстояния. И в следующую ночь нам нужно быть настороже и даже разложить несколько костров.

– В такую-то жару? – удивился Джо. – Разумеется, если это необходимо, сэр, то, конечно, будет сделано; но мне, признаться, жалко сжигать этот чудесный лесок, давший нам столько хорошего.

– Да, надо быть как можно осторожнее, чтобы не поджечь его, – сказал доктор, – пусть и другие воспользуются когда-нибудь этим приютом среди пустыни.

– Уж мы позаботимся об этом, сэр. А вы думаете, что этот оазис известен кому-нибудь?

– Конечно, он служит местом стоянки караванов, идущих в Центральную Африку, и с уверенностью могу сказать, что встреча с ними тебе, Джо, была бы не по сердцу.

– Да разве здесь также встречаются эти ужасные ньям-ньям?

– Без сомнения. Ведь это название общее для всего туземного населения, и, живя в одном и том же климате, родственные племена, конечно, имеют одинаковые нравы и обычаи.

– Тьфу! – вырвалось у Джо. – Впрочем, – заявил он, – в конце концов это понятно. Если бы у дикарей были вкусы джентльменов, то в чём же была бы тогда разница между теми и другими? Уж эти ньям-ньям не заставили бы себя просить: они с наслаждением съели бы сырой бифштекс, да и самого шотландца в придачу.

После этого толкового замечания Джо отправился раскладывать костры, стараясь делать их поменьше размером. К счастью, предосторожность оказалась излишней, и все трое поочерёдно прекрасно выспались.

На следующий день погода ничуть не изменилась – упорно держался штиль. Полная неподвижность «Виктории» говорила об отсутствии даже лёгкого ветерка.

Фергюссон снова начал беспокоиться. «Если так будет и дальше, пожалуй, может не хватить съестных припасов, – думал он. – Неужели, избежав смерти от жажды, мы погибнем от голода?»

Но вскоре он воспрянул духом, заметив, что барометр сильно падает – это был явный признак перемены погоды. И он решил, не откладывая, заняться всеми необходимыми для полёта приготовлениями, чтобы при благоприятных условиях немедленно подняться в воздух. Ящик для воды, питавший горелку, и ящик для питьевой воды – оба были наполнены доверху.

Затем Фергюссон занялся уравновешиванием шара, и Джо снова пришлось пожертвовать порядочной частью своего сокровища. Однако вместе с силами к нему вернулась его корысть, и он не сразу исполнил приказ доктора. Но тот объяснил ему, что «Виктория» не в состоянии поднять лишний груз и, значит, надо выбирать между водой и золотом. Джо наконец перестал колебаться и выбросил из корзины значительное количество драгоценной руды.

– Пусть это золото достанется тем, кто явится сюда после нас, – промолвил Джо. – Вот, думаю, удивятся-то, найдя богатство в таком месте!

– А что, если какой-нибудь ученый-исследователь наткнётся здесь на эти камни? – сказал Кеннеди.

– Нет никакого сомнения, дорогой Дик, что он будет очень поражён и не замедлит напечатать об этом целые фолианты, – отозвался доктор. – Мы же в один прекрасный день можем услышать о чудесных залежах золотоносного кварца, найденных среди песков Африки.

– И подумайте, всё это будет делом рук Джо, – заметил Кеннеди.

Мысль, что он загадает загадку какому-нибудь учёному, утешила Джо, и он даже улыбнулся.

Весь остальной день доктор тщетно ждал перемены погоды. Температура повысилась и, если бы не густая тень оазиса, была бы совершенно невыносимой. Термометр показывал 149°. Это была наивысшая температура, отмеченная до сих пор Фергюссоном. Воздух казался огненным.

Вечером Джо опять разложил для безопасности костры, и во время вахт доктора и Кеннеди не произошло ничего нового. Но около трёх часов утра, когда дежурил Джо, температура внезапно понизилась, небо заволокло тучами, стало темно.

– Вставайте! Вставайте! – крикнул Джо своим товарищам. – Поднимается ветер!

– Наконец-то! – воскликнул доктор, глядя на небо. – Буря приближается! Скорее на «Викторию»!

Действительно, нельзя было терять ни минуты. Под натиском урагана «Виктория» пригнулась к земле, и её корзина волочилась по песку. Если бы случайно из неё вывалилась часть балласта, шар могло бы унести. Быстроногий Джо помчался к корзине и ухватился за неё. В это время самый шар почти лёг на землю, рискуя изорвать свою оболочку.

Доктор занял своё обычное место, зажёг горелку и приказал сбросить лишний балласт.

Путники в последний раз взглянули на гнувшиеся под напором бури деревья оазиса и, подхваченные на высоте двухсот футов восточным течением, скрылись в ночном мраке.

Глава двадцать девятая

Появление растительности. – Фантастическая идея французского писателя. – Чудесная страна. – Царство Адамауа. – Соединение исследований Спика и Бёртона с исследованиями Барта. – Горы Атлантика. – Река Бенуэ. – Город Йола. – Гора Бажеле. – Гора Мендиф.

Путешественники неслись чрезвычайно быстро. Да они и сами жаждали покинуть Сахару, едва не ставшую для них роковой.

В четверть десятого утра они стали замечать кое-где траву, пробивавшуюся сквозь песок. Эта трава говорила им, как некогда Христофору Колумбу, о близости земли; зелёные ростки боязливо выглядывали из-за камешков, которые скоро сменились скалами в океане песка. На горизонте появились волнистые очертания ещё невысоких холмов.

Их силуэты расплывались в тумане. Тягостное однообразие пустыни стало исчезать.

Доктор с восторгом приветствовал этот новый край и готов был, как моряк на вахте, крикнуть: «Земля! Земля!»

Через час перед глазами путешественников появилась местность, ещё очень дикая, но уже не такая плоская и оголённая; на сером небе рисовались очертания деревьев.

– Что это? Неужели мы уже в более или менее цивилизованной стране? – спросил охотник.

– В цивилизованной! – воскликнул Джо. – Да что вы, мистер Дик. Взгляните-ка, людей-то совсем не видно.

– Но при той быстроте, с которой несётся наша «Виктория», мы скоро их увидим, – заметил Фергюссон.

– А скажите, мистер Самуэль, мы всё ещё летим над страной негров?

– Да, Джо, и будем лететь над ней, пока не доберёмся до арабов.

– До арабов, сэр? Настоящих арабов с верблюдами?

– Нет, без верблюдов: эти животные здесь редки, вернее сказать, – почти неизвестны. Встретить их можно, только поднявшись на несколько градусов к северу.

– Жаль!

– А почему, Джо?

– Да потому, что при противном ветре можно было бы ими воспользоваться.

– Каким образом?

– Мне, сэр, пришла в голову вот какая мысль: что, если впрячь в нашу «Викторию» этих самых верблюдов и заставить их тащить нас? Что вы на это скажете?

– Бедный мой Джо, знаешь, твоя идея не нова. Её уже использовал один остроумный французский писатель, Мери, – правда, в романе. Герои этого романа впрягают в свой шар верблюдов, которые и тащат его. Вдруг откуда ни возьмись появляется лев. Он пожирает верблюдов, проглатывает канат и, попав таким образом в плен, принуждён сам тащить шар. Сам видишь, насколько всё это фантастично и как мало тут общего с нашим способом передвижения.

Джо несколько сконфузился, узнав, что его блестящая идея кем-то предвосхищена; он стал ломать себе голову над тем, какой же дикий зверь мог бы, в свою очередь, сожрать льва. Ни до чего не додумавшись, он снова принялся разглядывать проносившуюся под ними местность. Он увидел средней величины озеро и холмы, которые ещё нельзя было назвать горами. Между холмами пролегали многочисленные плодородные долины с непроходимой чащей разнообразнейших деревьев; среди них господствовал элаис, листья которого в длину достигают пятнадцати футов, а ствол усеян острыми шипами; бомбакс отдавал пролетавшему мимо ветру тонкий пух своих семян, сильный аромат пандануса, этой арабской «кенды», наполнял благоуханием воздух и доходил даже до той зоны, где находилась «Виктория»; дынное дерево с дланевидными листьями, суданский орешник, баобаб, банановое дерево дополняли эту роскошную тропическую флору.

– Что за чудесный край! – воскликнул доктор.

– А вот появились и животные, – объявил Джо, – значит, недалеко и люди.

– Ах, какие великолепные слоны! – закричал Кеннеди. – Нельзя ли мне поохотиться немного?

– Ну, скажи на милость, Дик, можно ли остановиться при таком сильном воздушном течении? Нет, дорогой мой, тебе придётся испытать муки Тантала. Потом наверстаешь упущенное.

И в самом деле, было от чего разыграться воображению охотника! У Дика сердце колотилось в груди, и пальцы невольно сжимали ствол карабина.

Фауна этого края не уступала его флоре. Дикие быки утопали в густой, высокой траве, откуда их едва было видно. Огромные слоны, серые, чёрные, жёлтые, ураганом проносились по лесу, всё ломая, уничтожая и опустошая на своём пути. По лесистым склонам холмов сбегали водопады и речки. В них шумно купались гиппопотамы, а по берегам лежали на спине, выставив свои набухшие сосцы, рыбовидные млекопитающие ламантины футов двадцати длиной.

Это был целый невиданный зверинец среди природы, похожей на чудесную оранжерею, где порхало множество птиц самой причудливой окраски.

По этому сказочному богатству природы доктор догадался, что они несутся над царством Адамауа.

– Мы идём по следам современных открытий, – сказал он. – Я продолжаю путь, прерванный другими путешественниками, счастливая судьба привела нас сюда. Друзья мои, мы сможем связать труды капитанов Бёртона и Спика с исследованиями доктора Барта; мы покинули англичан, чтобы встретиться с гамбуржцем, и скоро достигнем границы, до которой дошёл этот отважный учёный.

– Мне кажется, – сказал Кеннеди, – что между землями, которые описаны этими двумя учёными, лежит обширная территория, судя по пути, проделанному нами.

– Её длину нетрудно вычислить. Возьми карту и взгляни на долготу южной оконечности озера Укереве, достигнутой Спиком.

– Она находится примерно на тридцать седьмом градусе.

– А где расположен город Йола, над которым мы пролетим сегодня вечером? Это как раз та точка, до которой дошёл Барт.

– Приблизительно на двенадцатом градусе.

– Значит, разница составляет двадцать пять градусов; в каждом градусе шестьдесят миль, итого получается тысяча пятьсот миль.

– Недурная прогулка, – вставил Джо, – для людей, которые идут пешком.

– Однако она будет сделана. Ливингстон и Моффат идут в глубь континента; озеро Ньяса, которое они открыли, лежит не очень далеко от озера Танганьика, открытого Бёртоном; к концу столетия эти огромные пространства будут, конечно, исследованы. – Доктор прибавил, взглянув на компас: – Как жаль, что ветер уносит нас к западу; я хотел бы подняться к северу.

После двенадцатичасового перелёта «Виктория» находилась у границы Судана. Первые туземцы, которых увидели путешественники, были арабы племени шуа, кочующие здесь со своими стадами. Огромные вершины горной цепи Атлантика возвышались на горизонте. На эти горы, предполагаемая высота которых достигает двух тысяч шестисот метров, не ступала ещё нога европейца. По их западному склону устремляются в океан все реки этой части Африки. Горы Атлантика – это местные Лунные горы.

Наконец перед глазами наших воздухоплавателей появилась настоящая большая река, и по огромным человеческим муравейникам, разбросанным по её берегам, доктор признал в ней один из крупных притоков Нигера – Бенуэ, тот самый, который туземцы называют «источником вод».

– Знаете, друзья мои, – сказал доктор, – эта река станет когда-нибудь естественным путём сообщения с внутренним Суданом. Однажды пароход «Плеяда» под командой одного из наших отважных капитанов поднялся по ней до города Йола. Как видите, мы уже находимся в разведанной стране.

Множество невольников работало на полях сорго, составляющего главную их пищу. Вытаращив глаза, они с удивлением смотрели на проносившуюся метеором «Викторию».

Вечером доктор решил сделать привал в сорока милях от города Йола. Вдали поднимались две остроконечные вершины горы Мендиф. Фергюссон приказал бросить якоря, и они зацепились за верхушку высокого дерева. Но порывистый ветер раскачивал «Викторию» так сильно, что порой её корзина ложилась горизонтально – положение, чрезвычайно опасное для пассажиров.

Фергюссон во всю ночь не сомкнул глаз. Не раз он был близок к тому, чтобы перерубить якорные канаты и уйти от бури. Наконец она утихла, и покачивание «Виктории» перестало беспокоить воздухоплавателей.

На следующий день подул менее сильный ветер, но, к сожалению, он относил «Викторию» в сторону от Йолы. Фергюссону очень хотелось увидеть этот город, недавно перестроенный фулланами, но надо было мириться с тем, что приходилось лететь к северу и даже к северо-востоку.

Кеннеди предложил сделать остановку в этом крае, столь богатом дичью. Джо также высказался за то, что хорошо было бы запастись свежим мясом. Но дикие нравы и враждебное отношение туземцев, давших несколько выстрелов по «Виктории», принудили доктора продолжать путь. Они как раз пролетали над областью кровопролитий и пожаров, где султаны вели нескончаемые войны, ставя на карту даже существование своих государств.

Внизу проносились многочисленные густонаселённые деревни с длинными хижинами. Вокруг них простирались богатые, обширные пастбища, пестреющие лиловыми цветами. Другие хижины, походившие на большие ульи, прятались за частоколами. Кеннеди заметил, что суровые склоны холмов напоминают ему шотландский горный пейзаж.

Вопреки всем усилиям доктора «Викторию» несло прямо на северо-восток, к горе Мендиф, в то время ещё скрывавшейся за тучами. Гора эта отделяет бассейн реки Нигер от бассейна озера Чад.

Вскоре показалась гора Бажеле, к склонам которой прилепились, словно дети к груди матери, целых восемнадцать селений. В лощинах зеленели поля риса и земляного ореха.

В три часа «Виктория» была у горы Мендиф. Миновать её оказалось невозможным, надо было перелететь через неё. Фергюссон, доведя температуру газа до ста градусов, увеличил подъёмную силу шара почти на тысячу шестьсот фунтов и благодаря этому поднялся выше восьми тысяч футов. Ни разу ещё во время своего полёта «Виктория» не достигала такой высоты, и температура здесь до того понизилась, что доктор и его товарищи принуждены были закутаться в одеяла. Фергюссон поспешил спуститься, ибо оболочка «Виктории» натянулась до предела и каждую минуту могла лопнуть.

Как ни торопился доктор, аэронавты всё же разглядели, что гора эта вулканического происхождения и что кратеры её давно потухших вулканов обратились в глубочайшие пропасти. Огромные массы птичьего помёта образовали на склоне горы Мендиф подобие известковых скал, которых, пожалуй, хватило бы на удобрение всех полей Англии.

В пять часов дня «Виктория», защищённая от южного ветра горой, пронеслась над её склонами и остановилась на большой лужайке, вдали от всякого жилья. Как только корзина шара коснулась земли и были приняты все нужные меры для её укрепления, Кеннеди, схватив свой карабин, умчался по отлогой долине. Вскоре он возвратился с полдюжиной диких уток и ещё с какой-то птицей вроде кулика. Джо постарался как можно лучше их приготовить. Обед удался на славу, и ночь прошла в полном спокойствии.

Глава тридцатая

Мосфея. – Шейх. – Денхем, Клаппертон, Оудней, Фогель. – Столица Логгум. – Туль. – Кернак. – Штиль. – Логгумский правитель и его двор. – Нападение. – Голуби-поджигатели.

На следующий день воздухоплаватели продолжали свой отважный полёт. Они верили теперь в «Викторию» так, как моряк верит в своё судно. Она ведь с честью выдержала все испытания: и ураганы, и тропический зной, и опасные подъёмы, и, пожалуй, ещё более рискованные спуски. А управлял своим шаром Фергюссон, можно сказать, мастерски. Вот почему, не зная хорошенько, где будет конечный пункт их путешествия, доктор уже больше не боялся за его исход. Конечно, в этой стране дикарей и фанатиков необходимо было принимать особые меры предосторожности, и он убеждал своих друзей быть всегда начеку.

Ветер медленно нёс их к северу, и часов в девять утра показался большой город Мосфея, раскинувшийся на плоскогорье между двумя высокими горами. Он занимал неприступную позицию, ибо к нему вела только одна узкая дорога, извивавшаяся среди лесов и болот.

Как раз в этот момент в город въезжал шейх в сопровождении конного эскорта в разноцветных одеждах. Впереди шли трубачи и скороходы, которые раздвигали ветви на его пути.

Доктор, желая поближе разглядеть туземцев, начал снижаться. Когда шар, приближаясь, стал увеличиваться на их глазах, арабы пришли в такой ужас, что удрали с быстротой, на какую только были способны. Один лишь шейх не двинулся с места. Он взял в руки свой длинный мушкет, зарядил его и с гордым видом стал ждать.

Доктор снизился приблизительно на высоту ста пятидесяти футов и громко на арабском языке приветствовал шейха. Услышав эти слова, нёсшиеся с небес, шейх сошёл с коня и распростёрся в дорожной пыли. Фергюссон, как ни старался, ничем не мог привлечь его внимания: шейх не смел подняться.

– Оно и понятно, – сказал доктор, – если при первом появлении здесь европейцев в них видели какую-то породу сверхчеловеков, то нас и подавно могли принять за сверхъестественные существа. И когда шейх станет рассказывать о встрече с нами, его арабская фантазия разыграется, и он, конечно, распишет это происшествие на все лады. Представьте себе, какие удивительные легенды создадутся когда-нибудь о нас с вами!

– А жаль, – сказал охотник. – Было бы, пожалуй, лучше, если бы они видели в нас простых людей. Тогда они высоко оценили бы могущество европейской цивилизации.

– Согласен, Дик, но тут уж ничего не поделаешь. Как бы ты ни объяснял учёным этой страны устройство аэростата, они ничего не поняли бы и всё равно заподозрили бы тут вмешательство сверхъестественных сил.

– Сэр, – спросил Джо, – вы говорили о первых европейцах, исследовавших эту страну. Кто они были, разрешите вас спросить?

– Мы, мой милый, находимся как раз на пути, проделанном Денхемом. В городе Мосфея он был принят султаном государства Мандара. Будучи в государстве Борну, он покинул его, примкнув к походу тамошнего шейха против феллатаков; он присутствовал при штурме их города, который храбро защищался с помощью стрел против арабов с их огнестрельным оружием и обратил в бегство войско шейха. Впрочем, подобные военные действия служили лишь предлогом для убийств, грабежей и набегов. Самого майора обобрали, раздели донага, и, если бы он не спрятался под брюхом своего коня, который бешеным галопом умчал его от победителей, ему никогда бы не вернуться в Куку, столицу Борну.

– А кто же он, этот майор Денхем?

– Неустрашимый англичанин, руководивший с тысяча восемьсот двадцать второго до тысяча восемьсот двадцать четвёртого года экспедицией в Борну. Его спутниками были капитан Клаппертон и доктор Оудней. Они покинули Триполи в марте, достигли Мурзука, столицы Феццана, по пути, который впоследствии проделал доктор Барт, возвращаясь в Европу, и шестнадцатого февраля тысяча восемьсот двадцать третьего года прибыли в Куку, расположенную возле озера Чад. Денхем исследовал Борну, Мандара и восточные берега озера, а капитан Клаппертон и доктор Оудней пятнадцатого декабря тысяча восемьсот двадцать третьего года отделились от него и углубились в Судан вплоть до Сокото. Оудней вскоре умер от истощения в городе Мурмур.

– Значит, в этой части Африки, – спросил Кеннеди, – науке принесены большие жертвы?

– О, это роковая страна! Мы летим сейчас прямо по направлению к стране Багирми, через которую Фогель прошёл в тысяча восемьсот пятьдесят шестом году, чтобы проникнуть в Вадаи, где он бесследно исчез. Этот совсем ещё молодой человек двадцати трёх лет был послан, чтобы помочь доктору Барту в его работах; они встретились первого декабря тысяча восемьсот пятьдесят четвёртого года, после чего Фогель занялся исследованием страны. В тысяча восемьсот пятьдесят шестом году он сообщал в своих последних письмах о намерении разведать страну Вадаи, куда не проник ещё ни один европеец. По-видимому, он достиг её столицы Вара, где его, по одним сведениям, взяли в плен, а по другим – убили за то, что он пытался взойти на священную гору, находившуюся в окрестностях города. Но не всегда следует верить слухам о смерти исследователей-путешественников, ибо они освобождают от необходимости искать их. Сколько раз, например, из официальных источников сообщалось о смерти доктора Барта, что вызывало у него законное раздражение. Вполне возможно, что вадайский султан держит Фогеля в плену в надежде на выкуп. Барон Нейманс отправился в Вадаи, но умер в Каире в тысяча восемьсот пятьдесят пятом году. Нам известно теперь, что Хейглин пустился по следам Фогеля вместе с экспедицией, посланной из Лейпцига. Таким образом, мы вскоре узнаем о судьбе, постигшей этого молодого и интересного исследователя[26].

Вскоре Мосфея скрылась за горизонтом. Перед глазами аэронавтов уже лежала Мандара, этот на редкость плодородный край, со своими лесами из акаций, с лугами, усеянными красными цветами, с полями индиго и хлопчатника. Шумно мчала свои бурные воды река Шари; в восьмидесяти милях отсюда она впадала в озеро Чад.

Доктор проследил её течение по карте Барта.

– Вы видите, – сказал он, – что работы этого учёного отличаются необычайной точностью; мы приближаемся к области Логгум и, может быть, к её столице, городу Кернак. Здесь погиб бедный Туль, которому ещё не исполнилось двадцати двух лет. Этот молодой англичанин, лейтенант семидесятого полка, всего за несколько недель до своей гибели присоединился к майору Денхему, находившемуся в Африке. О, этот огромный континент можно с полным правом назвать кладбищем европейцев.

Несколько лодок длиной футов в пятьдесят плыли вниз по течению реки Шари. «Виктория», парившая на высоте тысячи футов, почему-то мало привлекала внимание туземцев. Довольно сильный до этого ветер стал спадать.

– Неужели мы опять попадём в полный штиль? – проговорил доктор.

– Ну, теперь, сэр, нам, во всяком случае, нечего опасаться ни недостатка воды, ни песков пустыни, – заметил Джо.

– Но зато здешнее население будет, пожалуй, пострашнее, – заметил доктор.

– Вот что-то похожее на город, – заявил Джо.

– Это Кернак, – отозвался Фергюссон. – Как ни слаб ветер, но он несёт нас туда. При желании можно было бы снять с города точный план.

– А можно будет снизиться? – спросил Кеннеди.

– Ничего не может быть легче, Дик. Мы как раз находимся над городом. Подожди, я прикручу горелку, и мы немного спустимся.

Через каких-нибудь полчаса «Виктория» неподвижно повисла в двухстах футах от земли.

– Вот мы и вблизи Кернака, – сказал доктор, – не дальше, чем был бы от Лондона человек, взобравшийся на купол собора Святого Павла. Мы вполне можем осмотреть город.

– Но что это за стук несётся со всех сторон, словно колотят деревянными молотками?

Джо стал внимательно всматриваться и убедился, что весь этот шум производят ткачи, работающие под открытым небом над полотнами, растянутыми между толстыми столбами.

Теперь Кернак, столицу Логгума, видно было как на ладони. Это был настоящий город с правильной линией домов и довольно широкими улицами. Посреди большой площади виднелся рынок невольников, где толпилось много покупателей. Мандарские женщины с их крошечными ножками и ручками были в большом спросе и выгодно продавались.

Появление «Виктории» произвело здесь такое же впечатление, какое оно уже не раз производило и раньше: сначала раздались крики, жители пришли в неописуемое удивление и ужас, затем были брошены все работы, и воцарилась полная тишина. Путешественники, неподвижно держась в воздухе, с величайшим интересом рассматривали многолюдный город. Потом они спустились ещё ниже и остановились всего в каких-нибудь двадцати метрах от земли.

Тут вышел из своего дома шейх, правитель Логгума, с зелёным знаменем. Его сопровождали музыканты, трубившие во всю мочь в буйволовые рога. Вокруг повелителя стала собираться толпа. Фергюссон хотел было говорить с ним, но из этого ничего не вышло.

Жители Логгума с их высокими лбами, курчавыми волосами и почти орлиными носами производили впечатление людей гордых и смышлёных. Но появление «Виктории» привело их в большое смятение. Во все стороны были разосланы верховые гонцы. Вскоре стало совершенно очевидно, что стягиваются войска, чтобы сразиться с необыкновенным врагом. Напрасно Джо махал платками всевозможных цветов – он ничего этим не достиг.

Между тем шейх, окружённый своим двором, показал знаком, что он желает говорить, и произнёс речь, из которой Фергюссон не понял ни единого слова. Это была смесь двух языков – арабского и багирми. Однако благодаря интернациональному языку жестов доктору вскоре стало ясно, что шейх настойчиво требует их немедленного удаления. Доктор и сам рад был бы убраться, но, к несчастью, из-за полного штиля это было невозможно. Неподвижность «Виктории», видимо, выводила из себя шейха, и его придворные начали орать, надеясь этим заставить чудовище исчезнуть.

Они были прекурьёзны, эти придворные, напялившие на себя по пяти-шести пёстрых рубашек, с их огромными животами, часто накладными. Доктор очень удивил товарищей, сказав им, что эти рубашки и животы были одним из способов угодить султану. Тучность была здесь признаком высокого положения. Все эти толстяки кричали и жестикулировали, но особенно выделялся среди них один, должно быть, судя по его толщине, премьер-министр. Толпа присоединяла свой вой к крикам придворных; их жестам подражали, как обезьяны, все остальные, так что десять тысяч рук воспроизводили одно и то же движение.

Когда все эти меры сочтены были недостаточными, начали применять другие, более грозные. Выстроили в боевом порядке солдат, вооружённых луками; но тут «Виктория», увеличившись в размерах, спокойно поднялась ввысь и оказалась вне досягаемости для их стрел. Шейх схватил мушкет и прицелился в шар. Но зорко следивший за ним Кеннеди опередил его и, выстрелив из своего карабина, раздробил мушкет в его руках.

Этот неожиданный выстрел вызвал страшный переполох. Все мгновенно разбежались по своим хижинам, и город точно вымер.

Наступила ночь. Ветер стих. Надо было примириться с необходимостью оставаться, не двигаясь, на высоте трёхсот футов от земли. Внизу была кромешная тьма, ни единого огонька. Тишина стояла мёртвая. Доктор удвоил бдительность, ведь очень может быть, что в этой тишине таится западня.

И как прав оказался Фергюссон! Около полуночи весь город словно запылал. В воздухе замелькали сотни огоньков.

– Что за странность! – проговорил доктор.

– Господи, помилуй нас, огоньки как будто поднимаются, они приближаются к нам, – сказал Кеннеди.

И в самом деле. Среди грозных криков и мушкетных выстрелов вся эта масса огня поднималась к «Виктории». Джо приготовился сбрасывать балласт. Фергюссон вскоре сообразил, в чём дело.

Тысячи голубей, к хвостам которых привязали что-то горящее, были выпущены против «Виктории». Перепуганные птицы разлетелись, описывая в воздухе огненные зигзаги. Кеннеди стал палить из всех имеющихся у них ружей в эту огненную стаю, но что мог он поделать против бесчисленного множества врагов! Голуби уже кружились вокруг «Виктории», и шар, отражая эти огни, сам казался заключённым в огненную сетку.

Доктор не задумываясь сбросил кусок кварца, и шар моментально поднялся выше стаи огненных птиц. Ещё часа два видно было, что они мелькают то там, то тут, но мало-помалу число их уменьшалось, и наконец огоньки исчезли.

– Теперь мы можем спокойно заснуть, – объявил доктор.

– А знаете, это совсем недурно придумано для дикарей, – проговорил Джо.

– Они нередко пускают в ход голубей, чтобы поджигать в деревнях соломенные крыши, – заметил доктор, – но на этот раз наша «летающая деревня» поднялась выше пернатых поджигателей.

– Вижу, что воздушному шару не страшны никакие враги, – заявил Кеннеди.

– Нет, ошибаешься, – возразил доктор.

– Какие же?

– Да неосторожные малые в его же корзине. Так вот что, друзья, будемте начеку всегда и везде.

Глава тридцать первая

Отлёт среди ночи. – Беседа. – Охотничий инстинкт Кеннеди. – Меры предосторожности. – Течение реки Шари. – Озеро Чад. – Свойства его воды. – Гиппопотам. – Выстрел впустую.

Стоя на вахте, Джо заметил часа в три ночи, что город под ними стал наконец удаляться – «Виктория» тронулась в путь. Кеннеди и доктор проснулись.

Фергюссон взглянул на компас и с удовольствием убедился, что ветер несёт их к северо-северо-западу.

– Нам везёт, – проговорил он. – Всё нам удаётся. Уже сегодня мы увидим озеро Чад.

– А большое оно? – поинтересовался Кеннеди.

– Довольно большое, дорогой Дик. В самых длинных и широких своих местах оно тянется миль на сто двадцать.

– Полёт над водным пространством внесёт некоторое разнообразие в наше путешествие.

– На однообразие мы вообще пожаловаться не можем, да к тому же всё идёт как нельзя лучше.

– Что верно, то верно, Самуэль. Ведь, не считая отсутствия воды в пустыне, мы как будто не подвергались серьёзным опасностям.

– Во всяком случае, «Виктория» вела себя как нельзя лучше. Сегодня у нас двенадцатое мая, а вылетели мы восемнадцатого апреля. Итак, в пути мы двадцать пять дней. Ещё деньков десять – и мы закончим наш полёт.

– Где же именно?

– Вот этого я сказать тебе не могу. Да и не всё ли равно?

– Ты прав. Доверимся провидению, пусть оно направляет нас и хранит, как хранило до сих пор. Разве мы похожи на людей, пересёкших самую губительную страну на свете?

– Мы сумели подняться в воздух, и мы полетели!

– Да здравствуют воздушные путешествия! – крикнул Джо. – После двадцати пяти дней полёта мы вполне здоровы, сыты и хорошо, даже, быть может, чрезмерно хорошо отдохнули. Мои ноги, например, попросту онемели, и я ничего не имел бы против того, чтобы размять их, пройдя миль тридцать.

– Это удовольствие ты уж доставишь себе в Лондоне, – сказал доктор. – Мы выехали втроём, как Денхем, Клаппертон и Овервег или как Барт, Ричардсон и Фогель, и оказались более счастливыми, чем наши предшественники; мы всё ещё вместе – все трое. И нам очень важно не расставаться. Если бы и тогда, когда один из нас находится на земле, «Виктории» пришлось подняться, чтобы избежать внезапной опасности – кто знает, быть может, мы никогда больше не свиделись бы. Вот почему, откровенно говоря, я не особенно люблю, когда Кеннеди отправляется на охоту.

– И всё же, дорогой Самуэль, ты ведь разрешишь мне ещё раз заняться моим любимым делом? Да и недурно было бы пополнить наши запасы. Кроме того, вспомни: когда ты звал меня с собой, то беспрестанно соблазнял чудесной охотой. А я что-то мало отличился на этом поприще, не в пример Андерсону и Кёммингу.

– Дорогой Дик, или память тебе изменяет, или ты из скромности умалчиваешь о своих подвигах, но мне кажется, что, не говоря уже о мелкой дичи, у тебя на совести жизнь антилопы, слона и пары львов.

– Что значит всё это, друг мой, для африканского охотника, перед глазами которого проносятся самые разнообразные животные!.. Погляди-ка, погляди! Вон там целое стадо жирафов!

– Так это жирафы? – воскликнул Джо. – Да они не больше моего кулака.

– Это потому, что мы на высоте тысячи футов, а вблизи ты убедился бы, что они раза в три выше тебя.

– А что ты скажешь, Самуэль, об этом стаде газелей, – продолжал Кеннеди, – или вон о тех страусах?.. Они мчатся как ветер.

– По-вашему, эти птицы – страусы? – опять удивился Джо. – Но это же куры, настоящие куры.

– Послушай, Самуэль, нельзя ли было бы к ним приблизиться?

– Приблизиться, конечно, можно, Дик, но спуститься-то на землю нам нельзя. А тогда, скажи на милость, какой толк убивать животных, которыми невозможно воспользоваться? Ещё будь это лев, тигр, гиена, я, пожалуй, понял бы тебя – всё-таки одним свирепым зверем стало бы меньше, – но таких мирных животных, как газель или антилопа, право, не стоит убивать исключительно для удовлетворения охотничьих инстинктов. Вообще же, друг мой, мы теперь будем держаться на высоте футов ста от земли, и если тебе попадётся на глаза какой-нибудь хищный зверь – что ж? Всади ему пулю в сердце, ты лишь доставишь нам удовольствие.

«Виктория» мало-помалу снизилась, но всё ещё держалась на порядочном расстоянии от земли. Ведь в этом диком, изобилующем животными крае всегда можно было ждать непредвиденных опасностей.

Путешественники летели теперь над рекой Шари. Очаровательные берега её прятались в густых зарослях деревьев всевозможных оттенков. Лианы и другие вьющиеся растения сплетались, образуя яркую гамму красок. Крокодилы лежали на солнце или ныряли в воду с лёгкостью ящериц. Играя, они выбрасывались на многочисленные, разбросанные по реке зелёные островки. То была цветущая область Маффатаи.

Часов в девять утра доктор Фергюссон и его друзья достигли наконец южного берега озера Чад. Так вот оно, это Каспийское море Африки, самоё существование которого так долго считалось басней, до чьих берегов добрались только экспедиции Денхема и Барта!

Доктор попробовал набросать теперешние контуры озера, уже сильно отличавшиеся от занесённых на карту в 1847 году. Точную карту этого озера получить невозможно. Дело в том, что берега озера покрыты почти непроходимыми болотами – в них едва не погиб Барт, – и болота эти, заросшие тростником и папирусом в пятнадцать футов вышиной, время от времени затопляются водами озера. Даже местные города, расположенные на берегу, часто уходят под воду, как это случилось в 1856 году с городом Нгорну. Гиппопотамы и аллигаторы ныряют теперь в тех самых местах, где недавно ещё возвышались дома жителей государства Борну.

Ослепительные лучи солнца лились на неподвижные воды озера, смыкавшиеся на севере с горизонтом.

Доктор пожелал попробовать воду – она долгое время считалась солёной. Снизиться над озером можно было без опасения, и «Виктория», как птица, пронеслась всего в пяти футах от его поверхности. Джо на верёвке спустил бутылку и вытащил её наполовину полной. Вода оказалась щелочной и поэтому малопригодной для питья.

В то время как доктор заносил в записную книжку заметки о взятой в озере воде, рядом с ним раздался выстрел. Это Кеннеди, не удержавшись, выпалил в чудовищного гиппопотама, показавшегося из воды. Но, как видно, пуля не задела его, а лишь заставила скрыться под водой.

– Лучше было бы его загарпунить, – заметил Джо.

– Чем это?

– Да нашим якорем – это был бы подходящий крючок для такого чудовища.

– И правда, Джо осенила блестящая мысль… – начал Дик.

– Которую я вас очень прошу не приводить в исполнение, – перебил его Фергюссон. – Это огромное животное не замедлило бы утащить нас туда, куда мы совсем не стремимся попасть.

– Особенно теперь, когда нам известны свойства воды озера Чад, – вставил Джо. – А кстати, мистер Фергюссон, это самое чудовище можно употреблять в пищу?

– Это, Джо, млекопитающее из породы толстокожих. Говорят, его мясо превосходно и служит даже предметом оживлённой торговли у прибрежных жителей, – ответил доктор.

– О, тогда я жалею, что мистер Дик промахнулся! – воскликнул Джо.

– Дело в том, что пуля Дика вообще не могла его поразить, – гиппопотама можно ранить лишь в брюхо или между рёбер. Вот если местность на севере озера покажется мне подходящей, мы сделаем там привал. Тогда Кеннеди очутится в настоящем зверинце и наверстает всё, что он упустил.

– Ну и прекрасно, – воскликнул Джо. – Пусть мистер Дик непременно поохотится на гиппопотамов. Мне так хотелось бы отведать его мяса! А то как-то даже чудно: забраться в самый центр Африки и питаться куропатками да вальдшнепами, точно мы в Англии.

Глава тридцать вторая

Столица Борну. – Острова племени биддиома. – Кондоры. – Беспокойство доктора. – Принятые им меры предосторожности. – Нападение в воздухе. – Оболочка шара прорвана. – Падение. – Редкая самоотверженность Джо. – Северный берег озера Чад.

Над озером Чад «Виктория» попала в воздушное течение, которое понесло её к западу. Облака умеряли зной, и от водной поверхности веяло прохладой. Но около часа дня «Виктория», пролетев по диагонали через всё озеро, снова оказалась над сушей и прошла над ней семь-восемь миль.

Доктор сначала был не особенно доволен этим, но когда показалась знаменитая столица царства Борну – Кука, он перестал сожалеть о том, что ветер занёс их сюда. В течение нескольких минут Фергюссон рассматривал этот город, опоясанный стенами из белой глины. Среди множества арабских домов-кубиков поднимались довольно топорные мечети. Во дворах домов и на площадях росли пальмы и каучуковые деревья, увенчанные огромными, больше ста футов в диаметре, куполами зелени. Джо заметил, что эти гигантские зонтики соответствуют силе солнечных лучей, и из этого сделал весьма лестные для провидения выводы.

Столица состояла, в сущности, из двух отдельных городов, между которыми тянулся шириной в триста туазов бульвар, в эту минуту запруженный пешеходами и всадниками. По одну сторону бульвара раскинулся со своими высокими светлыми домами город богачей, по другую – жались низенькие, с коническими крышами хижины, в которых влачили жалкое существование бедняки; в Куке нет ни торговли, ни промышленности, которые давали бы заработок населению. Кеннеди нашёл, что Кука напоминает Эдинбург этим делением на два резко отличающихся друг от друга города – с тою разницей, что она расположена в долине.

Но путешественники едва успели рассмотреть открывшуюся их взору панораму. Воздушные течения в этих местах отличаются большим непостоянством, и противный ветер вдруг подхватил «Викторию» и снова понёс её к озеру Чад.

Они пролетели миль сорок, и перед глазами Фергюссона и его товарищей развернулась новая картина; эта часть озера была усеяна множеством островов, населённых людьми племени биддиома – кровожадными, грозными пиратами, которых соседние племена боялись не менее, чем боятся в Сахаре туарегов.

Эти дикари едва приготовились мужественно встретить «Викторию» стрелами и камнями, как она уже пронеслась над ними, словно гигантский жук.

Тут Джо, пристально всматривавшийся в горизонт, сказал Кеннеди:

– Ей-ей, мистер Дик, вон там есть что-то для вас интересное: ведь вы, кажется, только и мечтаете об охоте?

– А что там такое?

– И, знаете, на этот раз доктор вам ни слова не скажет.

– В чём же дело, Джо?

– Вон видите там целую стаю большущих птиц? Они движутся к нам.

– Птицы? – вскрикнул Фергюссон, хватая подзорную трубу.

– Да, я их вижу, – отозвался Кеннеди, – их по крайней мере дюжина.

– Четырнадцать, если хотите знать, мистер Дик, – поправил Джо.

– Дай Бог, чтобы птицы эти оказались какой-нибудь зловредной породой. Добросердечный Самуэль не стал бы противиться моим выстрелам, – проговорил охотник.

– Одно лишь скажу, – заметил Фергюссон, – очень бы я хотел, чтобы эти птицы были как можно дальше от нас.

– Неужели вы боитесь этих пернатых, сэр? – с удивлением спросил Джо.

– Ведь это кондоры, да ещё весьма крупные, и если только они вздумают напасть на нас…

– Ну что же, Самуэль, будем защищаться! – перебил его Дик. – У нас для этого имеется целый арсенал. Не думаю, чтобы эти птицы были так уж страшны.

– Как знать! – отозвался доктор.

Через десять минут стая приблизилась на ружейный выстрел. Все четырнадцать кондоров оглашали воздух хриплыми криками. Казалось, «Виктория» скорее приводила их в ярость, чем внушала им страх.

– Что за крик! Что за гам! – проговорил Джо. – Должно быть, им не по вкусу, что мы забрались в их владения и смеем летать, как они.

– По правде сказать, вид их действительно грозен, и будь они вооружены карабинами вроде моего, я, пожалуй, счёл бы их опасными врагами, – заявил Кеннеди.

– Увы! В карабинах они не нуждаются, – отозвался Фергюссон, всё более и более озабоченный.

Между тем кондоры стремительно описывали огромные, всё суживавшиеся круги вокруг «Виктории». А порой камнем падали вниз и тут же резко меняли направление полёта.

Чтобы избегнуть этого опасного соседства, доктор решил подняться повыше. Он увеличил пламя горелки; газ начал расширяться, и «Виктория» пошла вверх. Но не тут-то было: видимо, кондоры не собирались упускать свою добычу – они стали подниматься вместе с шаром.

– Очень уж они разъярены, – заметил охотник, заряжая карабин.

И в самом деле, хищники всё приближались; некоторые были в каких-нибудь пятидесяти футах от шара. Оружие Кеннеди нисколько не устрашало их.

– Ужасно мне хочется выстрелить в них! – воскликнул охотник.

– Нет, Дик, нет, – остановил его Фергюссон, – не нужно раздражать их без надобности. Это, пожалуй, было бы для них сигналом к нападению.

– Но ведь я легко справлюсь с кондорами.

– Ошибаешься, Дик.

– Да у нас же, Самуэль, найдётся пуля для каждого из них, – убеждал друга Кеннеди.

– А если они набросятся на верхнюю часть шара, как ты их достанешь? – возразил доктор. – Представь себе, что мы среди стаи львов в пустыне или акул в океане. Так вот, понимаешь, для воздухоплавателей данное положение не менее опасно.

– И ты говоришь это серьёзно, Самуэль?

– Совершенно серьёзно, Дик.

– Тогда подождём.

– Да, и будь готов к их нападению, но, смотри, не стреляй без моего приказа.

Кондоры были уже совсем близко. Ясно виднелись их голые шеи, вздувшиеся от крика, яростно поднятые хрящеватые гребни с фиолетовыми бугорками. Это были огромные кондоры – свыше трёх футов длиной. Белая внутренняя часть их крыльев сверкала на солнце. Можно было подумать, что это крылатые акулы, на которых они очень походили.

– Эти хищники гонятся за нами, – сказал Фергюссон, видя, что те несутся вслед за «Викторией», – и сколько бы мы ни поднимались, они не отстанут от нас, а могут, пожалуй, и опередить.

– Что же делать? – спросил Кеннеди.

Доктор ничего не ответил.

– Послушай, Самуэль, – заговорил охотник, – этих птиц четырнадцать, а в нашем распоряжении, считая всё наше оружие, семнадцать выстрелов. Неужели нет возможности если не перебить их, то хотя бы разогнать? Изрядную часть их я беру на себя.

– Я, Дик, не сомневаюсь в твоём искусстве, – ответил доктор, – и заранее считаю убитыми тех, кто попадёт к тебе на прицел, но, повторяю, если эти хищники набросятся на верхнюю часть «Виктории», ты даже не сможешь увидеть их. Они прорвут оболочку нашего шара, а мы, не забывай, находимся на высоте трёх тысяч футов.

В этот миг один из самых свирепых кондоров, раскрыв клюв и выпустив когти, бросился на «Викторию», готовый вцепиться в неё, готовый разорвать её в клочья.

– Стреляй, стреляй! – крикнул доктор.

Не успели прозвучать эти слова, как сражённый насмерть кондор, кружась, полетел вниз. Теперь Кеннеди схватил двустволку. Джо вскинул на плечо другую. Испуганные выстрелами, кондоры было разлетелись, но почти тотчас же снова бешено ринулись в атаку. Тут Кеннеди первой же пулей оторвал голову ближайшей птице, а Джо раздробил крыло другой.

– Осталось всего одиннадцать! – прокричал Джо.

Но в этот миг кондоры изменили свою тактику и всей стаей поднялись над «Викторией». Кеннеди посмотрел на Фергюссона. Как ни был стоек и невозмутим доктор, он побледнел. Наступила жуткая тишина. Вдруг послышался треск рвущейся шёлковой материи; путешественникам показалось, что корзина уходит у них из-под ног.

– Мы погибли, – крикнул Фергюссон, взглянув на быстро поднимавшийся барометр. – Долой балласт! Долой!

Весь кварц был тут же выброшен за борт.

– Мы всё падаем! – крикнул Фергюссон. – Выливайте воду из ящиков! Слышишь, Джо! Мы летим в озеро!

Вода была вылита мгновенно. Доктор наклонился над бортом корзины. Казалось, озеро неслось на них, как морской прилив. Предметы внизу росли со страшной быстротой. Корзина была меньше чем в двухстах футах от поверхности озера Чад…

– Долой провизию! Провизию долой! – крикнул снова доктор.

И ящик со съестными припасами полетел в озеро.

Падение несколько замедлилось, но шар всё же продолжал снижаться.

– Выбрасывайте! Выбрасывайте ещё! – крикнул доктор.

– Бросать больше нечего, – отозвался Кеннеди.

– Нет, есть, – лаконически ответил Джо и, быстро перекрестившись, исчез за бортом.

– Джо! Джо! – в ужасе закричал доктор.

Но Джо уже не мог его слышать…

Облегчённая корзина стала подниматься и на высоте тысячи футов была подхвачена ветром, который, свистя в прорванной оболочке, понёс её к северным берегам озера.

– Погиб! – с жестом отчаяния сказал Кеннеди.

– Погиб, чтобы нас спасти! – докончил Фергюссон.

И по щекам этих двух отважных людей скатились крупные слёзы.

Оба они перегнулись за борт, ища хоть след несчастного Джо, но их уже далеко отнесло.

– Что же нам теперь предпринять? – спросил Кеннеди.

– Как только будет возможно, Дик, надо спуститься на землю, а затем ждать.

Пролетев шестьдесят миль, «Виктория» опустилась на пустынном берегу северной части озера. Якоря зацепились за дерево, и охотник прочно укрепил их.

Настала ночь, но ни Фергюссон, ни Кеннеди так и не сомкнули глаз.

Глава тридцать третья

Догадки и предположения. – Восстановление равновесия «Виктории». – Новые вычисления Фергюссона. – Охота Кеннеди. – Подробное исследование озера Чад. – Тангалия. – Возвращение. – Лари.

На следующий день, 13 мая, путешественники первым делом обследовали берег, где они находились. Это был как бы островок твёрдой суши среди огромных болот. Кругом, насколько хватало глаз, росли тростники, не уступавшие по вышине европейским лесам.

Непроходимые топи защищали «Викторию» со стороны берега. Надо было лишь наблюдать за водами озера. А оно тянулось на восток необозримым водным пространством, на котором не было видно даже островов.

Оба друга не решались до сих пор заговорить о своём злосчастном товарище. Кеннеди первый высказал свои предположения.

– Быть может, Джо и не погиб, – начал он. – Малый он ловкий и пловец такой, каких мало. Ему ничего не стоило переплыть залив Фрай оф Форт в Эдинбурге. Мы, конечно, встретимся с ним, только где и когда? Но мы с тобой ни перед чем не остановимся, чтобы облегчить ему возвращение к нам.

– Да услышит тебя Бог, дорогой Дик, мы сделаем всё, чтобы найти нашего друга, – горячо ответил доктор. – Но прежде всего давай освободим «Викторию» от её внешней оболочки; служить она уже не может, а мы избавимся от тяжести в шестьсот пятьдесят фунтов. Из-за этого стоит потрудиться.

Доктор и Кеннеди сразу принялись за работу, которая оказалась очень трудной. Пришлось кусок за куском отдирать чрезвычайно прочную шёлковую ткань оболочки и, разрезая её на узкие полосы, вытаскивать из сетки. Выяснилось, что разрыв, сделанный клювами кондоров, был длиною в несколько футов.

Работа заняла по крайней мере часа четыре. Наконец удалось высвободить внутреннюю оболочку, которая, к счастью, была в полной исправности. Однако «Виктория» уменьшилась на одну пятую своего объёма.

Эта разница в объёме показалась Кеннеди настолько значительной, что встревожила его.

– Возможен ли теперь полёт? – спросил он своего друга.

– На этот счёт не беспокойся, Дик. Я восстановлю равновесие, и если вернётся бедняга Джо – мы и с ним на борту сумеем продолжить наш полёт.

– Знаешь, Самуэль, если память не изменяет мне, то во время падения мы были недалеко от какого-то острова.

– Да, и мне так помнится, но тот остров, как и все здешние острова, конечно, населён дикарями. Туземцы, надо думать, были свидетелями нашей катастрофы, и если Джо попал в их руки, он погиб, если только его не спасёт суеверие дикарей.

– Повторяю, Самуэль, наш Джо выпутается из любых затруднений. Я всецело полагаюсь на его ловкость и смышлёность.

– Я тоже хочу надеяться на это. А теперь, Дик, отправляйся-ка на охоту, только не увлекайся и не заходи слишком далеко. Нам необходимо возобновить запасы съестного, ведь большей их частью пришлось пожертвовать.

– Ладно, Самуэль. Я скоро вернусь.

Кеннеди взял двустволку и по высокой траве направился в ближайший лесок. Вскоре частые выстрелы дали знать Фергюссону, что охота обещает быть удачной.

Между тем доктор занялся осмотром уцелевшего багажа и уравновешиванием «Виктории» в её новой оболочке. Он выяснил, что ещё имелось фунтов тридцать пеммикана, небольшое количество чаю и кофе, около полутора галлонов водки и пустой ящик из-под воды. Но сушёного мяса совсем не осталось.

Доктор знал, что подъёмная сила «Виктории» вследствие утечки водорода из внешней её оболочки уменьшилась фунтов на девятьсот. Теперь для установления равновесия шара ему это, конечно, требовалось учесть. Полный объём оболочки новой «Виктории» равнялся шестидесяти семи тысячам кубических футов, а газа она заключала в себе тридцать три тысячи четыреста восемьдесят кубических футов. Аппарат для расширения газа, видимо, был в полной исправности; не пострадали ни электрическая батарея, ни змеевик.

Подъёмная сила новой «Виктории» равнялась приблизительно трём тысячам фунтов. Подсчитав вес аппарата, людей, корзины со всеми её принадлежностями, пятидесяти галлонов воды и ста фунтов свежего мяса, доктор получил в общей сложности две тысячи восемьсот тридцать фунтов. Следовательно, он мог захватить с собой на какой-нибудь непредвиденный случай ещё сто семьдесят фунтов балласта, обеспечив тем самым равновесие шара. Снаряжая «Викторию» в соответствии с этими вычислениями, доктор заменил Джо лишним балластом.

Целый день ушёл на все эти приготовления, которые закончились только по возвращении Кеннеди. Охота была очень удачной: Дик притащил целую груду диких гусей, уток, вальдшнепов, чирков и ржанок. Не теряя времени, охотник принялся за работу; ощипав дичь, он занялся её копчением. Каждую птицу он надевал на палочку и вешал в дыму над костром из зелёных веток. Когда, по мнению опытного в этом деле Кеннеди, дичь достаточно прокоптилась, она была уложена в корзину. Этот запас предстояло пополнить на следующий день.

Вечер застал путешественников за работой. Ужин их состоял из пеммикана, сухарей и чая. Напряжённый труд принёс им и аппетит и сон. Фергюссону и Кеннеди, когда они поочерёдно несли вахту, порой мерещилось, будто откуда-то доносится голос Джо, но, увы, этот голос, который они так жаждали услышать, был далеко.

На заре доктор разбудил Кеннеди.

– Я долго думал над тем, что нам предпринять для розысков нашего друга, – начал Фергюссон.

– Что бы ты ни придумал, Самуэль, я заранее согласен с твоим планом.

– Прежде всего необходимо дать ему знать о себе.

– Конечно! А то славный малый ещё вообразит, что мы бросили его.

– Он-то? Нет! Слишком хорошо он нас знает, такая мысль ему даже в голову не придёт. Но необходимо уведомить его о том, где именно мы находимся.

– А как это сделать?

– Сесть в корзину и снова подняться в воздух.

– Ну а если ветер унесёт нас в сторону?

– К счастью, этого не случится. Ты увидишь, Дик, ветер понесёт нас над озером; вчера это было некстати, а нынче нам только этого и надо. Мы постараемся весь день держаться над озером, и Джо, который, конечно, всё время будет искать нас глазами, непременно увидит нашу «Викторию». Быть может, он даже умудрится дать нам знать о своём местонахождении.

– Да, если только он один и на свободе.

– Даже в том случае, если он в плену, он увидит нас и поймёт, что мы ищем его, – сказал доктор, – не в обычае дикарей запирать своих пленников.

– Ну а если мы не получим никаких сигналов и не нападём на его след – ведь всё надо предвидеть, – что в таком случае делать?

– Тогда мы попытаемся вернуться в северную часть озера, стараясь по возможности быть на виду, затем остановимся, исследуем его берега, куда рано или поздно должен был добраться Джо, и, уж конечно, мы не покинем этих мест, пока не сделаем всё возможное для того, чтобы найти его.

– Ну, стало быть, в путь! – согласился охотник.

Доктор снял точный план того участка суши, который они собирались покинуть, и, справившись по карте, решил, что они находятся на северном берегу озера Чад, между городом Лари и селением Инжемини; в этих местах побывал исследователь майор Денхем. Пока Фергюссон был занят своей работой, Кеннеди успел ещё раз поохотиться и пополнить запас свежего мяса. Несмотря на то что в соседних болотах видны были следы носорогов, ламантинов и гиппопотамов, Дику не встретилось ни одно из этих огромных животных.

В семь часов утра якорь был отцеплен от дерева ценой неимоверных усилий – а ведь бедняга Джо делал это с такой лёгкостью! Газ расширился, и новая «Виктория» поднялась на двести футов в воздух. Сначала она закружилась на месте, но вскоре, подхваченная довольно сильным ветром, полетела над озером со скоростью двадцати миль в час.

Доктор старался держаться не ниже двухсот футов и не выше пятисот. Кеннеди то и дело палил из своего карабина. Проносясь над островами, путники, даже с некоторым риском, снижались, чтобы хорошенько рассмотреть перелески, деревья, кусты – словом, все места, где тенистое место под деревом или скала могли дать приют их товарищу. Порой они спускались к длинным пирогам, бороздившим воды озера. Рыбаки с нескрываемым ужасом кидались в воду и с лихорадочной поспешностью плыли к своему острову.

– Нет, его нигде не видно, – грустно сказал Кеннеди после двухчасовых поисков.

– Подождём, Дик, и не будем падать духом. По-моему, мы недалеко от места катастрофы.

К одиннадцати часам «Виктория» пролетела девяносто миль. Тут она встретила новое воздушное течение, которое почти под прямым углом отнесло её миль на шестьдесят к востоку. Аэронавты парили над большим, густонаселённым островом, в котором доктор признал остров Феррам, где находится столица племени биддиома. Фергюссону казалось, что вот-вот из-за любого куста выскочит Джо, что он бросится вслед за ними, позовёт их. Находись он на свободе, ничего не было бы легче, как подобрать его, но даже из плена можно было бы его освободить, повторив манёвр, проделанный с миссионером. Джо снова оказался бы среди своих друзей! Но, увы, доктор с Кеннеди не обнаружили никаких признаков его присутствия.

Было от чего прийти в отчаяние!

В половине третьего пополудни показалась Тангалия – селение, расположенное на восточном берегу озера Чад. Это и был тот крайний пункт, которого достиг в своих путешествиях Денхем.

Доктора стало беспокоить постоянство ветра. Было ясно, что их опять относит к востоку, к центру Африки, к необозримым пустыням.

– Нам непременно надо остановиться, – сказал он, – и даже спуститься на землю. Главным образом в интересах Джо мы должны вернуться к озеру. Но раньше чем снизиться, попробуем найти обратное воздушное течение.

В продолжение часа с лишним Фергюссон искал это течение на различных высотах. «Викторию» всё продолжало относить на восток, но наконец, к счастью, на высоте тысячи футов её подхватил сильнейший ветер и понёс к северо-западу.

«Не может быть, чтобы Джо оказался на одном из этих островов, – пронеслось в голове доктора, когда он снова увидел северный берег озера Чад. – Уж он наверняка нашёл бы способ как-нибудь дать о себе знать. Возможно, что его высадили на берег озера».

Нельзя было также допустить, чтобы такой замечательный пловец мог утонуть. Вдруг ужасная мысль одновременно поразила обоих друзей: мысль о крокодилах, во множестве водящихся в этих краях. Сначала ни один из них не был в силах вслух высказать своё опасение. Наконец доктор без всяких предисловий сказал:

– Крокодилы встречаются здесь только по берегам островов или озера, и у Джо, наверно, хватило бы ловкости ускользнуть от них. Да и вообще здешние крокодилы не особенно опасны. Африканцы безнаказанно купаются, не боясь их нападения.

Кеннеди ничего не ответил. Он предпочитал молчать, чем обсуждать эту ужасную возможность.

Около пяти часов пополудни доктор объявил, что они летят над городом Лари. Жители в это время были заняты уборкой хлопка на огороженных, тщательно обработанных участках земли возле хижин из плетёного тростника. Этих хижин было с полсотни, они ютились в долине между невысокими горами. Доктору не нравилось, что ветер всё усиливается, но, к счастью, он вдруг изменил направление и принёс «Викторию» к тому самому месту, где аэронавты провели предшествующую ночь. Якорь на этот раз зацепился не за дерево, а за довольно плотную массу, образовавшуюся из тростника и густого болотного ила. Сначала было трудно удерживать на одном якоре шар, но с наступлением темноты ветер утих. Друзья, впавшие в отчаяние, провели вместе бессонную ночь.

Глава тридцать четвёртая

Ураган. – Вынужденный отъезд. – Потеря одного якоря. – Печальные размышления. – Смерч. – Гибель каравана. – Благоприятная перемена ветра. – Возвращение к югу. – Кеннеди на посту.

В три часа утра ветер так разбушевался, что «Виктории» было опасно оставаться у самой земли: тростник, сгибаясь, хлестал шар по оболочке, грозя разорвать её.

– Надо подняться в воздух, Дик, – проговорил доктор. – Иного выхода нет.

– А как же Джо, Самуэль?

– Я не брошу его! Ни за что на свете! Если даже ветер отнесёт меня на сто миль к северу, я всё равно вернусь! Но, оставаясь здесь, мы ставим под угрозу жизнь всех нас!

– Как! Отправиться без него! – с отчаянием воскликнул шотландец.

– Неужели ты думаешь, что сердце не болит у меня, так же как у тебя? Но я вынужден подчиниться необходимости.

– Я в твоём распоряжении, Самуэль. В путь!

Но подняться в воздух оказалось не так-то просто. Якорь накрепко увяз в иле и тростнике, и все усилия Кеннеди оказались тщетными. К тому же ветер тянул «Викторию» в противоположную сторону, что ещё больше увеличивало сопротивляемость каната. Кеннеди так и не удалось высвободить якорь, да и при таком сильном ветре его попытки были опасны, ибо «Виктория» могла улететь до того, как он прыгнет в корзину.

Не желая идти на такой риск, доктор велел шотландцу сесть в корзину и скрепя сердце перерезал канат якоря. «Виктория» мигом поднялась на триста футов и полетела прямо на север. Фергюссону ничего не оставалось, как отдать шар во власть бури. Он скрестил на груди руки и погрузился в печальные размышления. Помолчав несколько минут, доктор повернулся к своему столь же безмолвному другу.

– Быть может, Дик, нам и вправду не следовало искушать Бога, предпринимая подобное путешествие. Как видно, оно выше сил человеческих, – проговорил он с тяжёлым вздохом.

– А помнишь, Самуэль, всего несколько дней назад мы радовались, что избежали стольких опасностей, и жали друг другу руки?

– Бедный наш Джо! Какой он чудесный малый! Честнейший, искренний! Как охотно он пожертвовал своим богатством, хотя и был им ослеплён в первую минуту! И вот он где-то далеко. А ветер с невероятной быстротой уносит нас.

– Но послушай, Самуэль! Если даже допустить, что он попал к какому-нибудь племени, живущему у озера, зачем предполагать, что его постигла другая участь, чем, скажем, Денхема и Барта, которые побывали в этих же местах. Оба ведь вернулись на родину?

– Эх, Дик! Ведь наш Джо не знает ни единого слова местного языка. К тому же он один-одинёшенек и без всяких средств. Исследователи, о которых ты упоминаешь, приближаясь к какому-нибудь населённому месту, обыкновенно посылали заранее подарки вождю, а затем появлялись перед ним и сами вооружённые, и с сильным конвоем. И при всём том, заметь, они не могли избежать ужасных напастей. Что же после этого может ждать нашего несчастного товарища? Страшно подумать! Мне кажется, что никогда в жизни я не переживал большего горя.

– Но, Самуэль, мы же вернёмся!

– Конечно, вернёмся, даже в том случае, если бы пришлось для этого бросить «Викторию». Тогда мы пешком дойдём до озера Чад и установим связь с султаном государства Борну. Я уверен, что у арабов не осталось плохих воспоминаний о первых европейцах, которые побывали у них.

– Самуэль, я всюду готов следовать за тобой! – с жаром воскликнул охотник. – Ты можешь вполне рассчитывать на меня. Лучше не вернуться домой, чем бросить Джо. Он пожертвовал собой ради нас, и мы тоже отдадим за него свою жизнь.

Такое решение несколько подбодрило обоих, влило в них новые силы. Фергюссон предпринял всё возможное, чтобы попасть в воздушное течение, которое понесло бы их обратно к озеру Чад. Но, увы, все его усилия ни к чему не привели; да и немыслимо было стать на якорь при таком урагане да ещё на голом месте.

«Виктория» пронеслась над землями, населёнными племенем тиббу, промчалась над Белад эль-Джерид – пустынной страной, заросшей колючим кустарником, служившей как бы преддверием Судана, – и наконец очутилась над пустыней; пески её были изборождены следами проходивших здесь караванов. Последние признаки растительности слились на юге с горизонтом, а вскоре промелькнул внизу и главный оазис этой части Африки, где пятьдесят колодцев осенены великолепными деревьями. Но снизиться не удалось и здесь. Дальше показалась, внеся оживление в этот пустынный пейзаж, стоянка арабов с её полосатыми шатрами и верблюдами, вытянувшими на песке свои змееподобные головы. Над всем этим «Виктория» пронеслась, как падающая звезда. В течение трёх часов её умчало на целых шестьдесят миль. И Фергюссон был бессилен замедлить этот стремительный полёт.

– Мы не можем сделать остановку, – проговорил доктор. – Спуститься немыслимо. Не видно ни единого деревца, ни единого холмика. Неужели нам снова придётся лететь над Сахарой? Да, само небо против нас!

В тот момент, когда доктор говорил это с отчаянием и даже яростью, он вдруг увидел, что на севере, среди густых облаков пыли вздымаются пески пустыни, кружимые противоположными воздушными течениями. Очевидно, там свирепствовал смерч. И в нём, разбросанный, опрокинутый, заносимый песками, погибал караван. Глухо и жалобно стонали валявшиеся на земле верблюды. Из удушливого тумана неслись крики и вопли людей. Кое-где среди хаоса мелькала яркая одежда. И над всей этой картиной разрушения ревел и завывал чудовищный вихрь…

Вскоре путешественники увидели, как на гладкой до этого песчаной равнине вырос дрожащий холм – огромная могила погибающего каравана. Доктор и Кеннеди, побледнев, смотрели на это страшное зрелище. Они больше не могли управлять своим шаром, который закружили противоположные воздушные течения. Расширение газа уже не производило на шар ни малейшего действия. Захваченный вихрями, он вертелся с головокружительной быстротой. Корзину бросало из стороны в сторону.

Инструменты, висевшие под тентом, с силой ударялись друг о дружку, трубки змеевика сгибались, готовые каждую секунду лопнуть, а ящики из-под воды с грохотом перекатывались с места на место. Фергюссон и Кеннеди на расстоянии двух футов не слышали друг друга. Судорожно вцепившись в верёвки снастей, они старались противостоять бешенству стихии.

Кеннеди, с растрёпанными волосами, молча смотрел в одну точку. К доктору среди опасностей вернулось обычное его мужество, и на его лице нельзя было прочесть волнения даже тогда, когда «Виктория» вдруг замерла на месте. Северный ветер взял верх и с не меньшей быстротой помчал «Викторию» обратно по её утреннему пути.

– Куда мы идём? – спросил Кеннеди.

– Предадимся воле провидения, дорогой Дик. Я напрасно сомневался в нём. Оно лучше нас с тобой знает, что творит: мы возвращаемся в те места, которых уже не надеялись увидеть.

Пустыня, плоская и ровная несколько часов назад, теперь походила на взволнованное после бури море. Тут и там возвышались холмы песка. Ветер не ослабевал, и «Виктория» всё неслась в воздушном пространстве. Но летела она теперь в другом направлении, чем утром, и поэтому в девять часов вечера вместо берегов озера Чад перед глазами аэронавтов всё ещё была пустыня.

Кеннеди обратил на это внимание своего друга.

– Это не так важно, – ответил тот, – лишь бы нам вернуться на юг. Если по пути нам попадутся города государства Борну – Вудди или Кука, я без колебания остановлюсь в одном из них.

– Ну, раз ты доволен направлением ветра, то и я ничего не имею против. Одного я хочу: чтобы нам не пришлось переправляться через пустыню подобно тем несчастным арабам. То, что мы видели с тобой, Самуэль, просто ужасно.

– Это случается довольно часто. Переходы через пустыню гораздо опаснее, чем через океан. Пустыня заключает в себе все опасности моря вплоть до возможности в ней утонуть: прибавь ещё к этому невыносимую усталость и всяческие лишения.

– Мне кажется, ветер стихает, – заметил Кеннеди, – песчаная пыль уже не так густа, волны песка менее высоки, горизонт светлеет.

– Тем лучше! А теперь надо вооружиться подзорной трубой и внимательно следить за тем, что может показаться на горизонте.

– Это я беру на себя, Самуэль, и как только покажется дерево, тотчас же скажу тебе.

И Кеннеди, с подзорной трубой в руках, занял наблюдательный пост в передней части корзины.

Глава тридцать пятая

История Джо. – Острова племени биддиома. – Поклонение. – Затонувший остров. – Берега озера. – «Дерево змей». – Путешествие пешком. – Страдания. – Москиты и муравьи. – Голод. – Появление «Виктории». – Её исчезновение. – Отчаяние. – Болото. – Последний крик.

Но что же происходило с самим Джо во время этих тщетных поисков?

Бросившись в озеро и вынырнув на поверхность, он первым делом поднял глаза вверх. «Виктория» уже была высоко и продолжала подниматься, всё уменьшаясь; вскоре, очевидно, она попала в сильное воздушное течение и понеслась к северу. Друзья его были спасены.

«Какое счастье, что мне пришла в голову мысль броситься в озеро, – подумал Джо. – Конечно, то же самое и без всяких колебаний сделал бы мистер Кеннеди: ведь так естественно, когда один человек жертвует собой ради двух других. Простой арифметический расчёт».

Успокоившись за судьбу своих друзей, Джо стал думать о собственном положении. Он находился посреди огромного озера, вокруг которого жили неизвестные и, быть может, свирепые племена – веское основание для того, чтобы рассчитывать только на собственные силы. И всё же он не очень был испуган. Ещё до нападения кондоров, которые, по его мнению, вели себя нормально, как полагается хищникам, Джо заметил на горизонте остров, и вот теперь, избавившись от наиболее стеснявшей его одежды, он решил добраться до него, пустив в ход всё своё искусство пловца. Расстояние в пять-шесть миль его нисколько не смущало.

Проплыв часа полтора, Джо значительно приблизился к острову, но тут его стала тревожить мысль об аллигаторах; сначала она только промелькнула у него в голове, а затем всецело им завладела. Он знал, что они водятся по берегам этого озера, и ему была хорошо известна их прожорливость. Как ни склонен был Джо всё на свете находить естественным, но тут он почувствовал непреодолимый ужас. Он не на шутку боялся, что мясо белого человека, чего доброго, особенно придётся по вкусу крокодилам, и поэтому приближался к берегу с чрезвычайной осторожностью. Саженях в ста от берега, на котором росли тенистые зелёные деревья, на него повеяло резким запахом мускуса.

«Ну вот! Чего боялся, на то и наткнулся: крокодил, значит, здесь поблизости», – пронеслось в голове Джо.

Поспешно нырнув, он всё же задел какое-то огромное животное, царапнувшее его своей чешуйчатой кожей. Бедняга, считая себя безнадёжно погибшим, стремительно рванулся вперёд и поплыл изо всех сил. Вынырнув, он перевёл дух и снова исчез под водой. Так провёл он четверть часа в несказанном страхе, который он при всём своём философском отношении к жизни не мог преодолеть. Ему всё казалось, что он слышит за собой щёлканье огромных челюстей, готовых схватить его. Как можно тише поплыл он под водой – и вдруг почувствовал, что кто-то схватил его за руку, а затем поперёк тела.

Бедный Джо! Последнее, что промелькнуло у него в голове, была мысль о докторе. Он стал отчаянно бороться и почувствовал, что его тащат не на дно, как обычно поступают со своей добычей крокодилы, а, наоборот, на поверхность воды.

Когда Джо перевёл дух и открыл глаза, он увидел подле себя двух чёрных, как смола, негров. Эти африканцы, странно крича, крепко держали его.

«Вот оно что! – не мог удержаться, чтобы не воскликнуть, Джо. – Вместо крокодилов негры! Ей-ей, это всё же лучше. Но как эти молодцы купаются в здешних местах?»

Джо не знал, что чернокожие обитатели берегов и островов озера Чад преспокойно купаются в водах, кишащих аллигаторами, ибо местные земноводные имеют заслуженную репутацию довольно безобидных животных. Но если Джо избежал одной опасности, то не грозила ли ему другая? Он решил, что это покажет будущее, и раз ему не оставалось ничего другого, предоставил тащить себя на берег, не проявляя при этом никакого страха.

«Они видели, конечно, – говорил он себе, – как наша «Виктория», словно какое-то воздушное чудовище, пронеслась над водами озера. На их глазах я упал, и они должны чувствовать почтение к человеку, свалившемуся с небес. Посмотрим, что они станут делать дальше».

Пока все эти мысли бродили в голове Джо, он со своими неграми достиг берега. Здесь он очутился среди завывавшей толпы обоего пола, разных возрастов, но одинакового цвета. Джо попал к племени биддиома, отличающемуся великолепной чёрной кожей. Ему не приходилось даже краснеть за лёгкость своего костюма, ибо он был «раздет» по последней местной моде. Раньше чем Джо успел отдать себе отчёт в том, куда он попал, ему стало ясно, что он служит предметом поклонения. Это успокоило его, хотя ему и вспомнилась история в Казехе.

«Я предчувствую, что снова сделаюсь богом, каким-нибудь сыном Луны, – думал Джо. – Ну что же! Это ремесло не хуже всякого другого, особенно когда нет выбора. Главное – выиграть время. Если «Виктория» снова появится, то я, пользуясь своим новым положением, разыграю перед своими поклонниками сцену чудесного вознесения на небо».

Между тем толпа окружала его всё более тесным кольцом. Чернокожие падали перед ним ниц, вопили, ощупывали его. Хорошо ещё, что им пришло в голову на славу попотчевать божество, поставив перед ним кислое молоко, толчёный рис и мёд. Добрый малый, легко мирившийся со всем, с величайшим аппетитом уничтожил предложенное ему угощение, показав своим поклонникам, как едят в торжественных случаях боги.

Когда наступил вечер, жрецы взяли его почтительно под руки и отвели в хижину, увешанную талисманами. Входя туда, Джо не без тревоги бросил взгляд на кучу костей, наваленных вокруг этого святилища. Когда его заперли в священной хижине, он мог спокойно обдумать своё положение. Весь вечер и часть ночи до него доносились праздничные песни, бой барабанов, лязг железа – звуки, вероятно, очень приятные для ушей африканцев. Под аккомпанемент этой музыки вокруг священной хижины шли бесконечные танцы. Негры хором вопили, горланили, производили судорожные телодвижения, корчили ужаснейшие гримасы. Джо слышал этот оглушительный шум, проникавший сквозь стены тростниковой хижины. Быть может, при других обстоятельствах Джо и понравились бы устроенные в честь его празднества, но тут его вскоре стали мучить довольно неприятные размышления. Как он ни старался смотреть на вещи с лучшей стороны, мысль, что он затерян в этой неведомой стране, среди дикарей, казалась ему нелепой и грустной. Немногие из путешественников, которые отважились проникнуть в эти места, благополучно вернулись на родину. Да и можно ли довериться чувствам толпы, поклоняющейся ему? Он уже имел случай убедиться, как непостоянны, непрочны блеск и величие. Он задавал себе вопрос, не дойдёт ли в конце концов это обожание до того, что его просто захотят съесть.

Несмотря на эту маловероятную перспективу, усталость после нескольких часов грустных размышлений всё-таки взяла своё, и Джо довольно крепко заснул. Он проспал бы до утра, если бы вдруг его не разбудило ощущение откуда-то появившейся сырости. Вскоре в хижине появилась вода, быстро поднявшаяся ему до пояса.

– Что такое? – громко проговорил он. – Наводнение, ливень, пытка? Ну, уж во всяком случае, я не стану ждать, пока вода поднимется мне до горла.

И, плечом вышибив стену, Джо очутился… где же? В самом озере! Острова как не бывало. За ночь он погрузился в воду, и на его месте было необъятное озеро.

«Плохой край для земледельцев», – подумал Джо и, взмахнув руками, снова пустил в ход своё искусство пловца.

Джо освободился из плена благодаря явлению, нередкому на озере Чад. Не один из его островов, казалось бы, прочных, как скала, исчез таким образом, и прибрежным племенам время от времени приходилось давать приют несчастным жителям исчезнувшего острова, которым удавалось спастись от столь грозного бедствия.

Джо не знал этой местной особенности, но не преминул воспользоваться ею. Заметив плывшую по озеру пустую лодку, он тотчас же забрался в неё. Лодка эта, как оказалось, была грубо выдолблена из древесного ствола. К счастью, в ней нашлась пара примитивных вёсел, и Джо поплыл, пользуясь довольно быстрым течением.

– Ну, теперь надо ориентироваться, – проговорил он. – На помощь мне придёт Полярная звезда. Она ведь своё дело знает, всем указывает путь на север, не откажет в этом и мне.

К великому своему удовольствию, он убедился, что течение как раз несёт его к северному берегу озера, и отдался на его волю. Часа в два утра он пристал к мыску, поросшему колючим тростником, который показался весьма неприветливым даже нашему философу. Но на берегу, как будто нарочно для того, чтобы дать ему приют, росло одинокое дерево. Джо для большей безопасности взобрался на него и не то чтобы заснул, а скорее продремал там до рассвета.

Как всегда в экваториальных странах, день наступил сразу; Джо бросил взгляд на дерево, служившее ему убежищем ночью. Ему представилось такое неожиданное зрелище, что он остолбенел. Ветви дерева, где он провёл ночь, были буквально унизаны змеями и хамелеонами. Из-за них почти не видно было листвы. Можно было подумать, что это дерево новой породы, на котором произрастают пресмыкающиеся. С первыми лучами солнца все они принялись ползать и извиваться. Ужас, смешанный с отвращением, охватил Джо, и он мигом спрыгнул на землю.

– Вот уж чему никто не поверит, – пробормотал он.

Он не знал, что Фогель в своих последних письмах писал об этом особом свойстве берегов озера Чад: они кишмя-кишат пресмыкающимися, которые нигде в мире не водятся в таком количестве.

После этого происшествия Джо решил быть осторожнее, а затем, ориентируясь по солнцу, зашагал на северо-восток. Дорогой он самым старательным образом избегал хижин, лачуг, шалашей – словом, всех тех мест, где мог натолкнуться на представителей человеческого рода.

Часто смотрел он вверх, надеясь увидеть «Викторию». Хотя его поиски в течение целого дня и оказались тщетными, уверенность, что доктор не может его покинуть, ничуть не поколебалась в нём. Надо было иметь сильный характер, чтобы так философски относиться к своему положению. К усталости присоединился голод: ведь кореньями и сердцевиной растений, таких, как «меле» или плоды думпальмы, сыт не будешь. По приблизительному подсчёту Джо, он прошёл всё-таки за этот день миль тридцать по направлению к западу. Всё его тело было исцарапано колючим тростником, мимозами и акациями; окровавленные ноги давали о себе знать жестокой болью. Наконец с наступлением вечера Джо мог дать отдых измученным ногам. Он решил сделать привал на самом берегу озера. Здесь его ждала новая напасть – мириады насекомых. Мухи, москиты, муравьи в полдюйма длиной буквально покрывают в этих местах землю. Через два часа не осталось уже ни клочка той жалкой одежды, которая ещё была на Джо, – насекомые всё сожрали. То была ужасная ночь: несмотря на усталость, несчастный путник ни на минуту не сомкнул глаз. В кустах бродили кабаны, дикие буйволы, в воде шныряли ажубы, эта свирепая разновидность ламантинов. Среди ночного мрака звучал концерт хищных зверей. Джо не смел шевельнуться. Как ни был он терпелив и стоек, но такое положение выносил с трудом.

Наконец настал день. Джо проворно вскочил на ноги. Можно представить себе его отвращение, когда он увидел, что за поганая тварь провела подле него всю ночь. Это была жаба, да ещё какая! Величиной дюймов в пять, безобразная, отталкивающая, она уставилась на него большими круглыми глазами. Джо отвернулся от неё с отвращением, которое подстегнуло его: он с новыми силами побежал к озеру освежиться. Купанье несколько успокоило мучительный зуд, и он, пожевав каких-то листьев, снова упрямо пустился в путь. Джо не знал, какая сила гонит его, но чувствовал в себе присутствие этой силы, не дававшей ему впасть в отчаяние. Между тем его начинал терзать сильнейший голод. Желудок не так безропотно, как его хозяин, покорялся своей участи, и Джо, сорвав лиану, стянул ею себе живот наподобие пояса. Хорошо ещё, что жажду он мог утолять на каждом шагу, и, вспоминая муки, перенесённые в пустыне, он находил уже счастьем то, что не страдает от недостатка воды.

«Где же может быть «Виктория»? – всё спрашивал он себя. – Ветер дул с севера, и она должна была возвратиться к озеру. Конечно, мистеру Самуэлю необходимо было заняться восстановлением её равновесия, но для этого довольно было и вчерашнего дня. Значит, возможно, что сегодня… Но всё же надо действовать так, будто нет надежды её увидеть. В сущности, если я доберусь до какого-нибудь большого города на берегу озера, то попаду в такое же положение, в каком бывали те путешественники, о которых нам не раз рассказывал доктор. Почему же мне не выпутаться из беды, как они? Ведь вернулись же некоторые из них на родину, чёрт возьми! Ну, смелей вперёд!»

Разговаривая так с самим собой, отважный Джо всё шагал да шагал и неожиданно посреди леса наткнулся на толпу дикарей. К счастью, он успел вовремя остановиться, и его не заметили. Негры были заняты смазыванием своих стрел ядовитым соком молочая. Это весьма важное для местных племён занятие обставляется у них очень торжественно.

Джо, затаив дыхание, забился в чащу, но вдруг, подняв глаза, он в просвете листвы увидел «Викторию». Подумать только: «Викторию»! Она неслась к озеру всего в каких-нибудь ста футах над ним. А бедняга не мог ни крикнуть, ни показаться!

Глаза его застлало влагой, но это были не слёзы отчаяния, а слёзы благодарности: доктор ищет его, доктор не покинул его. Ему пришлось повременить, пока не убрались чернокожие. Наконец они ушли, и он вышел из своего убежища и помчался к берегу озера.

Но, увы, «Виктория» уже скрылась вдали. Джо решил, что она непременно вернётся, и стал ждать. И она действительно появилась снова, но несколько восточнее. Джо бросился бежать, он кричал изо всех сил, он размахивал руками… Всё было напрасно. Сильнейший ветер уносил «Викторию» с непреодолимой силой.

Впервые несчастный Джо пал духом. Ему казалось, что он погиб. Решив, что доктор улетел окончательно, бедняга уже не был в силах ни надеяться на что-либо, ни строить какие-либо планы. В каком-то безумном состоянии, с окровавленными ногами, с ноющим от боли телом шёл он целый день и часть ночи. Порой ему приходилось даже тащиться ползком. Он чувствовал, что силы вот-вот покинут его и останется одно: умереть.

Бредя таким образом, он попал в болото, но не сразу это заметил, так как была уже ночь. Вдруг он свалился в вязкую грязь и, несмотря на все свои отчаянные усилия, почувствовал, что мало-помалу трясина засасывает его. Ещё несколько минут – и он увяз по пояс.

«Вот она, смерть! И какая ужасная смерть!» – пронеслось в его голове. И он стал ещё яростнее бороться, пытаясь высвободиться из засасывающей его топи, но лишь всё глубже и глубже уходил в неё. А кругом ни единого деревца, ни даже тростника, за который можно было бы ухватиться. Он закрыл глаза.

– Доктор, доктор! Ко мне! – закричал он. Но его отчаянный, одинокий крик затерялся среди ночного мрака.

Глава тридцать шестая

На горизонте что-то виднеется. – Толпа арабов. – Погоня. – «Это он!» – Падение с лошади. – Задушенный араб. – Выстрел Кеннеди. – Манёвр. – Похищение на лету. – Джо спасён!

Кеннеди снова занял свой наблюдательный пост в корзине «Виктории», самым внимательным образом обозревая окрестности. Вскоре, повернувшись лицом к доктору, он сказал:

– Если не ошибаюсь, вон там что-то движется, но пока невозможно определить, что именно – люди или животные. Во всяком случае, они бегут очень быстро, ибо поднимают целое облако пыли.

– Уж не смерч ли это опять? Как бы он не отбросил нас к северу, – проговорил Самуэль, вставая, чтобы лучше видеть то, что происходило вдали.

– Не думаю, Самуэль, – отозвался Кеннеди. – По-моему, это стадо газелей или диких быков.

– Может быть, и так, Дик, но это скопище находится от нас на расстоянии девяти или десяти миль, и даже в подзорную трубу я ничего не могу рассмотреть.

– Во всяком случае, Самуэль, я не спущу глаз с этого места: там творится что-то странное, я просто заинтригован. Знаешь, это напоминает манёвры кавалерии. Ну вот, видишь, я не ошибся: конечно, это всадники. Взгляни-ка!

Доктор внимательно посмотрел в указанном направлении.

– Да, ты, кажется, прав, – сказал он вскоре.

– Это отряд арабов, или тиббу. Движется он в том же направлении, что и мы. Но так как «Виктория» несётся быстрее, то мы легко его нагоним. Через полчаса всадники будут нам видны как на ладони, и тогда мы решим, что делать дальше.

Кеннеди снова взялся за подзорную трубу. Теперь всадники были видны яснее. Некоторые из них отделились от общей группы.

– Знаешь, – заговорил он, – это или манёвры, или охота. Всадники кого-то преследуют. Очень хотелось бы знать, в чём тут дело.

– Потерпи, Дик, мы скоро их не только догоним, но даже перегоним, если они будут двигаться по тому же направлению. Мы ведь несёмся со скоростью двадцати миль в час, а ни одна лошадь не в состоянии мчаться с такой быстротой.

Кеннеди продолжал свои наблюдения и через несколько минут заявил:

– Это арабы, и скачут они во весь опор. Теперь я прекрасно всё вижу. Их человек пятьдесят. Вон как развеваются на ветру их бурнусы! Это, видимо, кавалерийское учение. В ста шагах впереди скачет, должно быть, предводитель отряда, а все остальные мчат вслед за ним.

– Во всяком случае, Дик, кто бы они ни были, бояться их нечего: если понадобится, я в мгновение ока поднимусь ввысь, – сказал доктор.

– Постой, постой, Самуэль! Тут происходит что-то странное, – вскоре сказал Дик. – Не могу понять, в чём тут дело. Они несутся галопом врассыпную; по-моему, это не манёвры, а скорей преследование.

– Ты уверен в этом, Дик?

– Вполне. Нет, я не ошибаюсь! Это, очевидно, охота, но охота за человеком. Не за предводителем они скачут, а ловят беглеца.

– Беглеца? – с волнением повторил Самуэль.

– Да.

– Так не надо терять их из виду. Подождём! – нервно проговорил доктор.

Как ни бешено мчались всадники, «Виктория» была уже милях в трех-четырёх от них.

– Самуэль! Самуэль! – закричал Кеннеди дрожащим голосом.

– Что с тобой, Дик?

– Неужели это галлюцинация? Возможно ли?

– Что такое?

– Подожди!

И охотник, быстро протерев стёкла подзорной трубы, снова приставил её к глазам.

– Ну что? – спросил доктор.

– Это он, Самуэль!

– Он?! – крикнул доктор.

Словом «он» всё было сказано. Называть имя было излишне.

– Он! Верхом! Скачет теперь меньше чем в ста шагах от своих врагов. Спасается от них бегством.

– Конечно, это Джо, – подтвердил, бледнея, доктор.

– Он так мчится, что не может видеть нас, Самуэль.

– Нет, он нас увидит, – возразил Фергюссон, ослабляя пламя горелки.

– Но как?

– Через пять минут мы будем в пятидесяти футах от земли, а через пятнадцать спустимся к нему.

– Надо предупредить его ружейным выстрелом, – предложил Дик.

– Нет, ведь свернуть он всё равно не может, он отрезан.

– Что же делать?

– Ждать.

– Ждать! А арабы?

– Мы их догоним! Мы их опередим! Осталось две мили, да и того меньше. Только бы лошадь Джо выдержала!

– Боже мой! – воскликнул Дик.

– Что такое?

Крик отчаяния вырвался у Кеннеди, когда он увидел Джо на земле; его загнанная вконец лошадь валялась тут же.

– Джо заметил нас! – крикнул доктор. – Поднимаясь с земли, он сделал нам знак.

– Но ведь арабы захватят его! Чего он ждёт? Ну и молодчина! Ура! – закричал охотник, не в силах более сдерживаться.

Упав, Джо моментально вскочил на ноги и в тот миг, когда самый прыткий из всадников бросился к нему, отпрянул от него в сторону, как пантера. Ещё мгновение – и он уже был на крупе лошади араба. Схватив врага за горло своими сильными руками, своими стальными пальцами, Джо задушил его, сбросил на песок и снова бешено помчался вперёд…

Громкий вопль вырвался у всадников. Они ещё с большей яростью устремились за беглецом и, увлечённые преследованием, не замечали «Виктории», а она находилась теперь всего в каких-нибудь пятистах футах от них и меньше чем в тридцати от земли.

Один из всадников уже догоняет Джо и вот-вот пронзит его копьём, но у Кеннеди зоркий глаз и твёрдая рука: он выстрелом поражает араба, и тот падает на песок.

Джо даже не оборачивается на звук выстрела. Часть отряда, увидев «Викторию», спешивается и падает ниц перед нею, а другая продолжает преследование.

– Но что же Джо? – кричит Кеннеди. – Он и не думает останавливаться?

– Джо поступает умнее, – отозвался доктор, – я понял его: он несётся в том же направлении, что и «Виктория», полагаясь на нашу смётку. Ну и молодчина! Мы вырвем его из-под носа у арабов! Ведь до него осталось не больше двухсот шагов.

– Что же теперь делать? – спросил Кеннеди.

– Отложи в сторону ружьё.

– Есть! – отозвался охотник.

– Можешь ли ты поднять полтораста фунтов балласта?

– Смогу, и даже больше.

– Хватит и этого.

Фергюссон тут же нагрузил своего друга мешками с балластом.

– Теперь, Дик, стань позади и будь готов разом сбросить весь этот балласт, – проговорил он. – Но заклинаю тебя, сделай это не раньше, чем я прикажу.

– Будь спокоен!

– Иначе мы можем упустить Джо, и тогда он погиб.

– Положись на меня!

В это время «Виктория» была почти над головами всадников, скакавших во весь опор вслед за Джо. Доктор стоял в передней части корзины, развернув шёлковую лестницу и готовый в любую минуту сбросить её. Джо нёсся футах в пятидесяти от своих преследователей. Но вот «Виктория» обгоняет всадников…

– Внимание! – говорит Самуэль.

– Готов! – отзывается Дик.

– Джо! Берегись! – кричит доктор зычным голосом, бросая лестницу, которая, коснувшись земли, поднимает облако пыли.

Услышав голос Фергюссона, Джо, не замедляя бега лошади, оборачивается, лестница приближается к нему, и в то самое мгновение, когда он вцепляется в неё, доктор кричит Кеннеди:

– Бросай!

– Есть!

И «Виктория», освобождённая от балласта, весившего больше, чем Джо, в тот же миг поднимается ввысь на полтораста футов. Хотя лестница сильно раскачивается, Джо крепко держится за неё. Как только лестница приходит в относительное равновесие, Джо делает неописуемый жест в сторону арабов и, вскарабкавшись вверх с ловкостью акробата, попадает в объятия своих друзей.

Внизу арабы вопят от изумления и бешенства: воздушное чудовище на лету вырвало из их рук беглеца и быстро уносит его вдаль…

– Мистер Самуэль! Мистер Дик! – только и сказал Джо. Он изнемог от усталости, от волнения и лишился чувств.

– Спасён! Спасён! – не помня себя, кричал Кеннеди.

– Ну конечно! – отозвался доктор, к которому уже успело вернуться его обычное самообладание.

Джо был почти голый. Окровавленные руки, ссадины и синяки, покрывавшие его тело, говорили о перенесённых им муках. Фергюссон перевязал его раны и вместе с Диком уложил его под тентом.

Вскоре Джо очнулся и попросил стаканчик водки.

Доктор не счёл нужным отказать ему в этом. Ведь Джо требовал особого подхода, и лечить его надо было не так, как других. Выпив водки, он крепко пожал руки обоим друзьям и собрался было уже рассказать о пережитых им злоключениях, но ему не разрешили этого. Он не замедлил крепко заснуть, в чём, конечно, очень нуждался.

«Виктория» же, отклонившись к западу, снова понеслась, подхваченная сильнейшим ветром, над окраиной пустыни, заросшей в этих местах колючим кустарником, над пальмами оазисов, согнутыми или вырванными с корнем ураганом. К вечеру, сделав около двухсот миль от места похищения Джо, она достигла 10° восточной долготы.

Глава тридцать седьмая

Полёт к западу. – Пробуждение Джо. – Его упрямство. – Конец его истории. – Тажелель. – Беспокойство Кеннеди. – Полёт на север. – Ночь близ Агадеса.

К вечеру ветер стих, и «Виктория» спокойно простояла всю ночь, зацепившись якорем за вершину большого сикомора. Доктор и Кеннеди поочерёдно несли вахту, а Джо проспал богатырским сном целые сутки.

– Это именно то лекарство, какое ему нужно, – заметил Фергюссон, – его организм сам излечит себя.

С рассветом порывистый ветер усилился, «Викторию» стало бросать то к северу, то к югу, пока наконец не понесло на запад. Доктор определил по карте, что они проносятся над царством Дамергу – холмистым, очень плодородным краем, население которого жило в лёгких тростниковых хижинах. В полях виднелись многочисленные скирды хлеба, стоящие на невысоких подпорках, вероятно, для того чтобы предохранить их от полевых мышей и термитов. Вскоре аэронавты увидели город Зиндер. Его легко можно было узнать по обширной площади, где происходят казни. В центре площади возвышалось «дерево смерти». Под ним всегда дежурил палач. И стоило кому-нибудь пройти под сенью этого страшного дерева, как его немедленно вздёргивали на виселицу.

Кеннеди взглянул на компас и с беспокойством заметил:

– А нас опять относит к северу.

– Ну что ж из этого? – отозвался доктор. – Если «Виктория» занесёт нас в Тимбукту, жаловаться не придётся. Никогда ещё путешествие не совершалось в таких хороших условиях.

– И при таком хорошем самочувствии путников, – докончил Джо, поднимая край тента, откуда показалась его славная улыбающаяся физиономия.

– А! Вот наконец проснулся наш храбрый друг, наш спаситель! – закричал охотник. – Ну, как ты себя чувствуешь, Джо?

– Вполне нормально, мистер Кеннеди, вполне нормально! Кажется, никогда лучше себя и не чувствовал. Ничто ведь не может так подбодрить человека, как подобная увеселительная прогулка после купанья в озере Чад! Не так ли, мистер Самуэль?

– Славный ты человек! – сказал Фергюссон, крепко пожимая ему руку. – Сколько тревоги и мучений ты нам доставил!

– А вы думаете, что я на ваш счёт был спокоен? Можете гордиться тем, что заставили меня дрожать от страха за вас.

– Попробуй пойми его! Вот, оказывается, как он смотрит на вещи.

– Вижу, падение в озеро нисколько не изменило нашего Джо, – заметил Кеннеди.

– Ты, друг мой, проявил великую самоотверженность, – продолжал доктор, – ты спас нас: ведь «Виктория» падала в озеро, и оттуда уже никто не мог бы её извлечь.

– Подумаешь, если я кубарем полетел в воду, что тут особенного? Какая тут самоотверженность – разве я этим не спас и себя самого? Ведь вот теперь мы все трое здесь в добром здоровье! Значит, нам не в чём упрекать друг друга.

– Нет! С этим малым никогда не сговоришься! – воскликнул Кеннеди.

– Лучший способ сговориться со мной – это никогда не поминать того, что было, – заявил Джо. – Что сделано, то сделано. Хорошо ли, плохо ли, не стоит к этому возвращаться.

– Ах ты, упрямец! – смеясь, проговорил доктор. – Но не расскажешь ли нам по крайней мере о своих похождениях?

– Хорошо, если вы непременно этого желаете. Только раньше мне хочется зажарить на славу вот этого жирного гуся. Вижу, мистер Дик времени даром не терял.

– Верно, верно, Джо, – отозвался доктор.

– Ну так посмотрим, как африканская дичь почувствует себя в европейских желудках.

Гусь был зажарен на пламени горелки, и его тотчас же съели с большим аппетитом. Джо, голодавшему несколько дней, досталась, конечно, львиная доля. После чая и грога он рассказал друзьям свои приключения. Он говорил взволнованно, хотя, по своему обыкновению, ко всему относился философски. Видя, что чудесный малый больше думал о нём, чем о себе, Фергюссон крепко пожал ему руку. Когда Джо рассказал об исчезновении острова, населённого племенем биддиома, доктор объяснил, что на озере Чад это весьма частое явление.

Наконец в своём рассказе Джо дошёл до того момента, когда он в отчаянии завопил, засасываемый трясиной.

– Я считал, что погибаю; моя последняя мысль была о вас, мистер Самуэль. Тут я опять стал выбираться из болота. Как? Я и сам не знаю, но решил биться до последнего. И вдруг совсем близко от себя увидел… ну, как бы вы думали, что? Конец каната, видимо, недавно отрезанного. Я как-то умудрился добраться до этого самого каната. Потянул за него, смотрю – держится. Я поднимаюсь, делаю ещё усилие – и вот я на твёрдой земле… а на конце каната вижу якорь. Да, мистер Самуэль, можно сказать – это уж доподлинно был «якорь спасения»! Я узнал его тотчас же! Якорь с нашей «Виктории»! Значит, вы здесь останавливались! Я проследил направление каната и по нему догадался, куда вы отправились. Тут и дух у меня поднялся, и силы явились. Выбрался я из трясины и снова зашагал. Шёл часть ночи, держась подальше от озера. Наконец добрался до опушки огромного леса. Здесь в загоне спокойно пасся табун лошадей. Не правда ли, в жизни бывают минуты, когда каждый умеет ездить верхом? И вот не долго думая я вскакиваю на одного из этих четвероногих и мчусь к северу. Не буду вам говорить ни о городах, ни о селениях – я их не видел, я их избегал. Несусь по засеянным полям, перескакиваю через кустарники, изгороди, понукаю своего скакуна, заставляю его брать препятствия… Так домчался я до границы возделанных земель. Передо мной пустыня. «Вот и прекрасно, – сказал я себе, – это мне на руку: здесь по крайней мере далеко видно». Я ведь ждал, что вот-вот появится наша «Виктория». Но она всё не появлялась. Так я скакал часа три и вдруг, как дурак, нарвался на стоянку арабов. Ну и началась же тут погоня! Скажу вам, мистер Кеннеди, ни один охотник не знает как следует, что такое охота, пока на него самого не поохотятся. И, признаться, я не посоветовал бы ему испытать это! Моя загнанная лошадь падает, и я падаю вместе с ней. Между тем арабы уже настигают меня. Я вскакиваю на ноги, затем на круп коня какого-то араба. Я не желал ему зла, но пришлось-таки придушить его. В эту минуту я увидел вас… А что было дальше, вы сами знаете… «Виктория» мчится по моим следам, и вы подхватываете меня на лету, как всадник подхватывает перстень. Но, скажите, разве я был не прав, рассчитывая на вас? Видите, мистер Самуэль, как всё это естественно и просто! И если когда-нибудь вам понадобится, я готов в любой момент всё это проделать сызнова. Ну, а теперь ещё раз повторяю: об этом больше ни слова.

– Дорогой мой Джо, – взволнованно заговорил доктор, – мы недаром полагались на твой ум и ловкость.

– Да что там, сэр! Надо только следовать за ходом событий, и тогда всегда вывернешься. Знаете, самое правильное – это принимать всё так, как оно случается.

За то время, что Джо повествовал о своих приключениях, «Виктория» успела пролететь немалое расстояние. Вскоре Кеннеди указал на скопление домов, показавшееся вдали и весьма похожее на город. Доктор тотчас же справился по карте и убедился, что это небольшой городок Тажелель в стране Дамергу.

– Мы опять попали на путь, проделанный исследователем Бартом, – сказал Фергюссон. – Именно в этом городе он расстался со своими двумя товарищами Ричардсоном и Овервегом. Первый направился в Зиндер, второй в Маради. Помните, я вам рассказывал, что из троих только Барту удалось вернуться в Европу.

– Итак, мы направляемся прямо на север? – спросил охотник, следя по карте за путём «Виктории».

– Прямо на север, дорогой Дик.

– И тебя, Самуэль, это нисколько не беспокоит?

– А почему бы это могло меня беспокоить?

– Да потому, что это течение несёт нас к Триполи и нам придётся снова перелететь через Сахару.

– О, так далеко мы не залетим. По крайней мере я надеюсь на это, – ответил доктор.

– Где же ты, Самуэль, думаешь остановиться?

– Признайся, Дик, разве тебе не было бы интересно побывать в Тимбукту?

– Тимбукту? – переспросил Кеннеди.

– Конечно, было бы странно путешествовать по Африке и не осмотреть Тимбукту, – вмешался Джо.

– Знаешь, Дик, ты будешь пятым или шестым европейцем, посетившим этот таинственный город, – добавил доктор.

– Ладно! Летим в Тимбукту!

– Дай нам только добраться до семнадцати с половиной градусов северной широты, а там уж мы попробуем отыскать попутный западный ветер.

– Хорошо, – отозвался охотник. – Но скажи, сколько приблизительно миль нам придётся лететь в северном направлении?

– По крайней мере миль сто пятьдесят.

– В таком случае я немного посплю, – заявил Кеннеди.

– Конечно, поспите, мистер Дик, – откликнулся Джо, – да и вам тоже, мистер Самуэль, не мешает соснуть. Ведь оба вы нуждаетесь в отдыхе – замучились без сна по моей милости.

Охотник улёгся под тентом, но Фергюссон, который не так-то легко поддавался усталости, не оставил своего наблюдательного поста.

Через три часа «Виктория» промчалась над каменистой местностью, где возвышаются голые гранитные горы, отдельные вершины которых достигают четырёх тысяч футов. После бесплодия пустыни природа как бы навёрстывала упущенное: здесь буйно разрослись леса акаций, мимоз и финиковых пальм; с необыкновенной быстротой прыгали и носились жирафы, антилопы и страусы. Это была страна племени кельуас. У них, как и у свирепых их соседей – туарегов, существовал обычай закрывать лицо куском хлопчатобумажной ткани.

В десять часов вечера, сделав за день превосходный перелёт в двести пятьдесят миль, «Виктория» остановилась над большим городом. При свете луны было видно, что часть его лежит в развалинах. Тут и там, облитые лунным светом, высились минареты. Доктор установил, что «Виктория» находится над Агадесом.

Этот город некогда был центром обширной торговли, но к тому времени, когда его посетил Барт, он уже пришёл в упадок.

Среди ночи, никем не замеченная, «Виктория» опустилась милях в двух к северу от Агадеса, на обширное поле, засеянное просом.

Ночь прошла спокойно, а на рассвете, в пять часов утра, лёгкий ветер понёс «Викторию» на запад и даже скорее на юго-запад. Фергюссон поспешил воспользоваться этим благоприятным течением. Он быстро заставил «Викторию» подняться, и она умчалась, купаясь в солнечном свете.

Глава тридцать восьмая

Быстрый перелёт. – Осторожные решения. – Караваны. – Беспрерывные ливни. – Гао. – Нигер. – Гольберри, Жоффруа, Грей, Мунго-Парк, Ленг, Рене Кайе, Клаппертон, Джон и Ричард Лендер.

День 17 мая прошёл спокойно, без всяких происшествий. Снова началась пустыня. Ветер средней силы нёс «Викторию» на юго-запад. Она не отклонялась ни вправо, ни влево. Её тень прочерчивала на песке прямую линию.

Прежде чем пуститься в путь, доктор благоразумно позаботился о том, чтобы возобновить запас воды. Он боялся, что в районе, заселённом племенем туарегов, нельзя будет снизиться.

Плоскогорье, лежащее на высоте тысячи восьмисот футов над уровнем моря, постепенно понижалось к югу. Аэронавты пересекли проторённую караванами дорогу, ведущую из Агадеса в Мурзук, и, пролетев в этот день сто восемьдесят миль, вечером оказались на 16° северной широты и 4° 55’ восточной долготы.

Весь день Джо посвятил подготовке дичи – трофеев последней охоты Кеннеди, – за недостатком времени её не успели ощипать. К ужину он подал искусно зажаренных на вертеле вальдшнепов. Так как ветер был благоприятный, доктор решил провести в полёте всю ночь, тем более что луна ярко светила. «Виктория», сделав за ночное время около шестидесяти миль на высоте пятисот футов, летела так спокойно, что не потревожила бы даже чуткий сон ребёнка.

В воскресенье утром направление ветра снова изменилось и понесло шар на северо-запад. В воздухе кружилось несколько воронов, а у горизонта была видна стая ястребов, к счастью, державшихся вдали от «Виктории».

Эти птицы напомнили путешественникам о встрече с кондорами, и Джо поздравил доктора с тем, что он сделал для шара две оболочки.

– Будь у «Виктории» одна оболочка, что было бы с нами? – с жаром сказал он. – Знаете, эта вторая оболочка – то же, что спасательная шлюпка на судне. Благодаря ей при крушении всегда можно спастись.

– Ты прав, друг мой, но должен сказать тебе, что наша «шлюпка» начинает меня немного беспокоить.

– Что ты этим хочешь сказать, Самуэль? – вмешался в разговор Кеннеди.

– А вот что: новая «Виктория» не стоит прежней. Уж не знаю, почему: ткань ли слишком много вытерпела, или гуттаперча местами расплавилась от жара змеевика, но я обнаруживаю утечку газа. Пока она незначительна, но с этим надо считаться. У «Виктории» появилась склонность снижаться, и мне, чтобы удерживать её на нужной высоте, приходится всё больше расширять водород.

– Чёрт побери! – воскликнул Кеннеди. – Я не вижу, как это можно исправить.

– То-то и есть, что мы тут бессильны, – сказал доктор. – Вот почему нам надо во что бы то ни стало торопиться и даже избегать ночных стоянок.

– А как далеко мы от берега? – спросил Джо.

– От какого берега, друг мой? Разве мы знаем, куда нас закинет слепой случай? Всё, что я могу тебе сказать, так это то, что Тимбукту находится на западе, в четырёхстах милях от нас.

– Сколько же времени нам понадобится, чтобы туда добраться? – продолжал спрашивать Джо.

– Если ветер будет благоприятным, то я рассчитываю попасть в этот город во вторник к вечеру, – ответил Фергюссон.

– Ну, в таком случае мы будем там скорее, чем они, – проговорил Джо, указывая на длинную вереницу людей и верблюдов среди песков пустыни.

Фергюссон и Кеннеди перегнулись через борт и увидели огромный караван: одних верблюдов в нём было больше ста пятидесяти; такие верблюды перевозят из Тимбукту в Тафилалет поклажу в сто пятьдесят фунтов (за что их хозяева получают двенадцать золотых муткалов, то есть сто двадцать пять франков). Под хвостами у них подвязаны мешочки, предназначенные для сбора помёта – единственного топлива, на которое можно рассчитывать в пустыне.

Верблюды туарегов считаются наилучшими. Они могут от трёх до семи суток обходиться без воды и по двое суток без пищи. Передвигаются они быстрее лошадей и беспрекословно повинуются голосу кабира – начальника каравана. В здешних местах эти верблюды известны под именем «мегари».

Все эти подробности доктор сообщил своим товарищам, в то время как они с интересом рассматривали толпу мужчин, женщин и детей, с трудом передвигавшуюся по зыбучему песку, где только местами проглядывали чертополох, чахлая трава и какие-то жалкие кустики. Ветер почти тотчас же заметал следы каравана.

Джо спросил у доктора, каким образом умудряются арабы проходить через пустыню и находить колодцы, разбросанные по её бескрайним просторам.

– Видишь ли, – ответил Фергюссон, – у арабов имеется в этом отношении какое-то врождённое чутьё. Там, где европеец наверняка собьётся с пути, араб без колебания найдёт дорогу. Для того чтобы ориентироваться в пустыне, ему достаточно небольшого камня, пучка травы, даже окраски песка. А ночью ему указывает дорогу Полярная звезда. Передвигаются эти караваны не быстрее двух миль в час. Во время полуденной жары делают привал. Представляете себе, сколько времени нужно каравану, чтобы пройти по пустыне миль девятьсот!

Но «Виктория» уже исчезла из глаз изумлённых арабов. Как, должно быть, они завидовали ей!

Вечером она миновала 2° 20’ восточной долготы, а за ночь продвинулась больше чем на один градус.

На следующий день, в понедельник, погода резко изменилась. Полил сильнейший дождь. Приходилось бороться и с ливнем, и с увеличившимся от воды весом шара и корзины. Этими ливнями объясняется происхождение болот и топей, которых так много в этих местах. Зато здесь снова появились мимозы, баобабы и тамариски. «Виктория» летела по стране Сонраи; мелькали селения с конусообразными хижинами. Здесь было мало гор, но довольно много холмов, между которыми лежали долины, где водились вальдшнепы и цесарки. Там и сям бурные потоки пересекали дорогу. Туземцы перебирались через них, цепляясь за лианы, перекинувшиеся с дерева на дерево. Дальше расстилались джунгли, где встречались аллигаторы, гиппопотамы и носороги.

– По-видимому, мы скоро увидим Нигер, – сказал доктор. – Характер природы всегда меняется на подступах к большой реке. Эти «движущиеся» дороги, как здесь метко называют большие реки, сначала приносят с собой растительность, а позднее цивилизацию. Так, на берегах Нигера, реки длиною в две тысячи пятьсот миль, расположены самые крупные города Африки.

– Это напоминает мне рассказ об одном простаке, – вставил Джо. – Он, представьте себе, восторгался мудростью провидения, которое, по его мнению, устроило так, чтобы большие реки непременно протекали через большие города.

В полдень «Виктория» пролетела над Гао – небольшим городком с жалкими хижинами.

– А когда-то этот городок был столицей. Именно здесь, возвращаясь из Тимбукту, Барт переправился через Нигер, – сказал доктор. – Вот он, Нигер, – эта знаменитая в древности река, соперница Нила. Язычники даже приписывали ей божественное происхождение. Как и Нил, Нигер привлекал внимание географов всех времён. Исследованию Нигера было принесено в жертву, пожалуй, больше человеческих жизней, чем изучению Нила.

Нигер катил к югу свои бурные воды. Но «Виктория» так быстро уносила вдаль путешественников, что они едва могли рассмотреть могучую реку и её живописные окрестности.

– Я только что собирался рассказать вам об этой реке, – начал Фергюссон, – а она уже далеко позади! Под названием Диулеба, Майо, Эггиреу, Корра и ещё другими она пробегает громадное расстояние и по длине своей почти равна Нилу. Её многочисленные названия означают просто-напросто «река» на языке тех стран, через которые она протекает.

– А доктор Барт прошёл здесь тем же путём, что и мы? – спросил Кеннеди.

– Нет, Дик; покинув озеро Чад, он побывал в главных городах страны Борну и пересёк Нигер в том месте, где расположен Сай, то есть на четыре градуса ниже Гао, затем проник в те ещё не исследованные страны, которые лежат в излучине Нигера, и после восьми месяцев утомительных странствий достиг Тимбукту; а нам для этого понадобятся каких-нибудь три дня или того меньше при хорошем ветре.

– А истоки Нигера исследованы? – спросил Джо.

– Давно уже, – ответил доктор. – Нигер вместе с его притоками изучался многими исследователями, и я могу назвать вам главных. С тысяча семьсот сорок девятого по тысяча семьсот пятьдесят восьмой год этой задаче посвятил себя Адамсон, побывавший в городке Горэ. С тысяча семьсот восемьдесят пятого по тысяча семьсот восемьдесят восьмой год Гольберри и Жоффруа изучали пустыни области Сенегамбия и проникли в страну мавров, которые убили Сонье, Бриссона, Адама, Рилея, Кошле и многих других. На смену им явился знаменитый Мунго-Парк, друг Вальтера Скотта, шотландец, как и он. Посланный в тысяча семьсот девяносто пятом году лондонской «Африканской ассоциацией», он достигает государства Бамбара, видит Нигер, проходит пятьсот миль вместе с одним работорговцем, исследует берега реки Гамбии и возвращается в Англию в тысяча семьсот девяносто седьмом году; затем он снова отправляется в Африку тридцатого января тысяча восемьсот пятого года со своим деверем Андерсоном, рисовальщиком Скоттом и целым отрядом рабочих; приехав в Горэ, Мунго-Парк отбывает оттуда в сопровождении отряда из тридцати пяти солдат и девятнадцатого августа снова возвращается к берегам Нигера. К этому времени вследствие усталости, лишений, столкновений с туземцами, непогоды, нездорового климата из сорока европейцев остаётся только одиннадцать. Жена Мунго-Парка получила его последние письма шестнадцатого ноября, а год спустя стало известно со слов одного из местных торговцев, что лодку несчастного путешественника опрокинуло течением на одном из порогов, а сам он был убит туземцами.

– И этот трагический конец не остановил исследователей?

– Напротив, Дик. Ведь теперь, кроме изучения реки, явилась новая задача – разыскать материалы, оставленные этим учёным. В тысяча восемьсот шестнадцатом году в Лондоне организуется экспедиция, в которой принимает участие майор Грей; она приезжает в Сенегал, проникает в горный массив Фута-Джалон и, побывав среди местных племён, возвращается в Англию. В тысяча восемьсот двадцать втором году майор Ленг исследует часть Западной Африки, примыкающую к английским владениям; он-то первый и исследовал истоки Нигера. Судя по его материалам, верховье этой могучей реки не имеет и двух футов в ширину.

– Через неё, значит, легко перепрыгнуть, – сказал Джо.

– Как будто бы легко, – ответил доктор. – Но, если верить преданию, всякий, кто пытался перепрыгнуть через исток Нигера, тонул, свалившись в воду. А тот, кто хотел зачерпнуть из него воды, чувствовал, как чья-то невидимая рука отталкивает его.

– Разрешите мне не верить этому преданию?

– Разрешаю. Пять лет спустя майор Ленг прошёл через всю Сахару, проник в Тимбукту, но затем в нескольких милях от него был задушен членами племени улед-слиман, которые хотели заставить его принять мусульманство.

– Ещё одна жертва! – сказал охотник.

– И вот тогда некий отважный юноша предпринимает на свои скудные средства самое удивительное из современных путешествий; я говорю о французе Рене Кайе. После попыток, сделанных им в тысяча восемьсот девятнадцатом и в тысяча восемьсот двадцать четвёртом годах, он отбывает девятнадцатого апреля тысяча восемьсот двадцать седьмого года из Рио-Нуньец; третьего августа он приезжает в Тиме такой изнурённый и больной, что лишь в январе тысяча восемьсот двадцать восьмого года, через шесть месяцев, в состоянии возобновить путешествие; сменив свой европейский костюм на восточный, он присоединяется к каравану, достигает Нигера десятого марта, проникает в город Дженнэ, спускается в лодке вниз по течению реки до Тимбукту, куда и прибывает тридцатого апреля. Этот любопытный город посетил и другой француз, Эмбер, в тысяча шестьсот семидесятом, а также англичанин Роберт Адамс в тысяча восемьсот десятом году, но Рене Кайе – первый европеец, представивший о нём точные данные. Он покидает эту столицу пустыни четвёртого мая, а девятого находит то место, где был убит майор Ленг. Девятнадцатого он приезжает в торговый город Эль-Арауан, а затем, подвергаясь бесчисленным опасностям, совершает переход через обширную пустыню, которая тянется между Суданом и областями Северной Африки; наконец, прибывает в Танжер и двадцать восьмого сентября садится на пароход, отплывающий в Тулон. За девятнадцать месяцев Кайе пересёк Африку с запада на север, хотя проболел сто восемьдесят дней. Если бы Кайе родился в Англии, он был бы прославлен как самый бесстрашный из современных исследователей наравне с Мунго-Парком. Но во Франции его недостаточно оценили[27].

– Это храбрец каких мало, – сказал охотник. – А его дальнейшая судьба?

– Умер тридцати девяти лет; труды и лишения, перенесённые за время путешествия, подорвали его здоровье. Во Франции считали, что достаточно почтили его, ибо Географическое общество присудило ему премию в тысяча восемьсот двадцать восьмом году. В Англии ему были бы возданы величайшие почести. Между прочим, как раз в то время, когда Кайе совершал своё удивительное путешествие, один англичанин предпринял такую же попытку и проявил такое же мужество. Но счастье не благоприятствовало ему. Это капитан Клаппертон, спутник Денхема. В тысяча восемьсот двадцать девятом году он прошёл по западному побережью Африки до залива Бенин, затем отправился по следам Мунго-Парка и Ленга, нашёл в городе Бусса документы, относящиеся к смерти Мунго-Парка, приехал двадцатого августа в Сокото, где был взят в плен и умер на руках своего верного слуги Ричарда Лендера.

– А что сталось с этим Лендером? – спросил сильно заинтересованный Джо.

– Ему удалось вернуться на побережье, и он благополучно прибыл в Лондон с бумагами капитана и точным донесением о своём собственном путешествии. Лендер предложил правительству свои услуги: завершить исследование Нигера. Он объединился со своим братом Джоном. Они были родом из Корнуэлла, выходцы из бедной семьи. Братья спустились по Нигеру – от города Буссы до самого устья, описывая её берега и населённые пункты, селение за селением, город за городом. Это путешествие, начатое в тысяча восемьсот двадцать девятом году, закончилось в тысяча восемьсот тридцать первом.

– И оба брата избегнули общей участи? – спросил Кеннеди.

– Да, по крайней мере на этот раз. Но в тысяча восемьсот тридцать третьем году Ричард предпринял третье путешествие по Нигеру и погиб возле устья Нигера от пули, пущенной неизвестно кем. Вот видите, друзья, страна, над которой мы летим, была свидетельницей благородных и самоотверженных поступков, наградой которым слишком часто бывала лишь смерть.

Глава тридцать девятая

Излучина Нигера. – Фантастический вид гор Хомбори. – Кабра. – Тимбукту. – План доктора Барта. – Упадок Тимбукту. – По воле неба.

Доктору доставляло удовольствие давать своим товарищам в этот дождливый, сумрачный день множество сведений о проносящейся под ними местности. Она была плоской и потому не представляла никаких препятствий для полёта. Одно лишь тревожило Фергюссона – проклятый северо-восточный ветер. Он дул со страшной силой и относил «Викторию» в сторону от Тимбукту.

К северу от Тимбукту Нигер делает огромную петлю, а в своём устье снопом искрящихся рукавов впадает в Атлантический океан.

Внутри этой грандиозной излучины Нигера природа чрезвычайно разнообразна. Здесь буйная растительность чередуется с полным бесплодием почвы: невозделанные долины сменяются полями маиса, а за ними тянутся обширные пространства, поросшие дроком. Всевозможные птицы – пеликаны, чирки, зимородки – стаями носятся над притоками Нигера и над его болотистыми рукавами.

Время от времени мелькают деревни туарегов. Мужчины отдыхают в кожаных шатрах, а женщины, куря большие трубки, занимаются домашними работами, доят верблюдиц.

К восьми часам вечера «Виктория» пролетела на запад больше двухсот миль, и здесь перед глазами путешественников развернулась чудесная картина: луна выглянула из-за туч, и лучи её, пробившись сквозь струи дождя, озарили горную цепь Хомбори. Как причудливы были очертания этих базальтовых вершин! Они вырисовывались на фоне тёмного неба фантастическими силуэтами, напоминая, подобно плавучим льдам полярных морей, легендарные развалины какого-то огромного средневекового города.

– Прямо как картина из «Удольфских тайн», – сказал доктор. – Анна Радклиф и та не сумела бы придать горному пейзажу более мрачный и таинственный вид.

– Право же, – ответил Джо, – не хотелось бы мне очутиться одному ночью в этой стране призраков. Знаете ли, сэр, я с удовольствием перенёс бы этот пейзаж в Шотландию. Он был бы недурён на берегу озера Ломонд, и туристы устремились бы туда толпой.

– В нашем шаре маловато места, и удовлетворить твою фантазию было бы трудно. Но смотрите-ка, направление полёта как будто меняется. Превосходно! Духи этой таинственной местности очень любезны; они вызвали для нас ветер, дующий с юго-востока, – а нам только этого и надобно.

Действительно, «Виктория» взяла курс к северу и 20 мая утром уже неслась над запутанной сетью речек – притоков Нигера. Некоторые из них так заросли травой, что издали производили впечатление тучных лугов. Это был путь, пройденный Бартом, когда он спустился по реке до Тимбукту. Нигер, ширина которого достигает в этом месте восьмисот футов, нёс свои воды между берегами, поросшими тамарисками и разнообразными растениями из семейства крестоцветных. Из высокой густой травы выглядывали кольчатые рога газелей, а аллигаторы, притаившись, подстерегали их. Длинные вереницы ослов и верблюдов, гружённых товарами, тянулись по дорогам среди великолепных деревьев. Скоро за излучиной реки появились расположенные амфитеатром низкие домики. На их крышах и террасах было навалено скошенное сено.

– Это Кабра, порт Тимбукту! – весело вскричал доктор. – А до самого города, пожалуй, не будет и пяти миль.

– Значит, вы довольны, сэр? – спросил Джо.

– Я в восторге, мой милый!

– Прекрасно! Значит, всё к лучшему.

Действительно, в два часа дня король пустыни, таинственный Тимбукту, имевший в былые времена, как некогда Афины и Рим, свои школы учёных и свои кафедры философов, развернулся перед взорами воздухоплавателей.

Тут Фергюссон, следя по карте, сделанной собственноручно доктором Бартом, убедился, насколько она точна. Город этот представляет собой огромный треугольник, как бы начерченный на безбрежных белых песках. Вершина его направлена к северу и врезается в пустыню. Кругом ничего, кроме диких злаков, карликовых мимоз и чахлого кустарника.

С высоты птичьего полёта Тимбукту показался аэронавтам россыпью кубиков и конусов. Снизившись, они увидели, что улицы там довольно узки. По обеим их сторонам стоят одноэтажные квадратные дома из необожжённого кирпича и тростниковые хижины с остроконечными соломенными крышами. На террасах домов лежали в небрежных позах мужчины в ярких одеждах, с копьями или мушкетами в руках. В этот час на улицах не было женщин.

– А говорят, они здесь очень красивы, – заметил доктор. – Видите, – продолжал он, – три башни? Это мечети, почти всё, что осталось от былого величия Тимбукту. В вершине треугольника высится мечеть Санкоре, окружённая галереями, которые покоятся на аркадах довольно изящного рисунка; несколько дальше, возле квартала Сан-Гунгу, видны мечеть Сиди-Ягия и несколько двухэтажных домов. Не ищите ни дворцов, ни памятников. Здешний шейх – всего-навсего купец, и его дворец не что иное, как контора.

– Мне кажется, – сказал Кеннеди, – что я различаю полуразвалившиеся каменные стены.

– Они были разрушены фулахами в тысяча восемьсот двадцать шестом году, тогда город был на одну треть больше. Тимбукту начиная с одиннадцатого века был для всех африканских племён вожделенной добычей и поочерёдно принадлежал туарегам, сонраи, марокканцам и фулахам. Да, этот когда-то великий центр цивилизации, где в шестнадцатом веке учёный Ахмед-Баба владел библиотекой в тысячу шестьсот рукописей, теперь не что иное, как торговый склад Центральной Африки.

Город в самом деле казался запустелым. На нём лежала печать заброшенности, как на всех отживающих свой век городах. На окраинах скопились огромные кучи мусора; они высились как пригорки – единственные на этой ровной местности, если не считать холма, выросшего в центре рыночной площади.

Когда «Виктория» пролетала над городом, в нём началось движение, забили даже барабаны. Но вряд ли даже самый захудалый местный учёный успел исследовать новое удивительное явление. Воздухоплаватели, подхваченные могучим ветром пустыни, уже неслись над извилистыми берегами Нигера, и вскоре город Тимбукту стал одним из их мимолётных путевых впечатлений.

– Куда занесёт нас теперь судьба? – задумчиво проговорил доктор.

– Хорошо, если б на запад, – заметил Кеннеди.

– Вот как! – воскликнул Джо. – А меня нисколько не испугало бы, если б пришлось вернуться тем же путём на Занзибар и даже лететь через Атлантический океан в Америку.

– Но, видишь ли, Джо, прежде всего надо иметь возможность это сделать, – возразил Фергюссон.

– А чего нам не хватает для этого, мистер Самуэль?

– Газа, мой милый. Подъёмная сила нашей «Виктории» заметно слабеет. И надо очень бережно расходовать водород, чтобы нам его хватило до побережья океана. Мне придётся даже выбрасывать балласт. Как видно, мы стали слишком тяжелы.

– Вот что значит, мистер Самуэль, ничего не делать! – воскликнул Джо. – Лежишь себе по целым дням в гамаке, как бездельник, ну, поневоле начнёшь жиреть, прибавлять в весе. Когда мы вернёмся, все найдут, что мы невозможно растолстели.

– Да, можно сказать, размышления, достойные Джо, – отозвался охотник. – Но подожди, друг мой, ведь неизвестно, что будет впереди. Мы ещё не у цели… А скажи, Самуэль, в какую точку побережья мы, по-твоему, попадём?

– Чрезвычайно трудно ответить тебе на это, Дик. Мы ведь находимся во власти непостоянных ветров. Скажу одно: я был бы счастлив, если бы удалось спуститься между Сьерра-Леоне и Портендиком. Там мы нашли бы друзей.

– Приятно было бы пожать им руки, – промолвил Дик. – Ну а в данную минуту мы летим в нужном направлении?

– Не совсем, Дик, не совсем. Взгляни на стрелку компаса – нас несёт к истокам Нигера.

– Какой был бы прекрасный случай открыть эти самые истоки, если бы, к сожалению, их уже не открыли до нас, – вмешался Джо. – А что, никак нельзя, мистер Самуэль, открыть ещё какие-нибудь его истоки?

– Нет, Джо. Но успокойся – я надеюсь, мы не залетим так далеко.

При наступлении ночи доктор сбросил последний балласт, и «Виктория» поднялась. Но вскоре горелка при полном накале едва могла поддержать её на одной и той же высоте. В это время «Виктория» находилась в шестидесяти милях южнее Тимбукту, а на следующее утро уже была на берегах Нигера, недалеко от озера Дебо.

Глава сороковая

Беспокойство доктора Фергюссона. – Упорное воздушное течение к югу. – Туча саранчи. – Город Дженнэ. – Столица Сегу. – Перемена ветра. – Сожаления Джо.

В том месте, где очутилась «Виктория», русло Нигера было разделено большими островами на мелкие рукава с очень быстрым течением. На одном из островов путешественники увидели несколько хижин пастухов, но сделать точные съёмки этих мест было невозможно, ибо скорость, с которой неслась «Виктория», всё возрастала. К несчастью, её относило к югу, и она мигом промчалась над озером Дебо.

Фергюссон, расширяя, насколько мог, водород, искал на разных высотах другое воздушное течение, но не находил его и вскоре отказался от этого манёвра, который усиливал утечку газа сквозь изношенные стенки аэростата.

Доктор не говорил ни слова, беспокойство его возрастало. Упорное воздушное течение, уносившее шар к югу, разрушало все его планы. Он теперь уж не знал, на кого и на что рассчитывать. Если они не доберутся до английских или французских владений, что будет с ними среди дикарей, населявших побережье Гвинеи? Как дождаться там судна, на котором они могли бы вернуться в Англию? А ветер неумолимо гнал их в сторону Дагомеи, обитатели которой отличаются крайней дикостью; султан – а в его руки они обязательно попадут – имел обыкновение во время народных празднеств приносить в жертву тысячи людей. Там, конечно, их ждёт верная гибель. С другой стороны, «Виктория» всё больше сдавала, и доктор чувствовал, что скоро она откажется ему служить.

Между тем погода как будто стала проясняться, и у Фергюссона появилась было надежда, что с прекращением дождя наступят перемены в воздушных течениях.

Вдруг замечание Джо вернуло его к печальной действительности.

– Ну вот, – проговорил тот, – дождь опять усилился, и на этот раз, судя по приближающейся туче, будет настоящий потоп.

– Как? Опять надвигается туча? – воскликнул доктор.

– Да ещё какая! – отозвался Кеннеди.

– Могу сказать, что подобной тучи я в жизни не видывал, – прибавил Джо, – края её как будто стянуты шнуром.

– А я было встревожился, – сказал Фергюссон, откладывая в сторону зрительную трубу, – это совсем не дождевая туча.

– Что же это такое? – удивился Джо.

– Туча саранчи.

– Саранчи! – воскликнул Джо.

– Да, миллиарды саранчи, как смерч, проносятся над краем. И горе ему, если она там осядет, – всё подвергнется опустошению.

– Хотелось бы мне на это посмотреть! – заявил Джо.

– Погоди, мой милый, минут через десять туча нас догонит, и ты увидишь всё это собственными глазами.

Фергюссон был прав: тёмная плотная туча в несколько миль длиной уже приближалась с оглушительным шумом, отбрасывая на землю огромную тень. Шагах в ста от «Виктории» вся эта несметная орда опустилась на цветущий ярко-зелёный край. Через каких-нибудь четверть часа саранча поднялась и понеслась дальше, а аэронавты уже издали увидели совершенно голые кусты, деревья и словно скошенные луга. Можно было подумать, что внезапно наступившая зима сковала землю, погубив всю растительность.

– Ну, что ты скажешь, Джо? – обратился к нему Фергюссон.

– Что я скажу, мистер Самуэль? Что это очень любопытно и вместе с тем очень естественно.

– Пострашнее ливня и даже града, – заметил Кеннеди.

– От саранчи нет никакого спасения, – сказал Фергюссон. – Бывали случаи, когда жители поджигали леса и даже хлебные поля, чтобы остановить движение этих насекомых, но тут первые ряды саранчи бросались в огонь, тушили собой пожар, а затем вся масса непреодолимо двигалась вперёд. Хорошо ещё, что в этих странах жители вознаграждают себя за такое опустошение тем, что ловят эту самую саранчу в большом количестве и с удовольствием поедают её.

– Это, должно быть, те же креветки, но только крылатые. Жаль, что мне не удалось попробовать их: надо всё испытать, – промолвил Джо.

К вечеру внизу показались болотистые места, леса сменились отдельными группами деревьев; на берегах Нигера можно было различить табачные плантации и болота, поросшие густой травой. Вскоре на большом острове показался город Дженнэ с двумя башнями глиняной мечети; от миллионов ласточкиных гнёзд, облепивших городскую стену, исходило ужасное зловоние. Над крышами домов возвышались кое-где вершины баобабов, мимоз и финиковых пальм. Хотя была уже ночь, в городе царило большое оживление. Дженнэ – бойкий торговый центр. Он снабжает всем необходимым Тимбукту. Лодки по Нигеру и караваны по тенистым дорогам привозят туда изделия местной промышленности.

– Если б это не затягивало нашего путешествия, – сказал доктор, – я попытался бы спуститься здесь. В городе, наверно, нашёлся бы не один араб, побывавший во Франции и в Англии, которого, быть может, и не удивил бы наш способ передвижения. Но останавливаться было бы, пожалуй, неблагоразумно.

– Так отложим это до нашей следующей экскурсии, – смеясь, предложил Джо.

– К тому же, друзья мои, – добавил доктор, – если я только не ошибаюсь, ветер меняет направление, если он задует с востока, такого случая упускать нельзя.

Тут Фергюссон выбросил из корзины несколько ненужных предметов, пустые бутылки и ящик из-под мяса, благодаря чему «Виктория» поднялась в зону, благоприятствующую его планам. В четыре часа утра первые лучи солнца осветили столицу царства Бамбара – Сегу, которую легко узнать, ибо она, в сущности, состоит из четырёх отдельных городов. Своеобразный отпечаток придают ей также мавританские мечети и непрерывное движение паромов, развозящих жителей по различным кварталам. Но аэронавты не успели рассмотреть эту столицу, да и сами не были замечены. Они мчались прямо на северо-запад, и опасения доктора мало-помалу рассеялись.

– Ещё два дня полёта с такой скоростью по тому же направлению – и мы будем на реке Сенегал, – объявил он своим товарищам.

– И в дружеской стране? – спросил охотник.

– Не совсем; но, видишь ли, в крайнем случае, если бы наша «Виктория» вдруг сплоховала, мы оттуда могли бы даже пешком дойти до французских владений. Но будем надеяться, что она ещё продержится несколько сотен миль; это избавило бы нас от усталости, страхов, опасностей, и мы спокойно добрались бы до западного побережья.

– И придёт конец нашему путешествию! – воскликнул Джо. – Но знаете, что я вам скажу? Если бы не желание рассказать людям обо всём, нами виденном, я предпочёл бы никогда не спускаться на землю. А как вы думаете, мистер Самуэль, поверят ли нашим рассказам?

– Как знать, милый мой Джо! Во всяком случае, нельзя опровергнуть факты: тысячи людей видели, как мы вылетели с одного побережья Африки, и тысячи увидят, как спустимся на другом её побережье.

– Во всяком случае, трудно будет утверждать, что мы не перелетели через Африку, – отозвался Кеннеди.

– Ах, мистер Самуэль! – с тяжким вздохом проговорил Джо. – Не один раз ещё я пожалею о своих камнях из чистого золота! Вот что придало бы вес и правдоподобность нашим рассказам! Только начни я раздавать по грамму золота на слушателя, воображаю, какая толпа собралась бы послушать меня и, пожалуй, повосхищаться мной!

Глава сорок первая

Приближение к реке Сенегал. – «Виктория» продолжает уменьшаться в объёме. – Необходимость облегчать её. – Марабут Эль-Хаджи. – Паскаль, Венсан, Ламбер. – Соперник Магомета. – Труднопреодолимые горы. – Ружья Кеннеди. – Манёвр Джо. – Стоянка над лесом.

27 мая к девяти часам утра вид местности изменился. На равнине появились холмы, указывающие на близость гор. Предстояло перелететь через горную цепь, отделяющую бассейн Нигера от бассейна реки Сенегал и служащую водоразделом между реками, текущими с одной стороны к Гвинейскому заливу, а с другой – к Зелёному мысу.

Вся эта часть Африки вплоть до Сенегала считалась очень опасной. Фергюссон знал это из рассказов своих предшественников; здесь в стране негров они вынесли бесчисленные лишения и подверглись бесчисленным опасностям. Большинство спутников Мунго-Парка погибли в этих местах из-за вредного климата. Поэтому Фергюссон твёрдо решил не спускаться в этом негостеприимном краю.

Фергюссон не имел теперь ни минуты покоя. «Виктория» заметно съёжилась, и приходилось время от времени, особенно когда требовалось преодолеть какую-нибудь вершину, выбрасывать наименее нужные вещи, и это на протяжении перелёта в сто двадцать миль. Все эти спуски и подъёмы были очень утомительны. «Виктория», как сизифов камень, падала, как только её удавалось поднять, и вид её был далеко не прежний. От недостатка водорода «Виктория» вытянулась в длину. Ветер, ударяя по её ослабевшей оболочке, оставлял в ней глубокие вмятины.

При виде этого Кеннеди решился спросить:

– Как ты думаешь, Самуэль, нет ли трещины в оболочке «Виктории»?

– Трещины-то нет, – отозвался доктор, – но под влиянием высокой температуры гуттаперча, вероятно, размякла, и водород понемногу выходит из шара сквозь тафту.

– А как же бороться с этой утечкой? – допрашивал Дик.

– Тут уж ничего не поделаешь. Единственное, что остаётся, – это уменьшить наш груз. Будем выбрасывать всё, что возможно.

– Что же ещё выбросить? – проговорил охотник, оглядывая уже достаточно опустошённую корзину.

– Да хотя бы тент, ведь он весит немало.

Джо, поняв, что этот приказ относится к нему, вскарабкался на металлический круг, к которому была прикреплена сетка шара, ловко снял обе части тента и сбросил их вниз.

– Этим тентом можно одеть целое племя, – заметил он, – ведь туземцам требуется не так уж много одежды.

«Виктория» немного поднялась, но скоро снова стала снижаться.

– Давайте спустимся, – сказал Кеннеди, – и посмотрим, что можно сделать с оболочкой.

– Говорю же тебе, Дик, что починить её невозможно.

– Как же быть?

– Пожертвовать всем, что не является абсолютно необходимым, – ответил доктор. – Я хочу во что бы то ни стало избежать стоянки в этой местности. Леса, над которыми мы пролетаем, далеко не безопасны.

– Кто же там водится, мистер Самуэль, львы, гиены? – презрительно молвил Джо.

– Хуже этого, милый мой: люди, и самые свирепые во всей Африке.

– А откуда это известно? – поинтересовался Джо.

– Да из рассказов побывавших там путешественников, а также французов, обосновавшихся в Сенегале, которые поневоле поддерживали отношения с окружающими их племенами… При полковнике Федербе была предпринята разведка в глубь страны. Некоторые из посланных туда офицеров, например, Паскаль, Венсан, Ламбер, вернулись из своих экспедиций с ценными материалами. Они исследовали страну, находящуюся в излучине Сенегала, там, где война и грабежи оставили лишь одни развалины.

– Что же там произошло?

– А вот что: в тысяча восемьсот пятьдесят четвёртом году некий марабут из Сенегальской Футы по имени Эль-Хаджи стал выдавать себя за пророка, утверждая, что вдохновлён свыше, как Магомет. Он призывал население к войне против неверных, то есть европейцев. Область между рекой Сенегал и его притоком Фалеме подверглась опустошению. Три орды фанатиков под предводительством Эль-Хаджи прошли по ней, не пощадив ни одного селения, ни одной хижины, грабя и убивая. Они вторглись даже в долину Нигера и дошли до города Сегу, который долго находился под угрозой их набегов. В тысяча восемьсот пятьдесят седьмом году Эль-Хаджи подался на север и обложил форт Медину, построенный французами на берегах этой реки. Под командованием Поля Голла форт оказал ему героическое сопротивление и продержался несколько месяцев без продовольствия, без снаряжения, пока на выручку не подошёл полковник Федерб. Тогда Эль-Хаджи переправился со своими ордами на другой берег Сенегала и вернулся в страну Каарт, по-прежнему предаваясь убийствам и грабежам. А теперь мы летим над тем краем, где он нашёл убежище со своими людьми, и уж поверьте, что попасть к ним в руки было бы несладко.

– Так мы и не попадём к ним в руки, хотя бы для поднятия нашей «Виктории» пришлось пожертвовать даже обувью, – сказал Джо.

– Мы уже недалеко от Сенегала, – объявил доктор, – но я предвижу, что на другой берег нам уже не перелететь.

– Давайте хоть доберёмся до Сенегала, и то будет хорошо, – заметил охотник.

– Попробуем, – отозвался доктор, – но, знаете, меня беспокоит одно обстоятельство.

– Какое?

– Нам ведь предстоит перелететь через горную цепь, а сделать это будет очень трудно: как бы я ни накаливал горелки, увеличить подъёмную силу нашей «Виктории» уже не смогу.

– Подождём, – промолвил Кеннеди, – а там будет видно.

– Бедная «Виктория»! – воскликнул Джо. – Я привязался к ней, как моряк привязывается к своему кораблю. Признаться, мне нелегко будет с ней расстаться. Конечно, она уж не та, что была, когда мы вылетели из Занзибара, но и хулить её всё-таки не следует: ведь она оказала нам немалые услуги, и бросить её будет жалко.

– Успокойся, Джо, – сказал доктор. – Мы покинем нашу «Викторию» только в крайнем случае, если уж ничего нельзя будет сделать. Она нам послужит вплоть до своего конца. Хорошо, если конец этот наступит не раньше, чем через сутки.

– Да, силы её истощаются, – сказал Джо. – Она худеет и, можно сказать, испускает дух. Бедная «Виктория»!

– Если я не ошибаюсь, там, на горизонте, виднеется горная цепь, о которой ты говорил, Самуэль, – заявил Кеннеди.

– Да, это те самые горы, – отозвался доктор, посмотрев в подзорную трубу. – Какими, однако, они кажутся высокими! Трудно нам будет перебраться через них.

– А нельзя ли избежать их?

– Вряд ли, Дик. Посмотри, они занимают чуть ли не полгоризонта. Нет, перелёт через них неизбежен.

– Они словно обступают нас со всех сторон, грозят нам и справа, и слева.

– Нет, нам их не миновать.

Между тем эта грозная преграда, казалось, приближалась с удивительной быстротой, или, точнее, сильнейший ветер мчал «Викторию» прямо на её остроконечные вершины. Чтобы не налететь на них, надо было во что бы то ни стало подняться.

– Вылить воду из ящика! Оставить то, что нужно на один день! – приказал Фергюссон.

– Есть! – отозвался Джо.

– Ну как, поднимаемся? – спросил Кеннеди.

– Немного поднялись, на каких-нибудь пятьдесят футов, – ответил доктор, не спускавший глаз с барометра, – но этого недостаточно.

В самом деле, скалистые вершины неслись навстречу воздухоплавателям и всё ещё возвышались над ними более чем на пятьсот футов.

Воду для горелки тоже вылили за борт, оставив всего несколько пинт; но и этого было недостаточно.

– Надо же, однако, подняться, – проговорил доктор.

– Давайте сбросим ящики, раз уж мы вылили из них воду, – предложил Кеннеди.

– Бросайте!

– Есть! – ответил Джо. – Но всё-таки, скажу вам, невесело выбрасывать всё, одно за другим, – прибавил он.

– Слушай, Джо, – обратился к нему Фергюссон, – смотри, не вздумай снова принести себя в жертву. Сейчас же поклянись мне, что ни в каком случае не покинешь нас.

– Будьте спокойны, мистер Самуэль, мы с вами не расстанемся.

«Виктория» поднялась ещё туазов на двадцать, но остроконечная вершина, венчавшая отвесную, как стена, гору, всё ещё возвышалась над ней более чем на двести футов.

«Если только нам не удастся подняться над этими скалами, то через десять минут наша корзина разобьётся вдребезги», – пронеслось в голове Фергюссона.

– А дальше что, мистер Самуэль? – спросил Джо, словно прочитав его мысли.

– Оставь только запас пеммикана, а всё остальное мясо – за борт!

Освободившись ещё фунтов от пятидесяти, «Виктория» поднялась на порядочную высоту, но это не помогло, ибо она всё-таки была ниже вершины. Положение было трагическим. «Виктория» быстро приближалась к скалам. Казалось, она вот-вот ударится о них и разобьётся вдребезги.

Доктор обвёл глазами корзину. Она была почти пуста.

– Дик, будь готов пожертвовать своими ружьями, – проговорил Фергюссон.

– Как! Пожертвовать моими ружьями?! – взволнованно воскликнул охотник.

– Друг мой, если я потребую этого, значит, иного выхода нет…

– Самуэль! Самуэль!

– Пойми, твои ружья, запас пуль и пороха могут нам стоить жизни!..

– Приближаемся, приближаемся! – крикнул Джо. А вершина горы всё ещё была выше «Виктории» туазов на десять.

Джо схватил одеяла и вышвырнул их. Не говоря ни слова Кеннеди, он выбросил также несколько мешочков с пулями и дробью. На этот раз шар поднялся выше опасной вершины, верх его озарило солнце, но корзина всё же была ниже скал и неминуемо должна была разбиться.

– Кеннеди! Кеннеди! – закричал доктор. – Бросай свои ружья – или мы погибли!

– Погодите, мистер Дик! Погодите! – остановил его Джо.

И Кеннеди, обернувшись, увидел, что он скрылся за бортом корзины…

– Джо! Джо! – в отчаянии закричал он.

– Несчастный! – вырвалось у доктора.

Площадка на вершине горы была шириной футов в двадцать, а противоположный склон был более отлогим. Корзина как раз опустилась на эту довольно ровную площадку и, царапая по острым камням, волочилась по ней.

– Проходим! Проходим! Прошли! – раздался голос, заставивший радостно забиться сердце Фергюссона.

Отважный Джо, держась руками за нижний край корзины, бежал по площадке, освободив таким образом «Викторию» от веса своего тела. Ему даже не пришлось удерживать шар, рвавшийся ввысь.

Когда Джо очутился у противоположного склона и перед ним разверзлась пропасть, он подскочил и, с силой ухватившись за сетку шара, мигом оказался подле своих спутников.

– Не так уж это было трудно, – заявил он.

– Славный мой Джо! Друг мой! – проговорил растроганный доктор.

– Только не думайте, пожалуйста, мистер Самуэль, что это я для вас сделал. Нет, нет! Это для карабина. Я ведь был в долгу у мистера Дика со времени истории с арабом. Но я люблю возвращать долги, и вот теперь мы с ним квиты, – добавил он, подавая охотнику его любимый карабин. – Мне было бы слишком тяжело, если бы вы лишились его, – добавил он.

Кеннеди крепко пожал ему руку, но сказать что-либо был не в силах.

Теперь «Виктории» оставалось только спуститься. Это уже было делом нетрудным. Вскоре она оказалась в двухстах футах от земли и на этой высоте пришла в полное равновесие. Но тут местность оказалась неровной, на ней было много возвышенностей, избегать которые было нелегко в ночное время, да ещё воздушному шару, плохо поддающемуся управлению.

Вечер быстро надвигался, и доктор волей-неволей вынужден был сделать привал до утра.

– Надо нам поискать подходящее место для спуска, – сказал он.

– Значит, Самуэль, ты всё-таки решил спуститься? – отозвался Кеннеди.

– Да, я долго обдумывал план, который нам предстоит привести в исполнение. Сейчас всего шесть часов, и у нас на это хватит времени. Джо, сбрось-ка якорь.

Джо немедленно выполнил приказ.

– Мы пролетим над самыми вершинами вон того огромного леса и зацепимся за одно из деревьев, – сказал доктор, – ни за что на свете я не соглашусь провести ночь на земле в этих местах.

– А поразмяться можно будет, Самуэль? – спросил Кеннеди.

– Зачем? Повторяю: здесь нам нельзя разлучаться. К тому же я попрошу вас обоих помочь мне в одной трудной работе.

«Виктория», летевшая над густым лесом, едва не касаясь верхушек деревьев, вдруг остановилась. Её якорь наконец зацепился. К ночи ветер совсем спал, и «Виктория» почти неподвижно повисла над зелёным морем сикоморов.

Глава сорок вторая

Борьба великодушия. – Последняя жертва. – Прибор для расширения газа. – Ловкость Джо. – Полночь. – Вахта доктора. – Вахта Кеннеди. – Его сон. – Пожар. – Крики и выстрелы. – Вне опасности.

Фергюссон начал с того, что по звёздам определил местонахождение шара. Оказалось, что аэронавты были на расстоянии миль двадцати пяти от реки Сенегал.

Отметив на карте это место, доктор сказал:

– Всё, что мы можем сделать, друзья мои, – это переправиться через Сенегал. Но так как в нашем распоряжении не будет ни моста, ни лодки, нам надо во что бы то ни стало перелететь через реку на нашей «Виктории». Поэтому необходимо ещё облегчить её.

– Но я не вижу, каким образом, – сказал Кеннеди, опасавшийся за свои ружья. – Если только кто-нибудь из нас не пожертвует собой, оставшись позади… И на этот раз я очень прошу эту честь оказать мне.

– Ну вот ещё! – воскликнул Джо. – Как будто я не привык…

– Тут, друг мой, – перебил его Кеннеди, – речь идёт вовсе не о том, чтобы выброситься из «Виктории», а о том, чтобы пешком добраться до побережья океана. Я же хороший ходок, хороший стрелок…

– Ни за что не соглашусь на это! – вскричал Джо.

– Ваш спор не к месту, друзья мои, – вмешался Фергюссон. – Думается мне, мы не дойдём до такой крайности. Во всяком случае, мы не расстанемся, а втроём попытаемся пройти пешком оставшееся расстояние.

– Хорошо сказано! – воскликнул Джо. – Маленькая прогулка, понятно, не повредит нам!

– Но раньше, – продолжал доктор, – мы прибегнем к последнему способу, чтобы облегчить нашу «Викторию».

– К какому? – спросил Кеннеди.

– Нужно избавиться от ящиков, в которых помещены горелка, батарея Бунзена и змеевик. Ведь во всём этом около девятисот фунтов.

– Но, Самуэль, как же тогда расширять газ?

– Да я не буду его расширять. Обойдёмся без этого.

– А всё-таки…

– Послушайте, друзья мои, – сказал доктор, – я точнейшим образом вычислил величину подъёмной силы, оставшейся в нашем распоряжении. Её хватит, чтобы поднять нас троих с тем немногим, что имеется в нашей корзине. Всё это, считая также два якоря, которые я хотел бы сохранить, не составит и пятисот фунтов.

– Дорогой Самуэль, ты лучше нас разбираешься в таких вопросах, – сказал охотник. – Один ты можешь верно оценить наше положение. Говори нам, что надо делать, и мы всё исполним.

– К вашим услугам, мистер Самуэль, – присоединился к Кеннеди Джо.

– Повторяю, друзья мои, как ни серьёзен этот шаг, но нам надо пожертвовать всеми нашими приборами.

– Ну и пожертвуем ими! – поддержал его Кеннеди.

– Тогда за работу! – воскликнул Джо.

А работа была не из лёгких. Надо было разобрать всю аппаратуру: сначала снять смесительную камеру, потом камеру нагрева с горелкой и, наконец, ящик, где происходило разложение воды.

Трём аэронавтам едва удалось совместными усилиями отодрать все металлические ящики от дна корзины, к которому они были крепко приделаны, но Кеннеди обладал огромной силой, Джо – ловкостью, а Самуэль – изобретательностью, и в конце концов они добились своего. Все приборы были выброшены за борт и исчезли из глаз, нанеся немалый урон листве сикоморов.

– Воображаю, как будут удивлены негры, найдя в своём лесу подобные вещицы! – заметил Джо. – Пожалуй, они способны сделать из них идолов.

Затем надо было заняться трубками, идущими в оболочку шара. Джо тотчас же перерезал каучуковые соединения в нескольких футах над корзиной. Но с самими трубками дело было потруднее, так как верхние их концы были прикреплены с помощью латунных проволок к ободу клапана. Тут Джо проявил удивительную ловкость: босой, чтобы не повредить оболочки, он, несмотря на покачивание шара, вскарабкался по его сетке до верхушки «Виктории» и там, держась одной рукой, умудрился отвинтить наружные гайки, закреплявшие трубки. Трубки эти с лёгкостью отделились и были удалены через нижнюю часть шара, отверстие в котором Джо снова герметически заделал. «Виктория», освободившись от значительного груза, распрямилась и сильно натянула верёвку якоря.

К двенадцати часам ночи эта работа, потребовавшая стольких усилий, была благополучно закончена. Путешественники наскоро поужинали пеммиканом и холодным грогом, ибо, увы, горелки в распоряжении Джо уже не было.

Джо и Кеннеди просто падали от усталости. Заметив это, Фергюссон сказал:

– Теперь, друзья мои, укладывайтесь и спите: я буду нести первую вахту. В два часа я разбужу Кеннеди, а он в четыре – Джо. В шесть утра мы должны вылететь, и да поможет нам небо в этот последний день.

Не заставив себя просить, оба спутника доктора легли на дно корзины и мгновенно заснули крепчайшим сном.

Вокруг всё было спокойно. По временам тучки набегали на луну, которая, находясь в своей последней четверти, тускло светила. Фергюссон, опершись на борт корзины, оглядывал окрестности. Он внимательно наблюдал за тёмной листвой, расстилавшейся под его ногами и скрывавшей от него землю. Малейший шум казался ему подозрительным, он искал объяснения даже лёгкому трепету листвы. Фергюссон был в том настроении, когда на ум приходят тревожные мысли о всевозможных ужасах; одиночество ещё обостряло эти смутные опасения. Преодолев столько препятствий и приближаясь к цели, он был взволнован, страхи его усилились, и ему казалось, что конец пути словно отдаляется от него.

К тому же положение путешественников было не из приятных. Находились они среди свирепых дикарей и располагали далеко не надёжным способом передвижения. Прошло время, когда доктор мог полагаться на свою «Викторию» и проделывать на ней смелые манёвры.

Фергюссону в его тревожном состоянии духа порой казалось, что до него доносится из леса какой-то неопределённый шум, а однажды между деревьями даже как будто блеснул огонёк. Вооружившись подзорной трубой, он ещё внимательнее стал всматриваться в темноту, но решительно ничего не увидел и не услышал. Очевидно, у него была галлюцинация. Он снова стал прислушиваться, но не уловил ни малейшего шума. В это время как раз заканчивалась его вахта, он разбудил Кеннеди и, наказав ему быть особенно бдительным, улёгся подле Джо, спавшего мёртвым сном. А Кеннеди, протирая слипавшиеся глаза, спокойно зажёг свою трубку и, примостившись в углу корзины, стал курить, чтобы разогнать одолевавший его сон.

Кругом царила мёртвая тишина. Лёгкий ветерок слегка шевелил верхушки деревьев и, покачивая «Викторию», как бы убаюкивал сонного охотника. Тот изо всех сил старался стряхнуть с себя дремоту: поднимал отяжелевшие веки, таращил в темноте почти ничего не видевшие глаза, но в конце концов, поддавшись непреодолимой усталости, всё-таки заснул.

Сколько времени проспал Дик, он и сам не мог бы сказать. Вдруг он был разбужен неожиданным светом и потрескиванием.

Он открыл глаза и вскочил. Ему в лицо пахнуло жаром. Лес внизу пылал…

– Пожар! Горим! – закричал он, не совсем понимая, что творится вокруг.

Оба товарища его вскочили на ноги.

– Что такое? – спросил Самуэль.

– Пожар! – отозвался Джо. – Но кто мог…

В этот миг под залитой огнём листвой раздались громкие крики.

– А, дикари! – закричал Джо. – Это они подожгли лес, чтобы наверняка нас изжарить.

– Это племя талиба. Головорезы Эль-Хаджи, – сказал доктор.

Кругом «Виктории» свирепствовал огонь. Треск сухих ветвей смешивался с шипеньем зелёных. Лианы, листья, ветки – словом, вся растительность извивалась под действием разрушительной стихии. Всюду бушевал океан пламени. На фоне его вырисовывались чёрные стволы огромных деревьев с обуглившимися внизу ветвями. Этот океан отражался в тучах. Самый воздух, казалось, был объят пламенем.

– Скорее на землю! – крикнул Кеннеди. – В этом наше спасение!

Но Фергюссон, крепко схватив своего друга за руку, удержал его, а затем бросился к якорному канату и одним взмахом топора перерубил его. Огонь со всех сторон подбирался к «Виктории» и уже лизал её освещённую снизу поверхность, но она, освободившись от своих уз, поднялась на тысячу футов ввысь.

По лесу понеслись дикие вопли, раздались оглушительные ружейные выстрелы.

А «Виктория», подхваченная утренним ветром, уже неслась к западу. Было четыре часа утра.

Глава сорок третья

Племя талиба. – Погоня. – Опустошённый край. – Умеренный ветер. – «Виктория» всё снижается. – Выброшены последние продукты. – Скачки «Виктории». – Защита с оружием в руках. – Ветер свежеет. – Река Сенегал. – Гуинский водопад. – Нагретый воздух. – Перелёт через Сенегал.

– Не сними мы с вами вчера вечером приборов с нашей «Виктории», нам, без всякого сомнения, пришёл бы конец, – заговорил доктор.

– Вот что значит делать всё вовремя, – заметил Джо. – Спаслись – и так просто, так естественно.

– Но мы ещё не избежали опасности, – возразил Фергюссон.

– Что же тебя пугает, Самуэль? – спросил Кеннеди. – Ведь опуститься «Виктория» не может, а если бы даже она и опустилась, велика ли беда?

– Велика ли беда? – повторил доктор. – А ну-ка, Дик, взгляни!

«Виктория» как раз пролетала над опушкой леса, и там аэронавты увидели человек тридцать всадников, одетых в широкие шаровары и развевающиеся на ветру бурнусы. Всадники были вооружены копьями и мушкетами и скакали рысью на своих резвых, горячих лошадях в том же направлении, в котором умеренный ветер уносил «Викторию».

Завидев шар, всадники принялись орать и размахивать оружием. Их смуглые лица казались ещё свирепее из-за жидких всклокоченных бород. Они беспрепятственно неслись по равнине, полого спускающейся к реке Сенегал.

– Это дикари из племени талиба, лютые сподвижники Эль-Хаджи, – сказал Фергюссон. – Да, признаться, я предпочёл бы очутиться в лесу среди хищных зверей, чем попасть в руки этих разбойников.

– Вид у них действительно не особенно покладистый, – отозвался Кеннеди. – И здоровенные же они детины!

– Хорошо ещё, что такие звери не летают, – промолвил Джо. – Это большой плюс для нас.

– Взгляните-ка, – продолжал Фергюссон, – на разорённые поселения, на сожжённые хижины – это ведь их рук дело. Там, где были возделанные, цветущие поля, теперь полнейшее запустение.

– Ну, им нас не догнать, – заметил Кеннеди, – а если нам ещё удастся перелететь через Сенегал, то уж там мы будем в полной безопасности.

– Совершенно верно, Дик, но при условии, если мы не станем снижаться, – проговорил доктор, не спуская глаз с барометра.

– А знаешь, Джо, нам с тобой совсем нелишне иметь наготове ружья, – промолвил Кеннеди.

– Конечно, мистер Дик, это повредить не может, – отозвался Джо. – Как хорошо, что мы их не посеяли на своём пути!

– Ах, драгоценный ты мой карабин! – воскликнул охотник. – Надеюсь, я никогда с тобой не расстанусь!

И Кеннеди зарядил ружьё с особенной тщательностью. К счастью, порох и пули ещё имелись в достаточном количестве.

– На какой мы сейчас высоте, Самуэль? – спросил Дик своего друга.

– Приблизительно на высоте семисот пятидесяти футов. Но теперь уже не в нашей власти подниматься и опускаться, искать в воздухе благоприятных течений. Мы находимся в полной зависимости от нашей «Виктории».

– Это очень прискорбно, – промолвил Кеннеди. – Ветер как назло умеренный. Вот повстречай мы такой ураган, какой свирепствовал все последние дни, мы давно бы потеряли из виду этих разбойников!

– Они что-то не особенно спешат, – заметил Джо, – не утруждают себя и едут рысцой, словно на прогулке.

– Будь мы от них на расстоянии ружейного выстрела, уж позабавился бы я – стал бы вышибать их из седла одного за другим, – заявил охотник.

– Так-то оно так, – отозвался доктор, – но ведь и мы очутились бы на расстоянии ружейного выстрела от них, и наша «Виктория» была бы превосходной мишенью для их длинных мушкетов. Можешь себе представить, в каком положении мы бы очутились, продырявь они её оболочку!

Погоня продолжалась всё утро. К одиннадцати часам «Виктория» едва пролетела пятнадцать миль по направлению к западу.

Доктор внимательно следил за каждым облачком на горизонте. Он всё боялся перемены ветра. Что было бы с ними, если бы их отбросило назад, к Нигеру? К тому же он видел, что «Виктория» заметно снижается. С момента вылета она успела опуститься более чем на триста футов, а Сенегал был от них ещё милях в двенадцати. Передвигаясь с такой скоростью, они доберутся до него за три часа самое меньшее.

Вдруг внимание Фергюссона привлекли вновь раздавшиеся крики. Всадники в страшном возбуждении гнали вовсю своих коней.

Доктор бросил взгляд на барометр и сразу понял, что значат эти вопли.

– Мы опускаемся, Самуэль? – спросил Кеннеди.

– Да, – сказал Фергюссон.

«Чёрт возьми!» – подумал Джо.

Через четверть часа «Виктория» была меньше чем в ста пятидесяти футах от земли, но, к счастью, ветер несколько усилился.

А всадники неслись во всю прыть, и вскоре прогремел залп их мушкетов.

– Не попали, дуралеи! – воскликнул Джо. – Всё же следует держать этих негодяев на приличном расстоянии, – добавил он и, целясь в скачущего впереди всадника, выстрелил. Тот скатился с лошади; товарищи его остановились, и благодаря этому «Виктория» несколько опередила своих врагов.

– Они осторожны, – заметил Кеннеди.

– Да, но потому, что не сомневаются в успехе, – сказал Фергюссон, – и, конечно, им удастся захватить нас, если мы спустимся ещё ниже. Необходимо во что бы то ни стало подняться!

– Что ещё выбросить? – спросил Джо.

– Весь пеммикан, какой только остался. Всё-таки избавимся ещё фунтов от тридцати.

– Есть, мистер Самуэль! – ответил Джо, выполняя приказ.

Корзина, почти касавшаяся земли, в тот же миг поднялась. У дикарей вырвался крик ярости. Но через каких-нибудь полчаса «Виктория» снова стала быстро снижаться; очевидно, газ уходил сквозь трещины оболочки. Вскоре корзина снова стала задевать за землю. Негры бросились к ней. Но «Виктория», как это обычно бывает, ударившись о землю, подскочила вверх и, только пролетев ещё с милю, снова снизилась.

– Да неужели нам не удастся вырваться?! – с бешенством воскликнул Кеннеди.

– Джо, бросай наш запас водки! – крикнул Фергюссон. – Бросай инструменты, бросай всё, что имеет хоть какой-нибудь вес! Бросай наш последний якорь! Это необходимо!

Джо стал срывать и кидать барометры, термометры, но всего этого было мало, и «Виктория», на минуту подпрыгнув, снова начала опускаться на землю. Негры мчались к ней и были уже шагах в двухстах.

– Бросай оба ружья! – крикнул доктор.

– Но не раньше, чем мы выпалим из них! – воскликнул охотник.

И четыре выстрела, направленные в гущу всадников, раздались один за другим. Четыре негра свалились на землю под бешеные, неистовые крики остальной шайки.

Сброшенные ружья дали возможность «Виктории» снова подняться, и тут она, словно колоссальный упругий мяч, отскакивающий от земли, начала делать огромные прыжки.

Странное зрелище! Трое несчастных пытаются уйти от своих врагов, делая гигантские шаги, и, точно Антей, набираются новых сил от прикосновения к земле!

Но это положение не могло длиться вечно! Приближался полдень. «Виктория» вся как-то съёжилась, вытянулась; дряблая её оболочка обвисла, складки тафты, шурша, тёрлись друг о дружку.

– Бог покинул нас! – вырвалось у Кеннеди. – Мы свалимся.

Джо молча посмотрел на Фергюссона.

– Нет! – проговорил доктор. – Мы можем ещё сбросить больше ста пятидесяти фунтов.

– Что именно? – спросил Кеннеди, у которого в голове мелькнула страшная мысль, что его друг сошёл с ума.

– Корзину! – ответил Фергюссон. – А сами уцепимся за сетку шара и, держась за неё, достигнем Сенегала. Скорей же! скорей!

Смельчаки без колебания ухватились за этот способ спасения. Как и велел доктор, они вцепились в сетку. Джо, держась за неё одной рукой, другой перерезал верёвки, на которых висела корзина, и она упала в то мгновение, когда «Виктория» должна была окончательно опуститься вниз.

– Ура! Ура! – закричал Джо, когда облегчённый шар сразу подпрыгнул вверх футов на триста.

Всадники гнали своих лошадей, которые мчались во весь опор, но «Виктория», попав в благоприятное воздушное течение, опередила их и быстро неслась к холму, видневшемуся на западе. Для путешественников это было весьма кстати: они перелетели через холм, а шайке их преследователей пришлось объезжать его с северной стороны.

Три друга продолжали крепко держаться за сетку. Они умудрились связать под собой её висевшие верёвки и получить нечто вроде свободно болтавшегося мешка.

Перелетев через холм, доктор радостно закричал:

– Река! Река! Сенегал!

В самом деле, в каких-нибудь двух милях от них могучая река катила свои бурные воды. Её противоположный берег, низкий и цветущий, сулил им надёжное убежище и был удобен для спуска.

– Ещё четверть часа – и мы спасены! – радостно сказал Фергюссон.

Но, увы, их полёту не суждено было кончиться так благополучно. «Виктория», теряя свой последний запас водорода, всё больше снижалась. Она летела теперь над бесплодной местностью. Пологие холмы чередовались с каменистыми долинами. Кое-где лишь виднелись жалкие кустики и густая, высохшая под жгучими лучами солнца трава.

«Виктория», несколько раз коснувшись земли, снова поднималась, но скачки её с каждым разом делались всё ниже и короче. И вдруг она зацепилась верхней частью сетки за ветки одиноко стоявшего среди пустыни баобаба.

– Ну, теперь конец! – проговорил Кеннеди.

– И всего в ста шагах от реки, – добавил Джо.

Трое несчастных воздухоплавателей спустились на землю, и доктор побежал со своими товарищами к Сенегалу. Со стороны реки доносился оглушительный шум. Дойдя до берега, доктор догадался, что это был Гуинский водопад. Нигде не было видно ни единой лодки, ни единого живого существа.

Сенегал, шириной в две тысячи футов, с оглушительным шумом низвергался с высоты ста пятидесяти футов. Река текла с востока на запад, а линия скал, преграждавших ей путь, тянулась с севера на юг. Волны разбивались об огромные причудливые утёсы, напоминающие допотопных животных.

Было совершенно ясно, что перебраться через эту водяную бездну немыслимо.

Кеннеди в отчаянии воздел руки к небу. Но энергичный, отважный Фергюссон и тут нашёлся.

– Не всё ещё потеряно! – воскликнул он.

– Так я и знал! – отозвался Джо, ни на минуту не перестававший верить в своего доктора.

При виде сухой травы в голове Фергюссона мелькнула смелая мысль. «Да, – сказал он себе, – это единственное, что может спасти нас», и тотчас же повёл своих товарищей обратно к оболочке шара.

– Этим разбойникам не доскакать до нас раньше чем через час, – сказал Фергюссон, – нам нельзя терять ни минуты. Соберите как можно больше сухой травы – мне её понадобится по крайней мере фунтов сто.

– Зачем она тебе? – поинтересовался Кеннеди.

– Раз у меня нет газа – что ж, я перелечу через реку при помощи нагретого воздуха!

– Ах, Самуэль, ты поистине великий человек! – воскликнул Кеннеди.

Тут Джо с Кеннеди немедленно принялись за работу, и вскоре целый стог сена вырос возле баобаба. Сначала Фергюссон выпустил через клапан весь остаток водорода, затем увеличил отверстие внизу оболочки шара, обрезав нижнюю её часть, наконец сложил под образовавшимся отверстием охапку сухой травы и зажёг её.

Чтобы наполнить шар нагретым и, следовательно, лёгким разреженным воздухом, требуется немного времени; температуры в 100° Цельсия достаточно, чтобы наполовину уменьшить вес содержащегося в нём воздуха. И вскоре «Виктория» начала округляться, благо в сухой траве не было недостатка, а доктор усердно её подбрасывал.

Было без четверти час.

В этот момент показался на севере, не дальше чем в двух милях, отряд преследователей. Уже доносились их крики и громкий топот мчавшихся галопом коней.

– Через двадцать минут они будут здесь, – проговорил Кеннеди.

– Джо! Травы! Ещё травы! – крикнул Фергюссон. – И через десять минут мы будем в воздухе!

– Извольте, мистер Самуэль!

«Виктория» была уже на две трети наполнена нагретым воздухом.

– Ну, а теперь, друзья мои, – сказал доктор, – давайте снова уцепимся за сетку.

– Есть! – отозвался охотник.

Минут через десять толчки шара показали, что он вот-вот поднимется.

Всадники приближались, они были всего шагах в пятистах.

– Держитесь крепче! – крикнул Фергюссон.

– Не бойтесь за нас, мистер Самуэль! Не бойтесь!

Тут доктор ногой подбросил в костёр ещё немного сухой травы, и «Виктория», окончательно наполнившись, быстро стала подниматься, задевая по пути за ветви баобаба.

– Полетели! – радостно закричал Джо.

Как бы в ответ на это раздался залп мушкетов, и одна из пуль задела плечо у Джо. Но Кеннеди, нагнувшись, одной рукой выстрелил из своего карабина, и ещё один враг свалился на землю. Дикари яростно вопили при виде поднимавшейся ввысь «Виктории». Но она, захваченная на высоте восьмисот футов сильным воздушным течением, уже неслась, покачиваясь, через Сенегал. Отважный доктор и его товарищи смотрели вниз на бушующий под ними водопад.

Через десять минут бесстрашные аэронавты приближались в глубоком молчании к противоположному берегу Сенегала.

Там стояло человек десять солдат во французской военной форме, – удивлённых, восхищённых, испуганных. Можно себе представить, как их ошеломило появление «Виктории», поднявшейся в воздух с противоположного берега. Они готовы были принять за чудо этот парящий над рекой шар. Но их начальники, лейтенант морской пехоты и мичман, знали из европейских газет о смелой экспедиции доктора Фергюссона и тотчас же поняли, что происходит.

Между тем «Виктория», понемногу теряя подъёмную силу, всё больше снижалась со своими смельчаками-воздухоплавателями, вцепившимися в её сетку. Было сомнительно, что она достигнет земли. И вот французы бросились в реку и подхватили трёх англичан в тот момент, когда «Виктория» упала в воду в нескольких саженях от левого берега Сенегала.

– Доктор Фергюссон? Не правда ли? – крикнул лейтенант.

– Он самый и два его друга, – спокойно ответил доктор.

Французы на руках вынесли путешественников из реки, а «Виктория», съёжившись, понеслась, словно огромный пузырь, по бурным водам Сенегала и исчезла в Гуинском водопаде.

– Бедная «Виктория»! – воскликнул Джо.

На глазах доктора блеснули слёзы, которых он не мог сдержать. Он протянул руки двум друзьям своим, и те, охваченные волнением, бросились в его объятия…

Глава сорок четвёртая

Заключение. – Протокол. – Французские учреждения. – Медицинский военный пост. – Пароход «Базилика». – Сен-Луи. – Английский фрегат. – Возвращение в Лондон.

Французы, находившиеся на берегу, принадлежали к экспедиции, посланной в эти места сенегальским губернатором. То были два офицера – лейтенант морской пехоты Дюфрес и мичман Родамель, – один сержант и семеро солдат.

Проведя два дня в поисках наиболее удобного места для устройства военного поста в области Гуина, они стали очевидцами прибытия доктора Фергюссона.

Нетрудно себе представить, какой горячий приём был оказан трём путешественникам. Их обнимали, поздравляли. Французы, на глазах которых завершился отважный перелёт, оказались случайными свидетелями прибытия Самуэля Фергюссона на Гуинский водопад. Вот почему доктор и обратился к лейтенанту Дюфресу с просьбой официально удостоверить этот факт.

– Надеюсь, вы не откажетесь поставить своё имя под протоколом? – спросил он.

– К вашим услугам, доктор Фергюссон, – с жаром ответил лейтенант Дюфрес.

Французы тотчас же отвели англичан на свой временный пост, находившийся неподалёку, на берегу Сенегала. Здесь их окружили вниманием, заботой, накормили сытным обедом. Тут же был составлен и подписан следующий протокол, находящийся и поныне в архиве Лондонского географического общества:

«Мы, нижеподписавшиеся, заявляем, что сего числа были очевидцами появления на воздушном шаре доктора Фергюссона и его двух спутников, Ричарда Кеннеди и Джозефа Вильсона, державшихся за сетку вышеуказанного шара. Самый шар упал в реку Сенегал всего в нескольких метрах от нас и, унесённый течением, исчез в Гуинском водопаде. В удостоверение вышесказанного мы и подписываем совместно с названными лицами настоящий протокол.

Гуинский водопад.

24 мая 1862 года

Самуэль Фергюссон. Ричард Кеннеди.

Джозеф Вильсон.

Лейтенант морской пехоты Дюфрес.

Мичман Родамель.

Сержант Дюфэ.

Солдаты: Флиппо, Мейер, Пелисье,

Лоруа, Расканье, Гильон, Дебель».

Так закончился удивительный перелёт доктора Фергюссона и его славных товарищей – перелёт, засвидетельствованный очевидцами. Теперь они были в кругу друзей, среди мирных туземных племён, имевших частые сношения с местными французскими учреждениями.

Путешественники прибыли на берег Сенегала в субботу, 24 мая, а уже 27 мая отправились на Мединский военный пост, расположенный несколько севернее, на берегу Сенегала.

Здесь французские офицеры также встретили их с распростёртыми объятиями и оказали им самое широкое гостеприимство. Фергюссон и его товарищи в тот же день сели на маленький пароходик «Базилика», направлявшийся к устью Сенегала. Через две недели, 10 июня, трое друзей прибыли в Сен-Луи, где местный губернатор устроил в их честь торжественный приём.

За это время они вполне отдохнули и оправились от пережитых волнений. Джо не переставал повторять:

– Если хорошенько подумать, это было довольно-таки скучное путешествие. По правде сказать, я не посоветовал бы предпринимать подобный перелёт любителю сильных ощущений. Под конец он становится скучным, и не будь приключений на озере Чад и на Сенегале, пожалуй, можно было бы помереть с тоски.

Из Сен-Луи отходил как раз английский фрегат, который и взял на борт путешественников. Они высадились в Портсмуте 25 июня, а на следующий день были в Лондоне.

Мы не станем описывать ни приём, оказанный аэронавтам Лондонским географическим обществом, ни встретивший их всеобщий восторг.

Вскоре после чествования Кеннеди уехал к себе в Эдинбург, не позабыв, конечно, взять с собой и знаменитый карабин. Дику не терпелось успокоить свою престарелую экономку.

Фергюссон с верным Джо остались всё такими же, какими мы знали их, но в их отношениях незаметно для обоих появилось что-то новое – они стали друзьями.

Газеты не только Англии, но и всей Европы были переполнены самыми восторженными отзывами об отважных аэронавтах. А газета «Дейли телеграф», сразу напечатавшая краткое описание их перелёта, разошлась в тот день в количестве девятисот семидесяти семи тысяч экземпляров.

Доктор Фергюссон сделал доклад о своей воздушной экспедиции в Лондонском географическом обществе; золотая медаль за наиболее выдающуюся географическую экспедицию 1862 года была присуждена доктору Фергюссону и обоим его спутникам.

Экспедиция доктора Фергюссона, во‐первых, целиком подтвердила все факты, установленные его предшественниками – Бартом, Бёртоном, Спиком и другими, а также все съёмки, сделанные ими. Экспедиции же, недавно предпринятые Спиком и Грантом, Хейглином и Мунцингером к истокам Нила и в Центральную Африку, вскоре дадут нам возможность проверить открытия, сделанные доктором Фергюссоном на огромном пространстве африканского континента между четырнадцатым и тридцать третьим градусами восточной долготы.

1863

Примечания

1

Высочайший! (лат.)

Вернуться

2

Новая Голландия – первоначальное название Австралии.

Вернуться

3

Линия – мера длины, равная 2,54 мм.

Вернуться

4

Эдип – герой греческих преданий, разгадавший загадку Сфинкса.

Вернуться

5

Насмешливое название Эдинбурга. – Примеч. авт.

Вернуться

6

Каледония – древнее название Шотландии.

Вернуться

7

Бедлам – психиатрическая больница в Лондоне.

Вернуться

8

Миля равна 1,609 км.

Вернуться

9

Морская миля равна 1,852 км, или 1’ дуги земного меридиана.

Вернуться

10

Калеб – персонаж из повести Чарлза Диккенса «Сверчок на печи».

Вернуться

11

Южное предместье Лондона. – Примеч. авт.

Вернуться

12

Английский фунт равен 453,6 г.

Вернуться

13

Английский кубический фут равен 0,028315 м³.

Вернуться

14

Английский фут равен 30,48 см.

Вернуться

15

В этих размерах нет ничего необычайного. В 1784 году в Лионе Монгольфье построил аэростат ёмкостью в 340 тысяч куб. футов, который поднимал груз в 20 тонн. – Примеч. авт.

Вернуться

16

Галлон равен 4,546 л. – Примеч. авт.

Вернуться

17

Речь идёт о шкале Фаренгейта, один градус которой равен ⁵/9 градуса Цельсия. При нагревании на 1° по Цельсию газ увеличивается на ¹/273 часть того объёма, какой он занимал при 0°.

Вернуться

18

«Виктория» – по латыни значит «победа».

Вернуться

19

Около пяти сантиметров. При каждых ста метрах подъёма давление барометра падало на 1 см. – Примеч. авт.

Вернуться

20

«У» на местном языке означает страна. – Примеч. авт.

Вернуться

21

Эрратические валуны – огромные камни, занесённые далеко от их месторождения движением ледников.

Вернуться

22

Жюль Верн имеет в виду нижний слой атмосферы, который мы называем сейчас тропосферой. Туаз равен 1,949 м.

Вернуться

23

Один византийский учёный видел в слове «Neilos» арифметическую сумму нескольких чисел. N – это 50, Е – 5, I – 10, L – 30, О – 70, S – 200; вместе это составляет число, равное числу дней в году. – Примеч. авт.

Вернуться

24

По преданию, она начинает дрожать, как только на неё ступает нога мусульманина. – Примеч. авт.

Вернуться

25

Здесь и дальше температура указывается по шкале Фаренгейта, по которой t° таяния льда равна +32°, кипения воды – +212°.

Вернуться

26

Уже после отъезда доктора были получены письма из Эль-Обейда, от Мунцингера, нового руководителя экспедиции; к сожалению, в этих письмах окончательно подтверждалось известие о смерти Фогеля. – Примеч. авт.

Вернуться

27

Доктор Фергюссон, как англичанин, может быть, и преувеличивает; тем не менее нельзя не признать, что Рене Кайе не пользуется во Франции той славой, которую он заслужил своим мужеством и самоотверженностью. – Примеч. авт.

Вернуться