Телефон цвета земляники

Этот странный телефон цвета недоспелой земляники Игорь нашёл на Яузском бульваре – излюбленном месте его прогулок. Игорь мог поклясться, что когда он садился на скамейку, телефона там не было. Сотовый появился словно из воздуха – странной формы прямоугольник бледно-розового цвета, изогнутый в середине и утолщенный по краям. Игорь оглянулся, но никого не увидел.

Сотовый удобно ложился в ладонь, словно говоря: «Возьми меня, и я стану твоим! Хочешь?» – Игорь хотел. Телефон приковывал взгляд, словно светился изнутри тёплым розовым светом, излучая спокойную уверенность, которой так не хватало Игорю… Но телефон был чужим, и Игорь терпеливо ждал, когда его хозяин или хозяйка обнаружит пропажу и вернётся.

За сотовым никто не пришёл, и прождав полтора часа, Игорь уехал домой.

Всю неделю он приходил в сквер и подолгу сидел на скамейке, держа в руке телефон, который, казалось, стал ярче и теперь был сочно-розовым. Или это ему казалось? Игорь разглядывал сотовый, баюкая его на раскрытой ладони и ощущая исходящее от него мягкое тепло. Так же тепло было у Игоря на душе. Он больше не чувствовал одиночества, мысли были радостно-светлыми и обещали что-то хорошее, что непременно должно случиться.

Никто к нему не подходил, никто ни о чём не спрашивал – люди спешили по своим делам, не проявляя интереса к розовому сотовому. Телефон так и остался у Игоря.

Доступ к сети был свободным – ни тебе пин-кода, ни тебе блокировки, ни запрета на исходящие. Звони кому хочешь! От прежнего хозяина на счету остались деньги – около ста рублей. Но Игорь никому не звонил и каждый день ждал, что сотовый проснётся и требовательно затренькает. Игорь узнает у звонившего адрес владельца и вернёт дорогую красивую игрушку законному хозяину.

Сотовый упрямо молчал. Игорю нравилось держать его в руках – от телефона шло мягкое тепло, согревая ладонь, корпус поблёскивал и неожиданно вспыхивал весёлыми искрами словно подмигивая Игорю, розовые кнопочки ярко светились и словно просили: «Позвони!» Вот только звонить было некому: не было у Игоря друзей. То есть, они были, когда он учился в школе, а потом в институте, но с тех пор прошло десять лет. Десять лет его единственным другом был кардиостимулятор. Кому интересно дружить с инвалидом?

Да и как с ним дружить? Ему не только двигаться, ему даже волноваться нельзя. Игорь родился с пороком сердца и не знал, что это такое – играть в прятки, салочки и казаки-разбойники, гонять мяч на пустыре до темноты, кататься на лыжах и лететь сломя голову на санках с крутой горы. Ещё ему было нельзя бегать, можно только ходить, да и то – не торопясь. Но кто же в детстве ходит? Кто – не торопится?

Детство на скамейке

Детство Игорь просидел на скамейке – толстый неулыбчивый мальчуган с вечной книжкой в руках. Одноклассникам пришлось по душе его добродушие и неизменная готовность помочь. Если не получалось или не было времени сделать самому, всегда можно было списать у Игоря. По литературе и русскому языку он был первым, так как обладал великолепной памятью и врождённой грамотностью. Стоит ли говорить, что сочинения Игорь писал лучше всех, и классная руководительница читала их всему классу с такой гордостью, словно Игорь был её сыном.

Словом, в классе Игоря уважали. Но как только кончался последний урок, все разбегались кто куда, и Игорь оставался один. Он даже в кино ходил один, потому что одноклассники бежали вприпрыжку, болтая и смеясь, а у Игоря вприпрыжку не получалось: сердце немедленно начинало частить, перед глазами плавали серые сумерки. Приходилось останавливаться. Остальные убегали вперёд, и он уже не мог их догнать… Поняв, что для него нет места в весёлом и шумном мире ровесников, Игорь придумал для себя другой мир.

Он не умел бегать и прыгать, зато он умел мечтать. Вот если бы стать художником! Он бы нарисовал тенистый от берёз и тополей школьный двор, ребят, азартно гоняющих мяч, и прыгающих в «классики» девчонок. Славку Митяева из пятнадцатой квартиры (где он теперь, Славка?) Черноволосую Лилю Альмухамедову с глазами в пол-лица. Смешливую Леночку Красникову, от улыбки которой у Игоря становилось светло на душе. Похожую на куклу Юленьку Жаркову с пышными бантами в косах – самую красивую девочку школы. Так сказал директор школы, и все учителя с ним согласились.

Юля училась на пятёрки и могла бы поступить в вуз, но решила иначе: окончила педагогическое училище и вернулась в свою школу – учительницей младших классов. Директор школы звал её Юлечкой Евгеньевной, а Юлины ученики гордились тем, что у них самая красивая учительница, и учились на четвёрки и пятёрки, на радость родителям.

Игорь нарисовал бы, как Юля ведёт урок, а дети внимательно слушают – руки сложены одна на другой, в глазах обожание… Целый цикл картин о школе написал бы Игорь, если бы умел рисовать. Жаль, что он не умеет.

Или вот что! Он сочинит музыку! Цикл песен на стихи Риммы Казаковой и Марка Лисянского, которые сами ложатся на музыку. Его песни станут шлягерами или, как сейчас говорят, хитами. И бывшие одноклассники будут говорить: «Слышали последний хит Игоря Кашина? Мы с ним в одном классе учились! Игорь вообще – парень что надо, и музак сочиняет суперский!»

Но в музыкальной школе класс композиции был факультативным, и дальше основ гармонии дело не шло. А отделение композиции в музыкальном училище так и осталось мечтой. И никто не узнал, что он всё-таки написал цикл романсов на стихи Есенина. Игорь боялся, что одноклассники будут над ним смеяться – кому сейчас нужен Есенин? Мама Игоря слушала романсы и смахивала со щёк слезинки. Музыка была живой, настоящей, и очень подходила к стихам.

Собравшись с духом, Игорь отправил романсы на адрес филармонии ценным письмом, предлагая для исполнения Людмиле Зыкиной и Тамаре Синявской. К его удивлению, обе знаменитые певицы откликнулись… и посоветовали обратиться к другим исполнителям, так как у них уже имелся репертуар, менять который не представлялось возможным. «Настоящая музыка» так и осталась в нотной тетради – никем не услышанной. Мечта не сбылась.

А ещё Игорь писал стихи. Это была его тайна, о которой не знала даже мама. Стихи были о любви, ожидании счастья и пустоте одиночества. Игорь не мог сказать, плохие они или хорошие: их ведь никто не читал. Впрочем, Игорь понимал, что его стихи далеки от совершенства. Но как ещё он мог выразить то, что чувствовал?

Одиночество не тяготило Игоря, он к нему привык. И мечтать привык. О том, как однажды изобретёт что-нибудь необыкновенное и подарит людям. Мечты были солнечно-радостными и окрыляли. Действительность опускала на землю.

В институте он проучился четыре года. С пятого курса пришлось уйти: сердце подвело. Пришлось лечь в больницу. Кардиостимулятор имел батарейку, с которой был соединён тонким проводом, идущим к сердцу по вене. Игорь вырос, и длины провода стало не хватать, а извлечь его не получилось – провод врос в вену. Новый провод протянули через другую вену, а старый остался. «Теперь, если что, ставить некуда. Этот тоже врастёт» – неосторожно заметил хирург, стоя возле Игоря, который уже пришёл в себя и улыбался слабой улыбкой, радуясь, что всё закончилось, и он живой, и теперь будет жить долго-долго. После слов врача улыбаться Игорь перестал. Значение словосочетания «если что» объяснения не требовало…

Корешковый синдром

После операции вопрос об учёбе не стоял: любое переутомление может привести к неизвестным последствиям, как в один голос утверждали врачи. Впрочем, последствия были известны – остановка сердца и смерть, то самое пресловутое «если что». Из института пришлось уйти. Игорь устроился вахтёром в госпиталь, где работал сменами, сутки через трое. Платили немного, но вместе с пенсией по инвалидности ему хватало, он даже умудрялся откладывать деньги, хотел сделать маме сюрприз – подарить на пятидесятилетний юбилей кресло-качалку.

Но судьба, немилосердная к Игорю со дня его появления на свет, распорядилась иначе. За неделю до юбилея Алла Михайловна умерла – нелепо, почти трагически. В этот день она почувствовала себя неважно и, напуганная тревожными симптомами, отправилась в районную поликлинику, чтобы сделать кардиограмму. Кардиограмма оказалась в пределах нормы, как туманно выразилась врач. – «А что сердечко прихватило, так это не сердце, а остеохондроз. Так называемый корешковый синдром. У вас болит позвоночник, и боль отдаётся в нервных окончаниях. Сердце в порядке, а спину мы полечим, назначим лечебную гимнастику и магниты, я вам сейчас талончик к физиотерапевту дам, – успокаивающе говорила врач. И тревога улеглась.

Воспрянув духом и приободрившись, Алла Михайловна отправилась домой, стараясь не обращать внимания на боль: врач сказала, это не страшно, это пройдёт. Можно было доехать автобусом, но Алла Михайловна пошла пешком. Сердце у неё в порядке, а с болью она справится. Посидит в парке на скамеечке, подышит свежим воздухом и всё пройдёт. Алла Михайловна присела на скамейку… и умерла. Так и сидела мёртвая, и улыбалась – наступающей весне, кардиограмме «в пределах нормы» и тому, что у неё всё в порядке. Всё пройдёт. Прошло…

– Мгновенная смерть. Сердце остановилось, – сказал Игорю врач. От этих простых слов сердце Игоря тоже попыталось остановиться, но ему не дали. Воспрепятствовали. Заставили жить.

Игорь находил какое-то горькое удовлетворение в том, что мама больше не будет изводиться и волноваться за него, и когда его не станет, не будет о нём плакать. Она ничего не почувствовала, она даже не поняла, что умирает, – не успела понять. Теперь он навсегда остался один, думал Игорь, вертя в руках малиновый сотовый (вчера он был красным… А неделю назад – розовым. Или это ему показалось?) Ещё он думал о том, что – вот же незадача, телефон есть, а позвонить некому.

Через неделю Игорь отыскал телефонную книжку, которая пылилась в письменном столе за ненадобностью, и набрал несколько номеров. Как и следовало ожидать, на звонки никто не ответил. Длинные гудки убегали в пустоту и терялись там. Пустота не имела границ, вся его жизнь была – пустотой.

В тихой заводи

Никого. В его жизни никого нет и не будет, и не надо никому звонить, не стоит надеяться, что кто-то снимет трубку… Снимет трубку, поговорит пять минут, из вежливости, и попрощается, сославшись на дела.

А о чём с ним говорить? О кардиостимуляторе, который – не навсегда, и его придётся менять. А это – новая операция на сердце, которой Игорь ужасно боялся, но деться было некуда и сказать, что он боится, тоже было некому. Тогда о чём? О больнице, где он работал дежурным, сутки через трое? О сквере на Чистых прудах, о прекрасных лебедях, словно сошедших со страниц Ганса Христиана Андерсена, и о крикливых утках, которые каждый день устраивают потасовки, сводя какие-то свои, утиные счёты. Кому это интересно?

Поняв, что ему нет места в мире здоровых людей, Игорь придумал для себя другой мир, в котором сбылись его мечты. Друзей, с которыми было весело. И любимую, похожую на всех девчонок сразу. У неё были Лилины бездонные глаза, Юлины длинные косы и Леночкин неудержимый оптимизм…

В этом невзаправдашнем, иллюзорном мире он был счастлив. Добравшись до своей любимой скамейки на Чистопрудном бульваре, Игорь переводил дыхание – и мир возникал сам собой, появлялся из другого измерения, радуя солнечными тёплыми лучами даже в пасмурный день. Мир, в котором он был здоровым. Таким как все.

По аллее, кольцом огибавшей пруд, неспешным шагом прогуливались молодые счастливые мамы с колясками, в которых спали круглощёкие младенцы. Пруд словно тоже спал безмятежным сном в колыбели берегов, слегка покачиваемой ветром. Впрочем, ветер был осторожен, позволяя себе только мелкую рябь. По неподвижной, спокойно-сонной воде невесомо скользили белоснежные лебеди и задиристо крякали утки.

Казалось, само время, которое, как доказывает современная наука, невозможно остановить, – подчинялось царившему здесь безмятежному спокойствию, и не летело, – плелось нога за ногу, текло тягуче медленно, как стекает с ложки густое варенье. Время замирало в тихой заводи, медленно кружилось по спящей воде, как сорванные ветром листья. И так же, как листья, кружились мечты – и странным образом соединялись с реальностью.

…Вот бы придумать что-нибудь эдакое. Из области левитации или телепортации, о которых пишут фантасты. Летать, игнорируя силу тяжести. Или перемещаться в пространстве – силой мысли – в любое место на земле. Надо только представить это место, очень точно. Иначе телепортируешься мордой в забор, и хорошо, если это будет штакетник. А если… Игорь представил, как он телепортировался в бетонный забор – врезался, вмазался, долбанулся… что называется, размазался по стенке. И моментально вжился в роль…

Вокруг него хлопочут незнакомые люди, куда-то его несут, кряхтя и чертыхаясь, и бережно опустив на газон (поскольку до скамейки донести у них не получилось), изрекают: «Здоров же ты жрать, парень. Вон пузо какое наел, аж в заборе вмятина осталась. Слышь, парень? Ты как?» – «Да живой он! Моргает!» – «Он-то живой… А я, пока до газона его пёр, чуть не сдох!» Игорь хотел объяснить, что ест не так уж много, а избыточным весом страдает из-за сердца, и что ему нельзя делать зарядку, и вообще… Забормотал извинения и… встретил удивлённый взгляд проходившей мимо старушки. Виновато опустил глаза и сделал вид, что закашлялся.

Даже в мечтах его спасали чужие руки. А так хотелось, чтобы это были руки друзей. Хотелось общения. Но кто же станет тратить на него время? Сидеть с ним на лавочке и мечтать? Они не мечтали, они это – делали. «Телепорт» у них имелся с рождения – пара неутомимых быстрых ног, которые доставят своего обладателя куда угодно. А левитация… зачем она им, если есть роликовые коньки, на которых можно лететь, едва касаясь земли, – как пролетают мимо него смеющиеся дети. Наверное, у них каникулы. Летят над аллеей, по птичьи раскинув руки, с замершим от восторга сердцем.

А ему, Игорю, никогда не прокатиться на роликовых коньках, не чуя под собою ног и радостно ощущая, как бьётся твоё запыхавшееся от счастья сердце.

Они могли прыгать с парашютом, кататься на лыжах с гор, летать на самолётах. Они могли – всё. И то, что для них было обыкновенным, обыденным, для него оставалось невозможным. Зарядка по утрам. Пробежка по парку. Ледяной душ, от которого хочется убежать – но ты не бежишь, стоишь, удивляясь самому себе и мужественно терпя обжигающий холод, словно насквозь пронизывающий тело и возвращающий тебе силы и бодрость, которых хватит на весь длинный день.

Они могли всё, а Игорю оставалось только мечтать. Он даже по специальности работать не мог: с его регулярными больничными листами и предписанным врачами сокращённым рабочим днём это было практически невозможно. Игорь работал в больнице, дежурным на проходной (с почти законченным филфаком, о чём ему было стыдно говорить, и он молчал). А свободные дни проводил на бульваре, который он очень любил.

Бывают такие необъяснимые привязанности, бзики или психозы – называйте как хотите – когда мы влюбляемся во что-то (или в кого-то), не имеющее к нам ни малейшего отношения (второй вариант – тяжелее и длительнее). И словно преступника совершившего недозволенное, нас тянет на «место преступления», хотя можно поклясться – мы не совершили там ничего, абсолютно ничего. Тянет – и всё тут. Необъяснимая привязанность. Магия места.

Игорь неспешно прогуливался по аллеям, присаживался на скамейку отдохнуть, подолгу стоял у пруда, уставясь взглядом в рябь на воде. И всё время чего-то ждал. Игоря не оставляло чувство, что с ним случится что-то хорошее – здесь, на бульваре. Надо только подождать. Набраться терпения и подождать. Так говорила ему мама. А ещё говорила, что когда ждёшь, надо думать о хорошем и строить планы на будущее. Причём непременно реальные. И тогда ожидание не будет скучным.

И Игорь старался думать о хорошем, хотя понимал, что это игра, некое соглашение с самим собой.

Хорошее

Хоть в чём-то ему повезло – в семи минутах неспешной ходьбы от дома зеленым оазисом раскинулся Чистопрудный бульвар. Налево убегала зелёная гирлянда бульваров: Сретенский, Рождественский, Петровский, Страстной, Тверской, Никитский, Гоголевский – до Пречистенской набережной, до Москвы-реки. Направо тянулись Покровский и Яузский бульвары – до самого Китай-города. Игорю нравился Яузский – бульвар сбегал вниз, и Игорь доходил до конца бульвара, не чувствуя привычной одышки, и мысленно говорил себе: «Если ты можешь столько пройти не задыхаясь, значит, ты здоров. Ты такой же, как все».

Игорь знал, что это неправда. Но ему нравилась эта игра, он ничего не мог с собой поделать – по Яузскому бульвару он шёл в приподнятом настроении, а в голове звучали вальсы Штрауса – бравурно, торжественно, празднично-легко! (Игорь «слышал» музыку в партитуре, в оркестровом исполнении, слышать по-другому он просто не умел). Потом садился на скамейку и отдыхал, и с его лица не сходила улыбка. Насидевшись и намечтавшись вдоволь, шёл на трамвайную остановку и ехал домой, чувствуя себя неприлично счастливым и изо всех сил стараясь не улыбаться: в трамвае никто не улыбался, только он, как дурак… Игорь сжимал губы, но они не желали слушаться и упрямо растягивались в улыбку. Игорь отворачивался к окну… Вот же дурак! Идиот. С чего ему так весело? Если его об этом спросят, сможет ли он ответить?

Вот спросят его – как живёшь, чем занимаешься? Не рассказывать же о том, как он часами сидит на скамейке и мечтает о телепортации и левитации. Как возвращается домой на трамвае, потому что ему нельзя идти в горку, даже если подъём почти незаметен. Как проводит вечера у телевизора, в обществе приветливых дикторов и бесшабашных киношных героев, которые принимали жизнь взахлёб, колесили по странам и городам, расставались и встречались, влюблялись и ненавидели, мирились и ссорились, теряли и вновь обретали друг друга, и в конце концов всё у них складывалось как нельзя лучше, и Игорь улыбался, выключая телевизор: за них можно не переживать. Не станет же он об этом рассказывать… Ругая себя за малодушие и трусость, Игорь набрал рабочий телефон Валерки Разумовского.

«Мне сказали, что ты умер»

С Разумовским Игорь не виделся три года. Наверное, переехал, они с матерью давно искали обмен. И вот нашли подходящий вариант, и Валерка исчез из его жизни: ни адреса, ни телефона. Настоящий друг. А Игорь? Как же он до сих пор не додумался ему позвонить, у него же был рабочий телефон… Вот же дурак!

В трубке вздохнули и сказали, что Разумовского нет.

– А где мне его найти? – спросил Игорь

– Нигде, – лаконично ответили на том конце провода И вежливо поинтересовались. – А вы ему кто?

В другое время Игорь застеснялся бы и начал бестолково и путано рассказывать о школьной дружбе и о том, что они с Валеркой, то есть с Валерием Евгеньевичем, живут в соседних подъездах. И обречённо ждать неминуемого: «Вот и сходите в соседний подъезд». Но маково-алый сотовый (который неделю назад был бледно-розовым, или ему показалось?) сотворил с ним нечто невероятное. Не ожидая такого от себя, Игорь ответил, что называется, в тон:

– Я ему никто. Но поговорить мне хотелось бы. Когда он будет? Или это военная тайна?

На том конце провода вздохнули, помолчали и спросили: «А вы разве не знаете? Он… Его больше нет». И не дождавшись ответа повесили трубку. Игорь оторопело посмотрел на телефон и вздрогнул, когда тот разразился оптимистичными трелями. Звонил… Разумовский.

– Алло! Игоряха, ты?! Ну, привет!

– А мне сказали, что ты умер – бухнул в трубку Игорь…

– Да? Это они пошутили. А ты поверил, как всегда. Сундук ты, Кашин. Доверчивый сундук.

Игорь хотел было сказать, что так не шутят. Что сундуку, доверчивый он или нет, можно доверить любую тайну – он никогда не выдаст. Что сотрудники института, где работает Валерка, могли бы быть повежливей. Но Разумовский радостно плёл в трубку какую-то околесицу, и перебивать его не хотелось.

На сей раз Игорю повезло: Валерка не отговаривался делами, не торопился, не убегал… Взахлёб делился новостями и тормошил Игоря, настойчиво расспрашивая о его житье-бытье. Это было странно. Раньше Валерка никогда не интересовался его делами. Да и что интересного может произойти в жизни инвалида?

– Ну, как сам? Где работаешь? Дежурным? В охране, значит? Ну, ты крутым стал, Игоряха…

– Да я… не в охране, я в приёмном покое дежурю, а охрана там у них есть, – засмущался Игорь.

– Ну, а дежурный – не охрана разве? Так сказать, стоишь на передних рубежах, – куражился Валерка.

– Да ты про себя расскажи. Переехал – и пропал с концами, я два года о тебе не слышал, даже телефона домашнего не знаю…

– А зачем тебе домашний? Меня по нему не дождёшься. Пиши сотовый. – И Валерка продиктовал номер, который Игорь вписал в контакты красного телефончика (который раньше был розовым, или ему это казалось?..) и добрых полчаса слушал о Валеркиных поездках, находках, подружках, планах на будущее – и улыбался счастливой улыбкой…

Валерка Разумовский

В школе Разумовского прозвали Знайкой («Приключения Незнайки» не читал только ленивый). Валерка на прозвище не обижался, потому что оно соответствовало действительности.

С Валеркой они учились в одном классе, а после и в одном вузе, правда, на разных факультетах. По мнению школьных учителей, Разумовский был математическим гением. Он неизменно побеждал на всех городских олимпиадах и в два счёта решал сложнейшие задачи по алгебре, геометрии и физике. И всегда был снисходителен к тихому «хорошисту» Игорю (к слову, Игорь был бы троечником, но школьные учителя, зная о его больном сердце, никогда не ставили ему троек. Впрочем, пятёрок тоже не ставили).

С ходу решив задачу, над которой Игорь корпел полчаса, Валерка великодушно дарил ему готовый ответ: «Не напрягайся, Игорёха. Береги мозги, вылетят – не поймаешь». Впрочем, Валерка поддразнивал его беззлобно, шутя. Они сидели за одной партой с шестого класса и пожалуй, были друзьями. Одноклассники прозвали их физиком и лириком.

Учителя единодушно прочили Разумовскому блистательное физико-математическое будущее и гадали, куда он поступит – в МИФИ, Бауманку или Плехановку. Станет выдающимся физиком, блестящим математиком или экономистом, и проявит свою индивидуальность.

Индивидуальность Валерка проявил самым неожиданным образом: поступил на истфак МГУ. «Физика – она и останется физикой, как ни крути. А жизнь – это история, и от физики – ой как далека!» – доходчиво объяснял свой выбор Валерка. Школа была потрясена, если не сказать – расколота, словно землетрясением. Учитель физики от Валеркиной выходки испытал настоящий шок, а математичка впала в гипнотический транс и тихо бормотала о чём-то, споря сама с собой и мало обращая внимания на то, чем занимались её ученики. Зато историк торжествовал. А старенькая учительница литературы сказала: «Я всегда говорила, что литература – это жизнь. А жизнь – роман с захватывающим сюжетом, и никогда не знаешь, что впереди».

Нимало не интересуясь произведённым им фурором, Валерка с упоением – как когда-то математикой – увлёкся историей… и археологией. Писал талантливые курсовые, с блеском защитил диплом и колесил по всему земному шару, изучая древности. Побывал на раскопках в Индии, в Греции, в Египте и в аравийских песках. И везде ему невероятно везло, везде он что-то находил – не найденное никем.

В пустыне Гоби Валеркина экспедиция раскопала целый город – улицы, дома, площади, торговые ряды… К ним толпой хлынули волонтёры – студенты, археологи и просто любопытствующие. Помощников оказалось столько, что Валеркина группа спешно переквалифицировалась в руководящее звено, то есть показывала – где копать, и народ вдохновенно копал. Правительство страны, на чьей территории был найден древний город, рассыпалось перед Валеркой в благодарностях, объявило своим почётным гражданином и одарило всеми полагающимися привилегиями.

Слава бежала за Разумовским по пятам, потом обогнала и триумфально шествовала впереди. Он и здесь проявил свою индивидуальность, учителя оказались правы. У Валерки был особый нюх на древности, как у собак на грибы-трюфели. Но собак долго обучали и натаскивали, а Разумовский находил свои «трюфели» сам. Он копал именно там, где надо, и каждый раз отыскивал нечто невероятное. В журналах по истории регулярно появлялись его статьи. В других журналах появлялись статьи о Валерии Разумовском. О нём писали и говорили, его превозносили, им восхищались. Присвоили учёную степень и собирались присвоить вторую.

Но услышав в трубке знакомый голос, Игорь радостно выдал: «Знайка-зазнайка! Узнаёшь?»

– Игоряха! – заорал на том конце профессор.

– Вспомнил всё-таки старого друга… Обломок истории! Ископаемое!

– Да я тебя и не забывал, телефон только не знал, я ж в разъездах вечно… А ты где, на работе? Ты не из дома звонишь? Сотовым наконец обзавёлся… Так я не понял, кто из нас ископаемое?

– Да я… – замялся Игорь. – я из сквера звоню, то есть, с бульвара. Гуляю я здесь. А работаю в больнице, дежурным. У меня выходной. То есть, два выходных. То есть, три. Я сутки через трое работаю, – радостно и бестолково рассказывал Игорь.

Баловень судьбы

– Три выходных, мне такое и во сне не приснится! Это как отпуск через день. Ну, ты и везунчик! Баловень судьбы.

Игорю вспомнилось, как развлекался Валерка, когда они были студентами. Разумовский был неутомим…

– Ну, Игоряха, ну, везунчик! Баловень судьбы. Красиво живёшь, – молол языком Валерка. Игорь против «баловня судьбы» не возражал – сам виноват, проговорился, что в его группе на филфаке были одни девчонки. Семнадцать девчонок и Игорь. Впрочем, на первом курсе в группе было пятеро ребят. На втором их осталось трое, на третьем – один Игорь. И надо же ему было рассказать об этом Валерке!

– Счастливчик… Семнадцать девчонок, и все твои! Первый парень на деревне! Хорь в курятнике! Ворошиловский стрелок! Такой гарем собрал, такой цветник… А с виду-то тихоня. Поделился бы с другом! – изощрялся Валерка. Игорь мотал головой.

– Даже не мечтай! Гарем принадлежит султану, а ты вообще не из нашего эмирата.

– Ну так возьми меня к себе. На правах друга детства. А?

Игорь задумывался, хмуря брови и потирая переносицу. И изрекал наконец:

– Ну, если ты так просишь… могу устроить евнухом.

– Предатель! – Валерка потрясал кулаками в праведном гневе. – А ещё друг называется. Тиран! Завоеватель!

– Сам же хотел. Эх ты, историк, а истории не знаешь. Учил, но забыл… – улыбался «тиран».

Филфаковский «цветник» не проявлял девичьих чувств к пареньку с одутловатым лицом и вечной одышкой. И вечными таблетками в карманах. Впрочем, его не сторонились и приняли в свой круг. Как товарища. Не более. Другого Игорь и не ждал: кто же захочет связать судьбу с инвалидом?

И когда ушёл из института, никто ему не звонил, никто не вспоминал. Игорь не обижался, он привык к одиночеству и к тому, что никому кроме мамы не нужен и никто не обрадуется ему при встрече, только вид сделают.

А оказалось, что это не так! Разумовский обрадовался звонку так, словно они не виделись лет двадцать. Виделись, конечно, жили-то в одном доме, и Валерка знал его домашний телефон. Но никогда не звонил – он всегда был занят, вечно куда-то опаздывал, где-то всегда его ждали и не могли без него обойтись. Встретив Игоря во дворе, Валерка кивал на ходу, бормотал «Извини, друг, меня ждут. Это срочно. И так уже опоздал…» – и убегал. А мог бы остановиться на минутку и поговорить. Но Валерку ждали неотложные дела. А у Игоря не было срочных дел, у него и несрочных не было. Только надежда – встретить кого-то из старых друзей…

Друзья

Скоро в малиновом телефончике (Игорь так и не понял, что с ним такое: ещё вчера он был кирпично-красным, а раньше маково-алым, а ещё раньше – розово-земляничным) появились и другие номера: Разумовский оказался настоящим другом, и теперь Игорю звонили – одноклассники, однокурсницы, и даже друзья по детскому саду!

Жизнь стала иной, словно кто-то неведомый раскрасил серый холст солнечно-яркими красками, превратив его в пёструю, не вмещающуюся в раму картину…

Стоило Игорю выйти из дома, как сотовый весело трезвонил. Счастливо улыбаясь, Игорь нажимал малиново-красную кнопку вызова и слышал голоса друзей… В «записной книжке» было уже порядочно номеров, Игорь давно забыл о своём одиночестве, как и о том, что у него больное сердце. Он чувствовал себя здоровым и полным сил. А может, так оно и было?

В больнице удивлялись, как изменился Игорь. Всегда молчаливый и безучастный, он весело здоровался со всеми (а раньше кивал, бормоча еле слышное «здрасс-с») и улыбался белозубой симпатичной улыбкой. Глаза светились голубизной, щёки рдели румянцем, плечи молодцевато расправились, и только губы с синеватым оттенком говорили о нездоровье. Игорь и сам чувствовал, как в нём что-то необъяснимо меняется, и это «что-то» ему определённо нравилось. На работу он являлся в приподнятом настроении, блестя глазами и радостно со всеми здороваясь.

«Словно на праздник пришёл, а не на дежурство! Вы посмотрите на него – и не подумаешь, что сердечник, – удивлялся больничный персонал. – И с чего его так перевернуло? Может, влюбился?»

Игорь не удивлялся тому, что с ним происходит. Ел с неизменным аппетитом, хорошо спал, просыпался бодрым и радовался – солнечной погоде, наступающему дню, птичьему щебету за окном. Откуда-то приходило знание, что день будет непременно хорошим, и радостное предчувствие чего-то необычайного – он и сам не мог сказать, чего. Ожидание чуда. Спокойная уверенность в завтрашнем дне и приятное чувство исполненного долга – оттого, что он никому не в тягость и больше не чувствует себя никому не нужным, лишним. Он нужен в госпитале. Он нужен друзьям. Он каждый день слышит их голоса и чувствует их дружелюбие. Они с удовольствием рассказывают ему о своих делах и щедро делятся впечатлениями о поездках и встречах. И пусть он их не увидит, не сможет заглянуть в глаза и обнять за плечи… Главное, что они у него есть.

Он всё равно не смог бы поехать с Валеркой на Алтай или с Леной в Турцию. Ему нельзя летать самолётом, у него под сердцем вшит кардиостимулятор, он не может обходиться без лекарств, ему противопоказана жара. А в телефонных разговорах он был с ними на равных. Таким как все. И это было здорово!

Катастрофа, которой не было

Чаще других ему звонила Галя Ильина, с которой Игорь учился в одном классе, с первого по десятый. Галя мечтала стать актрисой и после школы пять лет подряд поступала в театральный институт, но так и не поступила. В школьном театральном кружке она играла главные роли во всех спектаклях. Руководитель кружка, в прошлом актёр одного из московских театров, был уверен в Галином театральном будущем: девочка пела, танцевала, играла на гитаре, блестяще пародировала известных юмористов, изображая в лицах комические диалоги и виртуозно меняя тембр голоса. Стоит ли говорить о том, что школьные спектакли собирали полный зал…

Игорь не пропускал ни одного спектакля. Галя выходила на сцену – и для него останавливалось время… Ему нравилась Галина уверенность в себе, её умение мгновенно перевоплощаться, становясь кем-то иным, каждый раз – иным! Нравился её вздёрнутый носик, серые большие глаза, которые оставались серьёзными даже когда Галя улыбалась. Нравились её длинные волосы, светлым веером разлетающиеся по плечам…Игорю хотелось, чтобы её мечта сбылась – и Галя стала артисткой. Такой как Елена Воробей, Клара Новикова или Галина Степаненко. Но судьба распорядилась иначе.

Вернее, не судьба, а Галин отчим, который женился на её матери, когда Гале было пять лет, и считал её своей дочерью. Экономность Пётра Львовича граничила со скупостью, но он не жалел денег, если это было «на пользу». Зимние каникулы девочка проводила в Домбае, так что к девяти годам она уверенно стояла на горных лыжах и лихо скатывалась по красным трассам (прим.: горнолыжные трассы среднего уровня сложности. Зеленые – для начинающих, синие – низкого уровня сложности, черные – высокого уровня). Летом Пётр Львович вывозил семью на море: чтобы ребёнок хорошо учился, ему нужен полноценный отдых.

Галя всегда была красиво одета, у неё была своя комната. Петр Львович безропотно оплачивал её занятия по классу гитары в музыкальной школе и по классу хореографии в школе искусств, так как усматривал в этом очевидную пользу – девочка получала дополнительное образование. Но когда Галя заикнулась о репетиторе для подготовки к поступлению в ГИТИС, Пётр Львович воспротивился.

«Вот что, дочка… Выбирай любой институт, поступай хоть на журфак, хоть на филфак, хоть в юридический. А на баловство денег не дам, – сказал Гале отчим. – Всё равно не поступишь, не пройдёшь по конкурсу, так зачем зря деньги тратить? У тебя веснушки круглый год не сходят, и курносенькая ты у нас, и ростом не вышла… Нет, Галочка, на театральный я денег не дам, и не проси! В другой институт – пожалуйста, и на репетитора, и на подготовительные курсы, сколько нужно, столько заплачу. Ты ведь у нас одна-единственная, наша с мамой гордость… Так что давай без глупостей и чтобы я больше не слышал о театре.

С мамой говорить было бесполезно: она всегда соглашалась с мужем. И Галя решила заниматься одна, без репетитора. Все её одноклассники давно учились в вузах и техникумах. А Галя штурмовала ГИТИС – пятый год подряд. И каждый год с замирающим сердцем искала в списках поступивших свою фамилию. И не находила.

Через пять лет она уехала из Москвы куда-то на север, где её мечта сбылась – Галю приняли в театральное училище, по окончании которого она работала в каком-то безвестном драматическом театре в маленьком городке, тоже безвестном, со странным названием Северск. Театр, тем не менее, в Северске существовал и даже выезжал на гастроли. Точнее, вылетал самолётом – единственным в тех суровых краях способом передвижения. Это были Галины последние гастроли: над Алтаем их самолёт попал в снежный заряд, видимость была нулевая, самолёт разбился. Спасти не удалось никого.

Галиным родителям – маме и отчиму – вроде бы пришло официальное извещение о гибели дочери. Самолёт упал в горах, в труднодоступном районе. Найти (и тем более – опознать) погибших не представлялось возможным.

Игорь так до конца и не поверил, что Гали больше нет. Он помнил её –суматошную, с горящими глазами, вечно куда-то спешащую, одержимую грандиозными планами и немыслимыми идеями. Галя – с её бьющей гейзером энергией – не могла умереть, не имела на это права! Только не Галя…

Песни, которые остаются в сердце

Никогда и никому – даже маме! – Игорь не признался бы в том, что ему нравится Галя. Впрочем, нравится – не совсем подходящее слово. Игорь не пропускал ни одного школьного концерта, даже если ему нездоровилось – ведь Галя будет петь, как же он может не придти?! Сидел, прикрыв глаза от переполняющей сердце нежности, и слушал песни, которые Галя сочиняла сама на стихи известных поэтов – Александра Блока, Константина Льдова, Федерико Гарсиа Лорки, Марка Лисянского и Яниса Рицоса. Ребята удивлялись – стихи были незнакомыми, необыкновенными! И сами ложились на музыку – тоже необыкновенную. Галину. В зале стояла тишина, какой не было даже на уроках. Тишина была словно море, над которым чайкой взмывал Галин сильный и звучный голос – и рассыпался звенящими брызгами.

Галины песни звучали на всех школьных концертах. Были среди них патриотические, посвящённые подвигу советских солдат в годы Великой Отечественной войны. Вы спросите, что уж такого необыкновенного в патриотической тематике? Вы просто не слышали… От этих песен сжималось сердце:

«Почти во всех столицах мира, хотя не числились в вождях,

Спят неизвестные солдаты на самых главных площадях.

Пред их могилами святыми, пред синим жертвенным огнём

Стоял я в Риме и Париже, стою в Москве осенним днем».

Были песни о Москве и песни о любви, в которых проникновенные стихи Марка Лисянского звучали как молитва – светло и возвышенно…

«Огни, огни над заливом

Светят из темноты.

Мне было б очень, очень тоскливо,

Когда б не ты, когда б не ты» – пела Галя, и зал слушал, затаив дыхание.

Игорь закрывал глаза и представлял сказочно красивую вечернюю Москву в жемчужном ожерелье фонарей, в росчерках огней на чёрной шёлковой глади залива. И Галю – тоже сказочно красивую. Они вдвоём стоят у окна и смотрят, как над заливом плывёт серебряно-жёлтая луна. В чёрной воде отражаются звёзды – пляшут, искрятся, сверкают! В Галиных глазах тоже сверкают звёзды. Их взгляды встречаются, и Игорь погружается в серебряную бездну…

А ещё были песни – о чём-то странном, щемящем, которому нет названия.

«Осенний сад уже не удержать:

Он ждёт зимы. И не сердись, хозяин,

Что ты ушёл, и чьи-то руки взяли

Из сада то, чего тебе не взять.

Чего тебе уже не взять…

Сады, сады! Ваш старый садовод

Уже не рад, что он пропах садами,

Разлуками и холодами…

И забыл, что робок первый плод» – пела Галя, и в зале царило молчание. Не шелестели конфетные обёртки, не скрипели стулья не переговаривались и не смеялись…

Игорь понимал, что песня вовсе не о садах, она о чём-то другом… Но ему было нестерпимо жаль старого садовника и осиротевшего сада, которому так одиноко, грустно и больно, но он не может об этом сказать. Ему просто некому – сказать. Дождётся ли он ли заботливых и любящих рук?

Игорь представлял – Галины руки, глаза, волосы… И не смел признаться сам себе, что давно любит её, без надежды на взаимность. Как у Пушкина – «то робостью, то ревностью томим…» Так уж вышло.

Из разряда невероятного

В классе к нему прилипло дурацкое прозвище – Игоряша-растеряша (варианты: Игоряха-потеряха и Игорёха-растерёха). И фамилия была дурацкая – Кашин. – «Каша-малаша. Размазня!» – дразнили его все кому не лень. Галя не дразнила никогда. Десять лет – с первого класса по десятый она была неизменно приветлива и доброжелательна, и встречаясь с Игорем во дворе, улыбалась и кивала головой.

Он до сих пор берёг в памяти её улыбку. И был вне себя от радости, когда красный телефончик заговорил Галиным голосом. Это было чудо из разряда невероятных, не имеющее доказательств и не требующее подтверждения, вроде явления Христа, думал Игорь. Ещё он думал, что если бы ему предложили чудо на выбор, он не колеблясь выбрал бы Галю, и Христос бы его понял, он же мужик всё-таки, хотя и бог.

Игорь не посмел бы позвонить Гале, даже если бы знал номер её телефона. Галя позвонила сама. Удивлённый Игорь услышал, что она не видела его сто лет и ужасно по нему соскучилась. Они проговорили полчаса – и не могли наговориться. Игорь был на седьмом небе от счастья и боялся только одного: вот сейчас Галя попрощается с ним и никогда больше не позвонит.

Но Галя не собиралась прощаться. На Игоря обрушилось целое море… да что там море, океан новостей! Оказалось, что Галя объездила с сольными концертами всю страну, побывала в Игарке и в Мурманске, на Алтае и на Камчатке, и даже на телевидении выступала со своими знаменитыми «Садами». Жаль, что Игорь не видел этой передачи, как же он мог пропустить… Правда, по телевизору её показывали всего три минуты, призналась Галя.

А ещё её пригласили сниматься в кино! Правда, только в одном эпизоде, зато роль была со словами. А осенью начнутся съёмки документального фильма «О земле русской», рассказывала Галя. Фильм будет панорамный, с великолепными видами среднерусских пейзажей. А музыкальное сопровождение – целиком из Галиных песен!

Игорь был ошеломлён. И искренне рад за Галю. Её мечта сбылась.

– Да, да! – подтвердила Галя звенящим от радости голосом. – Все мои песни прозвучат, весь есенинский цикл! Не зря же я пять лет в театральный поступала, всё в жизни было не зря! – Галя счастливо рассмеялась в трубку, и Игорю показалось, что на воде сверкнули солнечные блики – хотя небо было пасмурным, а пруд покрыт тонкой корочкой льда. Игорь чуть было не ляпнул, что он тоже написал есенинский цикл, даже название придумал такое же… Но вовремя прикусил язык.

– Я так рад… знаешь, это замечательно, что у тебя всё получилось, что тебе удалось… что все услышат твои песни, вся страна! Они у тебя замечательные! – сбиваясь и путаясь в словах, Игорь пытался выразить то, что творилось сейчас в его душе. Незнакомая светлая радость не умещалась в груди, переполняла сердце и перехлёстывала через край, низвергаясь неудержимым водопадом чувств.

– Я когда твои песни слушал, ну, в школе ещё… Они необыкновенные! Знаешь, я думал, что у меня сердце из груди выскочит, вместе с кардиостимулятором! – осмелев, признался Игорь.

– А у тебя хорошее чувство юмора, – похвалила его Галя. – Я это ещё в школе заметила. И ещё я заметила… когда ты говоришь, тебе хватает слов.

– Это всё из книг. Я много читаю, поэтому и слов хватает. А сейчас – не хватает. Хочу сказать, и не могу.

– Знаю. Так бывает, когда не хватает слов. А может, они просто не нужны? И без них ведь понятно…

– Что тебе понятно? С этого места излагай подробно, и если можно, в лицах, – неожиданно для себя самого потребовал Игорь. Или это сказал за него кто-то другой?

В трубке рассмеялись. Игорю стало весело, и он в который раз удивился – неожиданному, полузабытому чувству праздника, воцарившемуся в душе. Галиному смеху, который был – непритворным настоящим. Разговору, который, похоже, нравился обоим и не иссякал, продолжался…уже час!

– Ой, мы с тобой целый час проболтали! А с тобой интересно – говорить. У тебя реакция другая, не такая как у всех. Ты всё понимаешь, – неожиданно призналась Галя. – Ты запиши мой телефон. Записал? Ну, пока. Ты звони! Пообщаемся…

Телефон отключился и замолчал. Но чувство космического одиночества не вернулось, не могло вернуться! – Игорь был не один, с ним были друзья! Они всегда рядом, стоит только позвонить… Сотовый в его в руке дрогнул, малиновые кнопочки мигнули. Или это ему показалось?.. Удостоверившись, что на него никто не смотрит, Игорь ласково погладил телефон, как гладят котёнка. Поддавшись искушению, зашёл в «контакты» – в телефонной памяти значился Галин номер. Теперь она всегда будет в зоне доступа, а значит, рядом, и когда-нибудь он её увидит. Чудеса случаются. Теперь он это знал!

Игорь так и не задал Гале мучивший его вопрос: что же случилось с самолётом на Алтае? Откуда взялись эти нелепые слухи? И хорошо, что не спросил! Гале не понравилось бы, да и как о таком спросишь: «Галь, а говорили, что ты разбилась насмерть, а ты вот – звонишь!» Идиот. Хорошо, что не спросил, удержался…

«Добро пожаловать в Калифорнию»

Игорь возвращался с работы, насвистывая «Добро пожаловать в Калифорнию» (в красненьком телефончике обнаружилась неплохая подборка аудиозаписей, и Игорь с удивлением понял, что все они ему нравятся – словно он выбирал их сам). Хотелось бежать вприпрыжку. Или петь вовсё горло «Калифорнию». Игорь шёл и счастливо улыбался. Если бы его спросили, что с ним творится, он бы не смог объяснить. Желание жить – захлестнуло широкой волной, разлилось весенней талой водой, звенело птичьим весёлым щебетом. Ему вдруг нестерпимо захотелось жить, и он радовался, что ещё молодой, и жить ещё долго, и чёрт с ним, со стимулятором, если надо будет – поставят новый, где наша не пропадала… Эх! Игорь разбежался и лихо проехал на ногах по ледяной дорожке, которую раньше аккуратно обходил, вот же дурак! Как же здорово – прокатиться! А что, если купить ролики?

Растаял снег, зазеленела трава, за весной пришло лето, но чувство радостного ощущения жизни не проходило, не исчезало, звучало в сердце музыкой, под которую хотелось танцевать. Танцы тоже были мечтой из разряда невероятных. А что, если попробовать? Купить абонемент в школу танцев…

Может быть, поэтому Игорь не удивился, увидев в больничном холле Славку Митяева. Он неторопливо спускался по широкой лестнице, и не дойдя до конца, остановился, словно его парализовало, и во все глаза уставился на Игоря. Откуда он взялся? Навещал кого-то, наверное…

– Митяй!! Тебя чего, парализовало, что ли? – радостно заорал Игорь. И через минуту очутился в медвежьих объятиях «парализованного».

– Игоряха! Ты?! Вот не думал, что тебя здесь встречу!

– Я тоже не думал, что ты здесь, – парировал Игорь с ударением на «здесь». – Ты ж у нас баскетболист, спортсмен. Допрыгался, значит?

Они жили в одном доме, Славкина мать была подругой мамы Игоря, часто приходила почаёвничать, и приводила с собой маленького Славика. Мальчики подружились, и когда выросли, продолжали дружить. А потом с ними произошло то, что происходит со всеми людьми. Ну, или почти со всеми. Славик женился, они с матерью переехали в другой район. Встречи стали редкими, а потом прекратились совсем. Общались в основном по телефону. То есть, общались их матери. Игорь не звонил Митяеву, справедливо полагая, что другу теперь не до него.

Новые соседи сменили замок, а звонок оставили прежний, и Игорь был благодарен им – за этот кусочек детства, кусочек дружбы, которой больше нет и которая всё-таки есть, светится в сердце волшебным фонариком, греет тёплым огоньком. И каждый раз, выходя из дома, пересиливал в себе желание надавить на кругленькую кнопочку звонка… Славика нет, и никогда не будет в его жизни.

И вот Славик Митяев – настоящий, живой! – обнимал его за плечи и по-детски радовался.

– Ну, давай, рассказывай, как ты до такой жизни дошёл. До больничной койки допрыгался, спортсмен. Поделись опытом, – подначивал Игорь.

– Да я не до койки, я до реанимации допрыгался, – без улыбки пошутил Славик. – Такой, понимаешь, концерт. Сердце нагрузок не выдержало, загнал я его. И себя загнал. Устал. Помню, муторно мне с утра было, не так как-то. Понимаешь, не так. Ну, думаю, ладно. Это всё капризы настроения, а тренировку пропустить нельзя. Ну и отрубился, прямо на тренировке, – каялся Славик. – Я не понял ничего. Темнеть вдруг начало, и сразу ночь, и тьма кромешная. Я даже испугаться не успел.

– А потом вдруг светло стало. Я глаза продрал, смотрю – на кровати лежу, под капельницей, а рядом мама сидит, плачет. Я говорю, а где ребята? А она мне: «Их не пускают к тебе, и тренера не пустили, меня только. Врач сказал, как очнёшься, тебя в палату переведут, там можно навещать, с пяти до семи, каждый день, а по воскресеньям с одиннадцати».

– Прикинь, Игоряха, оказалось, я две недели без сознания лежал. А чего ты побледнел так? Тебе чего, плохо? – забеспокоился Славик, глядя на Игоря. – Ты с чего разволновался так? Со мной всё в порядке, вчера перевели в палату, кардиограмма как новенькая, и что со мной случилось, никто толком объяснить не может. Короче, послезавтра выписываюсь. Тренировки врач через три недели разрешил… Буду я ждать три недели! Мне восстанавливаться надо, через полгода чемпионат, сам понимаешь… Да что мы всё обо мне да обо мне, ты-то как здесь оказался?

– Да так, случайно, – пробормотал Игорь. Вытер лицо, на котором выступили крупные градины пота, и мямлил что-то насчёт работы, и что у них неожиданно уволился дежурный, и Игоря попросили, временно…А у него как раз отпуск, так почему не заработать? Вот он и согласился – дежурным, временно…

Игорь нескладно плёл околесицу, путаясь и возводя горы вранья. Славик качал головой и ухмылялся. Но Игорю было всё равно. Потому что все две недели, пока Славик лежал в реанимации, он провёл… в разговорах со Славиком.

Митяев позвонил неожиданно. Впрочем, малиновый телефончик (а раньше был красным, вот чудеса!) всегда звонил неожиданно, каждый звонок как подарок.

– Это я, Славик. Помнишь такого? – жизнерадостно проорал в трубку Митяев. – Телефон твой откуда узнал? Да Валерка дал, Разумовский. Ты, говорят, охранником заделался? Докторов караулишь, чтобы не разбежались? А я к матчу готовлюсь, к отборочному. А летом мы с испанцами играли. Крутые ребята…

И Славка пустился в подробный рассказ о том, как они играли с «крутыми ребятами» и те чуть было не взяли верх, но… Потом они со Славкой взахлёб вспоминали школьные времена, перебрали всех девчонок, споря до хрипоты – кому кто нравился и кто из ребят нравился ей. Игорь так и не признался другу, что был влюблён в Галю, и эта юношеская влюбленность, не найдя выхода, до сих пор живёт в сердце, согревая его тёплым огоньком.

Славка столько раз звонил ему за эти две недели, словно ему было совершенно нечего делать. Сыпал спортивными анекдотами и шутками, рассказывал о том, как проходят тренировки, и о ребятах из команды. Ему хватало слов. Он говорил – и Игорь словно был там, с ними, потел в тренировочном зале, выкладывался до изнемоги на площадке, а потом брёл на подгибающихся ногах в душевую… До сих пор Игорь смотрел футбол по телевизору, а сейчас, слушая Славика, словно бы сам участвовал в игре. Это было захватывающе. Изматывающе-адреналиново. Восхитительно. Никогда в жизни Игорь не испытывал такого единения, когда команда становилась одним целым, неразделимым. Множество ног, рук, упругих тренированных мускулов, которые – не подведут. И сердце – одно на всех. Игорь слышал его биение – спортивно-ритмичное, неостановимое, непобедимое!

Наконец Славик умолк и попрощался. В наступившей тишине Игорь пришёл в себя и подумал, что Славка, наверное, больше ему не позвонит: выговорился, высказал всё, о чём больше говорить? Собеседник Игорь ещё тот…

Но Славик позвонил. И целый час рассказывал о девушке, с которой встречался полгода, а она вышла замуж за другого. Как в плохом кино с замыленным сюжетом. Славик дал себе слово никогда не верить словам… А через месяц встретил другую, которая смогла его убедить в том, чего не было. А потом третью, которой поверил, потому что хотел верить. У девушки, как оказалось, были те же проблемы – жених ушёл, не сказав на прощанье ни слова. Она не понимала, почему. Переживала и плакала, обвиняя то себя, то его… И тут очень кстати подвернулся Славик. Оба были в эйфории, завидовали сами себе и через две недели поженились. Скоропостижно, как выразился Славик. А через месяц поняли, что этот брак не нужен ни ему, ни ей. Бывают браки по любви, бывают по расчету, а у них был – по обоюдному отчаянью. Поиграли в любовь, насладились друг другом, обрели уверенность в себе, которую отняли у обоих и которой им так недоставало. И поняли, что больше ничего не могут дать друг другу. Вот – как-то так…

И они развелись – без классического выяснения отношений и разговоров на тему «нам нужно поговорить». Расстались без обид, к удовольствию обеих сторон, и на прощанье искренне пожелали друг другу счастья.

На фига было жениться…

В тот вечер Славик приехал домой, как говорится, на автомате. Машинально нажал кнопку звонка, и долго ждал, когда Света ему откроет. Потом прислонился лбом к притолоке двери и захохотал – безудержно, взахлёб. Справившись с замками (надо сменить, от греха), не разуваясь протопал к телефону. Пока голова размышляла сама с собой о том, что надо бы сменить замок, пальцы сами набрали номер – той, первой, которую он любил и которой оказался не нужен. Зачем он звонит? Вот сейчас она скажет, зачем… Вот сейчас она скажет…

– Привет, это я. Не ждала? Думала, не позвоню? А я, знаешь, соскучился, – выдал Славка в молчащую телефонную трубку. И услышал на том конце тихий всхлип.

– Славик? Это ты? Ты не шутишь? Ты правда по мне скучал?

Славка хотел схохмить, сказать что-нибудь эдакое, но как назло – «эдакое» в голову не лезло, а лезли – обыкновенные, простые слова, которых нам так не хватает в жизни и которые мы отчего-то стесняемся говорить.

– Правда. Я же тебя… любил. И сейчас люблю. Ни с кем у меня ничего не получается, вот развёлся, второй раз.

– Почему? – глупо спросила Вика. Но вопрос не казался Славке глупым. На него следовало ответить – сейчас, немедленно. И он это понял.

– Видишь ли… Они не похожи на тебя. То есть, внешне похожи, а внутри…

– Так ты внутри проверял? – рассмеялась Вика. – Ой, мне уже страшно. А знаешь, я тоже развелась. Я за Толика со злости замуж вышла, потому что ты меня не звал, словом не обмолвился… А он позвал.

– Куда позвал?

– Замуж. Я и вышла. Развелись через полгода.

– А меня подождать не могла? На фига нам было перед армией жениться и два года порознь куковать. Думал, отслужу, приеду и… А ты…

– Я же не знала, что ты там думал…

– Ну и дура, – выдохнул Славка. И не смог удержаться от улыбки.

– А тебе зачем дура нужна?

– Нужна, потому что сам дурак. Не зря говорят, дуракам счастье, – ухмыльнулся Славка. И рассказал Вике всё, с самого начала.

Игорь слушал друга и улыбался. Может быть, они с Викой всё-таки поженятся? Лучше поздно, чем никогда.

– Ты как думаешь, жениться мне в третий раз, или не жениться? – в лоб спросил Славик. – Вика не настаивает, да и я… Просто мы вместе. Просто – нам хорошо. Но хочется чего-то большего. Чтобы своя семья. Чтобы Викина Алинка папой меня называла. Мы с Викой хотим ещё одну родить, нашу общую. Так что получается, надо в третий раз… А я в загс идти боюсь, они меня там запомнили, наверное. Скажут, сколько лет, сколько зим. Давно не виделись, скажут…

Игорь не нашёлся с ответом, пожал плечами, словно Славик мог видеть его беспомощный жест.

– Так ты подумай и скажешь, я завтра позвоню, – то ли пошутил, то ли всерьёз пообещал Славик. – Ты сам-то как? Холостяк? Ну что тебе сказать, ты оказался умнее всех.

Игорь промолчал. Он мог бы рассказать Славке о другом, придуманном Игоре, который был счастлив с придуманной Леной. Нет, он никому об этом не расскажет. Книга только пишется, и кто знает, каким будет конец…

– А тебе кто в нашем классе нравился? – не отставал Славик.

– Лена Красникова, – нехотя признался Игорь.

– Ну, ты, брат, не промахнулся. Отхватил! Красникова у нас звезда экрана, её на съёмки пригласили в «Рекун-кино». Там кастинг был, её сразу взяли, в сериале сниматься. Они знаешь какие сериалы делают?! «Тайгу, курс выживания» смотрел? Так это они снимали, «Рекун-кино». И сюжет – жесть, и музак – жесть. Не смотрел? Сундук ты, Кашин. Ну, Ленка им понравилась, подписали контракт, съёмки в Бразилии, на Амазонке где-то. Представляешь? Сюжетик – пальчики оближешь! Самолёт совершает вынужденную посадку, причём жесткую. В живых остаются двенадцать человек. А вокруг непроходимые джунгли, и как они выбираются оттуда и гибнут по одному… Это надо видеть…

– А Лена? – с похолодевшим сердцем спросил Игорь.

– И Лена. В финале они с парнем вдвоём остаются. Прикинь, в такой ситуации обычно парень гибнет, а девчонку спасают. Как в «Замерзших». Смотрел, надеюсь?

– Д-да, – запнувшись, выговорил Игорь, вспомнив «Замёрзших» и ужаснувшись в который раз жёсткому сюжету фильма.

– Ну! Классика жанра. А тут всё наоборот. Они остаются вдвоём в джунглях, и девушка гибнет первой, попадает в зубы крокодилу. Крокодил настоящий, а вместо Ленки кукла, набитая мясом.

– Ч-чем?

– Требухой. Кишки и ливер. И кровь настоящая, с бойни. Крокодил подделку жрать не будет. Ты бы видел, как он её трепал… Брызги во все стороны, и трава от крови красная. Камеру отмывали…

– А ты не врёшь?

– Да чтобы я провалился! – поклялся Славик на том конце провода.

– А откуда такая осведомлённость? Фильм-то ещё не вышел.

– Да говорю же, Ленка рассказала, мы с ней типа дружим. Ну, ты понимаешь.

– Ты…с Леной? И с Викой?

– Ну да. А что такого? Я ж не женат пока, только собираюсь

– А на ком – собираешься?

– Ну, ты даёшь. Ты мозги-то включай иногда, это, говорят, полезно. На Вике, конечно. Ленка же в Америке. В Южной. И вернется не скоро. И не сюда, а в Америку. В Северную. Она в Канаде дом купила. Если не врёт.

– Она-то не врёт, а ты…

– Да чтоб я пропал, если вру! Да чтоб меня приподняло и шлёпнуло… – распинался Славик, возмущенно фыркая и хитро щуря глаза. Игорь был уверен в том, что Славик щурился.

Любитель розыгрышей

Если бы две недели назад Игорю сказали, что Славик лежит в коме, он бы рассмеялся. Он и сейчас не мог поверить, что Славик ему не звонил. Да врёт он всё! Просто навещал кого-то в их больнице, а про реанимацию выдумал, только что. Славик всегда любил розыгрыши. Поразмыслив, Игорь окончательно уверился в том, что его разыграли, а он поверил и купился. Простофиля!

Игорь облегчённо выдохнул. Славик продолжал развлекаться, не подозревая о том, что разоблачён. И не ушёл, пока не выпытал у Игоря все подробности его монотонной, бедной событиями, одинокой жизни.

– Ну, насчёт последнего ты не прав. С этим покончено, – торжественно объявил Игорю Славик. – Я тебя одного не оставлю, буду звонить. А летом на дачу к нам приедешь, это уж обязательно. Жена салатов всяких-разных наготовит, шашлычок-коньячок-минералочка… Коньяк для сердца – первое лекарство! Для мужского, разумеется…

Славик балагурил, шутил, вспоминал забавные истории, хохотал над проказами маленького сынишки – как тот залез под диван и застрял, и как он там орал, и как его оттуда вынимали, а Славик не знал кого утешать – Витюшку или жену: ревели с перепугу оба. Славик рассказывал, и Игорю очень хотелось ему сказать, но он всё медлил. И наконец решился.

– Да знаю я всё! И про Витюшку твоего, и про жену, и про дачу…

– Откуда? – оторопел Славик.

– Ты же мне сам рассказывал. Говорил, что в больнице лежишь, а в какой – не говорил. Я ж не знал, что – в нашей. Я бы тебя навестил… Да ты чего? Ты чего, Слав?

Славкино лицо вытянулось. Он удивлённо уставился на Игоря, словно видел перед собой инопланетянина.

– Видишь ли, я не спорю, что ты всё обо мне знаешь. Но не от меня. Я не мог тебе звонить, я без сознания лежал, в реанимации. Меня только вчера в терапию перевели, в коридор выходить не разрешают, я контрабандно, в буфет… – клялся Славик, прижимая руки к груди для пущей убедительности. – Я даже номера твоего не знаю. Тебе, наверное, приснилось это всё… Меньше спать надо на дежурстве, – хохотнул Славик.

– Подожди, ты же сам говорил, что с Разумовским виделся, и он тебе мой телефон дал. Ты же говорил! – кипятился Игорь, которого уже достало Славкино враньё. – Кончай этот спектакль. Артист, тоже ещё мне…

– Валерка? Разумовский?! Да Валерка год как на кладбище! Разбился Валерка, на джипе. Ехали по плато, а под ним пустОты, пещеры карстовые. А машины тяжёлые… Ну, и провалились они, вместе с джипом, в ямину эту… Всех вытащили, а Валерку не смогли. Зажало его там… насмерть. А ты что ж, не знал?

Игорь побледнел.

– Да откуда же… Да что ты мелешь?! Мы с ним пару дней назад разговаривали!

– Не знаю, с кем ты разговаривал… Игорь, а ты часом не того? Не заболел? Может, таблеток каких наелся? У вас же тут всякие есть.

– Всякие – это какие?

– Ну, какие… Галлюциногенные! Раз помнишь, как вы с Валеркой общались…

– А Леночка? Лена Красникова… – непослушными губами выговорил Игорь, уже зная ответ…

Леночка

Лена Красникова никогда не гуляла во дворе, и хотя училась в одном классе с Игорем, за все годы не сказала ему и двух слов. Она не замечала Игоря, как не мы замечаем дерево, мимо которого проходим каждое утро – стоит себе и стоит. В классе девчонки смотрели на неё с нескрываемой завистью, а в глазах мальчишек читалось уважение. Леночка серьёзно занималась фигурным катанием, на которое Леночкины родители не жалели денег. Две тренировки в день – утренняя, до школы, после школы снова спортзал и каток, после катка делать уроки на завтра – практически не оставляли свободного времени, но Леночка занималась с удовольствием и так же, как её родители, мечтала о спортивной карьере фигуристки.

Первыми мечтать перестали родители: с катка девочка приходила с разбитыми коленками, густо покрытая синяками. Синяки не проходили, коленки не заживали. Леночка мужественно не обращала на них внимания, чего нельзя было сказать о её родителях, каждый раз приходивших в ужас от плачевного вида дочери. Умолять и плакать было бесполезно: с коньками пришлось попрощаться.

Синяков больше не было, но с Леночкой творилось что-то странное: она похудела, поскучнела, перестала улыбаться и не радовалась даже великолепным роликовым конькам, купленным родителями в качестве «возмещения морального ущерба». У неё появилось свободное время, но девочка ничем не интересовалась. Посовещавшись, родители отвели двенадцатилетнюю Леночку в цирковое училище. И с удовольствием наблюдали, как сияют дочкины глаза и от улыбки на щеках появляются ямочки.

В училище Леночка проучилась четыре года. Но после того, как сорвалась с трапеции, неудачно упала на батут, не удержалась, свалилась с него и вывихнула локоть (Леночкина мама, увидев её локоть, упала в обморок) – родители наняли дочке репетитора по алгебре и физике и сказали: «Цирка не будет. Ты у нас единственная дочь, ты нам живая нужна. Заканчивай училище, мы не против, но работать в цирке мы тебе не позволим. Поступишь в институт, как все нормальные дети. Окончишь – тогда делай что хочешь.

Решение родителей пришлось принять, тем более что учёбе в цирковом училище они не препятствовали, и Леночка его окончила, параллельно учась в десятом классе общеобразовательной школы и занимаясь с репетиторами. У родителей камень свалился с души, когда она поступила в Станкин. Может, хоть теперь будет жить как «нормальные» девушки, думали Леночкины родители.

Что думала по этому поводу Леночка, они, к счастью, не знали. Как и о том, что к занятиям она относилась с прохладцей, к будущей профессии – с неприязнью, а к сокурсникам – с равнодушием. Её новым увлечением стало кино. После занятий (а нередко и вместо них) Леночка снималась в массовках. Выходные дни проводила на съёмочных площадках. Это был дополнительный заработок, против которого родители не возражали, как не возражали против её увлечения кино. Если бы они могли знать, чем станет для их дочери безобидное хобби…

На съёмках светловолосую девушку с забавной стрижкой и спортивной фигурой заметил режиссёр. Именно такой он представлял себе главную героиню нового фильма, и вот – увидел наяву… Впервые в жизни Леночку пригласили на кастинг. Через год Станкин был забыт, и впереди маячил ГИТИС. Леночкины родители были, как сейчас говорят, не в теме.

Леночка осталась верна себе: стала профессиональным каскадёром. Её знаменитые трюки с элементами акробатики на головокружительной высоте вызывали уважение опытных каскадёров. Как и её ледяное хладнокровие и фантастическое бесстрашие.

Обо всём этом Игорю рассказал… кто же ему рассказал? Да тот же Славка! А сейчас делал удивлённый, непонимающий вид. Артист, одно слово!

– А Лена ещё раньше умерла, первой из нашего класса, – помрачнел Славик. Игорь посмотрел другу в глаза и сразу поверил: Славик говорит правду.

– Мать-то её, говорят, помешалась. Пирожки печет Ленке, платья покупает, деньги на могилку носит. И разговаривает часами. До вечера просидит и уйдёт. Наутро приходит – на могилке ни вещей, ни денег, ничего. Она и рада: Леночка, приходила и всё забрала. Понравилось, значит, ей…. Жалко Ленку, и мать её жалко. Врагу такой судьбы не пожелаешь.

– Подожди… Ты же говорил, она в Штатах живёт, в сериале снимается! Ты же говорил…

– Я… тебе говорил?! Когда? Что ты мелешь?

– Две недели назад, – начал Игорь и осёкся. – Подожди, Митяй…

Игорь и сам не знал, зачем окликнул друга и о чём хотел спросить…

– Митяев! Вам кто разрешил вниз спускаться? Сказано было, из палаты ни ногой! Обратно в реанимацию захотелось? – загремел сзади возмущённый бас. Славик испуганно оглянулся и съёжился под грозным взглядом заведующего отделением. Принесла его нелёгкая…

– Да я никуда, только в буфет… прогуляться решил.

– Вам что было сказано?! Ходить только по палате! Послал бог больного, вчера он в коме, сегодня в буфете. Марш наверх, и бодрым шагом, – скомандовал зав. отделением. Славик извинительно улыбнулся Игорю и послушно побрёл на второй этаж.

Холодный пот

С трудом дождавшись конца смены, Игорь поспешил домой. Не разуваясь прошёл к письменному столу. Телефонная книжка, бережно хранимая со школьных времён, нашлась среди тетрадок со стихами. Игорь набирал номера дрожащими пальцами, и слышал в ответ: «Не знаю… Здесь таких нет».

И когда совсем уже отчаялся, услышал знакомый голос, и радостно заорал в трубку:

– Вера Васильевна! Я Игорь Кашин, мы с Леной в школе вместе учились, в одном классе. Вот я и решил… позвонить.

– Спасибо! Спасибо, Игорёк! Ничего, что я вас так называю? – зазвенел в трубке взволнованный голос. – Спасибо, что позвонили. Что кто-то, кроме меня, помнит Леночку.

– А… как это случилось? – севшим голосом выдавил Игорь.

– Так вы не знаете? Она всегда любила купаться в шторм, не слушала никого. Волной её ударило, о причал… – Вера Васильевна всхлипнула и надолго замолчала. Игорю казалось, что он слышит, как ударяют в каменную стену водяные крутые валы, и шумно откатываются, и вновь бросаются с нечеловеческой силой, разбиваясь о камень, захлёбываясь, бурля кипящей пеной… Или это стучало его сердце?

– Тридцатого июня пять лет будет. Вы приходите… – расслышал Игорь сквозь грохот волн и свист ветра. Торопливо попрощался и повесил трубку.

На висках выступил холодный пот. Противно дрожали колени. Лены не стало пять лет назад, тогда – откуда он знает про неё – всё… Славик тоже ему не звонил. Тогда – получается, что Игорь сошел с ума. Получается, что он всё придумал. И звонки, и друзей, которых на самом деле не было. И был счастлив как никогда в жизни – весь этот год! С того дня, как нашёл на скамейке сотовый телефон радостно-земляничного цвета, который говорил с ним голосами друзей, стоило ему только вспомнить, стоило о ком-то подумать… Телефон, по которому звонили только ему. Игорь не сделал ни одного звонка. Почему он не думал об этом раньше, как и о том, что телефон менял цвет, становясь с каждым звонком всё ярче, и теперь был сочно бордовым, а когда-то – Игорь помнил! – землянично-розовым.

Игорь с удивлением уставился на сотовый, который уже не был малиновым: он был тёмно-бордовым, почти чёрным. Набрал «звёздочка – три нуля – решетка». На счёте оставалось шесть рублей. Игорь вдруг вспомнил тот день, когда, отчаявшись, пожелал обменять все свои оставшиеся годы – все, сколько есть, – на один, в котором он будет счастлив, в котором у него будут друзья и радостное ожидание завтрашнего дня.

Этот телефон, появившийся из ниоткуда, подаренный никем – дал ему то, о чём он просил. И теперь отсчитывал его последние дни. Их осталось всего шесть, понял Игорь и ужаснулся – он сходит с ума? Такого не бывает, не может быть! Оноре Бальзак, «Шагреневая кожа». Рассказать – не поверят…

Да и кому рассказывать? Игорь шел по Яузскому бульвару, и на душе у него была тяжело, как никогда. Телефон молчал, будто понимал, что Игоря сейчас не обрадуют голоса друзей. Друзей, которых… которых нет.

Сейчас пройдёт…

На него накатила знакомая слабость, руки отяжелели и стало трудно дышать. Такое всегда бывало перед приступом. Игорь суетливо зашарил по карманам. Чёрт, сколько же у него карманов! Где же таблетки, куда он их сунул, ведь были с собой! Игорь добрёл до скамейки, тяжело на неё опустился, нащупал в кармане коробочку с таблетками. Сейчас пройдёт.

Не прошло. Дышать стало труднее, под левой лопаткой жгло. Игорь сунул в рот сразу две таблетки. Теперь должно пройти. Таблетки помогут. Всегда помогали. Надо посидеть спокойно, подышать – и отпустит… Надо подышать… С усилием сделал глубокий вдох, и от жгучей нестерпимой боли потемнело в глазах – всего на мгновенье, он даже не успел испугаться, только зажмурился.

А когда открыл глаза, увидел… Лену! Она стояла перед ним – длинноногая, загорелая, на ногах роликовые коньки. Лена улыбнулась Игорю и потянула его за руку. – «Привет! Ты здесь ночевать собрался? Нет? Тогда поехали!»

Радость в его глазах сменилась огорчением: вот сейчас она уедет, и всё кончится. Но Лена не торопилась уезжать, стояла рядом и ждала чего-то, держа его за руку. Игорю было неловко, что она перед ним стоит, а он развалился на скамейке как барин, не рассказывать же ей о приступе и о таблетках. И о том, что он не умеет кататься… Игорь опустил глаза и остолбенел, увидев на своих ногах новенькие роликовые коньки. Но откуда?! О коньках он не мог и мечтать: врачи даже быстро ходить запрещали, не то что кататься…

Не дав ему опомниться, Лена заставила его встать со скамейки (и у него получилось!) и потянула за собой, разгоняясь по гладкому асфальту и не отпуская его руку. Игорь ощутил счастливый ужас: сейчас она разожмёт пальцы, и он упадёт. Он же не умеет, он никогда не катался…

Но он не упал. Легко скользил рядом с Леной, держась за её руку. А потом и – не держась! Это оказалось так просто! Ему было легко, и сердце билось ровными, мерными толчками, и совсем не болело под лопаткой. Его переполнял немыслимый восторг и ощущение полёта. Молодые, ловкие, сильные, они словно летели над землёй – на быстрых стремительных роликах. Аллея развёртывалась под ногами бесконечной асфальтовой лентой, а они мчались, набирая скорость, обгоняя ветер, обгоняя время. Лена была с ним рядом и держалась за его руку, какое счастье!

– Молодой человек, вам плохо? Что с вами? – потянула его за руку девушка, неуловимо похожая на Лену. Не она, конечно. Откуда она взялась? Увидела его, откинувшегося на спинку скамейки, с полуоткрытым ртом, подумала, что ему нехорошо. Пожалела. Игорю стало смешно. Когда так стремительно мчишься, воздух врывается в горло тугой волной, и кажется, что его можно откусывать кусками. Игорь с усилием глотал плотные куски воздуха, с хрипом проходящие по горлу, а девушка видела, как ему трудно, и хотела ему помочь.

– Вам нехорошо? Может, вызвать скорую?

Игорь хотел сказать, что с ним всё в порядке, но почему-то не смог. И медленно стал валиться на бок, глядя куда-то через её плечо. Она обернулась – кого он там увидел? – Но аллея была пуста.

Игорь был уже далеко… И не видел, как столпились люди около скамейки, где он сидел, завалясь на бок и глядя мёртвыми глазами в голубое, по-весеннему чистое небо. Не слышал, как подъехала машина скорой помощи, как врач безуспешно искал пульс – и не находил. А люди стояли и смотрели. И надеялись – а вдруг всё-таки найдёт? Должен найти! Он же врач!

Врач отпустил безжизненную руку Игоря, покачал головой. И люди медленно, словно нехотя, стали расходиться. Девушка всхлипнула, опустилась на скамейку и заплакала – не сдерживаясь, по-детски отчаянно.

– Вы его знаете?.. Знали? – спросил врач. Она затрясла головой.

– Нет, я просто… Я шла, а он… Он же молодой, совсем мальчишка! И улыбается…

Врач посмотрел на лицо Игоря. А ведь и правда, улыбается.

На Чистых Прудах

По аллее медленно шла пожилая женщина, тяжело опираясь на трость и высматривая свободную скамейку. Ей уже давно хотелось отдохнуть. Вон, впереди – скамейка! Со спинкой и удобным сиденьем желобком! Она дойдёт до неё и немного посидит. Ей так хотелось сесть, вытянуть усталые ноги и отдышаться, что она попробовала прибавить шаг, но у неё не получилось: ноги отказывались идти быстрее, словно к каждой ноге была прикована тяжелая гиря. Вздохнув, женщина сбавила шаг. А ведь когда-то она не вспоминала о ногах, шла себе и шла. В молодости она была завзятой походницей, за день проходила сорок километров по пересеченной местности. С тех времён у неё хранился почётный значок «Турист СССР», которым она до сих пор гордилась. Турист СССР! А теперь вот – еле ноги передвигает…

Доковыляла наконец до скамейки, села, отставив трость. Отдышалась. И неожиданно увидела сотовый телефон – розовый, цвета недоспелой земляники. Она могла поклясться, что пять минут назад телефона на скамейке не было. Мимо никто не проходил: бульвар в этот час пустел, малышей уводили обедать и спать, дети постарше были в школе, взрослые на работе. Откуда же он взялся? Женщина опасливо взяла телефон в руки – яркий и блестящий, как ёлочная игрушка – и решила подождать, когда за ним вернётся хозяин.

Она сидела, блаженно откинувшись на спинку и подставив лицо солнечным лучам. Ей было хорошо. Просто удивительно хорошо! Много лет назад она вот так же сидела на привале. Был такой же солнечный день, только вместо бульвара – лес, а скамейкой служило еловое толстое бревно, на котором уместилась вся дружная походная компания. До привала они отмахали семнадцать километров и теперь блаженствовали, сидя на жестком бревне и вытянув усталые ноги, которым тоже было – хорошо.

Чтобы восстановиться, им вполне хватит двухчасового отдыха. Они сварят вкусный суп, напьются кострового душистого чая с травками, наговорятся обо всём, споют под гитару Визбора, Есенина и Высоцкого. Аккуратно зальют тлеющие угли водой из котелка и отправятся в путь – на неутомимых, не знающих усталости ногах.

Давно это было. Где они теперь, её товарищи по походам? Дружная, крепко спаянная, неразлучная группа, которой они сами придумали название – «лешаки», потому что их маршруты всегда пролегали через леса с непременными оврагами, непролазным трещобником и болотистыми низинами. А иначе идти им было неинтересно.

Дома у неё хранилась «раритетная» записная книжка с телефонами, по которым она не звонила лет двадцать. Зачем? «Лешаков» давно нет, группа распалась, все давно стали бабушками и дедушками, и даже прабабушками. У всех дети, внуки, своя жизнь и свои заботы.

А было бы здорово встретиться! Воспоминания у них общие, не отнять, не забыть. Как было бы здорово! Женщина улыбнулась – и сразу стала моложе. Глаза засияли голубизной, как июньское небо, ноги как по волшебству перестали болеть. И захотелось встать и пойти, как когда-то, пружинистой лёгкой походкой.

Телефон в её руке разразился отчаянным звоном…