Часть 1

Васька-гитлер, Дима-Лось и другие

Маршрут Донино – Синеозеро, 25 км, с Казанской железной дороги на Курскую, тип похода оздоровительный, – маршрут был интересным и собрал человек сорок. Выйдя из поезда и не обнаружив руководителя, половина уехала обратно. Другая половина уезжать не хотела, скептически смотрела вслед уходящей электричке и переминалась с ноги на ногу.

– Не хочется домой возвращаться, – озвучила общую мысль женщина спортивно-неопределённого возраста. – Я на озёра хотела посмотреть, на маршруте озёра объявлены.

– А чего на них смотреть? – поддержал-возразил парень со смешными усиками. – Я в них купаться собирался. А чего? В озёрах наплаваться, потом покушать на природе. У Гордеева общий стол заявлен. Я курицу взял, копчёную.

– Целиком, что ли?

– Ну. А чего? Всем по кусочку, – парень обвёл глазами собравшихся и поправил сам себя: – Ну, не всем. Кому повезёт.

Все заулыбались. Парень тоже улыбнулся, и как-то сразу стал очень симпатичным, и эти дурацкие усики щёточкой его не портили.

Парня с усиками поддержала рыженькая девушка с туго набитым рюкзаком, таким же пухлым, как она сама:

– А я пирожков напекла, с рисом и с изюмчиком. Что ж мне теперь, домой их везти?

Она так вкусно выговаривала это «с изюмчиком», что всем вдруг захотелось пирогов. Раздались протестующие возгласы:

– Не надо домой!

– С рисом обожаю просто! Родину за них продам!

– Озёра в конце будут, до них ещё дойти надо. Двадцать два километра. А оттуда до платформы полчаса в хорошем темпе.

– Полчаса… Хватил! Это как бежать надо…

– Это нам бежать надо, а у него ноги длинные, он пешком пойдёт.

– В хорошем это как? – забеспокоилась хозяйка пирогов. – Поход оздоровительный, три-четыре километра в час.

– В хорошем тренировочно-оздоровительном темпе. То есть полезном для здоровья. Пять километров в час. Или пять с половиной.

– В полезном я не дойду, – призналась толстушка под общий смех.

– За пироги мы тебя до привала на руках донесём, вместе с рюкзаком…

– Я боюсь. Вдруг мы без руководителя заблудимся, не дойдём?

– Не заблудимся. У меня карта с собой, и компас. И топорик есть.

– У меня пила складная. И спички есть.

– И у меня!

– Здорово! Значит, и костёр будет? Да мы без пилы, валежника наберём, лес большой…

– Если идти всё время на север, выйдем на железку, мимо не пройдём.

– А правда, давайте сами, без руководителя… А ему потом расскажем! Если всё время прямо идти…

– Ну, не всё время, но почти. Там дачи начнутся, ближе к озёрам. Там спросим. Меня Дима зовут, Дима-Лось, – представился владелец карты и компаса, – Я поведу.

Разношерстный народ, бесцельно топтавшийся на платформе, как-то сразу объединился и стал группой. Снимали свитера, доставали из рюкзаков штормовки и улыбались. И смотрели друг на друга уже не как на случайных попутчиков, а как на товарищей по группе.

Миновав пристанционные домики, девятнадцать человек углубились в лес и весело шагали по дороге, проложенной в точном соответствии с маршрутом, с юга на север.

Спринт-старт

Дорога ровная, грунтовая, под ноги смотреть не надо, ни ям, ни колдобин, иди себе… Они и шли: впереди, оправдывая своё прозвище, нёсся Дима-Лось, за ним летели остальные. В обещанном Лосем «спортивно-оздоровительном» темпе. То есть как на пожар. Или как от пожара. Через полчаса задние попросили остановку, передние с неохотой остановились, ворчали – если каждые полчаса отдыхать, на озёра придём к ночи.

На отдых Дима отвёл десять минут, и все разбрелись по березняку искать опята, но находили почему-то одни срезки. Со всех сторон доносились голоса, перекликались, расходились, чей-то ребёнок восторженно орал, ему отзывались родители:

– Мам, пап, идите сюда, я гриб нашё-ооол!

– А ты где?

– Это вы – где, а я здесь!

Дима постоял, повздыхал и подвёл итог:

– Здесь дачи близко, лес как гребёнкой прочёсан, чего по оборкам ходить? Наши грибы впереди, наберём. Давайте, двигайтесь. Отдохнули и хватит.

Как выяснилось, не отдохнули. Заданный Лосем темп – какие там пять километров в час! Все шесть… – забирал силы, учащал дыхание, валил с ног. Непривычные к такому способу передвижения мышцы протестующе гудели, группа растянулась по дороге и разделилась надвое. Восемь человек, в числе которых оказалась рыженькая пухляшка с жёлтым рюкзаком, которую обещали нести на руках, – рванули с места в карьер и понеслись как кони. Им вслед раздались недовольные выкрики:

– Куда так погнали-то? Поход оздоровительный, не тренировочный, написано, три-четыре кэмэ в час, а вы как кони…

– А где написано?

– Да вот же, в Плане, руководитель Гордеев, двадцать три километра, поход оздоровительный…(прим.: печатный План походов выходного дня продавался в спортивных магазинах).

– Ну и где он, твой Гордеев? Руководителя нет, а на нет и суда нет, – откликнулись «кони».

Восьмёрка, улыбаясь, прибавила шаг. Парень с чёрными усиками, чем-то похожий на Гитлера, стянул с плеч рыженькой её рюкзак:

– Давай, без разговоров. А то не дойдёшь. Что ты в рюкзак-то напихала, на зимовку собиралась, что ли? Что ты дышишь так? Ты ж не паровоз, дыши ровно. Не так. Глубоко дыши. А то не дойдёшь, в таком темпе. Меня Вася зовут. Васька-гитлер.

– Это фамилия?

– Ты дура, что ли? Фамилия Рыболовлев. Василий Рыболовлев. Только ты никому не говори, а то будут звать кот Васька.

Надя Рыбальченко за «дуру» не обиделась: это сказано по-дружески, а в том, что они станут друзьями, Надя не сомневалась. Как не сомневалась в том, что кот Васька гораздо хуже Васьки-гитлера. И представляясь, назвала бабушкину фамилию, обрусевший вариант Жемайтене. Он Рыболовлев, она Рыбальченко, ты морячка, я моряк, ты рыбачка я рыбак, хуже этого только… только Васька-гитлер!

– Я Надя. Надежда Жемаева. А ты усы сбрей, и не будешь похож.

– Что я, дурак, что ли? На кого я тогда буду похож? А так – эксклюзив, бомба, и всем прикольно, кто со мной. Ты со мной?

– С тобой! – подтвердила Надя. С Васькиной болтовнёй она забыла о темпе, и весело шагала рядом, и дышала уже нормально. Почти нормально.

– Вот! Молодец. Совсем другое дело. Пирогов-то много напекла?

– Шестнадцать штук, восемь с рисом и изюмом и восемь с курагой.

– Ух ты, здорово! Нас сколько?.. Восемь. Каждому по два!

– Как восемь? Нас же… много было. И ребята, Игорь с Леной, мы в поезде вместе ехали… – Надя оглянулась. Рыжая лента дороги убегала назад, сливалась с небом, и там, под самым небом, их догоняли двое. Остальные куда-то исчезли.

На природе

После спринтерского старта восьмерых «спортсменов», оставшиеся девять, запыхавшиеся и расстроенные, решили вернуться на станцию. Благо дорога прямая, не заблудишься, хоть и ушли далековато.

Лена с Игорем на станцию не торопились, выбрали удобное брёвнышко сбоку от дороги и уселись отдыхать. У Игоря было больное сердце. Так считала его мама, а Игорь не считал, и двадцать километров он со своей аритмией вполне мог пройти, если с остановками и привалом, и не в таком темпе. Эти восемь одержимых, наверное, спортсмены. Хотя спортсмены не ходят в оздоровительные походы, они ходят в тренировочные. Пухленькая Надя, с которой они вместе ехали в электричке, на спортсменку никак не тянула. А вот поди ж ты, убежала вместе со всеми. Убежала, даже лапки не пожала.

Лене было обидно как никогда. В кои-то веки удалось вытащить Игоря на природу, побыть одним, без свекровиных жалоб и предложений. Им придётся вернуться, сесть в электричку, и ехать полтора часа, и выслушать язвительное: «Нагулялись? А я вам говорила… Себя не жалеешь, так хоть мужа своего пожалей!». Идея пойти в поход принадлежала Игорю, но говорить об этом свекрови бесполезно: он-то дурак, всегда таким был, а ты куда смотрела?

Отдохнуть Лена предложила сама, сославшись на натёртую пятку. Пока развязывала шнурки на кроссовках, осматривала ногу, копалась в рюкзаке (с ногой было всё в порядке, но иначе Игорь не согласился бы остановиться, а ему было не здо́рово, Лена видела) – пока Лена копошилась и делала вид, что никак не найдёт коробочку с аптечкой, группа ушла.

Когда она закончила – залепила здоровую пятку лейкопластырем, завязала шнурки, не торопясь застегнула рюкзак – группа была уже далеко. Уже не догнать. Мчатся как свихнутые. Словно за ними гонятся. Арьергард в составе девяти человек неспешно топал к станции. Для них поход уже закончился.

– Одни как лоси несутся, другие как стадо с водопоя тащатся.

– Почему с водопоя?

– Не знаю. Это ты у них спроси, – улыбнулся Игорь. – Пить хочется. Тебе не хочется? У нас вода ещё осталась, или в электричке всю выпили?

– Полтора литра, «Рычал Су», твоя любимая, я её на ночь в морозилку положила, утром вынула. Холодненькая.

– А у меня термос с чаем, два литра! Живём! – обрадовался Игорь.

– Ты зачем двухлитровый взял, мама увидит, ругать будет. Меня. Что не уследила за тобой.

– Да ладно. Я для тебя взял. Мне не тяжело. Зато чаю напьёмся, ты ж любишь. А давай без них, сами пойдём, – загорелся Игорь. – Если нормально идти, не быстро, у меня не болит ничего, ты не волнуйся. Мы угол срежем и к Синеозеру придём быстрее них. В нормальном темпе. Вон тропинка подходящая, давай, а? По солнцу пойдём. Я хорошо ориентируюсь. Тут сложно заблудиться, дачи кругом, люди… Чайку попьём и двинем!

Лену не нужно было уговаривать. Что может быть романтичнее похода вдвоём? У них бутерброды с любительской колбасой и с салом, и яблоки, и горячий чай в термосе, и вода, много воды! Они сделают привал, разведут костерок, поджарят колбасу на живом огне, и жир будет капать в костёр и вкусно шипеть. Остатки хлеба они оставят лесным зверушкам, нанижут на сучки, туристы всегда так делают. И выйдут к озёрам, а не выйдут, так обратно вернутся, тут же не тайга, тропинки кругом…

О том, что в тайге тоже полным-полно тропинок, и ведут они куда вздумается, Лена не знала.

Что ж вы одни-то?

Они шли уже долго, четыре раза останавливались отдыхать, съели бутерброды, выпили почти всю воду и весь чай, а тропинка не кончалась. Лес был мрачным и сырым, под ногами хлюпала вода, развести костёр не получилось: хворост сырой, валежник насквозь мокрый, хоть выжимай. По расчетам Игоря, давно уже должны начаться дачи. Но не было никаких дач, был только лес – угрюмый, неприветливый. Лес не любил чужаков, выпроваживал, плескал под ноги холодную грязь, преграждал путь глубокими лужами, морочил голову, кружил тропинками, которые никуда не вели.

Они совсем отчаялись, когда услышали глухие удары топора. Овражек, лежащий на их пути, пробежали не чуя ног, потом долго шли по каким-то кочкам, и Лена промочила ноги, лейкопластырь отклеился и пятку она натёрла в самом деле. Игорь перестал шутить, часто оглядывался на жену и велел ей ступать след в след, потому что это болото.

– Какое же это болото, глубина по щиколотку, и берёзы растут. А почему они чёрные?

– Потому что мёртвые. А тебе глубина какая нужна, по колено? Или с головкой?

– Ой, да ну тебя… Смотри, здесь вешки понатыканы! Как в кино!

– Вот по вешкам и пойдём. Как в кино.

Болото было настоящим, потому и вешки, и чёрные берёзы, и хлюпающая под ногами вода. Но Игорь не хотел пугать жену.

Наконец земля под ногами стала твёрдой, и скоро они вышли к пролому в высоком заборе. Как удачно.

– Что ж вы одни-то? От группы отстали, говорите? А что ж вас не подождали товарищи-то ваши? Не знаете никого? А чего ж тогда пошли не знамо с кем? От турклуба, говорите? И руководитель не пришёл? Так куда вы, не зная дороги… Рази ж можно так! Сами, значицца, идти решили? Одни? – хозяйка сыпала вопросами, суетилась, хлопотала, угощала чаем, и Лена счастливо думала, что вот, бывают же такие хорошие и милые люди, с которыми легко.

От чая Игоря бросило в пот, и хозяйка уложила его на продавленный диван.

– Ты полежи, полежи, тебе отдохнуть надо, а то бледный как смерть. А ты пойдём, поможешь мне, из подпола сальца добыть. Небось оголодали оба? Счас поедите, отдохнёте, муж на станцию вас отвезёт, твой-то не дойдёт, устал. Долго, видать, шли-то?

Лена кивнула – долго. Потёрла глаза, которые отчего-то слипались, и отправилась за хозяйкой, мельком отметив, что Игорь, кажется, уснул. Пусть. Поспит, поест, деньги у них есть, за хлеб-сало отблагодарят. Живут хозяева небогато: крыша железная, а домик маленький, старенький, мебель разваливается, сараюшка из жердей, да собачья будка. А собаки не видать. Сдохла, наверное.

Хозяйка, конечно же, будет возражать, русское гостеприимство не требует платы, но им с Игорем надо как-то выбираться отсюда. Как хорошо, что они вышли на этот заброшенный лагерь! Их отвезут на станцию… а лучше прямо домой, они заплатят. Как же хочется спать…

– А собака ваша… умерла?

– А-аа, ты будку собачью углядела. Жива, куда она денется. Муж в сарайке мясо рубит, там она, с ним.

В группе Гордеева их больше не видели. Их вообще больше никто не видел.

Часть 2

Георгий Гордеев

Георгий Гордеев, новоиспечённый инструктор секции походов выходного дня Московского городского туристского клуба, лежал с компрессом на лбу и тихо стонал от бессилия. Он всю жизнь проработал на железной дороге, с людьми, руководил коллективом в несколько сот мужиков, но справиться с квартирной хозяйкой не мог.

– Не стони, всё равно не пущу. Какой тебе поход, ты ж горишь весь, и горлом сипишь, и температура под сорок. Не пущу!

Гордеев покосился в угол, где стоял собранный с вечера рюкзак – новенький, выданный Клубом, с эмблемой Московской Федерации спортивного туризма: голубой земной шар, белая палатка и герб города Москвы – Георгий Победоносец, копьём убивающий змея. В отличие от своего тёзки, Георгий Гордеев чувствовал себя тем самым змеем, корчившимся под копьём.

– Пустишь. Забыла, какое сегодня число? Так я тебе напомню. Сегодня девятнадцатое августа, меня туристы ждут, поход объявлен, народ соберётся… а меня нет!

– Ждут, подождут. Ничего с ими не сделатца, а ты загнёшься, в лесу-то ентом, и туристы твои на станцию тебя поволокут, вот радость-то им будет, начальника дороги на своём горбу на этую самую дорогу ташшить… Болеешь, дак лежи. Счас горчичников налеплю тебе.

Георгий проболтался хозяйке, что в прошлом был заместителем начальника Ярославского региона Северной железной дороги, и теперь пожалел об этом. Сам виноват, не трепись, сказал себе Гордеев. Карьера начальника закончилась «условно-досрочно» с выходом на пенсию, карьера руководителя походов грозила закончиться не начавшись.

Губ коснулось что-то холодное, гладко-приятное. Кружка! Как же хочется пить!

– Нако-ся, хлебни, смородиновый взвар от любой немочи помогает. Попей. Я остудила, холодненького-то хотишь небось?

От кисленького морса стало немного легче, хотя комната кружилась и куда-то плыла, тонула в зыбком тумане. Сквозь туманную завесу доносился ласковый говорок Антонины Сидоровны, от которого тоже становилось легче. О Гордееве никто так не заботился, даже жена, когда она у него была. Жена, музыкантша, пианистка, сердилась, когда он называл её музыкантшей, стеснялась его «железнодорожной» должности и не любила его работу, его дорогу. Презирала, наверное. А Сидоровна, которой он платил за постой и за харчи, навеличивала его по отчеству и втихомолку гордилась – постоялец большой начальник, а с ней запросто, на равных. Старше его на восемь лет, Сидоровна звала Гордеева сынком. Обозначила пристанционную границу, понял Гордеев. И смирился: сынок так сынок.

Сидоровна вынула из его рюкзака бутерброды и свитер, унесла куда-то. Вот же дурная баба, не понимает, что это его первый поход, он должен… Сбить бы температуру хоть немного, глаза печёт от жара…

– Тонь, ты это… Аспирину мне дай. И не гоношись. Не помру.

– Я врача вызвала. Загнёшься той. Пущай он тебя глянет, врач-то, хуже ж не будет, – оправдывалась Сидоровна. А Гордеев лежал и думал: «Тоня ты моя! Как хорошо, что ты у меня есть. Без тебя бы уж точно загнулся».

Ещё он думал о группе. Будут стоять на платформе и ждать. А потом поймут, что он не появится, и разойдутся. И больше к нему не придут.

Великолепная восьмёрка

Гордеев напрасно переживал и мучился: в следующий поход восьмёрка явилась в полном составе, и с восторгом рассказывала, как они прошли маршрут… почти до конца, потом не знали куда идти и вернулись, уже впотьмах. Как бежали на последнюю электричку, которая оказалась предпоследней, так что зря они бежали. Как много народу было в вагоне – с дач возвращались, воскресенье же, все чистенькие, умытые, благовоспитанные, а тут мы вваливаемся как свиньи, там же болота кругом, и на дороге бочажины, мы их не видели в темноте, когда бежали…ну и упали пару раз.

Восемь человек рассказывали – перебивая друг друга, взахлёб вспоминая подробности, прерывая рассказ дружным хохотом – как на привале они удивлялись, куда подевались остальные одиннадцать человек. Как Васька размахивал курицей, уронил её в костёр и полез доставать. Как Диму-Лося костерили за то, что чай предложил вскипятить из болотной воды (Гордеев на Лося посмотрел уважительно, остальной народ – смотрели как на идиота). Как делили пирожки и никак не могли разделить шестнадцать на восемь, потому что Надя свои два положила обратно. Как не дошли до Синих озёр, и им пришлось возвращаться той же дорогой, бегом – потому что вдруг электричка последняя, а бежать после пирожков и после чая знаете как тяжело?

Остальные слушали и завидовали: им хотелось вот так же – бежать на электричку, всей гурьбой, и радоваться – гурьбой, и чтобы руководитель смотрел с восхищением. Хотелось быть своими. В том, что эти восемь – костяк группы, свои, гордеевские, никто не сомневался, и никто бы не поверил, что Гордеева эти «свои» видят впервые в жизни.

Гордеевские походы обрели бы популярность среди туристов, если бы не одно «но»: маршрут всегда один и тот же, двадцать три неспешных километра с Казанской дороги на Курскую, от Донино до знаменитых Синих озёр. Маршрут вполне так проходимый, с тропинками-дорожками и грибами-ягодами. Сначала встречались люди, места были дачные. По мере удаления от Донино грибников становилось меньше, а грибов больше. Рельеф здесь неприметно понижался, лесная дорога сама стелилась под ноги, лес становился глуше, тише, ни голосов, и ни собачьего лая. По бокам дороги в не высыхающих даже летом бочажинах стояла вода.

Что уж говорить об осени! Под ногами размешанная с водой скользкая глина, и лужи до колен. А с дороги не сойдёшь, везде топко, вязко, непролазно… Зато – лес стеной, сказочно красивый, пахнущий осенью, насквозь прозрачный. И елки изумрудные, и тишина необыкновенная, и кажется – слышно, как падают листья. Маршрут был постоянный, и постоянная компания, ставшая уже своей. А лес каждый раз другой, каждый раз прекрасный.

Пока до Синеозера дойдёшь, вдоволь грязи намесишься. Но – месили, с упорством людей, идущих к великой цели. И на привале наслаждались отдыхом: с миской горячего супа на коленях, которой ели не торопясь, смакуя каждую ложку; с чашкой дымящегося кострового чая.

«Дима, ноги убери. Я обходить замучилась»

«Кто шарлотку не брал? Чей кусок остался?»

«Вкусно. А это с чем?»

«Это тыквеный пирог, а ещё здесь мёд и цедра лимонная, я на тёрке…»

«Ааа-ха-ха-ааа… У Васьки ложка в банку не пролезает!»

«А ты зачем такую принесла, не могла пошире…». И хохотали, расплёскивая чай, и домой возвращались охмелевшие от лесного воздуха, усталые и счастливые.

Гордеев был доволен: на этих восьмерых можно надеяться как на себя, темп выдерживают и не говорят, что он не оздоровительный, почти тренировочный. И спортивные, и неконфликтные, вполне себе вменяемые. Как по заказу. Остальные приходят и уходят, но это во всех группах так, туристы народ свободолюбивый, сегодня к одному руководителю придут, завтра к другому, никто ведь не запрещает, включение в группу свободное. Зато у него теперь группа, своя группа!

Из дневника Нади Рыбальченко

20 августа 2018. Руководитель вчера не приехал, заболел, наверное. Все помчались как ненормальные, а остальные обратно пошли. Я бы тоже вернулась, но я о пирогах проговорилась, и пришлось со всеми идти. А Лена с Игорем отстали, я их сначала видела, а после уже не видела, наверное, на станцию вернулись.

19 сентября 2018. Лена с Игорем с нами не ходят, другую группу выбрали. Жалко, что телефонами не обменялись, хорошие ребята. Жалко, что не приходят к нам. У нас на привале кострище с прогоревшими углями, под навесом из полиэтилена сухие дрова и хворост, порубленный в лапшу, бери и разжигай. Постоянное место привала это здорово! А маршрут всегда один – с Казанской железной дороги на Курскую, к знаменитым Синим озёрам, и место для привала постоянное, и группа – тоже постоянная. Новенькие у нас редко появляются, им не нравится по одним и тем же местам ходить. Но мы не по одним и тем же, мы петляем-виляем-заворачиваем, а на привал приходим на нашу поляну, и радуемся каждый раз как дураки.

Половина группы живёт по Курской железной дороге, другая половина по Казанской, так что казанским не надо вставать чуть свет и ехать на вокзал, подсядут по дороге; а курские весь маршрут идут на свою дорогу, домой. Нам, москвичам, вставать раньше всех приходится, и до дома добираться дольше. Ваське хорошо, он рядом с метро живёт, а мне дальше всех: на электричке до вокзала, потом на метро, потом на другой вокзал, на другую электричку, потом на автобусе две остановки, или пешком. Но я привыкла – и вставать, и добираться. Оно того стоит, так Васька говорит.

Походы у нас оздоровительные (а есть ещё тренировочные, по азимуту и без дорог), весь маршрут по лесным дорогам, шагай не хочу, природой любуйся. И мы бы любовались, если бы не ураган. О нём даже передавали в новостях. На дачах у всех сараи ветром повалило, парники с выбитыми стёклами стоят, яблоньки-вишенки на земле лежат, жалко до слёз!

После урагана «шагай не хочу» транскрибировалось в «перелезай не хочу». Грунтовку расчистили, деревья попилили, машиной увезли, а дальше как в поговорке, чем дальше в лес, тем больше дров. Все дорожки-тропинки завалило, куда ни поверни, поперёк дороги суковатые берёзы и ели в три обхвата. Так что наши походы можно назвать тренировочными. Но все перелезают и никто не жалуется, правда, Васька штаны порвал, там сучья острые. Я на привале зашивала, Гордеев иголку дал и нитку суровую.

(Прим.: транскрибировать – сделать транскрипцию, в музыке – перевод музыкального произведения в другую тональность).

Не столь радостно

Через месяц на Гордеева посыпались жалобы, написанные грамотно и подробно и отправленные в администрацию Клуба туризма с уведомлением о вручении (Гордеев возмутился: вот же сволота).

За «удручающе повторяющийся» маршрут (Гордеев удивился: не нравится – так не приходите).

За «недопустимо-командирский» тон (Гордеев не согласился: он руководитель, а как ещё разговаривать с подчинёнными, если подчинённые не подчиняются и предлагают изменить маршрут, удлинить привал, и никакой дисциплины, жаловался Гордеев Сидоровне).

– А давайте срежем! Столько топать… А так короче!

– А давайте привал три часа!

– А потемну потом идти? Ноги переломаете, скажете, руководитель виноват, – возражал Гордеев. И слышал в ответ:

– А у нас фонарик есть. Зато у костра подольше посидим.

Привал у Гордеева полтора часа и ни минутой больше, а в советах он не нуждался, о чём и сообщил любителям посидеть.

Третья жалоба, за которую его и вызвали на разборку в администрацию турклуба, была наглой ложью: якобы он, Гордеев, бросил шестерых туристов, и они заблудились – в трёх соснах, как высказался Гордеев на собрании руководителей Клуба, и это была ещё одна его ошибка.

В последний день сентября погода порадовала теплом, вода в Синем озере тёплая, нагретая солнцем. На следующей неделе синоптики обещали дожди, обещали осень. Уступая просьбам туристов, Гордеев перенёс привал на озеро. При этом основной привал в середине маршрута, с костром и чаем, он находчиво сократил (костёр и чай тоже сократил): через двадцать минут поднял удобно расположившийся народ и повёл группу дальше. Бутерброды дожёвывали на ходу. Сами так захотели.

Двадцать два километра в «бодром» темпе, с двумя десятиминутными остановками и куцым двадцатиминутным привалом, всех изрядно утомили. Синее озеро встретило прозрачной водой, в которую и влетела с разбега половина группы. Другие расположились на траве, вытащили из рюкзаков термоса и бутерброды, перекусили, отдохнули и полезли было в воду. И тут Гордеев засвистел в свисток: «Пятиминутная готовность, собираемся, обуваемся, через пять минут выходим. До станции три километра, электричка в семнадцать пятьдесят, следующая через час».

– Да он что, издевается, что ли? Только сели, только поели, искупаться не успели даже!

– Не успели, значит, не хотели. У вас было полтора часа.

– Могли бы привал побольше сделать.

– Мы и сделали – побольше. Мы в лесу полчаса сидели, забыли?

Народ недовольно запыхтел и стал собираться. Шестеро – трое ребят и три девчонки – свисток проигнорировали, Гордееву сказали, что останутся, и попросили объяснить дорогу к станции. Гордеев объяснил: по грунтовке вдоль поля, а там посёлок, там до электрички минут пятнадцать.

А как им ещё объяснять? Не знаете дороги – идите со всеми, с руководителем, тогда и объяснять не надо будет.

Как оказалось, эти шестеро просидели на озере до темноты, по грунтовке до посёлка дошли без проблем… и не спрашивая дороги, пошагали за людьми, вереницей тянувшимися по широкой улице. Откуда им знать, что люди с электрички, и идут домой. Шестёрка весело дотопала до окраины посёлка и шла ещё некоторое время. Потом сообразили, что электрички не слышно и никто навстречу не попадается. Хорошо, пацан на велосипеде ехал, остановили:

– Парень, мы к станции правильно идём? Далеко ещё?

– Если сейчас повернёте, то не очень, на велике минут двадцать. Вы в другую сторону идёте.

Парню от души хотелось навалять, потому что ухмылялся. Но парень уехал. А они пошли обратно. Долго. Потому что, отдохнув как следует у озера и наплававшись в освежающе-прохладной водичке, на радостях отмахали километров шесть в противоположном от станции направлении. Ну и наваляли Гордееву в письменном виде, вместо того паренька с нехорошей ухмылкой. Встретишь такого один на один, не обрадуешься.

Жалобу накатали грамотную, с прологом и эпилогом: как руководитель самовольно изменил время привала и протащил группу по жаре больше двадцати километров; как их шестерых на озере оставили, а дорогу толком не объяснили, у девчонок сил уже не было идти, а ребята не смогли их бросить; как вместо двадцати пяти объявленных километров они из-за Гордеева прошли тридцать семь, и их чуть не убили местные…

«Сочинение на свободную тему, – сказал Гордеев. – Во-первых, мы по тенёчку шли, не по жаре. Во-вторых, привал они сами попросили на озёра перенести. В третьих, сил у девчонок не осталось, потому что пивом обхлебались, баночным, да на жаре. В озере остудили и пили. Идиоты. От озера до станции три километра, и ни минутой больше. И если эти придурки в другую сторону пошли, это их проблемы. Могли бы спросить, где станция.

В пятых, тридцать семь кэмэ они бы не прошли, пусть не брешут.

– Я всё объяснил, ничего не забыл? – осведомился Гордеев, оглядев собравшихся с видом победителя.

– Вы забыли в-четвёртых. В пятых сказали, а в четвёртых забыли, – напомнил кто-то из двадцати семи руководителей ПВД (походов выходного дня), явившихся на собрание и ставших свидетелями гордеевского позора.

Часть 3

Отщепенец

За четвёртую жалобу, написанную вдогонку первым трём, якобы он на кого-то наорал (Гордеев не помнил, на кого. Наорал, значит, так надо было) его снова пригласили в администрацию Клуба. На это раз обошлось без собрания, ему просто сказали, что в таких руководителях Клуб не нуждается, Гордеев швырнул на стол партбилет, то бишь удостоверение руководителя, сорвал со штормовки значок Клуба, хотел и штормовку швырнуть¸ но в последний момент передумал: он за неё заплатил, экипировку руководителям продавали по складской цене. Штормовку и рюкзак он не отдаст.

Их с него и не требовали. Не попрощались даже по-людски, покивали молча, и Гордеев им покивал. И всё.

По дороге домой купил бутылку виски и выпил вдвоём с хозяйкой, как он называл Антонину Сидоровну, после чего закручинился, по выражению той же Сидоровны.

– Ничего. Перемелется, мука будет, – успокаивала его хозяйка, которой он рассказал обо всём, не щадя себя и излагая события объективно.

– А чего ты хочешь? Чтобы благодарности тебе писали? Несёшься как угорелый, поесть людям не дал…

– Так они же сами просили привал перенести, сами! И на меня же жалуются. Не могу же я два привала устраивать.

– А чего ж, можно и два. Погода-то тёплая. И ходили бы помедленней, на пожар вы, что ли, бежите? Отдыхали бы почаще…– гнула своё Сидоровна.

– Ага-ага, помедленней, – взъелся Гордеев. – И придут ко мне сто человек, «отдыхать». Знаю я такие группы, и как там отдыхают, знаю. Водку пьют и в волейбол играют. Это у них поход называется. Оздоровительный. И жалоб никто не пишет, всем нравится.

Сидоровна вздыхала. Соглашалась. И заходила с другого боку:

– Ну а орал-то зачем? На женщину, не на мужика. Какое ж ты право имел…

– А имел! Люди обедать сели, она аппетит портить взялась, вы, говорит, себя убиваете, смерть свою приближаете. Говорит, консервы яд, и сахар яд, и хлеб, и соль, и салаты ваши со сметаной яд, потому что в сметане антибиотики, коров антибиотиками кормят, а вы едите. И на голову встала.

– Это как – на голову?

– А вот так. Каком кверху. Йога. И стоит, выё… выёживается, я мол вот как умею, вся такая правильная, а вы ядом травитесь. Мужики аж жевать перестали. Правда, спрашивают, яд? А она им – правда. И перекрестилась. Ну и зачем мне в группе эта шизоидная? Я ей сказал, чтобы встала нормально и не выё… не выёживалась, ну и ещё что-то сказал, не помню уже.

Утром Гордеев был никакой, завтракать не стал, обедать Сидоровна его заставила, не пимши не жрамши второй день, куда годится?

– Не жрамши, но пимши, вчерамши, – поправил её Гордеев. – Хлеба дай. – И сел хлебать суп.

– Неможется? Или полегче тебе стало?

– Полегче. Хуже чем вчера, но лучше, чем сегодня утром, – признался Гордеев, и Сидоровна покачала головой. Вот пойми его!

* * *

«Попимши и пожрамши», Гордеев воспрянул духом и обзвонил «кадровый состав» группы, телефоны у него были, всех восьмерых. Гордеев изложил предельно кратко, что он больше не член Клуба, стараниями благодарных туристов. А походы будут необъявленные. Если хотите, приходите. Двадцатого октября, это суббота. Электричка, как обычно, семь тридцать одна. Если хотите, конечно.

Они хотели, все восемь, а Надя даже попросила разрешения привести подругу, и Гордеев разрешил. Девять человек это по любому лучше, чем восемь.

Последней он позвонил Наталье. И не выдержав, признался, как тяжело у него на душе и как его приложили в Клубе. Наталья «развела беду рукой», заявив, что на каждый роток не накинешь платок и что так даже лучше: в группе все свои, закрытый профиль.

Про профиль Гордеев не понял, Наташа объяснила, и Гордеев улыбнулся – впервые за последние дни.

Гордеевские походы больше не появлялись в официальном расписании, получив статус необъявленных, то есть только для своих. И все от этого только выиграли – и Клуб, и Гордеев, и «свои».

Свои

После потери статуса руководителя походов выходного дня МГКТ (Московский городской клуб туризма) Гордеев попритих, как сказала бы Сидоровна. На маршруте почти не разговаривал, вместо его любимого «Группа! Встаём, идём дальше!» молча подносил к губам свисток. Группа молча вставала и шла. Дисциплину они воспринимали как данность. Как воздух, которым дышат и никто не замечает. Все кроме двоих имели неслабую физическую форму, и темп был им не в тягость, даже Надя привыкла и уже не пыхтела, ловко перебиралась через поваленные деревья, и Лось её похвалил:

– Во! Идёшь как человек, а то всё охала.

– Я не всегда, я только когда ветки цеплялись.

– А теперь не цепляются? – задал вопрос Лось, и Надя не смогла ответить. Шла и улыбалась: Дима-Лось мало кого удостаивал похвалы, больше придирался и цеплялся, как те ветки. Или как репейник. Надя фыркнула. Лось тут же отозвался:

– Во! Весело ей. Битых три часа как кенгуру по деревьям лазаем, а она веселится. Молодец девочка!

Про кенгуру – это он здорово. Он всегда так шутит. Сейчас Виталик кинется его поправлять и объяснять ему про кенгуру, и будет веселуха. В группе всегда так. Неужели мы правда три часа идём? Значит, скоро уже привал. Хорошо-то как!

Гордеев постепенно оттаял, разговорился, на привале смеялся вместе со всеми, а смеялись они с завидной регулярностью. Вопросы решали по ходу дела и не сбавляя шаг, а проблемы… Да не было в группе проблем! То есть, они конечно были, у каждого, у кого их нет? Но на привале проблемы не обсуждали, а обсуждали фильмы, книги, походные маршруты, руководителей, туристов, что класть в котёл, что резать в салат… что отмочил Дима-Лось, когда покупал билет, как Васька-гитлер обаял контролёршу, и она ему простила «заячий» проезд… Было очень весело, а проблемы куда-то исчезали. Боялись веселья, наверное.

Толклись у костра, греясь живым огнём и мечтая об обеде, поскольку всем хотелось есть. Ждали, когда закипит вода в котлах. Обламывали с ёлок мелкие сухие веточки на растопку, они хорошо горят. Резали хлеб и всё что надо резать, разливали по мискам суп, подхватывали с «чайного» стола мятные пряники, красиво нарезанные ромбики тыквенного пирога и разноцветные мармеладины, обсыпанные сахаром. И радовались тому, что они снова вместе, что не зря прожит выходной, что нет дождя (если был, обедали под натянутым на четыре жердины полиэтиленовым пологом и радовались, что сухо, и можно нормально поесть).

Полутора часов вполне хватало и на обед, и на отдых. Они заливали кострище водой и отправлялись в путь. Дружно махали из окон электрички тем, кто выходил раньше, на вокзале долго прощались и всю неделю ждали субботы.

* * *

Уписывая котлеты с душистым картофельным пюре, которое у Антонины получалось волшебно вкусными, Гордеев рассказывал ей о походе, в патетических местах взмахивая вилкой. И спохватившись, лез в рюкзак: «Я тебе гостинец принёс, клюквы набрали сегодня».

Сидоровна отбирала у него рюкзак, подкладывала в гордеевскую тарелку котлетки и удивлялась. И чему человек радуется? Километров прошагал немерено, да по завалам, да по грязи осенней. Понесли его черти! Теперь вон сидит, ест как в последний раз, не наестся никак…

Черти были своими в доску, и несли Гордеева, можно сказать, на руках, а походы прибавляли сил и дарили душевный комфорт.

Не каждому руководителю так везёт, когда в группе такие люди. Виталий Герт, бывший горный спасатель, рассказывал байки о горнолыжниках и приносил фотографии, от которых у всех захватывало дух; Дима-Лось, бывший баскетболист, мог дать дельный совет и был негласным гордеевским замом; Надя-пианистка пекла замечательно вкусные пирожки; Васька Рыболовлев, душа компании, разжигал костёр с одной спички; двойняшки Юля и Люба умели играть на гитаре, и много чего умели, даром что девчонки совсем. И никогда не ныли, Гордеев это ценил в людях.

Была ещё Наталья Крупенова, старая дева (это сразу видно), лет за сорок. Была ещё Лера Голубева, голубиная душа, малоежка и каприза, каких поискать. Из-за неё суп в группе варили, предварительно сняв с тушёнки жир (добавляли в миски желающим, по кусочку), а салат ей накладывали первой, после чего заправляли майонезом и солью и раскладывали по мискам. Лера ковырялась в салате с видом мученицы, брезгливо отодвигая кусочки колбасы. Колбаса свежая, вкусная, все едят-нахваливают, ей одной не нравится.

– Тебе что, есть ничего нельзя? И жир нельзя, и колбасу? Желудок болит, да? Гастрит? Панкреотит? Ты худенькая такая, в чём душа держится… Голубиная душа!

– Какой ещё панкретин? Сам ты кретин!– выворачивала «голубиная душа». – Ничего у меня не болит, и мне всё можно. Просто я не хочу.

Лера уходила от костра, чтобы не приставали, и примостившись на брёвнышке, ела свой салат. Без соли и без масла. И бревно сырое, а она на него уселась.

– Лер, простудишься, иди к костру, холодно же, – звала Наталья.

– Не простужусь, я на подпопнике сижу (туристский слэнг: пенополиуретановый коврик-сидушка, не пропускающий холод), – неприязненно отзывалась Лера. Потому что бревно сырое, салат холодный, а костёр далеко, и чего привязались?

– Лерочка, а давай я тебе сметанки положу, вместо майонеза? – предлагала Надя, и слышала в ответ:

– Не надо. Мне и так вкусно. Слушайте, дайте спокойно поесть, а?

Гордеев показывал Наде кулак, та испуганно замолкала, Лера, замёрзнув, возвращалась к костру, хватала миску с горячим супом и лезла с ней чуть не в костёр. Ненормальная. Стоя ест, как лошадь.

– Что ты стоя, как лошадь ешь. Сядь!

– Не хочу, у меня спина замерзает.

– А ты спиной к огню садись.

– А тогда впереди всё замерзает, и руки, не могу же я в перчатках есть! Отвали, надоел.

Голубиные капризы никому, в принципе, не мешали. Лера тихонько призналась Гордееву, что профессионально занимается танцами, и её капризы вовсе не капризы, только вы… только ты никому не говори.

– Правда что ли? – не поверил Гордеев, которому польстило её «ты», значит, не такой он старый. – А в каком… коллективе, или как это у вас там называется?

Голубева наклонилась и сообщила в гордеевское ухо название ансамбля, отчего ухо покраснело, а глаза широко раскрылись.

– А к нам чего ходишь?

– Я природу люблю, и грибы собирать, и на лыжах, – призналась Лера.

Часть 4

Голубиная душа

Голубева бессовестно врала. Из шоу-балета «MaximumShow» её выгнали два года назад, за поведение и прилежание, как сказал руководитель ансамбля. И не только сказал, но видимо, и позвонил куда мог, так что Леру никуда не брали. Она маялась от безделья, ходила по кастингам, и её взяли в модельное агентство. Деньги её устраивали, а работы Лера стеснялась («а чем гордиться? докатилась, вешалкой работаю»). И соврала Гордееву, а он поверил.

Лера мстительно улыбнулась. Знай наших! И подумала, что «наши» давно о ней забыли, знать не хотели, с глаз долой, из сердца вон. По улыбке пробежала тень, и Гордеев подумал, что Голубева, как все люди искусства, очень ранимая натура, с ней надо осторожно, а то уйдёт из группы.

О «людях искусства» Гордеев судил по своей бывшей жене, преподавательнице по классу фортепиано в детской музыкальной школе, а от музыкальной школы до искусства как до звёзд. Лерин цинизм не знал предела, апломб побивал рекорды, воспитание оставляло желать. Голубева была несдержанна на язык, вспыльчива, злопамятна, за всю жизнь не прочитала ни одной книжки, но танцевала профессионально, а выгнали потому, что место кому-то понадобилось, успокаивала себя Лера.

Она всегда умела договариваться с собой. А нервы… Нервы, правда, совсем никуда, затем она и ходит в походы выходного дня, чтобы их привести в порядок. Она почти уже не срывается, и спать стала нормально, без слёз. А будут доканывать, другую группу найдёт, без общего стола. Там каждый сам по себе, на привале сидят под деревом, каждый под своим, жуют из пакетиков.

В пакете можно приготовить отличный салат, если все ингредиенты покрошить на доске (доску Лера приносила деревянную, настоящую), свалить в пакет, вместе с заправкой, завязать покрепче и там, в пакете, перемешивать, осторожно перебирая пальцами. «Выход готового продукта» получится сразу на всех, на десять порций. Да хоть на двадцать, если пакет побольше взять.

Гордеев похвалил Леру за находчивость, и она, убедившись что никто не смеётся, предложила вариант – без майонеза и почти без соли, сметана и вода, а вместо картошки и колбасы – травки, лучше эфиромасличные, с ними вкуснее. Да любые можно!

– Это какие любые?

– Эстрагон, шпинат, кресс-салат, листовую горчицу, кервель, иссоп, майоран…

– Где ты его возьмёшь-то, майоран? Он под ногами не растёт.

Лера удивилась. Салатные «травки» она покупала в фирменных магазинах. В сетевых, конечно, дерьмом торгуют. Про дерьмо Лера не стала озвучивать. Если у Гордеева так ставят вопрос, можно и под ногами. Она осмотрелась, сорвала какой-то стебелёк, растёрла в пальцах и сунула Лосю в нос.

– Почему не растёт? Растёт. Майоран. На, ешь. – И протянула ладонь.

Лось наклонился и взял с ладони угощение, губами, как настоящий лось. Морда у Лося стала задумчивой. То есть лицо. Он сосредоточенно жевал.

– Это душица, – догадалась Наталья.

– Душица, да. Зимний майоран, дикий. Листья очень ароматичны, я в салат всегда кладу. Но можно и не дикий, я вам принесу, если есть будете. А эндивий пробовали? В нём белки, и сахара, и витамины! Это вам не майонез ложками есть. Килограммами. – закончила Лера в своём репертуаре и выразительно посмотрела на Надю. Надя испуганно закивала.

«Не сдержалась. Врезала так, что… А ведь так хорошо начала» – подумал Гордеев. И поспешил сменить тему.

Салат эскариол

Салаты в группе готовили под голубиным руководством, она же приносила ингредиенты. Гордеевская гвардия удивлялась, изумлялась, пробовала недоверчиво. И с аппетитом жевала цикорный салат эскариол, салат из зелени сельдерея с ореховым соусом, молодые листья бораго, волшебно пахнущие свежим огурцом и заправленные сметаной пополам с водой.

По части салатов у Леры имелся богатый жизненный опыт. Листовая горчица и чабер с успехом заменяли соль, морковь и красные яблоки заменяли сахар, растёртые семена тмина заменяли специи. Оливковым маслом сбрызнуть, и пальчики оближешь.

Наталья тихонько спросила про «травки», где она их покупает и почём. Узнав, где и почём, охнула и больше не спрашивала. И больше не думала, что Лерка экономит, приносит траву, а другие приносят тушёнку и сало. К слову, к салу Лера не прикасалась, а к тушёнке была равнодушна, заявив, что предпочитает ромштексы из парной говядины.

Лера с удивлением поняла, что Васькины шутки её больше не раздражают, как и Надины робкие предложения «покушать пирожка», и Димкино фрондёрство, и гордеевские ценные указания: «Сходи к роднику за водой, набери хвороста на растопку, делай что-нибудь. Хлеб нарежь. Все заняты, а ты как пень сидишь».

С пнём её ещё не сравнивали, это что-то новое. Это вау. Никуда она не уйдёт, ей нравится у Гордеева, и народ здесь хороший, незлобный, заботливый. Наталья так прямо шефство над ней взяла, и платок шерстяной отдала, когда Лера замёрзла. Кости отморозила, пошутил Виталя и тут же получил от Гордеева на орехи. Она не уйдёт из группы. Она потерпит.

Гордеев запретил её трогать, пригрозив отчислением из группы за «создание конфликтной ситуации». Никто ему, конечно, не поверил, но Виталик больше не лез с расспросами, Надя не лезла со своей сметаной, Васька перестал шутить, Наталья перестала возмущаться, и всё вошло в колею, как выразился Лось.

– Голуба, мы салатик тебе положили… Это голубиная миска, жир не кладите, а то она есть не будет. В прошлый раз суп взяла и вылила. Вот же зараза!

– Валери, сегодня финики к чаю, Виталик принёс. И бисквит с повидлом, вчера испекла. Ты бисквиты ешь?

– Ем. Давай! И финик мне принеси! Куда ты столько, я один просила… – Лера ложкой соскребла с бисквита повидло и намазала на Васькин кусок, который он принял, согнувшись в шутовском поклоне: «Благодарствуйте, барыня, век буду бога молить».

– Кушай, не обляпайся, – под общий смех отозвалась Голубева, облизывая пальцы.

Вот это жизнь! Вкуснотища! А то всё тесто слоёное приносят.

Часть 5

В любую погоду

Тон в группе задавали две близняшки-двойняшки, Юля и Люба. Девчонки играли на гитаре так, что заслушаешься, а гитар у них две, и не лень таскать. Но они таскали, и играли, и песни пели у костра. И подружились с Надей, потому что все трое любили музыку и пироги. Именно в таком порядке: сначала музыка, потом пироги, но чтобы обязательно.

– Как вам темп, девчата? Не тяжело? Или, может, прибавить? – спрашивал Гордеев, пряча улыбку. И слышал в ответ:

– Нам не тяжело, нормально. Не надо прибавлять, а то уже ноги не идут.

Нет, что ни говори, с двойняшками ему повезло, просто сказочно! Должно же ему хоть в чём-то повезти.

С тех пор как от Гордеева ушла жена, его семьёй была эта группа. Он пришёл с работы, жена разогрела ужин и спокойно сказала: «Я от тебя ухожу». Гордеев как-то сразу понял, что она уйдёт, что не шутит. Она никогда так не шутила. И инструмент забрала, кабинетный рояль. Без рояля квартира опустела, и Гордеев не понимал, чего ему не хватало больше, рояля или жены, жены или рояля. Не хватало обоих.

И ладно бы к другому ушла, Гордееву было бы не так обидно: есть мужики получше его, и зарабатывают больше. Но нет, Лариса ушла к маме, он проверял, ездил вечером, стоял под окнами – первый этаж, слышно всё. Мужские голоса в квартире не звучали, только Ларисин и её матери.

И ладно бы говорили, а они… пели песни! На два голоса. Весело ей. Дома не пела. Или пела, когда его не было? Выходит, ей без него хорошо, с ним плохо было? Так зачем на свиданки к нему бегала, зачем замуж выходила? Зачем жила…

Гордеев слушал, как рассыпается аккомпанемент —красивыми арпеджато, приглушённо, не мешая солировать певицам, и сердце сладко таяло, и в нём не было ненависти, только горечь и любовь. Он всё и всегда прощал жене, даже что детей у них не было, простил. Лариса называла его работу «придорожной», а перед подругами хвасталась: муж начальник дороги, знай наших.

Никакой он не начальник, он заместитель, и не дороги, а отделения дороги, а это большая разница. А теперь и вовсе пенсионер, по выслуге лет, зачем он ей нужен? Правда, пенсия ведомственная, приличная, но живут ведь не с пенсией, живут с человеком. А она не захотела с ним жить. Интеллигентная, а он кто? Дорожный начальник…

Его семьёй стала группа, эти девять, костяк, ядро, кадровый состав, свои, одним словом. Которые – в любую погоду, в любую грязь – всегда с ним.

Сезонные яблоки

Вот насчёт грязи он ошибался. Грязи-то особой не было, да и маршрут проходной, тропинки-дорожки, от Донино и вовсе грунтовка, от Синеозера до платформы по шоссе полчаса, вдоль шоссе заборы дачные, за заборами яблоки висят, падают, и хоть нехорошо это, но – если падают, почему не подобрать? Они и подбирали, по сезону: северный синап, антоновку, боровинку… Васька-гитлер в сортах разбирался не хуже селекционера, и в группе всегда знали, что едят.

– Осенние не люблю, у них шкурка жёсткая. Вот летом душу отведём, анисовка пойдёт, штрифель, шафран, ранет… Самые подзаборные сорта, падают хорошо, – выдал Васька под общий смех. – Да тихо вы! Это же…это… Ред делишес! Повезло нам. Радуемся максимально тихо, а то хозяева выскочат, отберут.

– Васька, остановись! Куда ты рюкзак набиваешь?

– А чё? Это же ред делишес, ты попробуй сначала, потом возражай. Они вкусные, язык проглотишь. Они по триста центнеров с гектара дают, а мы по одному… по парочке всего взяли. А что вы на меня так смотрите? Я для себя, что ли, беру? На станцию придём, ни одного не останется, вон Юлька с Любой всё съедят, они яблоки любят, они у нас спортсменки, а в яблоках калорий мало, – оправдывался Васька.

Юля с Любой дружно подтвердили, что – съедят.

– Дай хоть попробовать… твой ред дюшес, – к Васькиному рюкзаку протянулась тонкая рука с узкой кистью, длинными пальцами и красивыми ноготками. – Что ты мне одно яблочко даёшь, скупердя, дай три, я есть хочу, – капризно заявила Голубева. «Скупердя» расцвёл, полез в рюкзак за ред делишесом, а все покатились со смеху.

Соболята

Двойняшки Юля и Люба Соболь родились очень подвижными, елозили в кроватках, аж в узел сворачивались. Юлина-Любина мама сочла это признаком таланта и отвела своих «соболят» на гимнастику, которую обе ненавидели, не любили сидеть на растяжке, не любили терпеть боль, не понимали, почему надо заниматься, когда они уже устали, почему им не покупают сладкого, почему им нельзя газировку и мороженое, а всем можно, почему макароны и картофельное пюре они едят по праздникам, а папа с мамой каждый день. Запах жареной картошки вползал в ноздри, дразнил, но картошку съедали без них. А мясо не лезло в горло и воспринималось как наказание.

Вырасту большая и не пойду на гимнастику, никто не заставит, говорила сестре четырёхлетняя Юля, и Люба с ней соглашалась. А время шло. Кандидат в мастера спорта, двенадцатилетняя Юля мечтала о мастере, но на тренировке упала и ушибла спину. То есть, это ей так сказали, что ушибла, на самом деле травма позвоночника была серьёзная.

Юля не унывала: это ведь временно. Прыгать и бегать, сказали, будет нельзя, но это мы ещё посмотрим. А ходить, сказали, будет можно, когда врач разрешит. Люба из солидарности, как выразилась мама, в том же году сломала руки. Обе. «И как ты умудрилась… Нарочно, что ли, упала?» – только и сказала мама.

Врач удивилась: «Какая гимнастика, о чём вы говорите?! Там же прыжки, кувырки, брусья, там руки сильные нужны, а у неё кости слабые и нехватка кальция катастрофическая!».

– Они у нас витаминные комплексы пьют, мы за этим строго следим. Девочки получают всё необходимое…

– Так у вас и вторая есть? Двойняшки, говорите? Неплохо бы второго ребёнка проверить, у двойняшек ведь всё одинаково, если у одной острый дефицит кальция, то и у другой. Так когда вы её приведёте? Записываю вас на среду.

Узнав, что Юлю к ней не приведут, поскольку она повредила позвоночник и ходить ей пока нельзя, врач замолчала. И враз утратив приветливость и благодушие, отчеканила:

– Витамины ей не помогут, кальций внутривенно, и никакой гимнастики. И кормить ребенка надо как следует, она у вас недокормленная, и ростом маловата, и месячные давно должны начаться, а их нет, от ограничений в еде и от нагрузок. Вы её зачем рожали-то? Для гимнастики? Или чтобы счастливая росла?

– Так она счастливая, и занимается с удовольствием, с двух лет, сама захотела, никто не заставлял.

– Это она вам сказала? В два года?

Из кабинета врача Любина-Юлина мама вышла с пылающими щеками. Она не сказала врачу о том, что пичкала девочек фуросемидом, как рекомендовала тренерша, выгоняя воду и добиваясь «сухого» тела. Вместе с водой из организма уходили калий, магний, кальций… Уходила жизнь.

– Внутривенно так внутривенно, полежишь под капельницей, это не больно, всё пройдёт-заживёт, косточки крепкими будут, и будешь ты у меня чемпионкой, – сказала Любе мама.

Позитивно

Новым ударом стало родительское собрание в школе. Юлина-Любина классная руководительница не придумала ничего лучшего, как зачитать вслух несколько сочинений на тему «Что я хочу получить в подарок к окончанию учебного года». В сочинении было условие: сто слов (предлоги и союзы не считаются) с обязательным аргументированием: почему и для чего я хочу это иметь (дети должны научиться аргументировать).

Сто слов – о желаниях, которые почти совпадали: кто мечтал о мопеде, кто о собаке, о роликовых коньках, о поездке к морю, о сестрёнке или братишке…

Люба уложилась в шестьдесят. Её сочинение, с безукоризненно расставленными запятыми, прозвучало диссонансно, как выстрел на детской площадке. Родители недоумённо переглядывались. В классе установилась нехорошая тишина.

«Что я хочу, чтобы мне подарили.

Сочинение ученицы 6 класса «В» Соболь Любы.

Я не знаю, что я хочу, чтобы мне подарили. У нас всё есть, нам родители покупают всё самое полезное, и не поспоришь, с мамой это бесполезно. А велосипед всё равно не купят, потому что мне падать нельзя, пока руки не заживут, и Юльке тоже нельзя, поэтому. Мама говорит, ботинки брэндовые купит, и джинсы «бэйсик», мне и Юльке, и на юг поедем. Джинсы у нас есть. Купили б лучше докторской колбаски. И картошки на сале нажарили, как сами едят».

Юлина-Любина мама от дочкиного сочинения испытала острое желание провалиться сквозь землю, хоть в ад, всё равно. На неё смотрел весь класс. То есть, все родители. Дома она разберётся с обеими, о чём можно писать и о чём нельзя. А пока разбираться будут с ней…

Лето проходило позитивно, как выразился Любин-Юлин папа. На юг они, разумеется, не поехали, куда с костылями на юг, картошку в доме больше не жарили, в остальном всё было по-прежнему. Режим, горячие ванны и фуросемид. Для Юли врач прописал особые упражнения, сидя. А папа прописал гантели, руки-то у тебя не болят, а то форму потеряешь, мастера не получишь. Гантели Юле купили новые, со съёмными дисками, красивые, чтобы приятно было в руки взять. Юля ухватилась за них как за соломинку: Соболь-старший знал, чем поднять дочке настроение. Лишь бы не плакала.

Любе можно приседания, руки в гипсе, но ноги-то здоровые. Триста ты не сделаешь, делай хотя бы сто.

Упражнения дарили уверенность, помогали чувствовать себя здоровыми и сильными, капельница тоже помогала и дарила «катастрофически» нужный кальций. Кости срастались хорошо, и в августе гипс сняли. Юля не отставала от сестры, через два месяца с возмущением отказалась от костылей, и их отнесли обратно в поликлинику.

Рентгеновские снимки показали, что обе девочки здоровы, Любина-Юлина мама воспрянула духом, но с гимнастикой было непонятно, тренерша пожимала плечами и не говорила ни да ни нет. В сентябре «соболят» отдали в музыкальную школу, чтобы не болтались по двору и не связались с плохой компанией. Двойняшки выбрали класс гитары, и уже через год играли так, что соседи приходили послушать.

С гимнастикой, о которой обе вспоминали с нежностью и сожалением, было покончено. В институт бизнеса и дизайна двойняшки поступили вместе, и в поход пришли вместе, вычитали в интернете, что есть такие походы, выбрали маршрут с красивым названием «Донино – Синие озёра» и попали в группу Георгия Гордеева, или, как они себя называли, в гордеевскую гвардию.

Группа обеим понравилась: доброжелательная и нескучная. Понравился маршрут, легко проходимый и постоянный, и чай на привале – настоящий, костровой, с веточками брусники, и с Надиными пирожками. Пирожки это страшенные калории, да ещё слоёные, да с яблочным сладким повидлом. Но двадцать пять километров тоже ведь – не по аллейке погулять.

На пирожки Юля с Любой набросились, по выражению Виталика, как два оголодавших волка. Над «волками» смеялись долго, Виталик иногда выдавал вот такое, над чем хотелось смеяться, и никому не было обидно.

Соболята ждали традиционного «Вас дома не кормят, что ли?», но ничего такого не услышали, пирожки быстро расхватали, и довольная Надя сообщила, что в следующий раз испечёт больше. Девчонкам сразу захотелось с ней дружить: рыженькая, пухленькая, симпатичная. И улыбка солнечная. Рассказывать «солнышку» о том, что дома культивировалось здоровое питание, без колбасных вредных изделий, без мучного, солёного, жирного, сладкого, и уж тем более без рогаликов с повидлом, двойняшки не стали. Как и дома не рискнули поделиться рецептом, который им радостно выболтала Надя.

– Юль, а давай в следующий раз с ними пойдём? Пирогов наедимся опять, Надя обещала с маком испечь. А мы гитары возьмём.

– А давай! И купальники, купаться будем в Синем озере!

Когда Надя позвонила им по поручению Гордеева и сообщила, что в Клубе он больше не состоит, походы будут необъявленными, для своих, – Юля с Любой обрадовались. Им звонят, приглашают, значит, они тоже свои.

Часть 6

Галя

В октябре в группу пришла Галя Винник.

– Я к вам давно собиралась, меня Надя звала, а я как-то боялась.

– А чего нас бояться? Мы людей не едим, мы суп из тушенки варим, – выдал Виталик. – Будешь с нами ходить, будут ноги спортивные.

Ноги у Гали были сильными, и на лыжах, сказала, ходит хорошо. И пела тоже хорошо – неожиданно сильным, красивым голосом. Юля и Люба ей аккомпанировали, у них это получалось профессионально. Гитарный дуэт звучал потрясающе.

«Робко по полям от взглядов хоронится, ломится в дверь

Наша неприкаянная любовь – раненый зверь.

Сотни тысяч лет нам мыкать поровну, мне и тебе,

Всё что не склевали злые вороны в нашей судьбе.

Сотни тысяч лет нам ждать возничего, и с окриком «слазь!»

С сердцем богача, с сумою нищего плюхнуться в грязь…»

По просьбе группы Юля с Любой сыграли кавер «Скрипки-лисы». Музыка взлетала над костром яркими искрами, поднималась в небо, и хотелось, чтобы вечер продолжался вечно, и музыка продолжалась.

– Галя, а спой ещё!

Трио переглядывалось, девчонки-гитаристки ловили мелодию слёту, и снова у всех замирало сердце от музыки и от слов:

«Так продолжаться бы должно

Не день, не два, хотя бы вечность.

Но всё давно предрешено,

Нам не понять на небе млечность

Осенним днём…

Небесный холод на двоих

Всегда делим и осязаем,

Прощайся с морем, ветер стих,

Молчит прибой и замерзает

Осенним днём…»

Галя была выносливой и не уставала, когда Юля и Люба переставали смеяться и шутить. Их троих прозвали русалками-мавками, но к Гале, с её крепкими плечами, «не женскими» руками и мощными грудными мускулами, комплимент не относился. Она стеснялась себя такой, купалась в закрытом купальнике, чтобы не видели её по-мужски накачанного пресса. Юля с Любой тоненькие, гибкие, у них красивое тело, им любые купальники можно носить. А она дочка боксёра, и этим всё сказано.

Галина мама любила повторять: «Всехние-то родители деньжищи платят за секции, а тебя отец бесплатно тренирует». Матери, с её «всехние», «надоть» и «куда не то», Галя стыдилась, а отца обожала. В восемь лет у неё был поставлен удар, отец гордился её успехами, но в секцию не отдавал, учил дома. Незачем девочке этим профессионально заниматься, бокс не женский спорт. А уметь надо. В жизни надо уметь держать удар.

Джеб – прямой удар в голову или корпус, свободный кулак при этом прикрывает лицо, а локоть прикрывает солнечное сплетение. Для джеба нужны сильные руки, нужна сила удара. А она девочка, будущая женщина, её оружие не сила рук, а изворотливость и хитрость.

Джеб Галя применяла редко, отдавая предпочтение кроссу. Кросс – это максимальная точность удара и безопасность, так как из кросса проще вернуться в защитное положение. Отрабатывая хук (удар согнутой рукой без замаха), Галя помнила слова отца о том, что раскрываться во время нанесения удара нельзя: получишь ответный удар от соперника. Слова подкреплялись примерами, и усваивались крепко и сразу. Иначе нельзя.

Свинг, когда рука, описав большой радиус, «приземляется» в голову противнику, Гале не нравился: на замах надо время, за это время противник может нанести удар. Галя осторожничала, уходила в защиту, отец сердился. И тогда она нападала – красиво, изящно, неожиданно. По-женски.

Зато апперкот – удар снизу, между руками противника, когда тот попросту забывает сомкнуть локти в клинче – девочка выполняла мастерски. Отец научил её классическому варианту апперкота, когда удар проводится передней рукой вместе с закручиванием плеча. Но пользу апперкот приносит только в ближнем бою, и довольно опасен для наносящего удар, так как на несколько секунд боксёр остается без защиты.

Галю это не смущало: драться она ни с кем не собиралась. Ей не очень-то нравился бокс, от которого долго не проходили синяки и ссадины, но нравилось восхищение отца, а отцу нравились её мускулы, крепкие, длинные, растянутые, нравилась быстрота реакции и азарт, с которым она бросалась в атаку. Он был спокоен за дочь: никто девчонку не обидит, она сумеет за себя постоять.

Отца Галя уважала, а к матери относилась без уважения, за её словечки. Возить у неё – вандырить, варить у неё – мырлять, кость – мость, а лицо так и вовсе сквожа. Ляпнет на родительском собрании, что у неё сквожа краснеет за дочь (в Галином дневнике одни тройки, четвёрка редкий гость). И всё. В школу можно не приходить…

Зинаида Антоновна родом из Суздаля, и слова у неё диалектные, но в классе не станут слушать Галиных объяснений, прозовут сквожей.

Она вцеплялась в мать клещом:

– Опять твои словечки? Переведи на русский.

– Дочь, остынь. Нельзя так с матерью.

– Да? А ей со мной можно?

Родителей не выбирают, но надо же так не повезти, с обоими…

Галя только усмехалась, слушая, как соседка жалуется матери на своего мужа: сына не видит в упор, даже дневник не проверяет. Вот бы Гале такого отца! Играла бы с девчонками в вышибалы, и прыгала в классики, и шепталась про мальчиков. А ещё ей хотелось учиться петь, у неё был красивый голос, «поставленный» от рождения. В группе Гордеева она нашла слушателей, и нельзя было сказать, кому повезло больше – слушателям, Гале или двойняшкам, которые играли на своих гитарах как настоящие музыканты.

Впрочем, они играли только у костра, и ни в каких концертах выступать не соглашались.

– Вам бы в консерватории учиться! – говорила Наталья.

– А мы и так уже учимся, в институте бизнеса, не можем же мы одновременно… – отвечали девчонки.– А что, плохо играем? Ещё учиться надо? Давайте мы вам Вила-Лобоса сыграем, бразильскую бахиану номер пять.

Ну что ты с ними будешь делать!

Слёзы

От бразильской бахианы глаза застилали слёзы, хотелось не плакать, а просто волком выть. Могла бы в консерватории учиться, на вокальном отделении. А вместо этого – институт физической культуры и спорта, как хотел отец. Вот и поступал бы сам, и учился бы, а от неё отстал!

Когда отца не стало, Галя корила себя за эти слова и занималась каждый день, отрабатывая удары и испытывая странное наслаждение усталостью. Ей казалось, отец видит её старания и одобряет, откуда-то издалека, где он теперь живёт. И ему хорошо.

Всю неделю она сдавала зачёты, вчера сдала последний, и на радостях вечером вдохновенно мутузила боксёрскую грушу, под любимую «Pulse of Life», а утром вскочила чуть свет и отправилась с Гордеевым в поход. Зря она вчера столько занималась, и в поход зря пошла: тело ныло и просило отдыха, а до привала ещё далеко, и воздух уже не кажется волшебным, а шутки не кажутся шутками, а кажутся насмешками.

Гордей мог бы объявить остановку, на пять минут, чайно-туалетную, как шутили в группе. Но он не объявлял, а все шли как ни в чём не бывало, перебрасываясь шутками: «В следующий поход всем прийти в памперсах, чтобы не терять время на санитарные остановки» Смеялись все, кроме Гали. Хоть бы кто-нибудь спросил, почему она сегодня отстаёт, почему не смеётся вместе со всеми. Но никто не спрашивал.

– Вставай, выходим, свисток уже был – сказали Гале и ушли. И никто не заметил, что она осталась сидеть…

Сообразив, что осталась одна в лесу, Галя испуганно вскочила с бревна, на котором так хорошо сидеть, и тепло от солнышка. Ничего, она догонит, группа по дороге идёт, а дорога прямая… И она бы догнала, добежала, но как назло увидела опята, много, целое дерево. Какая удача!

Галя сбросила с плеч рюкзак, достала полиэтиленовую сумку, подумала, достала вторую и вложила одну в одну. Теперь не порвётся, донесёт. Мама обрадуется, с картошкой нажарит.

С мамой она вчера поссорилась по всем статьям и всерьёз пригрозила, что уйдёт из дома. Сколько можно терпеть?

– Да иди нах, кто мешает-то? Раз тебе мать терпеть приходится. Иди куда хочешь, живи с кем хочешь, там тебе рады будут, и терпеть никого не надо. – Мать пересыпала речь бесконечными «нах» и прочими наречиями и прилагательными из разряда устный русский. Так воспитали, что поделаешь. Отец дома никогда не матерился, а она…

Галя запоздало сообразила, что идти ей не к кому. К Наде Рыбальченко – смешно, будут с матерью у лифта встречаться каждый день… Машка Тартынская ей, конечно, обрадуется, но не обрадуется, если Галя у неё зависнет надолго. Да и родители Машкины не обрадуются.

Но – если взялся за гуж, не говори, что не дюж. Галя изобразила решительность, собрала рюкзак (о походе матери знать не обязательно, пусть думает, что она на самом деле уходит из дома), утром поднялась чуть свет и оставила на столе записку: «Я ушла. Галя».

Зря она так с матерью. Ну, поругались, они всё время ругаются, по-другому не получается. За день с матери сойдёт, а вечером Галя приедет с грибами, и будут чистить до полночи, и с картошкой навернут… Надо ей с вокзала позвонить, чтобы картошки начистила.

Грибы она срывала наспех и кидала в пакет, и поминутно выбегала на дорогу посмотреть, далеко ли ушла группа. Далеко. Дорога прямая, куда они денутся? Ей что-то кричали, махали руками. Далеко. У Гали сильные ноги, догнать группу ей не составит труда, даже с тяжёлым пакетом. Она сильная, добежит. Пожалуй, можно не спешить и собрать все грибы. Вон ещё одно дерево, и как его никто не заметил?..

Когда она выбралась на дорогу, то никого не увидела. Значит, свернули, значит, впереди поворот. Или развилка, это хуже. Пакет с опятами бил по ногам, оттягивал руки, а бросить нельзя, жалко! Галя добежала до развилки и не раздумывая выбрала широкую тропу со следами чьих-то сапог. Кто у них в сапогах? Вроде все в ботинках и кроссовках… Гордеев! Это его следы. А на другой, узенькой тропиночке даже трава не примята, никто по ней, понятное дело, не шёл.

Галя помчалась по дороге, которая виляла как змея, туда-сюда, потому и не видно никого. Она уже устала бежать. «Тэо! Тэо!» – звала Галя. Туристы не кричат «ау», они кричат «тэ́о». Такой вот опознавательный сигнал для своих. Но никто не отозвался.

Впереди никого нет, группа свернула на боковую тропинку, сообразила Галя. А трава не примята потому, что место сырое, топкое, а трава не трава, а осока болотная. Они что, по болоту пошли?!

Галя развернулась и побежала обратно, тяжело дыша и не сбавляя скорости: она отстала, так можно потеряться, а компаса у неё нет. Она обязательно купит компас, когда выберется отсюда… Если выберется. Места здесь глухие, безлюдные, ближе к Синеозеру начнутся дачи, но до станции ещё далеко, Галя сейчас где-то посередине, между двумя железными дорогами, Казанской и Курской. Здесь не слышно ничьих голосов, воздух пахнет болотом, остролистая осока шуршит под ветром, которого вовсе нет, тогда отчего она шуршит?

Галя испытала суеверный ужас. Был бы компас! Но компаса у неё нет, есть только ноги, быстрые, сильные. Выведут куда не то, сказала бы мама, суздалянка, там все так говорят, и ничего смешного. Она больше никогда не станет смеяться над маминым говором, честное слово! И ссориться с ней никогда не будет.

Боковая тропинка, по которой где-то впереди двигалась группа, размокла от недавнего дождя, Галя два раза упала, измызгалась как чёртушка, сказала бы мама (скажет вечером) и перешла на шаг. Поплутав по сырому мрачному лесу, тропинка вывела к оврагу. Цепляясь за кусты, Галя резво скатилась вниз, вскарабкалась наверх и… где же тропинка? Их много, во все стороны разбегаются, и палки торчат… Вешки! Кто-то дорогу разметил!

Утопая по щиколотку в воде, она шла по каким-то кочкам, бежать уже не могла, и мешал пакет с грибами, которые она не могла выбросить, из-за них всё… Путь преградил бетонный забор с выломанной плитой. Галя заглянула в пролом и увидела широкую аллею и поднимающийся над деревьями дымок. Села на землю и заплакала. От радости.

Откуда-то донёсся глухой стук топора. Группа! Встали на привал! Галя вытерла слёзы, шмыгнула носом и юркнула в пролом.

Слово она сдержала и над мамиными словечками больше не смеялась.

Часть 7

Разговор, которого не получилось

Зинаида Антоновна Винник ругала себя последними словами. С дочерью она ругалась регулярно, но никогда такого не было, чтобы – из дома ушла. И не звонит, срань такая, и номер материн в чёрный список кинула, и домой не является. Зинаида Антоновна была уверена, что дочь скрывается у Нади, соседки по лестничной клетке. Но Надя позвонила сама, и расспрашивала о Гале, и потом звонила ещё раз.

Зинаида Антоновна с ней разговаривать не стала, послала куда следует. Музыкантша чёртова. Это она Гальку против матери настраивает, с пути сбивает, институт бросить уговаривает. Зинаида, скрепя сердце, позвонила бывшей свекрови, с которой Галя поддерживала связь (к ней и усвистела, и наплевать, что мать тут с ума сходит). Свекровь жила в Бронницах, от Москвы на электричке двадцать восемь остановок, и охота ей оттуда в академию свою ездить? Не высыпается, наверное, а свекрухе и горя нет, работницу бесплатную получила, сделай то, сделай сё. Свекровь Зинаида ненавидела, ненависть была взаимной, и разговора не получилось.

На вопрос: «Галька моя у тебя? А позвонить нельзя было? Я изволновалась вся» свекровь зло рассмеялась.

– Опять, значит, поцапались? А ты, значит, соскучилась. Поругаться не с кем. Она уж плачет от тебя, Галька твоя, а ты как была дурой, так и осталась.

Зинаида в сердцах бросила трубку. Значит, Галька у бабушки. Ну, пусть поживёт пока. Взрослая уже, двадцать лет, сколько можно сопли ей вытирать. И в том, что они поссорились, виновата не она, виновата Галька. Брошу, говорит, институт, репетитора найму и в консерваторию поступлю. Ты сначала заработай на репетитора, потом поступай. Репетитор недёшево стоит, да и что за профессия – песни петь? С одним талантом далеко-то не уедешь, где сядешь там и слезешь, там не пробиться, в музыке этой, а Галька не понимает. Голос у ней. А кто у тебя отнимает голос твой? Голос голосом, а институт окончить надо, чтобы как у всех, по-людски, менеджером…

Ничего. От бабки на Сиреневый бульвар пока доедешь, устанешь. Спесь-то собьёт с Гальки. Зинаида Антоновна успокоилась и перестала волноваться за дочь. Перебесится и вернётся.

Из дневника Нади Рыбальченко

21 октября 2018. Галя на меня обиделась, что мы её ждать не стали. И ведь не сказала никому, что там опята! Я видела. И Дима видел. Но мы с ним не остались собирать, потом догонять придётся, бегом. Гордеев не любит, когда дисциплину нарушают, а свисток все слышали, и Галя слышала. В октябре темнеет рано, Гордеев сказал, в другой раз соберём, мы всё равно мимо пойдём, по этой же дороге. А сейчас надо идти, а то по темноте будем плутать.

Все пошли, а Галя на дороге потопталась и опять в лес, опята собирать. Я на неё оглядывалась-оглядывалась. Видела, как она на дорогу выходила. Я орала-орала, а Лось сказал, чтобы я заткнулась, что дорога никуда не сворачивает и Галя нас догонит. Раз ей приспичило с грибами. Так и сказал, приспичило. Грубятина Лось.

Я ей вечером позвонила, а её мама к телефону даже не позвала, буркнула «нет её дома» и трубку бросила. Врёт, я голоса слышала, в квартире. Значит, Галя разговаривать со мной не захотела. Миленько.

Гордеев на станции как чайник кипятился, злился, что Галя ушла. Грибов набрала и на всех наплевала, на станцию двинула. Дорога-то прямая. Зачем ей руководитель, зачем ей группа. Сама-барыня, самоварыня. Ну, говорит, придёт она ко мне в субботу, я ей устрою показательную порку.

28 октября 2018. Гордей, наверное, всю неделю ждал, как Галька придёт и как он ей устроит… показательные выступления. А она не пришла. Ой, что было! На привале по струночке построил всех и полчаса лекцию читал, как с кафедры. Что дисциплина в группе это всё, что он никому не позволит самодеятельности, а кому не нравится, он никого не держит.

Что мы взрослые люди, можем с маршрута сойти, если нам хочется, он разве против? Но не будьте свиньями, предупредите, что уходите. Где это он видел, чтобы свиньи о чём-то предупреждали? Или наоборот, не предупреждали.

Ох он орал… В общем, правильно орал. Если руководителя не можете догнать, последним сообщите и идите на… на все четыре стороны! Чтобы я не ждал и не переживал, что вы там валяетесь с переломанными руками.

Гордея лучше не трогать, когда он такой. Ему, конечно, обидно. А нам не обидно – за Гальку упрёки выслушивать? Но мы молчали, стояли и слушали, руководитель всё-таки. По-тихому уйти – конечно, непорядочно. Но Галя полную сумку опят набрала, я видела, там много было… И догнать не могла, мы быстро шли, мы всегда быстро ходим. А дорога прямая, только в конце надо налево свернуть, потом свернуть направо и по просеке до самых озёр. А оттуда по шоссе до станции три километра, Галя доплелась, наверное, по темноте, а мы уехали давно.

Так что зря Гордей разорялся. Потом вроде успокаиваться начал, пошутил даже про переломанные руки. И тут Юлька с Любой как заржут! Хохочут, не останавливаются. Гордеев плюнул и ушёл, и весь привал как сыч просидел, Наталья ему чаю отнесла.

Потом всю дорогу молчал и вздыхал.

18 ноября 2018. Галя к нам больше не приходит, я ей звонила ещё раз, лучше бы не звонила. Сотовый не отвечает, а по городскому мать её как начала на меня орать, матом. Хорошо, что я по телефону позвонила, а не в дверь. Я мат, конечно, знаю, но такого никогда не слышала. Дочка в институте учится, музыку любит, поёт заслушаешься. А мама пень-колода. Может, неродная?

25 ноября 2018. У Любы с Юлей репертуар просто невероятный! «Маруся отравилась», «Кабаре безумного Пьеро», «Рамамба в осеннем парке» и «Как упоительны в России вечера», только слова другие: «Как упоительны у Машки буфера, её наивность, поцелуи в переулке. Я говорил ей о любви и мял ей булки, я был готов с ней обжиматься до утра».

А ещё – «Зеро», «Мальчоночка» и «Овод» Анны Пингиной. И всё это под две гитары. Жаль, нельзя пианино в лес прикатить, я бы тоже сыграла.

Дима предложил, кстати. А Виталик за меня заступился и Димке стал объяснять, что рояль в поход нельзя, но можно клавиетту купить, скинуться всей группой и купить. Димка уже смеяться собрался, уже рот открыл, а тут Виталик ему – про клавиетту. И откуда знает? Она, правда, больше на аккордеон похожа, но клавиши как у рояля, а звук как у губной гармошки. Может, и правда купить?

29 ноября 2018. Ура! Зима! Столько снега выпало! Никогда такого не было, в ноябре зима! И метели просто сказочные. Вчера был последний пеший поход, в снегу по колено, до станции еле дошли, а Гордеев падал всё время, его поднимают, а он опять падает. Мы снега полные сапоги набрали. И решили открыть лыжный сезон. А лес в завалах весь, после того урагана. На грунтовке-то чисто, распилили и увезли, а дальше через каждые десять шагов дерево лежит. Гордеев сказал, это полезно, а что ещё он мог сказать? И как мы в лыжах будем через них перелезать, не знаю. Послезавтра узнаю»

2 декабря 2018. Как мы вчера шли – ужас ужасный. Называется оздоровительный поход. Полумёртвыми дошли. Завалы. Осенью мы через них перелезали и шли себе дальше, а с лыжами – как? Снимаем-надеваем, снимаем-надеваем, а ехать не получается, а получается школа начинающего лыжника. Про школу – это я придумала, и все смеялись, и Гордеев смеялся, а Наталью аж перекосило. Ненавидит она меня, что ли?

Наталья

Наталья невзлюбила Надю по одной простой причине: Надя была пианисткой, а Наталья так ею и не стала, хотя училась в музыкальной школе. Наташина преподавательница хвасталась перед коллегами ученицей, которая, как она говорила, от бога.

Зато в обычной школе её прозвали заучкой: ни с кем не дружит, в рейтузах ходит. А девчонки в колготочках тоненьких, паутинка называется. И косы, а у девчонок причёски навороченные, учителя в обморок падают, а им всё равно, главное – чтобы красиво и чтобы – падали.

Косы не позволяла отрезать бабушка, а рейтузы заставляла носить мама, потому что в школе холодно, и из окон дует. Наташа не хотела расстраивать маму и бабушку, которых любила, и они её любили, а больше никто не любил.

Бабушка была – Наташиного отца. Вырастила его, маленького, и правнучку вырастила, и до двенадцати лет заплетала ей косы. Однажды на уроке физкультуры коса расплелась, и все девчонки наблюдали за Наташиными отчаянными попытками справиться с волосами.

– Иди сюда. Стой, не дёргайся. Я заплету – Света Веденеева заплела непослушную косу, завязала бант, расправила. Света с ней не дружила, просто так заплела. Пожалела неумеху.

Дома Наташа объявила, что будет причёсываться сама, бабушка заплакала и сказала, что – вот, вырастила, больше не нужна. «Жить не хочу, умереть хочу! Сердце, будь ты камень!» – причитала бабушка. Это её «сердце, будь ты камень» Наташа будет помнить долго, всю жизнь.

Когда от них ушёл Наташин папа, Стефания Генриховна осталась с ними, воспитывала шестилетнюю правнучку, пока её невестка работала за троих. Невестку Стефа называла безмозглой курицей, за то что отказалась от алиментов. На прабабушкиных похоронах Наташин папа заявил, что они угробили его Стефу, ехали на ней и не жалели, не щадили. Наташа так и не поняла, за что надо было жалеть бабушку, жила себе и жила, каши вкусные варила.

Вот её, Наташу, кто бы пожалел.

Без бабушки (и бабушкиной пенсии) жизнь изменилась не в лучшую сторону. Косы мама предложила остричь, на них шампуня не накупишься. Наташа воображала, как явится в класс с модной стрижкой и все ахнут. Но на модную стрижку денег у мамы не было, и Наташу остригли под мальчика.

Всё в жизни было до обидного несправедливо. Музыкальную школу пришлось бросить не доучившись. Сшитый мамой зелёный брючный костюм (мальчуковый, по выражению соседки), делал её похожей на мальчика, и в автобусе Наташа слышала: «Мальчик, передай, пожалуйста, за проезд». «Мальчик, ты выходишь?». Она молча уступала место у дверей, молча передавала мелочь на билет, а чувство неполноценности росло с каждым автобусом, с каждым прожитым днём.

На свой первый школьный вечер она пришла в длинной юбке и блузке с кружевным воротничком. Блузка сидела колом, потому что Наташа не любила примерки, переминалась с ноги на ногу, мама сердилась, булавки сыпались дождём, мама закалывала их снова… «Под юбку заправить, и будет ничего. Зато материал хороший. И потом, в тебе должны видеть человека, а не блузку» – поучала мама.

Но видели почему-то только блузку, с дурацким воротником и манжетами, тоже дурацкими. А её, Наташу, не замечали. Простояв полчаса у стенки, она хотела было пойти домой, как вдруг услышала:

– Селянка, а селянка? Ты гопака умеешь танцевать?

– Не умею, – честно призналась Наташа, с трудом соображая, что это она – селянка, и что теперь делать, что ей делать? Завтра весь класс будет называть её селянкой, потому что на вечер она явилась в юбке до пят и в деревенской цветастой кофте. Наташа только сейчас поняла, что кофта деревенская.

– А если не умеешь, чего тогда тут стоишь?

Домой она летела стрелой, юбку больше не надевала и на школьных вечерах не появлялась. С ней только гопака танцевать.

Музыкальная школа была единственной отдушиной и дарила надежду на будущее. После музыкалки Наташа садилась за уроки, а после уроков садилась за макрамэ. Плела из тонких кожаных лент красивые поясные ремни и затейливые украшения-ожерелья, вязала сумки из цветного сутажа – ажурного плетения, с узорами. Мама продавала их на рынке и денег им хватало.

За два года до окончания с музыкальной школой пришлось расстаться, класс фортепиано стоил дорого, а музыка не профессия, сказала мама. Наташа сначала обрадовалась: не придётся в автобусе выслушивать: «Мальчик, на следующей выходишь?», а музыкой она будет заниматься самостоятельно, и поступит в училище, с её абсолютным слухом и беглостью пальцев. А потом поняла, что не сможет подготовиться в училище сама, без педагога, ведь некому говорить, что не так, некому учить, некому подбирать программу.

В восемнадцать лет Наташа предприняла смелую попытку вырваться из-под маминой опеки. Вспоминать о попытке не хотелось до сих пор. Мама не пустила Наташиного жениха на порог, и Наташа ушла вместе с ним, а через два года вернулась.

Часть 8

Лыжный блин

Открытие лыжного сезона ознаменовалось крылатой фразой Виталика «Лыжный блин комом». Маршрут пришлось изменить, и пробираться к месту привала окольными путями. Так даже интересней, думала Надя. То есть, старалась думать, потому что устала: группа сделала порядочный крюк, идти в нужном направлении не получалось: путь надёжно преграждали поваленные деревья.

– Лес стоит на страже, – пошутил Виталик.

Гордеев через силу улыбнулся. У Виталика ноги железные, он на Чегеме спасателем работал, а Гордеев работал начальником дороги, и здорово устал, и остальные тоже устали. Дойти бы засветло до станции. А они о привале мечтают. Без привала придётся сегодня…

Гордееву было жалко «своих людей», как он привык называть этих девятерых. Сникли все, кроме Виталика и Лося, с этими всё ясно, а вот Надя Жемаева еле идёт, и Голубева не капризничает и не отпускает циничных замечаний в адрес Виталика, который опять «напрыскался одеколоном, развонялся на весь лес, я что, одеколон твой нюхать сюда пришла? Я к тебе обращаюсь, спасатель фигов!».

Голубева молчала, хотя обычно не стеснялась в выражениях и мало походила на артистку, представителя высокого искусства, какой её считал Гордеев. Может, они все такие, люди искусства? Тогда пиши пропало…

Выступление «MaximumShow» он видел на Ютубе, специально посмотрел (Лериной фамилии в титрах почему-то не обнаружилось), и теперь удивлялся, как в ней это соединяется – грациозность и грубость, пластичность жестов и площадная лексика. Она невыносима.

Но салаты готовит волшебные, да и Виталик её побаивается и помалкивает, а раньше нёс совсем уж несусветное, про то как пил с балеринами шампанское в Большом. Лера на него зыркнула и сказала одну фразу, но какую! Тебе, говорит, за балкон четвертого яруса полжизни работать, а шампанское там без тебя есть с кем пить, так что сильно не переживай.

– Нам бы бензопилу, прорубили бы дорогу и помчались с ветерком! – пошутил Дима-Лось. Все одновременно подумали о бензопиле. И удивились, услышав характерное жужжание и звук вгрызающегося в дерево железа. Откуда в такой глуши лесорубы? Посовещавшись, поехали на звук по едва приметной лыжне, присыпанной свежим снегом.

Лыжня вывела к неглубокому оврагу.

– По долинам и аа-враа-гам! Шла диви-зи-я впее-рёд! – заорал Виталик, и шедшая впереди него Голубева от неожиданности села с размаху на пятую точку.

Кррак!

– Тварь. Я лыжу сломала из-за тебя. И копчик ушибла. Что ж ты орёшь, тварь такая?

Виталик за «тварь» не обиделся и радостно заржал:

– Лыжу – это хорошо. Хуже, когда ногу.

– Что ты там про копчик говорила? Дай посмотрю, – сунулся к ней Гордеев, а к Лерке с такими шуточками лучше не соваться. Нарвёшься.

Гордей и нарвался.

– Ой, да заткнись ты! Меня тошнит уже от вас, от всех. Мне завтра на… на работу, а я так хлопнулась… больно.

– Вот он, характер, во всей красе. Могла бы уважение проявить к руководителю, сказала бы, помолчи, уважаемый, без тебя тошно, а с тобой ещё тошнее.

– Что вы ржёте, дураки, как я теперь поеду?

– Ты не поедешь, ты пешком пойдёшь, голуба.

Приземлилась «голуба» знатно: сломала не только лыжу, но и крепление, когда пыталась подняться. Лыжа с отломанным мыском это ещё не самое страшное, у Гордеева накладной мысок есть, металлический, на заводе по заказу сделанный. А вот лопнувшее крепление – беда.

Не очень приятная ситуация, размышлял Дима. И прав Гордеев, хорошо что Валерия Голубева (для своих – голуба, голубица, голубиная душа, птичка певчая) лыжу сломала, а могла бы ногу сломать. Счастья своего не понимает.

Канистра с глазами

В овражек спустились «лесенкой». Снег внизу был в жёлтых разводах и пропитался водой. Это не овраг, это речка, сообразил Гордеев. И заорал, как давеча Виталик:

– Быстро! Проходим быстро! Здесь вода близко.

Лера злилась. Весь день они останавливались, снимали лыжи, перекидывали их через дерево, переставляли лыжные палки, перелезали, надевали лыжи, три минуты ехали, снова снимали-перелезали-надевали… Веселуха. А теперь этот чёртов овраг, откуда он взялся? И речка эта чёртова. А Гордееву не холодно не жарко, не извинился даже. Головой не подумал, что на лыжах преодоления препятствий не получится.

Надя дышала как паровоз и держалась подальше от Васьки, чтобы он не заметил. Когда переходили речку, снег под лыжами угрожающе прогибался, лёд, наверное, слабый. Интересно, здесь глубоко? По склону поднимались молча и быстро. Если бы не эта вынужденная остановка с Голубевой, Надя не смогла бы идти дальше, упала бы и умерла, от такого подъёма. А остальные ничего, дыхание не сбилось даже.

На сломанную голубевскую лыжу надели наконечник, ногу примотали к лыже связанными носовыми платками. Как назло, ни у кого не нашлось верёвки. Или хоть запасных шнурков. Лера молчала, но Гордеев знал, как трудно ехать с «костылём» – тяжёлым железным наконечником, а уж с привязанной ногой совсем… От Голубевой не знаешь чего ждать, на Виталю наорала, а тут молчит, не жалуется, а ведь имеет полное право.

По другую сторону овражка простиралось замёрзшее болото с былками сухого камыша и чёрными берёзами. Мёртвыми. Летом здесь не пройти, механически отметил Гордеев.

Через болото тянулся свежий санный след, глубокий, словно везли что-то очень тяжёлое. Надя, которой от чёрных берёз стало как-то жутковато, сразу подумала про труп. Надиной неуёмной фантазии позавидовали бы Сименон и Честертон, взятые вместе.

Группа повеселела и разогналась: лыжню прокладывать не надо, снег неглубокий, катись не хочу. Голубева и тут отличилась, всем ничего, а её угораздило наехать на какой-то бугорок. Не могла объехать, голубиная душа.

Лера ахнула и резко остановилась.

– Ну и что тут у нас? – обречённо спросил Дима-Лось, и Лера поняла его слова буквально.

– Тут бугор какой-то, твёрдый… – Лера раскопала палкой снег и объявила оторопевшей группе: – Череп. Человеческий. Я на череп наехала. Я прям почувствовала, как кость под ногой хрустнула. Ой, смотрите, у него глаза…

Засмеяться никто не успел: Голубева побелела и стала заваливаться набок. Лось едва успел её подхватить. Ткнул палкой в «череп» и заорал Голубевой прямо в ухо:

– Дура! Это канистра! Какие глаза? Это просто дырки! В ней дырки проколоты, потому её и бросили. Не могла объехать, курица!

Валерия Голубева, бывшая солистка «Кремлёвского классического» (и далее по наклонной плоскости: «Русские забавы», «Латинский квартал», шоу-балет «MaximumShow»), а ныне модель, которую со времён училищных педагогов никто не называл курицей, и уж тем более дурой, испуганно заморгала, уставившись на белую пластиковую канистру, проколотую в двух местах. Сквозь проколы проступал чёрный лёд. Вода болотная, торфяная, оттого и чёрная.

Над ней смеялась вся группа: канистра и в самом деле напоминала череп – безносый, с чёрными провалами глазниц. Отсмеявшись, поехали дальше. Голубева отстала – сломанное крепление не держало, лыжа то и дело снималась с ноги. Возвращаться? Да мы уже половину маршрута прошли, так что всё одно – что вперёд, что назад, километров столько же. Голубевой их не пройти. Вот же чёрт! Всю дорогу еле тащились, сейчас только разогнались – и на́ тебе!

Гипсовые дети

За болотом обнаружилась берёзовая роща, призрачно красивая: белые берёзы, белый снег… И белое небо. Дима-Лось догнал Гордеева, сказал с тревогой: «Кажется, сейчас начнётся…»

Гордеев и сам видел, что – начнётся. А небо белое от снега, который сыпал всё гуще и скоро перешёл в метель. Только метели им и не хватало.

Роща была на взгорке, подъём Голубева одолела с трудом, платки развязались, лыжа сваливалась с ноги, Лера останавливалась, надевала, привязывала… И молчала. Вот же характер! То истерику закатит на пустом месте, суп на снег выплеснет, то из-за канистры «с глазами» в обморок падает. А тут полное право имеет поныть, а молчит. Выдержка железная. Не хочет никого подводить, знает, что из-за неё все встанут и будут ждать. И мёрзнуть, одеты-то легко, куртки в рюкзаках.

В группе своих не бросали. А Лера своя. В сердце Георгия Гордеева толкнулась гордость за группу, и он впервые подумал о Ларисе без горечи. Жена выбрала свой путь, а он выбрал свой, и не пожалеет, куда бы он ни привёл.

Путь привёл к бетонному забору. Справа, метрах в пяти, виднеется пролом, оттуда тянуло печным дымом, к которому отчётливо примешивался запах тушёнки.

– Удачно вышли, – прокомментировал Виталик.

Куда уж удачнее… Метель густела на глазах, заметала следы, превратилась в белую пургу. Гордеев принюхался и скомандовал:

– Сворачиваем! Кажется, дачи. У них и верёвкой разживёмся, и дорогу спросим. Хотя – откуда здесь дачи, дачи ближе к станции, а мы посередине где-то. Приехали, что называется.

– Покатались, – подытожил Лось. И взглянув на Леру, добавил: – Ничего. У нас вся зима впереди, мы своё возьмём. А ты не кисни, у меня тыща рублей с собой, за тыщу тебя до дома довезут. До подъезда. С ветерком.

– Нет, с ветерком не надо, – поёжилась Лера. – Ветерка мне хватило…

«Надо же, шутит ещё!» – восхитился Гордеев.

Пролом был узкий, с торчащей ржавой арматурой. Лыжи пришлось снять, потом снова надевать, все проделали это автоматически, за день привыкли уже. Девять человек бодро двигались по обсаженной берёзами аллее. Гипсовые статуи возникали из снежной круговерти белыми призраками. Один держал в гипсовых руках обломок гипсового горна! Лагерь! Старый, советских времён, и пионеры с горнами.

– Ну что, в пионеры будем вступать, или пешком пойдём? – отличился Виталик. Он иногда такое скажет, что не знаешь как ответить. Голубева удивилась:

– Что это у него? Мороженое, что ли?

Обломанный горн с торчащей железякой и впрямь походил на эскимо на палочке, которое доедал гипсовый пионер.

– Эскимо в белой глазури. Ща купишь себе такое, за углом мини-маркет, – сообщил Дима, ухмыляясь.

Народ радостно заржал. Лера смотрела непонимающе.

Сколько ей? Лет двадцать. Дитя девяностых, пионеров она не застала, ей простительно. А Гордееву за пятьдесят, и пионерское гордое детство он помнит до сих пор.

– Тебе сколько годков-то?

– Тридцать два.

Опаньки. Кто же вот так, сразу, про возраст… Устала, наверное, вот и… Как тридцать два? Ни фига себе. Ни себе фига.

– А тебе?

– Пятьдесят.

– Старый.

Гордеев обозлился. На себя, за то что соврал про возраст. На метель. На лагерь этот дурацкий, детей здесь, ясно дело, нет, но есть же дорога от лагеря до станции, значит, доедем, и наплевать нам на метель. Нет, всё-таки он молодец, вывел группу!

Часть 9

Хорошие люди

Дом они увидели не сразу, потому что он был за поворотом – настоящий, с тремя окошками и трубой. Труба густо дымила, и пахло почему-то колбасой. Коптильня у них, что ли?

Все поднажали и помчались. Лера отстала: она шла пешком, поминутно оскальзываясь и теряя то палки, то лыжи, которые не удосужилась связать. И конечно, упала, засмотревшись на беседку, в которой кто-то был. Какое-то движение. Лера уцепилась за перила беседки и хотела встать, сверху протянулась чья-то голая рука и ухватила её за ворот штормовки. Ноги оторвались от земли, и Голубева вознеслась наверх.

– Ммма-ааа-ааа!

– Не ори, оглушила, – услышала Лера. Голая рука (впрочем, какая она голая, просто рукав закатан) принадлежала парню – высокому, со звероватым лицом, в мешковатой одежде, но удивительно харизматичному.

– Что, нравлюсь? В спасителей всегда влюбляются, это классика жанра. А знаешь, ты мне тоже нравишься, – нахально заявил парень. Лера с усилием отвела от «спасителя» глаза и покраснела. Слава богу, никто не видел, все разглядывали дом.

Сказать точнее, маленький домишко с трубой и собачьей конурой. Труба весело дымила, собака весело тявкала. У сарая самодельные сани с широкими полозьями, длинные, как нарта. Прислоненная к стене бензопила оптимистично-оранжевого цвета показалась Наде зловещей. Вот в такой глуши, посреди болота, и должен жить маньяк. А они к нему в гости припёрлись. Надя прикусила губу и осторожно попятилась от сарая и от пилы.

Маньяк приглашающе махнул рукой, и Гордеев облегчённо выдохнул. Как он здесь живёт, здесь же ни воды, ни электричества. Лагерь, похоже, брошенный. Зато понятно, откуда взялась канистра, из-за которой перепугалась Голубева. Вот же чёртова девка, вечно с ней что-то случается. Ничего, сейчас попросим у хозяев верёвку, или хоть проволоку, стянем крепление, до станции дойдёт, размышлял Георгий.

Словно в ответ на его мысли, Голубева наклонилась и подняла что-то с тропинки. При ближайшем рассмотрении это «что-то» оказалось рёберной костью.

– А-ааа!! Она человеческая-ааа! Человеческая кость! А-ааа!– вопила Голубева, держа ребро в руках и глядя на всех выпученными глазами. Глаза Гордееву не нравились. Так и с ума сойдёт, с неё станется.

Отобрав у Леры кость, он бросил её собаке, которая нетерпеливо прыгала вокруг, недоумевая, зачем чужакам понадобилась её игрушка.

– Чего она у вас орёт всё время? Припадочная, что ли? – озвучил гордеевские мысли хозяин дома.

– Да вот, кость увидела, – «нашёлся с ответом» Гордеев.

– Шаря притащила? Я когда мясо рублю, всегда пару рёбер ей оставляю, она любит помусолить, вон, добела обглодала, – улыбнулся хозяин. – А вы к нам в гости или так, проездом?

Пока женщины возились с Голубевой (стресс оказался слишком сильным, Леру трясло), мужчины успели познакомиться. Иван и Марита оказались беженцами, откуда-то из Молдавии. Положенные им «подъёмные» расходовать не спешили, устроились сторожами в летний лагерь. И зарплату платят, какую-никакую, и продукты оставили, муку, крупу, похвастал Иван.

– Мы в корпусе отказались селиться, они не отапливаются, корпуса-то. А здесь печка. Зиму поживём, а там посмотрим. Нам здесь нравится. Дрова недалеко, дачный посёлок недалеко, на бойне неплохо платят, мясо свежее всю зиму, летом ягоды-грибы, огород сеструха насадила, растёт что-нито. А воды у нас тут – хоть залейся, речка за болотом, воду кипятим и пьём, и ничего, живые-здоровые. Да вы зайдите, погрейтесь, – пригласил хозяин.

Пришедшей в себя Голубевой он сунул в руки стакан, в котором плескалась зеленоватая жидкость.

– Это чё, «MangaJo»? (прим.: напиток, зеленый чай с ягодой годжи).

Иван ободряюще улыбнулся и кивнул. Осушив стакан, Голубева очумело затрясла головой.

– Да ты чё, рехнулся? Ты чё мне налил-то, остолоп? Мне же нельзя, мне на… на работу завтра с утра, от меня же перегаром будет пахнуть! Я же думала, это чай… зелёный, а это…

На Лерином лице появилось осмысленное выражение.

– Чистой воды первач, на пшеничке, сам бражку ставил, сам гнал. Ох, борзое зелье! Мёртвого поднимет! И эта, кукла ваша, оживела, – обрадовался «остолоп».

В домике было тепло и вкусно пахло тушёным мясом. У стола хлопотала молодая черноглазая женщина, похожая на гуцулку с закарпатской открытки.

– А у нас генератор в сарайке, от него и греемся, на холод не жалуемся, – улыбнулась Марита. – Вы сами-то кто будете? Туристы? К нам не подобраться, болота кругом, гостей бог редко посылает. Ваня-то в посёлок кажин день мотается, обвальщик он, на бойне. А я лагерь караулю… Да что здесь брать, одни статуи да кровати железные в корпусах. Он хоть там с людями, а я здесь и говорить разучилась, – скороговоркой сыпала Марита, не переставая что-то мешать в котелке, стоящем на самодельной печке из обмазанных глиной кирпичей.

Гордеев подумал, что если лагерь действующий, должно же быть электричество, и водопровод должен быть. Или на зиму отключили всё? Как же они живут… Да у них печка, и лес рядом, дров полно. И генератор. А парень молодец, хваткий.

У сарая обнаружились две пары лыж, воткнутые в снег вертикально. Иван смерил Леру взглядом, улыбнулся извинительно:

– Не смотри, не отдам. Здесь без лыж шагу не шагнёшь, пропадёшь.

Вынес из сарая новенькое крепление, протянул с улыбкой:

– На. Сама поставишь? А хочешь, я поставлю.

Лера протянула «спасителю» сломанную лыжу, Иван достал откуда-то отвёртку и вмиг поменял крепление.

– Другим разом кататься поедешь, вернёшь. Здесь крепления не купишь, магазина такого нет.

Лера кивнула, разглядывая украдкой Ивана, который ей нравился. С сестрой живёт, надо же. А она подумала, жена. Лыжи у сарая пластиковые, дорогие, Лера разбиралась. Подумав мимоходом, откуда у беженцев деньги на такую красоту, сунула ногу в крепление и засмеялась: «Как раз! Как раз будут!».

Восемь человек поместились в избушке с трудом, но никто не жаловался, сидели на полу и наслаждались теплом, щедро расточаемым бокастой печуркой.

Иван поманил Гордеева, оба вышли на крыльцо, и там он что-то рассказывал Георгию, водя руками, как ветряная мельница. Дорогу, наверное, показывал.

Лера посмотрела в окно на этих двоих, достала из рюкзака тёплую куртку и вышла, остальные на неё покосились и остались сидеть. Про дорогу слушать было неинтересно, и она занялась лыжами. Подержала в руках понравившуюся ей пару. Атомик. Лёгкие. Классные. А вторые – явно мужские.

– Это мадшус, норвежские, – подсказали из-за плеча.

– Виталик? Ты как здесь оказался?

– На таких Бьорндален катался, король биатлона, – Виталик проигнорировал вопрос.

– Почему катался? Он и сейчас катается.

– Ни фига. Откатался уже. В сорок четыре года проблемы с сердцем. Жаль, хороший парень. А ты спортсменка, что ли? Лыжница?

– Нет, просто люблю биатлон. Ты же знаешь, я на лыжах катаюсь хуже всех. Издеваешься?

– Нет, почему… – стушевался Виталик.

А он ничего, когда не врёт. Но с Иваном не сравнить: Виталя кряжистый, неказистый, и в глаза заглядывает, как собака. Дурацкая манера. А Иван высокий, цыганистый. И бородка а ля Д”Артаньян. И волосы красивые, волнистые. Только взгляд странный. Лера поёжилась.

Чьи-то руки взяли её за плечи, бесцеремонно повернули, и Лера уставилась на стоящего перед ней Ивана. Почему он так смотрит? Нравлюсь я ему, что ли… Но тогда смотрят совсем по-другому.

Иван опустился на корточки и уставился ей в глаза. Под его взглядом Лера поёжилась, под тёплой курткой по спине пробежали мурашки. Почему он так смотрит?

– Говоришь, кататься не умеешь? Так приезжай, я научу, – улыбнулся Иван. А у него хорошая улыбка.

– Холодно тебе? Так иди в дом. Ты зачем вышла-то?

– Я… лыжи посмотреть.

– Без лыж здесь не пройдёшь, декабрь толком не начался, а замело всё насмерть, видала? Метель стихает вроде. – Иван потянулся как зверь, всем телом. И ушёл в дом.

Когда группа вышла «на свежий воздух», глазам Гордеева со товарищи предстало интересное зрелище: Голубева с Виталиком сидели на санках у сарая (Виталик сказал, что санки называются тобагган, на горнолыжных курортах такие) и оживлённо беседовали непонятно о чём. Усиленные канты, прямая геометрия, жёсткость, арка прогиба, холодная структура, атомик рэдстер, мадшус, саломон…

Гордеев достал свисток и оглушительно свистнул. Оба вздрогнули, и непонимающе на него уставились.

– Ты прям как электричка на переезде… – изрекла Лера и капризно позвала: – Иван! Где мои лыжи?

Гордеев вздохнул с облегчением. Вот теперь она стала самой собой. Всё, можно ехать.

Через час они сидели вокруг костра, до которого дошли не плутая: Гордеев сориентировался и вывел группу к месту стоянки.

Всю обратную дорогу им было весело: вспоминали Лерин перепуг, канистру с глазами и человеческое ребро, оказавшееся телячьим.

От встречи с переселенцами у всех осталось тёплое чувство, хотелось их отблагодарить. Решено было купить несколько буханок хлеба, упаковку цейлонского чая и шоколадные конфеты. Гостинцы. Ну и крепление отдать.

Часть 10

Ой, Маричка, чичери

Буханкам Марита обрадовалась, отломила корочку, запричмокивала: ржаной хлеб в их доме редкость, магазин-то далеко, вот если бы машина была…

– На дом накопим, потом и на машину с тобой заработаем, – пообещал сестре Иван.

Они хваткие, эти молдаване, думала Надя. Муку купили оптом, в мешках, им на машине привезли, и сахар привезли, и крупу, летом ещё. Корпуса закрыты, и кухня тоже, но им мясорубку электрическую отдали, и кастрюли, и котлы. И генератор электрический. А зачем? Здесь же есть электричество, вон столбы стоят.

– Хозяин платить не хочет, вот и вырубил. И воду. Говорит, скажите спасибо, что вам здесь жить позволили, вас же никто не возьмёт никуда, без трудовых книжек и медкарты. А какие карты, детишек здесь нет, одни мы.

С Иваном все согласились: хозяин рвач, и платит копейки, и если бы не бойня, им пришлось бы туго. А так – Ивану мясом платят, требуху так вообще бесплатно отдают, бери сколько унесёшь. И деньгами платят.

Брат и сестра Мунтяну заработанные деньги не тратили, откладывали на дом, который Марита присмотрела в посёлке, и хозяин согласился подождать.

– Да что мы всё о жизни, ну её к богу, жизнь. Проживём. Дом купим, отстроимся, летом в гости приедете к нам. Чай мы не чужие теперь. А давайте я вам песен наших спою?

«Ой, Маричка, чиче́ри, чичери-чичери,

Расчеши мне куче́ри, кучери-кучери!

Я бы тоби чесала, чесала-чесала

Кабы мати не знала, не знала, не знала».

* * *

Гордеев тихонько вышел. Надел лыжи и подъехал к главному корпусу. Дверь оказалась запертой. Окно на первом этаже выбито, местные постарались, а Иван проглядел. Или вовсе не смотрел. Вон ещё окно разбитое. Что он заработает, если будет так «охранять» вверенную ему территорию…

Говорят, молдаване, а песни поют гуцульские. Что-то здесь не складывалось. Дома Гордеев смотрел карту, бумажную, и в интернете смотрел, и не обнаружил поблизости никакой бойни. Животноводческий комплекс был, за восемь километров, и бойня была, но как он туда ездит? На лыжах-то недалеко, если умеючи, а они из Молдавии, там и снега-то не бывает. Или бывает? А летом? Ах, да, они же только с осени здесь живут, лагерь сторожат.

Лагерь этот на болоте почти, кто ж детей сюда повезёт? Это в советское время возили, а сейчас родители не согласятся, ещё и напишут куда следует, что дети болотными испарениями дышат. Хотя он за рощей, на взгорке, лагерь-то… Опять не складывается.

* * *

– Нескладно брешешь, Марютка. И группу – зачем привадила?

– Я, что ли, привадила? Сами пришли. Крепление отдали тебе. И хлеб нам не лишний, от тебя когда дождёшься в магазин сходить? Сухарей насушу с солькой, похрустим-побалуемся.

– Добалуемся. Они сюда дорожку проторят, лыжню проложат, народ повалит…

– Не повалит. Главный ихний казал, никто тут не катается, а они приблудились, заплутали. Ты с ими поедь, дорогу покажи, проводи на озеро, или куда им надо. Навигатор возьми.

– Казал… – передразнил сестру Иван. – нам с тобой казал, и другим скажет. Говорливый больно. А с песнями ты здорово придумала! Только они гуцульские, не молдавские.

– Так не знаю я молдавских. Я ж не молдаванка.

Из дневника Нади Рыбальченко

2 декабря 2018, продолжение. «Наш первый лыжный поход получился как первый блин – комом. По старому маршруту не пройти, пришлось новый прокладывать. Мы заблудились и попали в гости к очень хорошим людям. Лерка опять отличилась: лыжу сломала, ногу растянула, перепутала канистру с черепом, а говяжье ребро с человеческим. Орала как ненормальная, любо-дорого. Иван нам дорогу показал, мы до привала доехали за час, до Синеозера с ветерком долетели, даже Голубева.

Иван и Марита беженцы из Молдавии, или из Румынии, я не поняла. Живут в заброшенном летнем лагере, как им не страшно одним. Иван на Голубеву пялился, она его отшила, а у самой глаза блестят. Иван ей крепление новое поставил, сказал, с возвратом. Теперь она до субботы не доживёт, измается».

9 декабря 2018. Маршрут мы изменили, теперь ходим от Синеозера и туда же возвращаемся. Маршрут красивый, сначала вдоль шоссе, потом по просеке, там тоже деревья поваленные есть, но не так, как если от Донино идти. Лось пилу притащил и канистру с бензином, и мы не столько шли, сколько пилили и брёвна оттаскивали. Пила 12 кг весит.

А к лагерю вышли с другой стороны. Иван с Маритой нам обрадовались. Крепления Лера купила новые, вернула пару. Иван на неё так смотрел… И она смотрела. А ещё мы хлеба привезли, каждый по буханке, девять буханок. Магазин далеко, на лыжах не дойдёшь, завалы, а по шоссе идти три часа.

А тут мы – из рюкзаков буханки вынимаем! Марита на радостях пирогов нам дала с собой. Перчёные, душистые, вкуснющие. В кипящем масле жаренные. Мы на привале объелись, Гордей ругался, что не дойдём, столько сожрамши. Так и сказал, сожрамши.

Какие же сволочи на Гордея жалобы писали? Он ведь не для себя, он для людей, для нас всё делает. Жалко, что в турклубе не знают, какие у нас маршруты и какая группа дружная.

Марита песни пела молдавские, Юля с Любой слова записали, споют на Натальином дне рождения, это будет 22 декабря. Она привал попросила в подарок, на Синеозере. Подарочный привал, вот здорово! Юлька с Любой ради такого случая гитары принесут. Загубят инструмент. Если чехлы тёплые, может, ничего.

Подарочный привал

Натальин день рождения был первым в группе, остальные все летошные, как сказала бы Сидоровна. А первый блин у хозяйки всегда выходит комом: и соли маловато, и тесто густовато, разбавить надо.

С днём рождения вышло примерно так же.

На «подарочном» привале, в километре от Синего озера, побросали рюкзаки и поехали кататься. Сторожить остались Надя с Васькой, ну и снег разгребут заодно, для костра и восьмерых «приглашённых».

Впрочем, двое явились без приглашения: Люба с Юлей прихватили с собой мальчиков из института бизнеса, которых Гордеев почему-то невзлюбил. Заарканили наших соболюшек, теперь не перепутать бы, какая чья. «Мальчики» привезли устрашающее количество водки и сухого вина, и Гордеев им объяснил, что группа спортивная, сухой закон, по праздникам по чуть-чуть, и километраж по праздникам не отменяется. В таком вот духе. Мальчики от гордеевского неслабого тона опешили. Пошептались с двойняшками, и все четверо надулись. Детский сад.

– Ладно. Инструктаж окончен, – Гордеев решил не перегибать палку. – Если вы с нами, то остаётесь костровыми. Ваша задача расчистить площадку на одиннадцать человек и кострище. Так, чтобы всем места хватило и ходить можно было.

Парни недоумевали: снега по пояс, куда его девать? Им объяснили – куда, сунули в руки фанерки, и вчетвером они расчистили довольно большую площадку. Ваське с Надей ничего, привычные, а мальчики слегли. То есть, натурально: улеглись на снег и дышали как умирающие, по выражению Нади. Или вообще не дышали.

Синее озеро встретило ветром и солнцем, снег сверкал и переливался миллиардами огней. По озеру неслись как на крыльях, по длинному кругу вдоль берегов (по центру Гордей не разрешил: «Провалитесь, до берега вас тащить умаемся»). От ветра Наталья раскраснелась, в глазах цвета тёмной черешни плескалось солнце, или Гордееву так казалось. Да она молодая совсем. И красивая, и волосы красивые. И – одна, это сразу видно. Почему?..

Маята

С Валерой Наташа познакомилась в школе танцев, абонемент стоил недорого, а танцевать научиться хотелось. Парень оказался на удивление галантным, трогательно ухаживал, пел по телефону романсы. Наташа была на седьмом небе от радости, от гордости, от счастья. И переехала к жениху в подмосковное Струнино, не слушая маминых возражений. Хватит, наслушалась.

Жениться жених не торопился. «Молодые» обитали на съёмной квартире, за которую платили пополам. Недорого, потому что далеко от Москвы. Наташа хотела учиться, Валерка резонно возражал: «А жить мы на что будем?» и предлагал поискать работу, где больше платят, и не маяться маятой.

Маятой он называл её тоску по музыке, книгам, спектаклям, концертам, то есть – жизнь. Жизни не было, работы тоже не было (пришлось мыть подъезды и подметать дворы), а книги она брала в библиотеке, но читать их было некогда. Выходные мало отличались от будней: муж валялся на диване с банкой пива и пультом, телевизор орал, в стенку настойчиво стучали, Валерка приглушал звук, чтобы через пять минут включить снова.

«Что у вас телевизор весь день орёт? Житья нет от вас. Сказала бы своему» – жаловались соседи, и это «своему» примиряло Наташу с действительностью.

В Москву она приезжала нечасто. Валерка в такие дни отправлялся к своим – к матери и старшей сестре, жившим в том же Струнино и за два года ни разу их не навестившим. Обиделись на Наташу: московскую квартиру матери оставила.

Мама всплескивала руками, тащила дочь на кухню и кормила макаронами. В Струнино макароны невкусные, серые, а мамины – тают на языке. Она отвыкла от московских макарон и от московской жизни, поняла Наташа.

– Тебе сахарком посыпать или с соусом поешь? – спрашивала мама. «Всё экономит» – с неприязнью думала Наташа. Они с Валеркой ели макароны с тушёнкой.

– Ма, а пианино ты в другую комнату переставила? Как ты его двигала, оно ж тяжеленное!

– Продала. За квартиру я одна плачу, ты не помогаешь. Да за свет сколько плачу. Ты бы мне денежек дала.

Денег у Наташи не было, все уходили на квартиру и на питание. И на пиво Валерке. Мать не обижалась и винила во всём отца: «Сам как сыр в масле катается, а у меня супчик на водичке, угостить нечем. Ты бы батареи мне покрасила, краска старая под ванной, может, сгодится».

«Супчик на водичке» мирно уживался с новыми стеклопакетами и итальянской мебелью, но Наташа ничего не сказала, молча полезла под ванну…

От краски, щедро разбавленной уайт-спиритом, её мутило, и купленный в подарок торт, с которым они пили чай, пах краской, и чай тоже пах. Кухня была тёплая, чистая, уютная, телевизор «Самсунг», на окне турецкая органза. Наташа мечтала купить такую, и телевизор новый (у них с Валеркой старенький, хозяйкин). Но никак не могла собрать деньги, хотя работала на трёх участках, и Валерка работал.

В Струнино она приехала с одной лишь мыслью: лечь и закрыть глаза. Муж взглянул на неё и без слова приглушил звук в телевизоре. «Наташ, ты чего такая? Может, чаю согреть? Я тебя ждал-ждал… Сосиски сварю, будешь? А с чем будешь?»

И тут дверь распахнулась, бацнув с размаху о стенку, и в комнату без стука ввалилась Натальина несостоявшаяся свекровь.

И с порога начала орать, что Наташка (она так и назвала её, Наташка, как дворовую девку из сериала «Петербургские тайны») не ухаживает за мужиком (она так и говорила о сыне – мужик), не может наладить нормальный быт (почему она? почему не муж?), не умеет зарабатывать (да она зарабатывает больше Валерки!) и едет на её сыне, и вообще, вряд ли Наталья сможет её понять, зря она перед ней распинается. Ты своего роди, воспитай-вырасти, а потом придёт вот такая и будет пивом дешёвым спаивать кровиночку, что за дрянь ты ему покупаешь? Даже ребёнка родить не можешь!

Ребенка не хотел Валерка. Наталья ждала, что он об этом скажет, но он не сказал. Кровиночка оказался предателем и во всём соглашался с матерью: пиво дрянь, и квартирка дрянь, и быт не налажен, и зарабатывать Наталья могла бы больше.

Она собрала вещи и вернулась домой. Поступила в педагогический колледж и по-прежнему мыла подъезды и чистила мусоропроводы. Мать молчала, но обронила как-то: «По пловцу корыто», и этих слов Наталья ей не простила.

Часть 11

Я на тебе женюсь

Первый прокол допустил Гордеев. Пока накрывали праздничный стол и обговаривали «концертную программу», он сидел с Натальей, которой сегодня резать-чистить-готовить не позволяли, и взялся рассказывать ей о своей квартирной хозяйке, на которой всерьёз собирался жениться. «Лучше поздно, чем никогда» – пошутил Гордеев. Наталья выпрямила спину и убрала с лица улыбку, и Гордею бы остановиться, а его понесло вспоминать…

О дочери, которая живёт в Германии. О квартире, которую дочка сдаёт жильцам. О Сидоровне, у которой болели колени. А как им не болеть, когда она всю жизнь у плиты простояла. И не в столовой, в ресторане! Так что Гордееву сказочно повезло с женой. Это он так считал, что – с женой. А Антонина не считала. И женой не была, разговоры одни.

– Тонь.

– Аюшки.

– Мне с тобой хорошо. И домой всё время хочется. К тебе. Я на тебе женюсь.

– Чего удумал. Мне шестьдесят уже, забыл?

– Ну и мне… скоро будет.

– Не скоро. Семь лет большой срок.

– А мы не в тюрьме, нам срок не установлен. Я квартиру московскую дочке оставлю. Ты как, не против?

– А накой мне твоя квартира, у меня своя есть. И постоялец, на всю голову больной.

«Ну как с ней разговаривать? – жаловался Гордеев Наталье. – Может, посоветуешь чего? Когда комнату снимал, думал – необразованная баба, глупая. А вот поди ж ты, не могу без неё. Не в грамоте счастье».

Перескажи он этот разговор Сидоровне, она бы хлопнула его по лбу: «Нешто можно с одной бабой про другую гуторить?»

Но Гордеев не знал и «гуторил». Не знал он и о том, что Наталья тоже подумывала о замужестве, а конкретно – о Гордееве: по возрасту подходит, и внимателен к ней, вот и сейчас сидит рядом, обнимает за плечи. Дружески, конечно, но других-то он не обнимает, даже дружески.

Расстарались…

Наталья родилась в декабре, все остальные летошные, как сказала бы Сидоровна. «Летошные» расстарались, и на день рождения Наталья примерила красивый свитер из ангоры. И тут же сняла: прогорит у костра.

– Ой, не снимай! Он красивый такой! Ты в нём красивая такая!

– А из кого он, свитер?

– Из козы ангорской. Или из козла.

– Сообразили тоже, к костру – ангору.

– Это не коза, это лама, – ввинтилась Голубева. Ей отдали собранные на подарок деньги, и она не придумала ничего лучшего, как купить в дорогущем бутике дорогущий свитер.

– Почему к костру? Что ей, пойти в нём некуда? – заступился за именинницу Гордеев. Он же не знал, что – некуда.

Выпив кружку глинтвейна, сваренного в котелке по всем правилам, Наталья ляпнула, что ей сорок два, а все думали, что меньше.

Виталик не к месту (или к месту?) вспомнил Маяковского и провозгласил тост: «Лет до ста расти нам без старости». Местоимение «нам» Виталик заменил на «вам», и тост прозвучал удручающе, как – долгих лет.

Юля и Люба спели песню Андрея Макаревича «Давайте делать просто тишину». Чем окончательно добили именинницу.

«…И мы увидим в этой тишине

Как далеко мы были друг от друга,

Как думали, что мчимся на коне,

А сами просто бегали по кругу.

А думали, что мчимся на коне.

Как верили, что главное придет,

Себя считали кем-то из немногих

И ждали, что вот-вот произойдет

Счастливый поворот твоей дороги.

Судьбы твоей счастливый поворот.

Но век уже как будто на исходе

И скоро, без сомнения, пройдет,

А с нами ничего не происходит,

И вряд ли что-нибудь произойдёт».

Оттого, что ничего уже не произойдёт, хотелось плакать, но Наталья улыбалась, выслушивала поздравления и думала: «Скорей бы это всё кончилось».

Голубева пришла к такому же выводу, обидевшись за «ангорского козла». Подарок был царский, свитер она долго искала по бутикам, и долго торговалась, и ей было стыдно: собранных денег не хватало на «вот этот», а другой Лера брать не хотела. И повторяла упрямо: «Вот этот». В конце концов ей уступили, из бутика она вышла с тяжелым сердцем и с «вот этим» свитером. А на привале все издевались – над свитером, а значит, и над ней. Не то купила. Сами бы покупали.

Наталье она хотела подарить танец, даже юбку принесла и балетки, и наплевать что зима, не в комбинезоне же лыжном танцевать? Не в ботинках же? А теперь передумала, сидела нахохлившись, ковыряла ложечкой праздничный торт.

Надя, которая пекла этот торт полночи, обиделась: все едят, а она сидит с таким видом, словно перед ней не суфле, а кусок поролона. Откуда Наде было знать, что Лера обиделась за свитер, который Наталья убрала в рюкзак, а могла бы надеть, не сгорел бы, дрова сухие, искр нет совсем. Не к лицу седло корове, мстительно думала Лера.

Юля и Люба боялись за гитары: мороз усилился, у костра-то ничего, тепло, а нам их обратно нести, четыре километра и в вагоне холодно. И мальчишек не узнать, в поезде ехали весёлые, а сейчас умученные сидят. На лыжах с нами не поехали, отчего устали, непонятно. А Ваське с Надькой смешно, рот до ушей, хоть завязочки пришей.

Гордеев видел, что в группе творится что-то не то, и озвучил новость, которую приберегал под конец:

– Мне из Клуба звонили, обратно зовут, вторым руководителем к Зинчуку. Он старый стал, Саша Зинчук. Болеет часто, вот и задумался о дублёре. Он зимой не ходит, так что весной, сказали, приходи на комиссию, восстановим, хватит по лесам партизанить. И найдём мы тебе, Наталья, жениха. Я тебя с другом познакомлю, – оптимистично закончил Гордеев. Пошутил.

Все радовались и поздравляли Гордеева. Наталья делала вид, что тоже радуется. Приедет домой и наплачется вдосталь. Гордеев, её Гордеев, которым она гордилась и в которого была немножко влюблена, собирался её с кем-то знакомить. Его внимание, улыбки, разговоры – из жалости. Потому что она одна. Ну и что? Лерка Голубева тоже одна, а к ней попробуй подойди.

Ей не нужны женихи, ей Валерки хватило, на всю жизнь. Валерка оказался предателем, двое других оказались альфонсами, четвёртый оказался женатым, семейным, разводиться не собирался, так и сказал. Хоть бы обманул… но он её не обманывал, в отличие от двоих предыдущих. А Гордеев оказался сводником.

Обида воткнулась в сердце ржавым гвоздём, на который наступил когда-то Васька, и Наталья испугалась, что у него начнётся столбняк. Столбняк Васька изобразил мастерски. Разинул рот, в который кто-то сунул кусок колбасы. Было весело. Ногу смазали йодом, и она зажила. А сердце йодом не вылечишь. Наталье уже не хотелось за Гордеева замуж, и ни за кого не хотелось.

«А если есть там с тобою кто-то, не стану долго мучиться. Люблю тебя я до поворота, а дальше как получится!» – грянули Любины-Юлины мальчики, и Наталья вздрогнула.

Незамысловатые желания

У Гордеева был друг, начальник отделения дороги, тот самый, у которого Гордеев был замом. Вдовец, дети выросли, пенсия, как сейчас говорят, достойная. Гордеев показал ему походные фотографии – где они переходили по бревну ручей. Наталью Михаил заприметил сразу:

– А это кто, на бревне? Лицо такое странное.

– Не странное, а испуганное. Она боялась очень, бревно-то узкое. Вон, видишь, ей с другого конца руку протягивают, без руки три шага осталось сделать, этот момент я и запечатлел, для потомков.

– А у неё… потомки?

– Да нет у неё никого, – рассмеялся Гордеев. – Старая дева.

– Старая дева это романтично. Она не старая. И красивая, и коса у неё красивая.

– И коса, и характер ровный, и хозяйка умелая, на привале суп сварит, стол накроет любо-дорого. А ты чего расспрашивать взялся? Жениться собрался? На Наташке?

Гордеев безуспешно пытался вытащить друга в поход, но тот проявил упорство:

– Я вам всю обедню испорчу, ныть буду, отставать буду, и твоя Наталья на мне поставит крест. Ба-а-альшой такой. Я лыжи в руках не держал.

– Я тоже. Кто же их в руках держит? На них катаются.

– Уговорил. Как снег растает, приду в твой поход. С Натальей знакомиться. Красивая девка… даже с перепуганным лицом.

На том и порешили. О том, что творится в лесу, когда там только-только растаял снег, Гордеев другу рассказывать не стал.

* * *

День рождения, казалось, никогда не кончится. Ели, пили, пели… Все песни на одну тему. «Приходи ко мне, Глафира, я намаялся один». Без неё, Натальи, никто не мается, даже мама. Квартиру они разменяли, мама осталась в Москве, а Наташа переехала в Синеозеро, в крошечную однушку, где ей никто не скажет «по пловцу корыто». На работу ездить далеко, зато спокойно. Зато никто не скажет…

Домой она звонила редко, приезжала ещё реже. Зачем? Красить батареи?

Батареи теперь красил мамин новый муж, который ясно дал понять, что она, Наталья, лишняя, на квартиру пусть не рассчитывает, а о маме (он так и сказал – о маме) он позаботится, так что приезжать не обязательно, У Натальи в Синеозере своя квартира и своя жизнь, а у них своя, дружить домами не получится.

Мама маячила за мужниной спиной, смотрела виновато, но не возражала. Как когда-то Валерка.

Больше она к матери не ездила.

Часть 12

Ей просто хотелось…

Ей просто хотелось быть рядом с людьми. Сидеть у костра, слушать песни и воображать, будто это она – «милая моя, солнышко лесное, где, в каких краях встретишься со мною».

«А молодой корнет, в Наталию влюблённый, он всё стоит пред ней, коленопреклонённый» – пела Надя, и Наталья представляла этого корнета, который ждёт её где-то до сих пор, и может быть… Нет, не может. Это у Нади «может», а у неё, Натальи, впереди старость. Одинокая. Беспощадная.

После того как Гордеев, захмелев от глинтвейна (в который Юлины-Любины мальчики хорошо добавили коньяку), поведал ей о квартирной хозяйке, на которой собрался жениться, у Натальи внутри всё рухнуло. Она замкнулась, от разговоров уходила, в группу пришла один раз, на Старый новый год, а потом и вовсе не появлялась.

И отводила душу, приезжая в гостеприимный дом Мунтяну через выходной, на пироги. С Маритой было легко, и Наталья рассказывала ей обо всём. О матери. О том как жили в Струнино с Валеркой. О своих неудачах на любовном фронте. О том, как приехала к матери, и как её выгнал мамин муж, а мама не заступилась, значит, согласна.

Марита не стала ей сочувствовать, рассказала свою историю, и Наталья уже не жалела себя, а жалела Мариту. Одни на свете остались, с братом. «Брат женится, куда я пойду? Приживалкой к ним?» – вздыхала Марита. И не позволяя себе раскисать, хлопотала, угощала гостью свиными котлетами, в которые не добавляла хлеб, и они получились странного вкуса. Хлеба-то не купить, магазин далеко, а бойня рядом, так на мясе и живём.

Наталья каждый раз привозила им ржаную буханку, и каждый раз Марита всплёскивала руками и по-детски радовалась. От Синеозера, если дорогу знать, на лыжах часа два или два с половиной. А Иван знал. Правда, он работает каждый день, и тоже далеко, и тоже на лыжах. Что ж у них там, магазина нет? А впрочем, зачем им хлеб, у них муки полно.

Марита всегда была занята: крутила в мясорубке фарш, замешивала тесто, лепила пирожки, которые продавала на дачах.

– Здесь дачи зимние недалеко. Охрана, собаки в вольере и забор железный. Меня они пускают, знают уже. И пироги разбирают, на цену не смотрят. Богатые они, дачники-то. Дома как дворцы. А руки не из того места растут. Им пятьдесят рублей за пирожок не деньги, а в короб сотня входит, и больше входит. Пять тыщ за́раз в дом приношу, а когда и шесть, – хвасталась Марита.

Наталья покосилась на высокий плетёный короб с лямками, выстеленный белой тканевой салфеткой.

– Как ты таскаешь такой… Тяжело же!

– Таскаю, привыкла. Одеялом укутаю, чтоб не остывали, и тащу. А когда и на санях везу. Они тяжёлые, сани-то. Иван дрова на них возит, и мясо с бойни. В руках-то не доволочь. Вчера барана притащил, цельного. Так-то не дали бы, взял по тихому, кто там смотреть будет… Хошь поглядеть?

Шаря подкатилась под ноги мохнатым клубком, потрусила к сараю, и Марита улыбнулась:

– Знает, где кормно. Уйди, бездельница, ты вчера обожралась, сегодня не получишь. – И оттолкнув пса, завела Наталью в сарай и закрыла дверь изнутри на щеколду.

– А то пролезет, мордень в щёлку всунет и откроет.

После солнца в сарае оказалось темно, хоть глаз коли. Наталья обо что-то ударилась, загремело ведро, из которого что-то выплеснулось, полилось под ноги.

– Марита, я тут ведро сшибла, нечаянно. Маритка, ты где?

Звякнула щеколда, глаза резнуло светом, и вновь наступила темнота. Щеколда звякнула снова.

– Марита?

Когда глаза стали различать предметы, Мариты в сарае не оказалось. Как и бараньей туши. Под ногами валялось ведро, на полу темнела лужа. Наталья огляделась в поисках тряпки, нашла какую-то ветошь и стала вымакивать лужу, отжимая тряпку в ведро. Марите вряд ли понравится беспорядок, который она здесь учинила. Наталья собрала воду, вытерла пол, хотела вынести ведро на улицу, но дверь оказалась запертой.

– Мариточка! Ау! Я тут заперлась нечаянно!

Руки нащупали щеколду. Странно. Щеколда открыта, а дверь не открывается. Потому что заперта с той стороны. Её здесь заперли? Зачем?

– И правда, – отозвались с той стороны. За дверью лязгнуло железо – Сам задвинулся засов-то. Не подаётся чогось. Вперёд подаётся, в обрат не хочет идти. Ты посиди маленечко, Иван придёт, откроет, у него руки сильные. Ты подожди.

Руки. Почему-то они липкие. Тряпку выжимала, а больше ни за что не бралась. Глаза привыкли к темноте. И не темнота это вовсе, полутьма. Сквозь щели пробивается солнце, и в тонких лучиках кружатся пылинки. У дальней стены ещё одно ведро, из которого что-то торчало. Наталья подошла, заглянула в ведро. И закричала.

Отрезанный ломоть

Гордеев не понимал, почему Наталья так переменилась. Не смеётся, не шутит, и с ним больше не разговаривает. И в январе была только один раз. Сказала, одна катается, в своём темпе, ей до леса полчаса ходьбы.

Гордеев ей не поверил. Звонил, приглашал. Но Наталья отказывалась. То ей некогда, то она болеет, то на работе аврал, рабочая суббота. Гордеев продолжал звонить, Наталья продолжала отказываться.

Марита Мунтяну (настоящее имя Мария Берёза) умела не только печь пироги, она обладала талантом подражания: копировала голос так, что почти не отличишь. Она и собаку передразнивала, лаяла очень похоже. Шаря метался по двору в поисках чужака, вертел лобастой башкой и горестно взлаивал, а Иван (настоящее имя Олег Берёза) хохотал, вытирая слёзы.

Она многое знала о Наташе: о её работе, о походах, об обидах. И как она звала Георгия Гордеева, тоже знала. Гера.

– А что у тебя голос сиплый? Опять болеешь?

– Болею. Простыла, на работе фортку открывают, им душно всем.

– Ну, поправляйся. Выздоравливай. И приходи, Наталья. Все тебя ждут.

– Угу. Спасибо. И знаешь, Гера… Не звони мне больше. Не приду я к вам.

За свою жизнь Гордеев навидался всякого и понял нехитрую истину: в жизни, как в природе, не бывает пустоты. Как вырубка зарастает молодой порослью, так и жизненные утраты зарастают: событиями, увлечениями, новой любовью и новой жизнью.

Он, Гордеев, нашёл этих восьмерых, которые тоже что-то потеряли в жизни и снова нашли. Васька-гитлер – Надю Жемаеву. Юля и Люба – благодарную аудиторию. Лера нашла компанию, в которой ей комфортно и хорошо, огрызаться перестала, с Виталиком нашла общий язык, не узнать девочку. Галя Винник в группе больше не появляется, значит, нашла для себя что-то другое. И Наталья.

Все они с чем-то попрощались, каждый из восьмерых – кто-то со спортом, кто-то с профессией, кто-то с мечтой, кто-то с любовью, как он сам. Пустоту внутри надо было заполнить, загрузить выходной с утра до вечера, чтобы не думать и не вспоминать. Иначе бы они с ним не ходили. Бегство от жизни.

Не сходится. Они по-настоящему счастливы. Хохочут, песни поют, а маршрут прозвали лесоповалом. Гордеев вспомнил, как смеялась Лера в их первом походе, когда мужики натыкали вокруг костра рогулек и повздевали на них – кто сардельку, кто куриную ножку, а Васька – целую курицу. Жир капал на землю, Дима-Лось громко сокрушался и подставлял хлеб, Лера не могла говорить, сгибалась пополам от смеха и показывала на него варежкой. А потом ела эту курицу и облизывала пальцы.

Они нашли, что искали. Свой стиль. И если ты живёшь от похода до похода и считаешь дни, то это нормальная жизнь, а не бегство от неё.

…Почему она сказала «фортка»? Москвичи так не говорят, и «простыла» не говорят, говорят – простудилась. А Наташа выросла в Москве, хоть и живёт в Синеозере. Бог с ней. Отрезанный, что называется, ломоть. Не хочет с нами ходить, не надо.

Часть 13

Угол зрения

Если чего-то не имеешь и трудно с этим смириться, можно повернуть плоскость желания под другим углом. Есть ли углы у плоскости и как её поворачивают, Лера не знала, но задачу решила: нет и не надо. И ещё один поворот: нет, потому что не хочу. Это всё эмоции.

С эмоциями Лера справлялась, а вот с собой справиться не могла. Хотелось… нет, не дружеских тёплых отношений, и не отдалённых приятельских. Хотелось нейтралитета. Чтобы не липли с дружбой, не клянчили телефон, не накладывали миску с верхом (и куда это девать?), ничего не предлагали со стола (сама возьму), не лезли с советами (да засуньте свои советы знаете куда?), не говорили, что Лера медленно ест, народ уже чай допивает, а она с миской в обнимку сидит (зато вы, как собаки, целиком глотаете), не пялились (за погляд деньги берут, места согласно купленным билетам). Короче, чтобы её не трогали.

После гордеевского строгого предупреждения (то есть, после устроенной группе выволочки) к Голубевой перестали «цепляться», в ответ Лера перестала фыркать и огрызаться (поубавила прыть, сказала бы Сидоровна) и, к удивлению Гордеева, стала вполне приемлемой и контактной.

Никто не знал, чего ей стоило справляться с ненавистью к миру, который – жил, любил, воспитывал детей, отдыхал в дешёвой Турции и в дорогой Доминикане. Лера пыталась жить так же, но у неё не получалось, мужчины приходили и уходили, без обещаний и обязательств. А ей хотелось – с обязательствами, хотелось надёжной спины, крепкого плеча и как там ещё… Надеяться, однако, можно было только на себя, а ребёнка родить она не могла: попрут из MaximumShow.

О MaximumShow («Заказать шоу-балет на корпоратив, на свадьбу, на праздник. Звоните! Профессиональные танцоры. Эксклюзивные номера. Интерактив в подарок») Лера отзывалась так же, как о карьере модели – докатилась. Знаем мы ваш интерактив…

Детски-восторженное восприятие мира уживалось в ней с неприязнью и злобным отчаянием, и жизнь была невыносима. И как следствие, невыносимой была сама Лера.

Она не понимала, почему от неё уходили мужчины: она ничего у них не просила, за квартиру платила сама, аккуратно складывая квитанции – чтобы возлюбленный не предъявил права на жилплощадь, как это сделали с её подругой. Еду и одежду покупала на деньги возлюбленного, но ведь – его же и кормила, и одевалась для него. А драгоценности (Лера говорила – побрякушки) он покупал ей сам, без напряга. И шубу лисью купил, стоило Лере показать пальчиком и капризно протянуть: «Ви-и-ить. Вот такую хочу!»

Или восторженно: «Саа-аш, посмотри. Тебе нравится? Мне – очень!»

Или возмущённо: «Мииш! Ну ты что, не видишь, что ли?»

Ответы были предельно точными и стандартно-правильными: «Сейчас, сейчас…»

Никто с ней не жил больше года, шуб скопилось четыре, енотовую поела моль, а норковую есть почему-то не стала. Потому что дура. Шуба отличная, целиковая, из пластин. Лера гладила мягкий мех, перебирала в пальцах. На лыжах не наденешь, а жаль.

Предложение Ивана научить её кататься, сделанное полушутя-полусерьёзно, было скорее серьёзным: телефон Ивана Лера забила в «контакты» и позвонила в первый же свободный день. Иван встретил её у платформы, и они поехали «учиться». Лера освоила попеременный скользящий ход и попеременный двухшажный. Иван её гонял в хвост и в гриву, игнорировал Лерины охи и вздохи, не делал замечаний, зато давал дельные советы. Он даже в овраг её завёл, чтобы Лера научилась правильно спускаться и подниматься. В гости не приглашал, довёл до станции и посадил в электричку.

В следующий раз он протащил её по глубокому снегу, по целику, и заставил тропить лыжню, игнорируя протесты и заявления типа «ты совсем уже». Лера выдохлась, шла из упрямства, пока не упала. Иван похвалил её за падение. Оказывается, она упала правильно, на бок, а неправильно она уже умеет, пошутил Иван, и Лера не обиделась, у неё уже сил не было обижаться.

Она научилась тропить, перешагивать канавы и деревья (боком Лера умела, Иван научил по-другому: если поставить лыжу грузовой площадкой на дерево, она не сломается).

– Это как?

– Это ботинком.

– Ты как наш Виталик, всё знаешь.

– А я книжку прочитал, техника ходьбы на лыжах. А Виталик ваш откуда такой умник выискался?

– А он спасателем работал, на Кавказе. На Чегете. Ему не верит никто, потому что врёт много. А я верю. Он мне про лыжи столько всего рассказал!

– Он рассказал, а я показал, теперь всех обгонишь в группе. И уставать не будешь. Не пыхти, мы пришли уже.

Лера отстегнула крепления. Без лыж ногам стало легко, просто замечательно.

– Вань, я обратно не дойду. Может, тут автобус ходит? Или…

– Тут ничего не ходит, дорога тупиковая, к лагерю. А автобус в другой стороне, где дачи. Далеко. Я тебя на санках отвезу. Хочешь?

Лера хотела. Она устала, в ногах появилась противная слабость, и жалко было Ивана, которому придётся везти её три километра на санках. Она даже удивилась: впервые в жизни ей кого-то жалко.

– Я привычный. С бойни мясо вожу, когда головы, когда передок, а когда и полтуши. Ты меньше весишь, чем свинья. Довезу.

Лере никто ещё не говорил, что она весит меньше, чем свинья. Комплимент, однако. Другому бы такого не простила, а Ивану прощала, у него выходило не обидно. И улыбка добрая. И глаз с неё не сводит.

Иван смотрел не так как другие: без оценки, с обожанием в глазах. Лере нравилось, как он смотрит. Нравилось как хлопотала вокруг неё Марита, усаживала гостью поближе к печке на низенькую скамеечку, приговаривая: «Ты ноги-то вытяни к огню, небось, заколели». Разглядывала Лерину куртку, ощупывала, восторгалась:

– Это где ж такие продают?

– Да я не помню, по случаю купила, – отзывалась Лера, которая отлично помнила, что купила куртку в Греции, куда «Кремлёвский балет» летал на гастроли. Давно.

Ещё ей нравились пирожки. Вкусные, начинка сочная, специй многовато, можно бы поменьше… Многовато.

Пирожки с требухой, с мясным фаршем и с печенью Марита продавала на дачах, с требухой отдавала дешевле, с печенью стоили дороже. Их покупали охотно – сдобренные специями, жаренные в кипящем масле, в большом котле, найденном Иваном на лагерной кухне.

«Возьми пирожка-то, скушай хоть парочку. Корочка хрустящая, тесто пышное, воздушное, начинка во рту тает» – выпевала-выговаривала Марита, угощая Леру. Один, пожалуй, можно съесть, после Ивановой неслабой тренировки. А рука сама тянулась к миске, полной пухлых румяных пирожков.

Они неплохо устроились, лениво думала Лера.

Неплохо устроились

Они неплохо устроились. Вещи сбывали на блошиных рынках, которых много, и на всех продают старьё. А у Мариты костюмы лыжные, красивые, куртки новые почти, анораки фирменные.

Лыжные ботинки тоже можно бы продать, да приметные больно. Да и покупателей обыщешься. Ботинки жгли в костре. Кишок на бойне – бери не хочу. Иван и брал. Кишки набивали фаршем, который Марита крутила на промышленной электрической мясорубке «FAMA», позаимствованной Мунтянами в кухонном блоке (второе разбитое окно, которое видел Гордеев). Одной оказалось мало, и Иван припёр вторую, не сомневаясь в безнаказанности содеянного: не украл, на время взял, да и спрашивать не с кого будет, долго здесь оставаться опасно. Вышак отменили, зато пожизненку оставили, будут с Марюткой супчик из килек хлебать. Суп Иван любил наваристый, с мясом.

Коптильню он смастерил из железной бочки. Колбасу поставляли в частный ресторанчик на станции, на лыжах идти два часа. Осенью-то хуже приходилось: через болото по вешкам, потом по ручью до железки, потом по шпалам до самой станции. А куда денешься? По дороге не пойдёшь, примелькаешься, с коробом за плечами. По болоту да ручью – оно, конечно, маетно, с поклажей-то. Зато спокойнее: из леса явился, в лесу растворился. И нет тебя.

Весной по болоту не пройти, но весной их здесь уже не будет. Иван по Киевской дороге такой же лагерь присмотрел, туда и переберутся брат и сестра Берёзы.

Из дневника Нади Рыбальченко

3 января 2019. Они неплохо устроились, эти отшельники Лыковы. И не похоже, что брат и сестра, наверное, муж и жена. А зачем тогда врут? Типичные маргиналы, но доброжелательные, и в доме чисто.

Новогоднего похода не было. Гордеев сказал, что пить всю ночь, а потом на лыжах ёлки лбом считать – неспортивно. Никто и не спорил. Так что отмечали кто где. Гордеев со своей Антониной, я с родителями, мы всегда так отмечаем новый год, Юлька с Любой на даче, с мальчишками своими и с родителями. Им там воли не дают, всё под контролем. Леру спрашивать бесполезно: молчит и ничего не говорит. И улыбается. А глаза шальные какие-.то.

Лось с Виталиком махнули в горы, на Чегет, и Васька с ними. На две недели. Так что Старый новый год будем отмечать без них. Наш первый поход в 2019 году будет праздничным, и это символично: как встретишь год, так его и проведёшь.

Часть 14

Знай наших!

Гордеев воспрянул духом: даже при отсутствии троих всё равно получается восемь человек. Непотопляемая группа.

Юлины-Любины мальчики вели себя как завзятые походники: нашли и распилили сухостоину, развели костёр, прикатили «диваны» (брёвна, на которых сидеть), вместе с Гордеевым натянули трос, котлы набили снегом и подвесили на крючьях.

– Суп сегодня отменяется, зато чай будет со стационарным тортом, – сказал Гордеев (прим.: стационарный торт – купленный в магазине и чудом донесённый до привала в рюкзаке, попробуйте на лыжах ехать в темпе и с тортом, узнаете). И водрузил на расстеленную на снегу скатерть коробку с «Наполеоном» и бутылку шаманского. И ещё одну. И ещё одну.

Лера потянулась за бутылкой, обхватила длинными пальцами, как гитарный гриф. Изучила этикетку и радостно объявила:

– Это ж сдохнуть можно! «Ив роша»! Я думала, дрянь какая-нибудь отечественная. Это я буду. И вот это. – Голубева извлекла из рюкзака квадратную бутылку, по виду двухлитровую. «Мэйкерс марк, виски бурбон», знай наших.

Любины-Юлины мальчики оживились, поглядывали на Леру с уважением. Они принесли водку «Хаски» и ликёр для соболюшек, как они звали девчонок. Водку Гордеев велел убрать (бурбон с водкой мешать неспортивно). Мальчишки подчинились без слова: бурбон никогда не пробовали, он стоит запредельно. Сегодня попробуют.

Накрыли на стол, развесили на ёлках хлопушки и «дождик», и праздник получился хоть куда.

Лера наделала «ёлочных» канапе, заворачивая квадратики сыра в листья салата и протыкая шпажками. Надя принесла отварную картошку (каждая картофелина в фольге), бросила на угли, будет горячее блюдо. Юля с Любой придумали делать гирлянды из конфет, нанизывая их на нитки. Гордеев удивлялся, как у них хватает сил веселиться: привал с согласия группы устроили в конце маршрута, накатавшись на лыжах до состояния лёжа, как выразилась Надя.

Гордеевский маневр был своеобразной проверкой: залежались за новогодние праздники, на диване с телевизором в обнимку, так вот вам разминочка, получите-распишитесь. От «разминочки» все нагуляли аппетит и стол соорудили скоропалительно. И объелись так, что не могли уже идти. А идти и не надо – станция за лесом, от силы пятнадцать минут хода, и можно ещё посидеть.

Этот поход был последним «нормальным походом», по выражению Гордеева, а дальше всё покатилось под откос.

Из дневника Нади Рыбальченко

21 января 2019. Старый новый год прошёл по классу «всё включено». Мне понравилось, если не считать, что я встать не могла после Леркиного бурбона. А она мне: «Не можешь, не вставай, посиди, потом встанешь». Так и оказалось, но что я пережила… Ноги вообще не слушались. То есть совсем.

Ребята не приехали ещё, были только Юлины-Любины мальчики. Танцевали со всеми по очереди.

А вчера не было ни Натальи, ни Леры, могли бы позвонить, сказать, что не придут. Не сочли нужным. Зато наши приехали с Чегета, Лось, Виталик и Васька. Васька сказал, что в следующий раз мы с ним вместе поедем.

Опять нас было девять человек. Гордеев сказал, непотопляемая группа. Весело было. Виталик врал опять, и Лось, по-моему, тоже врал – про какие-то чёрные трассы, на которых можно голову сломать, но он не сломал. Жаль, Голубевой не было. Она бы ему сказала – жаль, что не сломал.

Олежка с Витей (я так и не поняла, кто Юлин, кто Любин, и все тоже не поняли) откололи номер, водку принесли опять. Они в группу в конце декабря пришли, и сразу на Натальин день рождения попали, а в январе первый поход 13-го числа, на старый новый год. Вот и подумали, что у нас всегда так. Гордеев им велел водку убрать и больше не носить, иначе, говорит, больше ко мне не придёте. Они ему – не хотите, не пейте, нам больше достанется.

Что было! Гордей орал, аж лес трясся. А Люба с Юлей и говорят: «А давайте, к Мунтянам поедем, пирогов поедим». Вот наглые девчонки! Я всегда пирожки приносила, вчера первый раз не принесла, у нас концерт отчётный был, поздно кончился, а поход в субботу. Был бы в воскресенье, я бы напекла. И главное, все молчали, а эти малолетки рот открыли. Я им не спустила, сказала, вам здесь не буфет. И Гордеев сказал. И они прямо с привала уехали, все четверо. Такой демарш. Ну и – скатертью дорожка. Их в группе прозвали «соболиная охота». Шкуры они соболиные, больше никто.

Из воспоминаний Лося

2019-й год начался «не с горы», по определению Димы-Лося. Впрочем, как раз с горы, потому что новогодние праздники они с Виталей и Васькой-гитлером провели на Чегете, на горнолыжной базе, Виталик достал путёвки, а так им фиг бы обломилось, на праздники-то. У него знакомых половина базы, помогли по старой дружбе. Васька юзал по склону для новичков и от гордости лопался, а Лось с Виталиком покатались, вспомнить страшно.

Тринадцатого пили-отмечали, Надя набралась под шумок вискаря и зависла, а остальные ничего. Говорят, что тринадцатое несчастливое число. Для гордеевской группы оно было последним счастливым днём в январе, поскольку уже в следующую субботу, девятнадцатого января, «соболиная охота» отколола номер, все вчетвером.

Глазами автора

Юлины-Любины мальчики отличились: принесли водку, мотивируя тем, что – праздник же, Крещение! Надо отметить. Водка ледяная, в лучших народных традициях. Гордеев озверел, сорвался, мог бы потише орать. Мальчишки такого не ожидали: ждали что их поддержат, а никто не поддержал. Посовали в рюкзак бутылки и переговаривались шёпотом, чтобы Гордеев не услышал и не добавил к сказанному.

И всё бы ничего, всё бы обошлось, но Юля с Любой, обидевшись за своих, возжаждали сатисфакции. Иными словами, удовлетворения за оскорбление чести. И сделали три ошибки. Первая заключалась в том, что девчонки плохо знали Гордеева, и поэтому решили, что по их просьбе он изменит маршрут. Вторая ошибка заключалась в предложении поехать к Мунтянам на заимку (как прозвали в группе «лагерную» избушку). Третья – в том, что они всё-таки поехали туда, не спросясь Гордея, который бы им запретил, не отпустил, и они остались бы живы – все четверо.

Глазами очевидцев

– А почему нельзя? Мы же в прошлый раз ездили, и раньше к ним ездили. А давайте каждый раз! – предложили Люба с Юлей. И встретили дружный отпор:

– У нас походная группа, а не гостевая.

– А совесть есть? Мы их два раза обожрали, слопали всё что смогли. Налетели как тля на посевы, девять человек.

– Восемь. Восемь человек и один руководитель.

– У нас своя кухня не хуже, и пироги свои.

– А у них вкуснее! У них с мясом! – протестовали Юля с Любой.

Сакраментальное «Вас что, дома не кормят?» всё же прозвучало, и девчонки обиделись.

– Кормят. И в институте кормят, в столовой и в буфете.

– Вот и езжайте в буфет, кто мешает-то? – предложила Надя, обидевшись за выпечку, которая отнимала время и силы, а им, оказывается, не нравилась. Начинка не та. У Мунтянов вкуснее.

– Так, всё, хватит с нас. Мы уходим, – заявили Витя с Олегом, в свою очередь обидевшись за девчонок. Молча надевали рюкзаки, вытаскивали из снега воткнутые вертикально лыжи.

Девчонки жалобно смотрели – то на ребят, но на группу. Надя невозмутимо спросила:

– Суп на сколько человек варить, на пятерых? Я не поняла, вы остаётесь или уходите? Или собираетесь, но остаётесь.

Васька-гитлер расплылся в улыбке: ему понравилась Надина формулировка. Ему вообще всё в ней нравилось. Так ловко перевела рельсы. Ребята поторопились, а сейчас как раз можно дать задний ход.

Витя с Олегом поняли намёк, как по команде перестали собираться. Но Гордеев демарша не простил.

– Хотят, пусть едут. Насильно никого не держу. И алкоголя в группе не будет, иначе сопьёмся. Двадцать пятого Татьянин день, потом февраль: десятого – Кудесы, день домового; четырнадцатого – день Святого Валентина; пятнадцатого – Сретение; двадцать третьего День защитника Отечества, двадцать четвёртого Велесов день, потом сразу масленица, потом сразу пасха, а через неделю Красная горка…

– Не сразу. Пасха в апреле. А Красная горка вообще пятого мая, – сказала Надя. – Все поняли? В следующий поход всем принести «Алка-Зельтцер».

– Да ты чего, Надёк? Шипучку пьёшь? И часто? – удивился Лось. – Отстаёшь от жизни. Пей лучше Bayer, состав аналогичный, но… в общем, сама поймёшь.

Надя отчего-то покраснела. Представила, наверное, как пьёт «шипучку». И снова все умирали со смеху…

Четвёрка молча надевала лыжи.

– Дорогу-то найдёте? – не выдержал Гордеев.

– А чего её искать? По лыжне доедем. Юлька с Любой знают.

– Ну, не буду вас уговаривать, вольному воля. Идите-ка сюда. – Гордеев вытащил карту и показал «отъезжающим» ориентиры, где и куда сворачивать. Лыжней в лесу много, а он хотел, чтобы ребята дошли до станции и сели в электричку. Если им приспичило.

Проехав метров пятьдесят, все четверо не сговариваясь свернули на поперечную лыжню. На станцию они всегда успеют, светло ещё. И чего Гордей привязался, дорогу показывал… Ясно же, что они больше к нему не придут. И девчонки.

– Соболятники отбыли на зимний промысел, – прокомментировал Васька-гитлер. И оказался как никогда прав.

Часть 15

Зимний промысел

После того, как четверо демонстративно покинули группу и не остались даже обедать, в группе они больше не появлялись: ни Люба с Юлей, ни Витя с Олегом. Телефоны девчонок у Гордеева были, но он не звонил. Кланяться ещё соплюхам.

Дорогу он им объяснил-растолковал, по лыжне доедут нормально. Да и светло, темнеть не скоро начнёт. Гордеев не предполагал, что «соплюхи» решили компенсировать мальчишкам неудавшийся поход и потащили их к Мунтянам. Дорогу они помнили не очень хорошо, но там лыжня есть, доберутся.

Исчезнув из поля зрения группы, сделали круг и вернулись, и нашли ту лыжню – занесённую снегом, едва заметную, но разглядеть всё-таки можно. Два раза сворачивали не туда и возвращались назад, третий раз пропустили поворот, и снова пришлось вернуться. На вопрос: «Долго ещё идти?» Люба и Юля отвечали уклончиво: «Не очень».

Когда наконец добрались до лагеря, ребята сильно устали: не привыкли столько ходить, да и рюкзаки тяжёлые, а у девчонок лёгкие. Марита хлопотала, всплёскивала руками, стаскивала с гостей куртки, не знала куда посадить, чем угостить. Водку они отдали Ивану, он взял, одну бутылку откупорил, поставил на стол. Девчонки достали бутерброды, Марита замахала на них руками: «Кто ж с мороза холодное ест? У пе́чи погрейтеся пока, я мяска нажарю».

За занавеской зашкворчало-зашипело раскалённое масло, вкусно запахло.

– Ну, за встречу! – Иван налил стаканы на четверть, девчонкам плеснул на донышко. Они выпили, поморщились, заулыбались.

– За молодёжь! За вас! – Иван налил стаканы снова.

Марита вынесла из-за занавески поднос с дымящимся мясом.

– За хозяйку дома! За Марютку!

Откусывая от отбивной (Марита ножей не дала и гарнир не дала, но так даже вкуснее), девчонки рассказывали, как их оскорбили в группе, сказали, что у них нет совести и много чего сказали, и как они уехали от них.

– Уехали, и ладно. И будет вам.

– Гордеев на нас наорал, за водку. Не нравится, не пей, а орать-то зачем? А все молчат. Слушаются его, как бараны.

– Бараны это хорошо, с баранами всегда договориться можно. Или не договариваться, просто зарезать. Он не поймёт ничего, баран-то.

– Иван! Оставил бы ребят в покое, не видишь, устали, – остановила брата Марита. – Две рюмки выпьешь, а языком метёшь как с двух вёдер.

Иван махнул рукой, замолчал. Налил себе ещё, зажевал мясом. Посмотрел сочувственно на ребят.

– Загнали они вас… Сами едут не торопятся, а вы, значит, вперед всех прибежали?

– Мы не бежали, мы нормально шли… И никто за нами не едет, они вообще не знают, что мы к вам… Мы Гордею сказали, что домой поедем, иначе бы не отпустил. Царёк какой нашёлся. Мы с ним больше не пойдём, сами кататься будем.

За разговорами не заметили, как Иван откупорил вторую бутылку. Все четверо говорили одновременно, перебивая друг друга, торопясь высказать то, что лежало на душе и давило чудовищной несправедливостью:

– За что они так с нами? Что мы им сделали? И смеялись ещё, аж пополам сгибались.

– Смеялись – это нехорошо, – подытожил Иван. – Вы давайте, отдыхайте, пейте чай, я пошёл работать.

Марита всплеснула руками:

– У меня ж там чайник! Выкипел, наверное! – И убежала в кухоньку. За занавеской что-то стукнуло и резко запахло травой.

Размякнув в тепле, объевшись мясом и уговорив с хозяевами две бутылки «Хаски», ребята сидели осоловелые, глупо улыбались. Юля с Любой испугались: как обратно поедут?

– Нам, наверное, домой пора, чай дома попьём. А то темнеет уже.

– Это в лесу, а на дороге светло, темнеть часа через два начнёт. Тут недалеко, с той стороны, – Марита махнула рукой. – Машину остановите. Деньги-то есть у вас? А то, хотите, одолжу. Потом заедете, вернёте.

Девчонки успокоились. И долго пили чай – густой, крепко пахнущий мятой, с листиками брусники. К чаю Марита подала клюквенное варенье, присела к столу, налила себе чашку.

– Закрутилась я. Посижу маленечко с вами.

Ребята спохватились, доставали из рюкзаков хлеб, сахар, печенье. Варенье намазывали на хлеб.

– Вы в чай его ложьте, мешайте ложечкой, с вареньицем-то вкуснее. Допивайте, отдыхайте, а я пойду.

Спинки у табуретки не было, и Люба положила голову на Юлино плечо. Хотелось спать. Пересесть бы на диван, но диван заняли ребята. Умучились. А варенье какое-то приторное. Ладно, съедим, дома и такого нет, здоровый образ жизни.

И кушать хочется, ребята мясо почти всё съели, им с Юлей мало досталось. Люба взяла хлеб, ложкой намазала на него варенье и откусила сразу половину: «За здоровый образ жизни!»

Когда хочется жить

Лера не понимала, что с ней творится. В последнем январском походе, 26 января, когда они, по выражению Виталика, просвистели мимо Татьяниного дня (Татьян в группе нет, студенты не явились, значит, нечего и праздновать), она равнодушно выслушала упрёки, впрочем, шутливые: «Тренировки пропускаешь, Голубева? Кататься разучишься». Суп съела с хлебом, как все, выхлебала миску до донышка и потянулась за бутербродом. Улыбалась, когда Виталик читал вслух газету «Оракул». И ни с кем не разговаривала. «Голубица сегодня сама не своя, как подменили» – шепнул Лось Гордееву.

Она и вправду была сама не своя. Хотелось летать, хотелось жить, будущее виделось в солнечном свете, а работа больше не казалась последней-распоследней, а казалась престижной. Вот бы Иван её увидел – не в куртке с красными штанами, а в топе в стиле «хоррор». Или в кожаном платье и гранжевой накидке. Или в длинном пальто с кейпом. С ума бы сошёл.

Может, это и есть любовь, когда всё время хочется, чтобы он был рядом. Слышать за спиной его дыхание, обмирать от его похвалы: «Молодец. Хорошо идёшь. Палки вперёд выноси! Толкайся! Вот так. Молодец».

Может, это и есть…

Зачем она сюда пришла? Поехала бы лучше к Ивану.

Лера купила эксклюзивные духи «Мальмезон унисекс» за четырнадцать тысяч рублей и поехала к Мунтянам. До лагеря доехала за два часа, сказалась школа: Иван Мунтяну учил серьёзно. И ни разу не предложил остаться, вообще не прикасался к ней, только целовал, взяв в ладони её лицо и не торопясь отпустить.

Свернула с дороги в снег и пробиралась между берёз и ёлок тихо матерясь: лыжи проваливались в снег, приходилось их вытаскивать, и продвигалась она довольно медленно. Ничего, зато приедет «сюрпризом», никем не замеченная: «А это я! Приветик! Не ждал?» Это называлось – идти по целику, Иван её зачем-то научил такому способу лыжной ходьбы, и Лера не понимала, зачем: она не собиралась кататься по целику, собиралась по лыжне.

К сараю она вышла с другой стороны, запыхавшаяся, с розовыми щеками. Отстегнула крепления, сняла лыжи, села на корточки у стены и привалилась спиной к шершавым доскам, которые показались ей тёплыми. Жарко. Когда идёшь по целику, жарко даже если сильный мороз.

Из сарая доносились мерные удары – Иван рубил дрова, громко хакая: «Хак! Хак! Хэк!» Лера не хотела мешать, ждала, когда он выйдет, а он всё не выходил. Ничего, она подождёт. Ей не холодно, после такого пробега. «Пробирается медведь сквозь лесной валежник», сказал бы Иван. Лера улыбнулась. Они поженятся, наверное. И купят дом в элитном закрытом посёлке. В самом лучшем. И машину. У Леры есть, но Ивану ведь тоже нужна. И Марите. Они будут жить все вместе, с Маритой. А квартиру сдавать.

В сладких мечтах о доме у неё затекла спина. Лера встала, походила взад-вперёд. И увидела лыжи. Зачем их сюда поставили, к задней стене? Раньше у двери стояли. Как же они называются?.. Забыла. А вторая пара «мадшус», Виталик ещё рассказывал про Бьорндалена. А эти совсем другие, и цвет другой. «Марпетти Бользано», а вторая пара – наши. Дураку понятно, что наши. Но откуда они взялись? А те, что были, куда делись? Лера наморщила лоб, вспоминая, на каких лыжах катался с ней Иван. Он всё время шёл сзади, поэтому не вспоминалось…

«Хак! Хак! Ха!»

В голове что-то щёлкнуло – топор! У него же электропила, и генератор в пристройке, вон провод к сараю протянут. Зачем же он рубит дрова топором?

Дверь тяжело бухнула («Это в доме, у сарая дверь лёгкая» – механически подумала Лера).

– Олежа! Я долго ждать должна? («Какой ещё Олежа? Гости у них, что ли? Вот не вовремя она приехала…»)

Скрипнула дверка сарая.

– Не хочешь ждать, сама иди руби! – отозвался невидимый Олежа голосом Ивана. – Да уйди ты отсюда! Не суйся под топор. Иди, налью. Сюда иди. На, жри, прорва.

Совсем близко, за стенкой из горбылей, звякнула дужка ведра, послышался плеск и жадные лакающие и чавкающие звуки.

– Ну, хватит, иди уже, не ровён час, лапу тебе отрублю. Лезешь под топор, дурья башка.

Дверь снова скрипнула. В Лерины пальцы ткнулся мокрый нос. Шаря! Она погладила тёплую морду, ухватила пальцами широкий нос, потискала. Шаря громко чихнула, посмотрела укоризненно («Не понравились духи. Ну извини, собака, я не для тебя душилась, для твоего хозяина»), встала на задние лапы и оказалась одного роста с Лерой. Хлестанула хвостом, жарко задышала в лицо – радовалась. От железистого острого запаха подкатило к горлу, и она отпихнула собаку. Шаря не стала навязываться с дружбой, повиляла хвостом, убежала.

Лера поводила перед лицом ладонью, прогоняя запах. Но он не проходил – приторно-тяжёлый, пахнущий медью. Ффууу… Лера с удивлением уставилась на свои пальцы: измазанные чем-то красным, липкие, пахнущие… кровью! Собачья морда! Она трогала морду…

Попятилась от сарая в снег, наступила на что-то и упала. Лыжи! Ещё одна пара! Куда им столько? И почему они закопаны в снегу? Это же… Это же Юлины! Или Любины, их не отличишь, лыжи и те одинаковые, Лера видела, как девчонки втыкали их в снег – четыре зелёные лыжины, это показалось ей смешным. И вот они: одна, другая, третья… и четвёртая. Присыпаны снегом. Лера думала, тут сугроб, а оказалось… Чёрт!

В голове кружилась чёрная воронка, втягивая мысли, которые Лера не успевала додумать, не успевала понять. Как ей быть? Как ей теперь жить? Уехать по тихому, и сразу в полицию!

– Эх, голуба… Дотумкала всё-таки. – Иван появился неожиданно, словно из ниоткуда. Походка у него неслышная, звериная. И звериные безжалостные глаза.

– Я сюрприз хотела сделать, – выговорила Лера охрипшим голосом.

– Сделала. А чего хрипишь? Горло болит?

Лера не ответила. Что отвечать?

– Не совала бы свой нос куда не надо, цела бы осталась. Нравишься ты мне. Дерзость твоя нравится, капризы твои нравятся. Отпустил бы я тебя, не тронул. А теперь не получится. Извини.

Иван взял её за руку, Лера потянулась за лыжами.

– Лыжи оставь, никто не возьмёт, никуда не денутся.

Да, никуда. Вот и соболюшки – оставили, и эти две пары за сараем тоже кто-то оставил. Никуда не денутся. Лера покорно шла за Иваном вдоль стены сарая, стена была очень длинной. Или просто они медленно шли? Или это остановилось время, чтобы дать ей ещё немного пожить.

– Не бойся. Больно тебе не будет.

– А… как?

– Да никак, уснёшь просто. И будешь спать. А я с тобой посижу. И за руку подержу, хочешь? – У Ивана задрожал голос. – А хочешь, женой мне будешь? Весной оторвёмся отсюда, я место приглядел, по Киевской дороге, Крекшино. Красивое место! Земляники-грибов полно. Ты землянику любишь собирать?

– Собирать не люблю. Есть люблю.

– Ну, видишь, как хорошо! – обрадовался Иван.

Подумал, что она согласна? Напрасно так подумал…

–С работы уволишься, скажешь, другую нашла. А друзьям скажешь, что уезжаешь, далеко. Не соврёшь, – воодушевился Иван. Посмотрел на молчавшую Леру. – Или тебя искать будут?

– Не будут. Не в том дело. Я не хочу… так. Я не смогу. Я лучше… засну. – Лера замолчала. Молчал и Иван.

– Ты… посидишь со мной? И за руку подержишь.

Она ещё любила его, даже такого. Можно ведь всё изменить. Можно ведь – жить. Гаснущим разумом Лера цеплялась за жизнь, за надежду на новый поворот плоскости, которая – легла плашмя и не хотела подниматься, и не было сил её поднять, а Иван не помогал.

Она уже не понимала, что происходит: сознание разорвалось, как разрывается мышца от чрезмерной нагрузки, жутко больно. Мозг не выдержал боли, заблокировал всё лишнее (знание, познание, мысли, эмоции) и включил аварийный режим. Сработала программа защиты – "только выжить". Лера послушно села за стол, покрытый клетчатой весёлой клеёнкой, послушно выпила чай, цокая зубами о стакан. И до самого конца не верила в происходящее.

Часть 16

Рамамба

Куртка на Маше не сходилась, да и в спине сильно узкая. О том, чтобы оставить её себе, не было и речи, просто примерить хотелось, уж больно красивая. Олег молча забрал у неё куртку, бросил на стол деньги, свернутые трубочкой, а ключи сунул в печку: адрес всё равно не знает. Про смартфон Олег не вспомнил, и Маша с облегчением вздохнула: навороченную игрушку последней модели она припрятала. С симкой проблем не будет: у них остались паспорта Мариты и Ивана Мунтяну, которых они съели ещё в Молдавии. Молодая пара, оба детдомовские, из родни никого, кто их искать будет?

В посёлке она купит новую симку, а пока пусть полежит.

Телефон вдруг заиграл «Рамамбу в осеннем парке». Марита соображала быстро: сбросить звонок нельзя, надо ответить. Она и ответила. Гордеев ничего не заподозрил: заболела, водки выпей с перцем, помогает. Марита усмехнулась Лериным коротким смешком и повесила трубку.

И началось. Голубевой звонили подруги и друзья, приятели и приятельницы, знакомые и незнакомые… Звонили с работы, и из какого-то ресторана, и даже из женской консультации. Выкинуть бы симку, да нельзя. Слишком рано. С месяц подождать надо.

«Рамамбу» Марита выучила наизусть и, крутясь по дому, напевала задорный мотивчик. Самым настойчивым оказался Гордеев: звонил весь февраль, звал Леру в поход и дотошно расспрашивал о самочувствии. Отвязаться от него, как от остальных, не получалось, Лерино сопрано давалось Марите с трудом, после длинных разговоров саднило горло. Врать Гордееву надоело, и сам Гордеев надоел, и Марита пошла ва-банк: восьмого марта Гордей услышал, что его поздравления ей нужны как лифчик на меху, и вообще, другой бы давно понял, что надо рот захлопнуть. Пристал, как банный лист к жо…

Гордеев больше не звонил. Остальные тоже потеряли интерес, надоело выслушивать бесконечные отказы. Из модельного агентства её, надо думать, уже выставили, за самовольный отпуск. Марита успокоилась: она всё сделала правильно, не выбросила симку, на звонки отвечала коротко, ссылаясь на занятость и на усталость, так что ни у кого не возникло подозрений.

Когда Голубевой позвонил Виталик. Марита сменила тактику: она больше не притворялась Лерой, она была самой собой.

– Была у нас ваша Лера, к Ивану приезжала, любовь у них. Может, и поженятся, Иван говорит. Ты, как её увидишь, скажи про телефон-то. Оставила не помнит где, ищет ведь, небось. Он дорогой, телефон-то, наши-то с Иваном попроще. Скажи ей, чтоб не переживала. Приедет, заберёт.

Новенькие

Дима-Лось, бывший биатлонист, имел первый спортивный разряд по беговым лыжам, третий разряд по стрельбе из пневматической винтовки и взрослую дочь. В группу Лось являлся с подругой, каждый раз с новой. Дамы сердца – Димины ровесницы, с которыми он вёл бесконечные разговоры о Маяковском и Лиле Брик (как вариант: Ленин и Инесса Арманд, как вариант: Исаак Левитан и Софья Кувшинникова, подробности зашкаливали во всех трёх вариантах) – дамы сердца у Лося надолго не задерживались, на всех сердца не хватит, отговаривался биатлонист.

Восьмого марта Лось изменил своим привычкам и привёл в группу двадцатисемилетнюю Марину Белову, её младшего брата Лёшу Белова и её старшего друга Костю Баличанского. Лось называл троицу чайниками – за то, что пыхтели как три паровоза. К «молодым» он относился снисходительно-добродушно, с толикой уважения: идут ведь, не падают, хотя и устали, это видно. Сам Дима не уставал, уставшим не сочувствовал, но и не гневался, как Гордеев, и не говорил, что они нарушают дисциплину. Как могут, так и идут. И вообще, поход сегодня праздничный, и Гордееву бы помолчать.

Гордеев и молчал. Без этих троих их было бы пятеро. А так – восемь человек.

Совершив три «праздничных» круга по озеру – по определению Нади, tempo giusto (тэмпо джусто, точный, ровный темп), группа углубилась в лес и помчалась в темпе presto con slancio (кон зля́нчо, быстро и с энтузиазмом), переходящем под горку в doppio movimento (доппио мовимэнто, в два раза быстрее).

Трое новеньких, которых привёл Лось, темп выдержали с честью, но на привале жестоко разочаровались: восьмое марта у Гордеева отмечали как в компании инвалидов-язвенников: выпили по рюмке и навалились на бутерброды, потом ели суп, потом пили чай с тортом. Как в доме престарелых.

А они-то с Костей мечтали «погудеть». Дома нельзя, Маринка не разрешает, дома всё культурно и пристойно. Думали, в лесу напьёмся, а тут такой облом. И начальник их командирит, глотку дерёт. За стол по команде садятся, это ж надо додуматься. Казарма!

«Командирил» Гордеев умело: мужчин в группе шестеро, а женщин двое, и получается, что за праздничный стол отвечает Надя, Марина на подхвате. Устала девочка, это видно. Толку от неё мало. Гордеев подумал и откомандировал к девчонкам Виталика и Ваську-гитлера, а сам с Лосем и ребятами пошёл пилить дрова.

Дрова-то вон, под навесом лежат, но так ведь можно всё сжечь. И на каждом привале они готовили «задел». А к обеду приступали по свистку не потому, что казарма, а потому, что одни за стол сядут, а другие в лесу, дрова пилят, да и отлучиться кто-то может… Не дело это. Гордеев отдал свисток Наде – шеф-повару сегодняшнего застолья. Когда воздух пронзила весёлая трель, скомандовал ребятам:

– Кончаем пилить, берём по брёвнышку и тащим к костру. Там готово всё, стол накрыт, суп кипит, – пошутил Гордеев.

Лёша с Костей переглянулись, недовольные происходящим. Обедать по свистку садятся, как собачки дрессированные. Лось с Гордеем взяли по два полена и потопали к костру, дымящему где-то за деревьями. Далековато. Зато дрова хорошие, сухие. Сухостой для туриста – друг, товарищ и брат, радовался Гордеев. Ещё он радовался тому, что их снова восемь человек. Нет, что ни говори, а группа у него непотопляемая. Хорошая группа, дружная.

Праздник

Надя суетилась вокруг стола, который надо сделать праздничным, особенным, и чтобы всем всего хватило (или хоть досталось по кусочку). А из помощников – медлительная Марина (или притворяется такой, чтобы ничего не делать) и Виталя с Васькой-гитлером, которых Гордей отрядил ей помогать, а они разожгли костёр, сходили к ручью за водой, открыли все консервы (те, что нужны, и те, которые можно было и не открывать, в снегу закопать, в следующий поход съедят) и ушли к костру, греться.

Руки у Нади замёрзли, а надо было резать, мазать, перемешивать, накладывать… Марина разложила салфетки, расставила бумажные тарелки и сказала, что устала и больше не может. И ушла к костру. Вот дрянь.

Марина сильно устала. Она не привыкла к такому темпу и к такому километражу. Дима сказал – покатаемся, ничего себе покатались. Марину подташнивало, дрожали колени, хотелось сесть и не шевелиться, а Надя без конца совала ей в руки то колбасу, которую надо было резать («Куда ж ты пашешь так? Тоненько режь!»), то шпроты, которые надо было разложить на хлеб («Ты посчитай сначала, нас восемь, нам с тобой по одному, ребятам по парочке, четырнадцать бутербродов, хлеб порежь вдоль, длинненько, шпроты клади одинаково. И петрушку»).

Марина считала шпротины и никак не могла сосчитать, сколько их в двух банках. Разделить на восемь… Ой, нет, на четырнадцать! Она не сможет есть, она даже смотреть на еду не может. И в глазах муть какая-то… Она устала, ей бы сесть, а лучше лечь, У Лёшки в рюкзаке спортивный коврик, на нём на снегу можно лежать… Но как тут ляжешь, когда в группе шестеро мужчин, а женщин всего двое, она и Надя.

Эта Надя её загоняла: делай то, делай это… Тебе надо, ты и делай, а мы отдохнуть сюда приехали, у костра посидеть, на огонь посмотреть. Свои мысли Марина не озвучивала: понимала, что Надя права. Но могла бы её не подгонять, и не смотреть так, будто Марина виновата, что устала до тошноты. Это ж надо так кататься… У них что, разряды у всех, как у Димки?

Она не собирается здесь умирать. Разложит эти чёртовы шпроты и сядет к костру.

Надя ничего не сказала, промолчала. Ничего себе праздничек, раньше бы они в момент стол накрыли, с Галей, Натальей, Лерой и двойняшками. А сейчас она одна, Марина не в счёт, она не наша, никогда не станет «нашей». Ушла к костру, сидит, хихикает. Весело ей.

Надя была слишком занята и не замечала очевидного, а когда заметила, было уже поздно: Васька – её, Надин, Васька! – о чём-то с воодушевлением рассказывал Марине, она восторженно ахала, громко удивлялась и призывно хихикала. И чувствовала себя прекрасно, в отличие от Нади, которая сбилась с ног: крутилась вокруг стола, помешивала поварёшкой суп, нарезала торт, насыпала в котёл заварку… Впрочем, заварку Виталик у неё отобрал, сам заварил чай. Надя протянула ему баночку с сушеной брусникой, бросить в чай, вкуснее будет. Виталик взял у неё банку и неожиданно чмокнул Надю в щеку:

– Ты сегодня молодец. Одна за всех. Мы бы без тебя пропали пропадом.

Надя рассмеялась. Вечно Виталик что-нибудь сморозит. Виталик смотрел на неё и думал: «Хорошая она, Наденька Жемаева. А вот с парнем ошиблась, не нужен ей этот Васька, ей другой нужен».

Лёша с Костей посмотрели вслед Гордееву и Диме, взяли по два полешка (им хотелось по одному) и поплелись к костру, натыкаясь лыжами на деревья и проклиная Лося, который уговорил их «прокатиться с ветерком». Они и хотели – прокатиться, а пришлось бежать сломя голову за этими ненормальными.

Хотели посидеть у костра, Лось костёр обещал, праздник обещал. А пришлось пилить дрова, таскать их к костру, а они тяжёлые… Выпить хотели, а Гордей сказал, что нам ещё обратно ехать столько же… Отдохнуть хотели, а привал полтора часа, и ни минутой больше. Темнеет рано, до станции далеко. На фига же было ехать – далеко? Могли бы у Синеозера привал сделать. А их понесло… Не накатались.

Дима Лосев злился. С Алексеем они вместе работали, Маринка его сестра, пришлось её тоже пригласить. А эта дура проболталась своему Костику, что завтра они с Лёшиком идут в лыжный праздничный поход. Костя халявшик-профессионал, это сразу видно. Да и Лёшка про него рассказывал нелицеприятное: в субботу приедет, букетик привезёт, на халяву нажрётся-напьётся, на халяву с Маринкой переспит, а жениться не собирается. И жить с ней не собирается. Приходящий муж.

Костя попёрся с ними, хотя его не приглашали, и теперь занудно ныл, что устал, и брёвна к костру таскать не нанимался. Ноет и ноет, как баба, ей-богу.

– Если таскать не нравится, можно по снегу катить, – разрешил Гордеев. Ещё и издевается.

Гордеев не издевался, он просто не знал, что есть люди, которые после двенадцати километров на лыжах устают и спрашивают, сколько ещё осталось. А услышав, что осталось ещё двенадцать, обижаются. Думают, что он так шутит.

– Своих у костра оставил, колбаску резать и икру на хлеб намазывать, а нас на лесоповал, как заключённых, – обиженно бубнил Костя.

– Не бубни, надоел. Тебя, между прочим, не звали, сам захотел.

– Меня Маринка звала.

– Вот ей и рассказывай про лесоповал.

За разговором не заметили, как вернулись Гордеев с Лосем, взяли ещё по два полена, посмотрели укоризненно.

Лёша дёрнул Костю за рукав, чтобы заткнулся, Костя от неожиданности уронил полено, нагнулся поднять, уронил второе и громко выматерился.

– У нас ненормативная лексика запрещена. Ещё раз услышу, больше ко мне не придёте, – пригрозил Гордеев. Лёша не выдержал, вступился за друга:

– Дров поленница целая, обошлись бы.

– Дрова есть, – согласился Гордеев. – Сегодня есть, на завтра хватит, на послезавтра не останется. А так – пришли, костёр разожгли, и никакой мороз не страшен.

– А эти? Васька и этот… Виталик. Почему дрова не таскают? Только мы должны таскать, полдня бежали как ненормальные, полдня с дровами этими… Отметили Восьмое марта, – не сдавался Лёша.

– У Виталика в спине железо, как у Евгения Плющенко. Нельзя ему тяжёлое поднимать. А Васька… Вы, ребята, костёр разжигать умеете с одной спички? Не умеете. Вы и с одного коробка его не разожжёте, зимой-то. А ручей знаете где? Метров пятьдесят по глубокому снегу. Воды донесёте два котла? Не расплещете, по снегу-то? Во-оот. А Васька принесёт, и костёр у него жаркий, и дрова ещё уложить надо, если как попало класть, они гореть не будут.

– В следующий раз попробуешь, – улыбнулся Гордеев. – Будешь костровым. А мы с Васькой сухостой попилим. Васька пилить умеет, а вот ты… Тебя как зовут-то? Лёшей? Ты учти, Лёша, костёр надо разжигать быстро, иначе замёрзнут все. Это на лыжах в лесу тепло, а без лыж богу душу отдашь, без костра-то.

Парни молчали, смотрели куда-то в сторону. Сделали выводы – каждый свои. Гордеев тоже сделал. И высказал Лосю: не тех людей привёл. Одна у костра сидит, манерничает, другие бодаться пробуют, как бараны.

Гордеев с Лосем крепко поругались:

– Не води ко мне непроверенных людей!

– Я откуда знал? Ты руководитель, ты и проверяй.

Лось обиделся и после «торжественной части» ушёл. Вместе с ним ушли «непроверенные ребята». Лось знал, что будет концерт, что Надя будет петь (гитар у них больше нет, но есть магнитофон), но остаться не мог, и не мог больше видеть Гордеева. Вынул из рюкзака коробочку, подошёл к Наде, сунул торопливо:

– С праздником тебя, Надёк. Вот держи. Вспоминай меня. Ты отличная девчонка. Только парня не того выбрала.

Надя хотела сказать, что не его, Лося, дело, кого она выбрала. Но к ней подошёл Васька:

– Надь, ты это… извини. Я с ними поеду. Друга бросить не могу. Поеду я. Ты это… Мы тебе на подарок скинулись, а это лично от меня.

Гордеев ухватил Диму за рюкзак:

– С собой хоть возьмите, что ж ты ребят голодных поведёшь?

Не слушая возражений, завернул в салфетку бутерброды с икрой, которые не успели съесть, вязку полукопчёной колбасы, буханку «Орловского». Со «сладкого» стола схватил не глядя пакет с пряниками и вафельный торт, сунул Лёше с Костей:

– В рюкзаки убирайте. Съедите, день впереди длинный… Счастливо вам!

И долго смотрел в спины уходящим ребятам. И Васька с ними. Вот же парень! Не зря он в театральном училище учится. Артист. Девушку бросил, с другой уехал. У них это просто, у артистов.

Надя держала в руках плоскую коробочку, перевязанную лентой, на которой написано: «С праздником!». Какой тут праздник, когда плакать хочется. Васька не позвал её с собой, уехал с Мариной. Надя глубоко подышала, чтобы не заплакать при всех. А кто все-то? Виталик и Гордеев.

В чёрных бархатных гнёздах блестели серебром вилочки для торта: зубчики прорезаны не до конца, полувилка-полуложка. На каждой стояла проба. Серебро. Царский подарок. Он что, ограбил банк? Такие подарки дарят, когда… Значит, она ошиблась, и с Мариной у него – ничего? А с Лосем уехал потому, что – не бросать же его одного, с этими тремя… проходимцами.

Надя осторожно вынула из мягкого гнезда красиво изогнутую вилочку с острыми зубчиками. Острое дарить нельзя, это к несчастью. Что ж ты наделал, Васька-гитлер? Испортил праздник. Гитлер ты и есть.

Праздник. Продолжение

Гордеев отвернулся. Не хотел смотреть, как от него уходят те, в кого он верил, кого считал своими. Пришлых-то не жалко, пусть идут, скатертью дорожка. В груди что-то сжалось и застонало. Может, душа?

Сколько их ушло из группы – своих в доску, проверенных в походных нелёгких маршрутах. Галя Винник, Наталья Крупенова, милые девчонки-соболята, которых обидели, а он не заступился. И это исчадие ада Лера Голубева, капризная, несдержанная, взбалмошная, но всё равно своя.

А сегодня ушли Лось и Васька. Ну, с Васькой всё понятно, друга поддержал. А Диму он обидел ни за что, хотел пожурить, а сам налетел как коршун… Гордеев ругал себя по-чёрному, каялся и обещал исправиться. Перед Лосем он извинится и скажет, что был неправ. А Голубевой вечером позвонит, поздравит с праздником и скажет, что её ждёт подарок. И больше ничего, никаких расспросов и шуточек насчет того, что Лера пропускает «тренировки».

Она придёт в следующий поход, и Гордеев запретит трогать эту розу-мимозу: ходит с ними через раз, значит, не может по-другому, и никаких шуточек на эту тему. Виталик будет читать газету «Оракул», Лера будет фыркать и делать большие глаза, группа – мужественно сдерживать смех…

От покаянных мыслей и оттого, что он, как ему казалось, решил проблему, Гордееву полегчало. Виталик против обыкновения молчал и никак не комментировал происходящее. Надя разлила шампанское в три бумажных стаканчика и объявила:

– Песня «В старом саду», музыка Оскара Строка, слова Мануйлова и Степанова. Исполняет несостоявшаяся заслуженная артистка республики, лауреат международных конкурсов Надежда Жемаева.

Надя пела артистично, грудным низким голосом, неожиданно сильным. Костёр потрескивал в такт, словно аккомпанемент. Тишина отступила, наполнилась музыкой, исполняемой без сопровождения, льющейся прямо в сердце.

«Сад наш залит луной, как он хорош весной,

В тёмной аллее, грёзы лелея, бродим как в сказке с тобой.

Где нам любовь найти, что будет век цвести?

Звёзды мерцают, нам обещают счастье в пути.

Ветер вальс нам принёс, был он соткан из звёзд,

И склонясь к плечу, я с тобой лечу

В вальсе чудном, в свете лунном…

Старый сад только знал, как меня целовал,

Как среди ветвей о любви своей ты мне шептал…»

Надя пела и вспоминала Ваську, который говорил, что она необыкновенная и ему с ней счастье. Вот прямо так и говорил. А сегодня уехал от неё, и счастье забрал с собой. Ничего у них не будет… Маринку она ему не простит.

Губы у Нади задрожали, а когда Гордеев с Виталиком вручили ей подарок в большом красивом пакете, Надя не выдержала и заплакала. В пакете оказался плюшевый мишка в забавной вязаной шапочке и в шарфике с бобошками. У неё был когда-то такой же, Надя его очень любила, а потом он потерялся при переезде. А теперь вернулся… Вернулся из детства, чтобы её утешить.

Обратно она ехала с медведем, притороченным к рюкзаку, и все двенадцать километров мишка задевал за ветки, сползал, и приходилось останавливаться и снова его привязывать. «Не бойся, доедем» – шепнула Надя мишке, и не отдала Гордею, который предложил донести подарок до станции.

В электричке Надя нечаянно придавила плюшевый медвежий живот, и мишка возмутился: «Э-ээ?». Виталик изрёк: «Праздник удался», и все трое долго смеялись. На них смотрели и завидовали: умеют люди веселиться…

Праздник. Окончание

Повздорив с Гордеевым, который при всех отчитал его, в общем, ни за что, Лось решил устроить «своим» праздничный поход, и не придумал ничего лучшего, как отвести их к Ивану и Марите. Васька догнал их минут через пять, и был согласен с Лосем. У них и подарок есть, Голубевой купили, а она не пришла. Подарят Марите, а Лере другой купят.

Шли ходко: успели отдохнуть на привале, и поесть успели, и с собой Гордеев дал, с барского стола. А чай попьют у Мунтяну.

– Я сориентировался и тортик взял, вафельный, с орешками, – похвастал Васька.

– Зачем? Нам же Гордеев дал торт, а ты второй забрал! – возмутилась Марина. – У них же не осталось ничего, всё нам отдали: и икру, и колбасу, и торт.

– Ну, не осталось так не осталось, чай будут пить с карамельками. Зато обратно налегке пойдут, – нагло заявил Васька, и Марина надулась. Надя бы не стала дуться, она бы его поняла. А торт прихватил не думая: не видел, что Гордей мальчишкам дал. Ну и что? Умрут они, что ли, без торта?

Васька так и сказал. Лось хмыкнул. Лёша с Костей радостно заржали: фашист Гордеев получил свою гранату. А Маринка разошлась пуще прежнего и читала Ваське мораль. Дура. Шуток не понимает.

Брат и сестра Мунтяну оба оказались дома, обрадовались «своим», гостей принимали радушно, расспрашивали о группе. Лось, не вдаваясь в подробности, просто сказал, что вот – пригласил друзей покататься, ехали мимо и заглянули по старой памяти, поздравить с праздником.

В «ехали мимо» Марита с Иваном не поверили, лагерь далеко от дорог, на отшибе, за ручьём, который не замерзает, за оврагом, в котором и лыжи, и ноги переломаешь… За рощей, которая на взгорке, пока поднимешься, умаешься. Но возражать не стали. Марита примерила подарок – брендовую лыжную шапочку от Ziener. Лере к лицу белый цвет, а Марите шапочка не шла.

Марита так не считала, вертелась перед зеркалом, подходила поближе, отступала подальше, поворачивалась так и эдак. И привалившись к столу боком, ловко смахнула в кармашек фартука Костин телефон, который тот выложил на стол, когда вынимал из рюкзака всё, что им дал с собой Гордеев.

– Да тут на целый полк хватит… И икра! Я икру смерть как люблю! Сейчас, только чайник поставлю, – Марита ухватила бутерброд и скрылась за полосатой занавеской. Их пятеро. Слишком много. А за телефоном приедет один.

* * *

Из похода Лось вернулся с ощущением, что сделал что-то не то. Не надо было им уходить, мало ли что Гордей в сердцах наговорит.

Васька позвонил Наде, как только вошёл в квартиру, не снял даже ботинки.

Лёша с Мариной пришли к общему выводу, что Лосев тот ещё фрукт, а Васька хам, больше они с ними не поедут.

Марита угадала верно: пропажу Костя обнаружил только утром. На привале смартфон был, он помнил точно. А рюкзак открывал только у Мунтяну, значит, там его и оставил. Ничего, у Лёшки навигатор, по навигатору доедут, заберут.

Лёшка, выслушав друга (какой он ему друг? И с Маринкой ведёт себя неспортивно, как сказал Дима Лосев), сказал, что волноваться не о чем. Лосев к дурным людям в гости не пойдёт, смартфон они отдадут, без вопросов. А навигатор – возьми, конечно. Я бы с тобой поехал, но Маринка после вчерашнего лежит с температурой, так что придётся тебе одному…

Про температуру – это он здорово придумал. На фига ему тащиться в такую даль по навигатору? Если Косте надо, пусть едет, а ему не надо. И Маринке.

Марина обиделась, что ей ничего не подарили на 8 марта, Лёшкины конфеты не в счёт. В группе никто не знал, что она придёт, а Костя о подарке забыл, носится со своим смартфоном, как кенгуриха с кенгурёнком. Ну и не надо. Номер она заблокирует, и пусть набирает сколько хочет.

О том, что Костя ей так и не позвонил, Марина не узнала.

Из дневника Нади Рыбальченко

10 марта 2019. «Голубева даже на 8 марта не пришла. Гордею нахамила по телефону, а он её поздравить хотел. Сказал, что она неблагодарная свинья. А больше она телефон никому не давала. Обиделась, наверное, что мы смеялись. А как не смеяться, если с ней вечно что-нибудь случается? Однажды миску в котелок с супом уронила и полезла доставать, и если бы Лось её не остановил, руку бы сунула в кипяток, обожгла. А осенью штаны распорола о сук сверху донизу, и всю дорогу ругалась, шёпотом. Такими словами! Меня бы дома убили бы.

А ещё она свалилась в речку, мы её переходили по бобровой плотине, никто не упал, а Лера упала, барахтается и орёт. А чего орать, там мелко. Дно глинистое, вытащили её всю в грязи. И стояли из-за неё, полчаса отмывалась, а водичка-то октябрьская. На привале уселась чуть не в костёр, сушиться. Гордей её трогать запретил, мы обед сами готовили, без неё.

Она такая зараза, а в группе без неё как-то не так. Никогда бы не подумала, что мне будет её не хватать. А ещё к нам трое новеньких пришли, Лёша с Мариной и Костя, их Лось привёл. И с Гордеем из-за них поссорился. Лось поступил неспортивно, увёл половину группы, и Васька с ними ушёл. А мы втроём остались. Вот тебе и праздник. Я подарки домой еле дотащила».

Часть 17

Виталий Герт

В тот первый лыжный поход, когда они заблудились в метели, и Лера сломала лыжу, потеряла дужку крепления, а потом потеряла сознание от страха, Виталик в неё влюбился. Невзирая на её издевательский тон (это способ обратить на себя внимание), обвинения во лжи (она просто завидует ему, сама не знает ничего, а Виталя знает о-оочень много, с Виталей не пропадёшь) и гневные взгляды (похоже, она к нему неравнодушна).

Группа, замёрзшая и ослепшая от метели, отогревалась в мунтяновской избушке, а они с Лерой сидели на брёвнах у сарая, соприкасаясь плечами, и Виталик ей рассказывал о Чегетских опасных трассах и о том, какие бывают лыжи: Backcountry с металлическим кантом – для экстремальной езды, рэйсинг для скоростного спуска и слалома, фрирайд для катания по неподготовленным трассам и по целику.

Лера его не перебивала, не обвиняла во вранье, и даже попросила рассказать, как он спасал людей в горах и за что получил орден. И он рассказал, и орден обещал показать, ей одной, потому что в историю с орденом никто не верил, а Лера верила.

После посиделок у сарая Виталик продолжал её молча любить, хотя она не позволяла. Но не насмехалась, не фыркала и смотрела по-другому. Или ему так казалось. Ей бы очень пошла его фамилия: Валерия Герт. Валерия и Виталий Герты, звучит представительно.

Виталику стукнуло сорок пять, но детски-незамутнённый взгляд и мальчишеские выходки надёжно скрывали возраст. Виталика терпели, хотя иногда он начинал нести бред – о личном знакомстве с Григоровичем, которому Виталик «помогал», об ордене, который ему вручил президент, со словами «носи, Виталик, ты заслужил». Ордена никто не видел, но спорить с Виталиком не хотелось: он обижался, махал рукой: «Не верите…Что я его, в поход надену? Кто в поход с орденами ходит?».

С этим нельзя было не согласиться: в турпоходы в орденах ходить не принято. Орденоносец уходил от костра метров на двадцать и сидел там один, вздыхая и мучаясь оттого, что ему не верят. Приходилось его успокаивать и уговаривать вернуться к костру. Повздыхав, Виталик начинал рассказывать о своём знакомстве с Юрием Любимовым и как он помогал наводить порядок в театре на Таганке.

– Я не хотел, там такие артисты, без меня справятся, а Любимов меня за плечо так берёт (Виталик показал, как) и говорит «Виталя, ты просто обязан помочь, без тебя тут такое начнётся…»

– Виталя, он же умер, Любимов. Четыре года назад. И сейчас ему бы было сто два года. А театром на Таганке с 2011 года руководил Валерий Золотухин, а с марта 2014 года Ирина Апексимова – не выдержала Надя, и из-за неё никто не узнал, что же такое начнётся в «Таганке» без Виталика.

– Ну да, да, умер. Но он мне говорил… И Золотухин говорил.

– А Апексимова тебе ничего не говорила? Она же там теперь директор.

– Иришка-то? Ну как же! Вчера звонила, приглашала на спектакль, а я ей говорю: «Извини, Иришка, у меня поход, я руководителю обещал, а если Виталик обещал, Виталик сделает». Она расстроилась, конечно. Она меня всё время приглашает, на все спектакли…

– Кто расстроился, Апексимова? Виталик, там же ремонт, на Таганке…

В группе удивлялись Надиной осведомлённости о перипетиях театрального мира. Вранью Виталика не удивлялся никто. И никто так и не узнал, что орден «За личное мужество» у него всё-таки был, за спасение людей в горах с риском для собственной жизни.

Он был спасателем на Чегете, горнолыжном курорте в Приэльбрусье, с длинной и относительно крутой трассой, одной из сложнейших горнолыжных трасс мира. Безграничные возможности для фрирайда и бэккантри, нетронутая целина, сверхсложные комбинированные варианты, трассы через сосновый лес, перепад высот катания – тысяча сто сорок метров, снег с ноября по июнь и чёрные трассы.

Маркировка горнолыжных трасс четырёхцветная: простые трассы зелёные, следующие по сложности – синие, красные имеют ещё более возросшую крутизну, характеризуются отсутствием пологих участков и предназначены для опытных катальщиков, умеющих гасить скорость на выполаживаниях. Спуски по прямой здесь приведут к нежелательным последствиям. Следующий класс трасс – чёрные – для экспертов. На эти трассы ратраки не выпускают, и на них можно встретить всё что угодно, от крутых жёстких досок с буграми до целинного крутого снега, а в некоторых местах катание уже переходит в прыгание.

Виталик когда-то катался, имел второй разряд по горным лыжам, а спасателем он стал случайно, когда один ретивый папаша решил спуститься с двенадцатилетней дочкой по чёрной трассе, должна же она преодолеть свой страх, шесть лет катается и до сих пор боится, и в горы каждый раз едет со слезами. В ребёнке надо воспитывать самоуважение, вот спустится с ним, и ей будет за что себя уважать. Он научил её всему, она умеет.

В том, что отец и девочка остались живы, «виноват» Виталик, любитель экстремальных чёрных трасс, который нашёл их – почти замёрзших. О том, как он тащил на себе орущую от боли девчонку с открытым переломом ноги и волочил на волокуше её потерявшего сознание отца, Виталик старался не вспоминать. Как и о том, что придя в себя, горе-родитель спросил не о дочке, а… о лыжах, которые Виталик оставил на трассе, спасатели заберут.

Потом было ещё несколько случаев, о которых не получалось забыть, и медаль «За спасение погибавших», первая государственная награда за мужество и самоотверженность. Орден «За мужество» он получил после схода лавины, когда просидел трое суток под двухметровым слоем твёрдого снега, с людьми, которые бы не выжили, если бы не Виталик с его железной уверенностью, что их непременно найдут. Он подарил им эту уверенность, и баллон с кислородом отдал: им нужнее. Он отвечал за жизни этих шестерых, среди которых два подростка, им ещё жить, а Виталик… какой он к чертям спасатель, если будет спасать себя?

Он делал всё, что мог: шутил, смеялся, вспоминал походные истории, кормил мальчишек шоколадом (всегда имел при себе плитку), успокаивал тех, кто отчаялся… К исходу третьего дня в спасение верили все, кроме Виталика. Их нашли, откопали, всех шестерых, живых и здоровых. А Виталик… От недостатка ли кислорода, или от безнадёжности ситуации, Виталик замкнулся в своём мире, откуда так и не смог вернуться. Рассказывал бесконечные истории, в которые искренне верил, и радовался чужому вниманию. И пусть это был мир его фантазии, но это был его мир, в котором из столкновения с реальностью он всегда выходил победителем. Мир возвращал самоуважение, дарил ощущение самодостаточности и тормозил внутренний конфликт с самим собой.

Не бывает бывших спасателей, как не бывает бывших спортсменов и бывших артистов. Виталик продолжал спасать – то Григоровича, то театр на Таганке, то лыжников на Чегете…

Вот и Леру поехал спасать.

Он видел, какими глазами смотрел на неё Иван, и она на него смотрела. Видел, как они договаривались о чем-то. Наверняка о встрече. Лерку он успел изучить, она этого Ивана не упустит.

Номер телефона Виталик выпросил у Гордеева.

– Не жмись, Гордей, дай Леркин телефон.

– Я его стёр.

– Гордей, я же знаю, что не стёр. Я же тебя знаю. Я с ней поговорю, уломаю, я умею уговаривать. Может, и придёт.

– Как придёт, так и уйдёт. Она больше не член группы. Потому что всему есть предел. Слышал бы ты, как она со мной разговаривала! Я поздравить её хотел, с восьмым марта, а она…

– Не в настроении была, я понял. Дай телефон, Гордей.

По голубевскому телефону ему ответила Марита. Сказала, что Лера была у них вчера и уехала, а телефон оставила. Иван её на станцию проводил и на поезд посадил, а телефон – приедет, отдадим.

Гордеев сказал, что она болеет. Если Лера забыла телефон у Мунтяну, откуда он узнал, что – болеет? Может, позвонила с другого телефона? А симку почему не заблокировала? Когда теряют телефон, то всегда блокируют симкарту, а деньги переводят на новую. Что-то не давало Виталику покоя. Он промучился всю субботу, а в воскресенье поехал к Мунтяну.

– Ты в поход? А покушать почему не взял? – Мать пощупала рюкзак, который всегда был набитым до отказа, а сегодня «худой». Она следила за Виталиком, который в свои сорок пять был в сущности ребёнком. И до сих пор проклинала тех, кто был с ним под той лавиной. Они остались жить, с ними всё в порядке, а её единственный сын стал вот таким. Без мамы и поесть забудет, и пенсию забудет получить, и шарф зимой не наденет.

– Виталя, шарф надень! Я термос тебе положила, ты забыл.

Мать потихоньку сунула в рюкзак свитер, запасную пару носок и пакет с бутербродами. Всегда брал, а сегодня не взял ничего, что с ним такое?

Она не знала, что никакого похода в воскресенье нет, поход был восьмого марта, в пятницу. Весь следующий день Виталик не находил себе места, а Ирина Анатольевна переживала за сына. И теперь тихо радовалась: на лыжах пробежится, развеется.

Выйдя из дома, Виталик направился к ближайшему супермаркету. Затарится деликатесами, не с бутербродами же в гости ехать. И Марите коробку конфет купить. А телефон он заберёт, может, Лера на него позвонит.

Часть 18

Вкусовая гамма

У всех праздники, а у них с Иваном работы невпроворот. Марита спешно крутила фарш: на следующей неделе обещали оттепель, а холодильника у них нет. Жалко будет, если столько мяса пропадёт. Иван молодец, порубил меленько, мелкие косточки вынул, всё же чему-то научился на бойне. И вторую мясорубку притащил, на двух-то оно скорей получается. Марита начиняла кишки фаршем, мурлыча полюбившуюся ей «Рамамбу в осеннем парке». В «Мясном дворике» его берут, сколько ни принесёшь, и просят ещё. Фаршик – пальчики оближешь! Свежий, ароматный, благоухающий майораном и гвоздичным перцем. И деньги за него дают хорошие. Но за колбасу больше дают.

Иван на работу не вышел, взял выходной, по причине той же оттепели, и теперь крутился волчком: начинял кишки фаршем, насыпал в коптильню ольховую щепу, сверху клал вишнёвые веточки, которых много наломал на пустующих дачах. То-то хозяева удивятся, подумают, зайцы объели. «Свинина» хорошо получается на ольхе с вишней.

Незабываемую вкусовую гамму дают фруктовые деревья и кустарники: красная смородина, малина, крыжовник. На дачах полно, бери не хочу, возить, правда, далеко, и только в сильный снегопад: иначе след к лагерю приведёт. Иван и бочку железную там нашёл, и книжку – «Коптильня своими руками», из которой узнал, что грушевая щепа придаёт мясу красноватый цвет, а дубовая – специфический вкус. И заломил за «товар» немыслимую цену. Хозяйка ресторанчика поохала, поахала и согласилась.

Брат и сестра Берёза встали рано, когда ещё не рассвело, и к полудню устали так, что «Рамамба» уже не пелась, работали, что называется, на автопилоте. И тут заявился Виталик, принесли его черти. Были у них позавчера туристы эти, через день опять в поход пошли, и опять к ним. Не накатались.

Лерин смартфон Марита отдала:

– Убирай скореича, с глаз долой. Иван никому отдавать не велел, только хозяйке. А она хворает, вчера позвонила, сказала. Ты уж сам ей отвези телефон-то…

Подарку обрадовалась, кликнула Ивана:

– Вань, посмотри, кто к нам приехал-то! Посмотри, чего привёз-то! Конфет шоколадных!

Посидели с гостем за столом, отведали московских деликатесов, распили бутылочку «Беленькой». Виталик пригубил только, нельзя ему, но Иван возмутился: «За Марютку мою не хочешь пить?» Виталик выпил сколько налито, Иван его похвалил, налил ещё. И встретил твёрдый взгляд: «Нельзя мне пить, я на таблетках. Спина. Анальгетики пью, без них ни пешком, ни на лыжах…»

С водкой от Виталика отстали. Он взялся было рассказывать о своей дружбе с Григоровичем, и далее по нарастающей, с Гордеевым, Фадеечевым, Филиным и Вазиевым – и получил, что называется в лоб:

– С каким ещё филином?

– Сергей Филин, руководитель молодёжной балетной труппы Большого театра.

Виталик улыбнулся победительно. На лицах слушателей отразилось недоумение. При слове «труппы» брат и сестра Мунтяну переглянулись, как показалось Виталику, непонимающе. Ну да, ну да… Что с них взять, беженцы, в лесу живут, балет не смотрят, а он перед ними хвост распушил…

Принесла нелёгкая гостя, и мелет что-то непонятное про трупы в Большом театре. А нам работать надо, и ждать нельзя, синоптики оттепель обещают, думала Марита. Улучив момент, вопросительно посмотрела на брата, но тот покачал головой: «Нет».

До Виталика дошло наконец, что его не слушают, и он замолчал. Иван выскользнул за дверь, Марита встала, начала убирать со стола, и как-то так вышло, что гость попрощался с хозяевами и в три минуты оказался на крыльце.

И ему бы уйти, отпустили ведь. А Виталику приспичило отлить, у крыльца было неловко, и он пошёл за сарай, и увидел… Лерины лыжи. Точно её. Вот и картинка прилеплена, пудель. Лера вечно собак на лыжи лепила…

– Ну да, Леркины, – подтвердил Иван, и Виталика резануло это «Леркины». – Свои оставила, на моих уехала.

Виталик ему не поверил. Если Лерины лыжи здесь, то должна быть и сама Лера. Приехала к Ивану и не захотела видеть Виталика, за стол даже не села.

– Голубева! Я знаю, что ты здесь, я лыжи твои нашёл, – заорал Виталик на весь лес. Иван тронул его за плечо:

– Не ори, не услышит. Хочешь, покажу, где она? Пойдём. – Зачем-то снял с гвоздя висевшую на нём стальную тонкую цепь, сунул в карман телогрейки, зашагал по дороге к каменному корпусу. Виталик семенил за ним, соображая, как вести себя с Лерой и что говорить. Может, просто поздороваться и уехать?

Из рассказов словоохотливого Виталика Иван знал, что тот не общается с бывшей женой пятнадцать лет и живёт в Москве с матерью, которая его очень любит. Значит, будет искать. Чтобы «облегчить» поиски, Иван отвёз Виталин сотовый на станцию и, дождавшись проходящего грузового состава, очень удачно забросил его в полувагон с лесом. Сотовый провалился между брёвен и сослужил брату и сестре Берёзам хорошую службу.

Ирина Анатольевна

Мать Виталика забила тревогу вечером. Позвонила Гордееву, но они с Сидоровной уехали ещё в субботу – к Тониным родным в Ярославль, и телефон не отвечал.

Зато Лось обретался в пределах досягаемости, у своей школьной подруги, сорокалетней Ирочки Риваненко, и здорово набрался. Ирине Анатольевне Герт стало плохо, когда она услышала, что никакого похода в воскресенье не было и что Виталик, наверное, у кого-то завис. Она испугалась и возмутилась одновременно:

– То есть, как это не было? Как это завис? Виталя не мог… не может!

– Вы так уверены, что не может? С головой у него проблемы, а с остальным полный порядок, мужик как мужик, пока рот не откроет, – вещал пьяный Лось. – Иришка, подь сюда. Похомячить тебя хочу.

Последние слова относились, разумеется, к Ирочке, но Ирина Анатольевна не могла этого знать, обозвала Лосева хамом и бросила трубку. Лосев, конечно, скотина, хоть и мастер спорта, а Виталя действительно мог к кому-то поехать… Нет, это абсурд. Виталя прекрасный сын и прекрасный человек, но… ему уже сорок пять, пятнадцать лет назад, когда случилась беда, от него ушла жена, не захотела жить с таким, и с тех пор ни одна женщина… нет, это абсурд, он не мог ни к кому поехать!

Лось перезвонил через два часа. Извинился и, услышав истеричное «Виталички до сих пор нет», уверил Ирину Анатольевну, что не случилось ничего страшного, сегодня в Плане заявлены четыре похода, а Виталик сидит где-нибудь за городом на платформе, вместе с остальными, сеть не ловится, а электрички отменены. Так иногда бывает, ничего страшного. Или заночевал у кого-то живущего поблизости. Звонить в турклуб не надо, там никого нет.

Дима продиктовал Ирине Анатольевне маршруты: три лыжных оздоровительных, на пятнадцать – двадцать километров, один лыжный тренировочный, на тридцать шесть. Дал телефоны руководителей: Резникова, Орехова, Вильданова и Горелова.

– В тренировочный он точно не пойдёт, там маршрут дальний, не осилит, так что Горелову вы не звоните.

– Почему же не осилит? – с ходу возразила Ирина Анатольевна. – Это вы не осилите, а Виталик бывший спасатель, у него ноги железные, он гирю поднимает каждое утро, и с гантелями занимается.

Про гирю Лось пропустил мимо ушей, извинился ещё раз и вежливо попрощался.

Горелову Ирина Анатольевна позвонила первому. Лось тактично умолчал о том, что Горелов выгнал Виталика из своей группы – за его россказни и за газету «Оракул», которую Виталик вознамерился читать на привале вслух. Группа у Горелова серьёзная, без дураков, а Виталик не вписался в поворот. Горелов на него не орал (у них такое не практикуется), он просто сказал, чтобы Виталик больше к нему не приходил. Виталик и не ходил. Так зачем звонить? Но Ирина Анатольевна позвонила и выслушала лаконичный ответ: «Ничем не могу помочь, в моей группе вашего сына нет и не будет».

К Резникову в это воскресенье пришли двадцать человек, к Вильданову больше тридцати, всех не упомнишь. Но Ирина Анатольевна так не считала: «Вы же руководитель, вы всех обязаны помнить!»

Откуда же ей знать, что – не обязаны, что группа составляется спонтанно, кто пришёл на вокзал, те и группа. Сегодня пришли одни, завтра придут другие. Ирина Анатольевна чуть не плача описала Виталины лыжи, и куртку, и шапку, и рюкзак, но не услышала ничего утешительного.

Оставался ещё Орехов, маршрут Хорлово – Рудниковская, от Москвы километров сто, не меньше, потому и телефон не отвечает. Дозвониться Орехову не получилось, значит, группа ещё в пути, в Москву не вернулись. Ирина Анатольевна почти успокоилась. А утром ей повезло: Орехов вспомнил какого-то Виталия, который «мировой мужик, альпинист, и рассказывал интересно». Ещё он вспомнил, что когда группа возвращалась на станцию, рудниковские остались у костра, может, и Виталий с ними.

Ирина Анатольевна поблагодарила, ещё раз извинилась за звонок, ещё раз безуспешно попыталась связаться с Виталиком. Телефон молчал.

В группе у Орехова любили выпить и, покатавшись часа два, разжигали костёр и «отдыхали» до сумерек. Виталий с ними действительно был, и действительно альпинист, но – не Виталик Герт. Рудниковские действительно остались у костра, домой не торопились, им до посёлка полчаса ходьбы. А «мировой мужик» вместе со всеми сел в электричку и уехал в Москву.

Ирина Анатольевна ждала сына до вечера, потом сварила литр кофе и просидела всю ночь с телефоном в руках. Утром снова звонила Орехову, потом звонила в турклуб, потом поехала в Рудниковское отделение внутренних дел и написала заявление о пропаже человека. Заявление у неё приняли и объяснили, что лучше подать его в ОВД по месту жительства. Что она и сделала. Виталия, который альпинист, полиция нашла в тот же день (Николай Орехов добросовестно обзвонил своих туристов, и раздобыл телефон альпиниста), но это оказался не тот Виталик, который был нужен. А тот, который нужен, был неизвестно где, и не факт, что в Рудниковской.

Ирина Анатольевна и сама понимала, что её Виталя не пошёл бы к Орехову: на лыжах он катался только с анальгетиками, пить ему нельзя, а у Орехова, как ей растолковали в турклубе, с этим делом без напряга.

Заявление из Рудниковского РОВД она забрала. Дома у Гертов состоялся военный совет в лице Гордеева, Лося и Васьки-гитлера. Ирина Анатольевна всё время плакала и мало понимала, о чём с ней говорят. Васька костерил себя, что оставил Надю в праздничный поход одну, больше никогда не оставит. Лось вообще не понимал, куда мог исчезнуть Виталик. У Гордеева были кое-какие соображения, но озвучивать их при Ирине Анатольевне он не стал.

Часть 19

Сим-карта

В середине марта наступила оттепель, и целых две недели снег активно таял. Все решили, что зимние походы закончились, и тут вдруг ударили морозы. Гордеев позвонил Наде и предупредил, что лыжня жёсткая, может, даже ледяная, но она решила ехать.

– А кто из наших будет?

– Мы с Лосем и Васька. И ещё одна девица, Лось обещал привести.

Значит, Гордеев с Лосем помирились, Лера не придёт, и Виталик… Ну и ладно, не хотят и не надо, главное – Васька будет. Интересно, что за девица такая? Очередная подружка Лося?

Надя угадала верно: Гордеев с Лосем принесли друг другу взаимные извинения. И теперь ломали головы, куда исчез Виталик.

Гордеев ни о чём не рассказывал Наде, а о Виталике сказал, что если не пришёл, значит, не смог. Может, болеет, а может, мать у него болеет. Ирине Анатольевне Герт они с Лосем звонили через день, и уже знали, что Виталика почти нашли. Симка-то работает! А определить местонахождение сотового можно по персональному IMEI-коду: сим-карта принимает сигнал даже находясь в выключенном устройстве. Сотовая компания через спутник отправляет запрос на определенную сим-карту. Едва карточка получит сигнал, её местоположение будет вычислено.

Ирине Анатольевне сотрудники ОВД отвечали коротко: «Ищем. Подключили Гостищевское и Белгородское УВД. Далеко уехал ваш парень». Её не удивило, что Виталика ищут в селе Гостищево Яковлевского района Белгородской области. Диагноз сына не оставлял надежд. Она почти привыкла к нему, такому, а он взял и уехал за 670 км от Москвы, не сказав ни слова. И не позвонил.

Состав, увозящий Виталин сотовый, миновал Тулу, Орёл, задержался в Курске, где к нему прицепили другой электровоз, простоял трое суток в Ржаве и неспешно двинулся дальше, застревая на каждом полустанке и пропуская скорые и пассажирские поезда. В Гостищево от него отцепили несколько вагонов, в том числе и полувагон с берёзовыми брёвнами, в котором ехал смартфон Виталика. Состав отправился дальше, в Белгород, а полувагон – на перевалочную станцию, где его разгрузили мелкими отправками, а смартфон, зацепившийся чехлом за бревно, нашёл в своей машине шофёр-дальнобойщик (вот же повезло! У него зарплаты не хватит на такой!) и увёз в Волгодонск, где и выбросил чужую симку, и вставил свою.

Поиски в селе Гостищево и в Волгодонске закончились ничем. У Лося был знакомый следователь, с которым они учились когда-то в детско-юношеской спортивной школе Олимпийского резерва. Он и растолковал ему, что если приходит ориентировка по пропавшему без вести в другой город или область, то на розыске можно поставить крест.

– Что, никто не занимается? – не поверил Лось.

– Почему никто? Многие занимаются, в том числе ОРО при отделе криминальной полиции, но фактически – не занимается никто. По розыску "бегунков" иногда наводят справки, посещают адреса связей бегающего. Но твой-то, говоришь, на всю голову больной, и в Белгородской области у него ни друзей, ни знакомых нет. Так что сложно сказать, к кому он ехал и куда побежит… и главное, от кого.

Ирочка

За две недели «гордеевские» успели соскучиться и встретились так, словно не виделись полгода. Надю целовали все трое по очереди: Гордеев в одну щёку, Лось в другую, а Ваське щёк не хватило, и он поцеловал её по-настоящему. Надя зарделась, прошептала в Васькино ухо:

– Зачем ты при всех?

– А-аа, – беспечно заявил Васька. – И так все знают.

Но главным номером программы стала Ирочка Романенко, которую привёл Лось – черноглазая красавица-украиночка с милыми ямочками на щеках. На привале выяснилось, что Ирочка окончила ВГИК, где училась шесть лет на художественном факультете. Васька от неё не отходил – ведь почти коллеги! То есть, это он так считал. Куда ему со своей «Щукой» против Ирочкиного ВГИКа?

Ирочка с удовольствием отвечала на вопросы, которыми её засыпал Васька. Неизвестный ВГИК раскрывал свои тайны, удивлял и завораживал. Специальность живопись, мастерская: художник фильма по костюму. Специальные профессиональные дисциплины: комбинированные съемки, пластическая анатомия, перспектива, история изобразительных искусств, история материальной культуры, история костюма, моделирование костюма, основы мультрежиссуры, история искусства анимации, теория компьютерной графики, основы компьютерного монтажа.

Общепрофессиональные дисциплины: история отечественного кино, история зарубежного кино, теория кинодраматургии, основы кинорежиссуры, фильмопроизводство.

Общегуманитарные дисциплины: философия, эстетика, история, история религии, экономика и право, история русской литературы, история зарубежной литературы, иностранный язык.

Мужской состав группы (то есть все, кроме Нади) смотрел на Ирочку с восхищением, а на Лося – с завистью: умеет подруг выбирать! И никто, даже Лось, не догадывался, что Ирочка работала оператором компьютерного набора в частном издательстве, а по вечерам шила на заказ. И искренне считала себя неудачницей.

Это началось ещё в детстве. Выученное назубок стихотворение Ира не могла рассказать у доски, теряясь от устремлённых на неё взглядов и напрочь забывая слова. На уроке стеснялась тянуть руку, хотя знала ответ. Потому что одноклассники дразнили её гундосой за её вечно заложенный нос: результат закаливания, которое Ирочкиным родителям порекомендовала врач-педиатр, и они старались из всех сил, и вышибали клин клином, не вспоминая о пословице: «Заставь дурака молиться, он и лоб разобьёт».

Молоко из холодильника, когда болит горло. Нарядные лёгкие ботиночки, когда другие дети в сапожках и валеночках. Купание вдвоём с папой, когда ещё не открылся сезон, и мама кричит с берега: «Хватит, ей уже хватит, Игорь!», а Ирочка просит папу поплавать ещё, ей весело и совсем не холодно. После купания волейбол на берегу, и мяч, то и дело улетающий в воду – беги, дочка, лови, а то уплывёт! Мяч она доставала в три гребка, обратно получалось дольше: плыть с мячом тяжелее. А утром следующего дня у неё начинался насморк, и кашель, и горло… Ничего, пройдёт.

На уроках Ирочка предпочитала молчать, отказываясь от заслуженных пятёрок, лишь бы не слышать мерзкий шепоток: «Опять гундосая загундела». По этой же причине она игнорировала факультативные занятия для отстающих по физике и химии, и до сих пор не понимала, что такое электрический ток и что такое валентность. Зато читать умела с четырёх лет, и сказки запоминала дословно. Она была девочкой с секретом, девочкой-шкатулкой, и никто кроме родителей не знал, на что она способна и что умеет делать.

Поступить во ВГИК у неё получилось, помогли связи родителей, ну и деньги, конечно, помогли. А вот работать по специальности не получилось, не смогла устроиться. Денег хватало, а счастья не было, и жизни не было. Из-за своей робости и всегда опущенных глаз (ей слишком хорошо помнились насмешки одноклассников) Ирочка не могла поддержать беседу, и её считали нелюдимой.

Дружила она только с Димой Лосевым, с которым жила в одном подъезде. Надежды на то, что дружба перерастёт в нечто большее, не было никакой: Лось был верным другом и никудышным женихом, и его интерес к Ирочке был как строчка из песни: «Люблю тебя я до поворота, а дальше как получится»

«До поворота» Ирочке не хотелось, а в загс Лось не приглашал, да и другие не приглашали, так что – приходилось притворяться оптимисткой, довольной жизнью. Получалось хорошо, не зря она окончила ВГИК, всё же чему-то научилась. И никто не догадывался, как ей не хочется возвращаться домой – в однокомнатную тесную квартирку на первом этаже, доставшуюся от бабушки.

Ирочка жила здесь с двадцати четырёх лет, оформила право на наследство и переехала от родителей. Потенциальные женихи у Ирочки сменялись один за другим, и когда она наконец поняла, что им нужна вовсе не она, Ирочка Романенко, а её квартира, в которой было уютно, чисто, сытно и удобно (ключевое слово), – когда Ирочка это поняла, жить стало скучно и тоскливо, а из женихов остался один Лось, который помнил Ирочкину бабушку и с которым у них были общие воспоминания (о бабушке).

Ирочке льстило близкое знакомство с «настоящим» спортсменом, жившим, к тому же, по соседству. Дима её любил, был потрясающе нежен, а ещё он был потрясающе необязателен и надолго пропадал (поскольку Ирочка у него была не одна). Она спасалась шитьём, заполнявшим все вечера. Покупала абонементы в бассейн и фитнес-клуб. Ещё она пробовала ходить в лыжные походы, но там с ней всегда что-нибудь случалось: то мозоль натрёт, то воздухом морозным надышится и всю неделю лечит горло, которое хрипит и сипит, несмотря на закалку.

Она ждала субботы и радовалась, что Лось наконец-то пригласил её в свою компанию (а раньше даже не заговаривал об этом), где «все наши тебе обрадуются», и она, Ирочка, тоже станет «нашей». И никому не скажет, где работает и чем занимается, потому что девушки из группы непременно пристанут к ней с шитьём, а когда узнают расценки, расстроятся: никаких денег не хватит, и не докажешь, что она не жлобиха и не скупердяйка, а просто мастер эксклюзивного пошива. Нет, об этом лучше молчать. Она и молчала.

Тихая серенькая мышка? Как бы не так!

Бассейн и фитнес-клуб сделали своё дело: фигура у Ирочки была дивно хороша, её не портила даже обмотанная шарфом шея, а розовые от мороза щёки и шапочка с забавными шерстяными косичками сводили на нет Ирочкины сорок лет, и она казалась молодой, хотя была ровесницей Лося.

Васька смотрел на неё, как казалось Наде, влюблёнными глазами, и забрасывал вопросами про ВГИК, и словно бы невзначай сообщил, что учится в Щукинском, на четвёртом курсе, и теперь уже Ирочка задавала вопросы, а Васька отвечал, интимно (как казалось Наде) склоняясь к розовому Ирочкиному уху.

Надя на него обиделась. То столовое серебро дарит и каждый день звонит, а как только в группе новая юбка появляется, в упор Надю не видит. То есть, не юбка, а штаны – горнолыжные, всем на зависть.

– Ты и на горных лыжах катаешься? – интересовался Гордеев.

– Не-а, я на лыжах не умею, – простодушно отвечала Ирочка. – Я на доске катаюсь. На доске проще, на ней останавливаться удобно, на любом склоне, даже почти вертикальном.

И снова все замолкали, и смотрели на Ирочку с восхищением. На Надю так никогда не смотрели. А ведь она окончила консерваторию, это вам не Щука и не ВГИК, это в разы серьёзнее и труднее.

Тем временем Лось вспомнил о Лере Голубевой.

– Лера опять не пришла. Всю зиму с нами ходила, теперь не ходит. Странно.

– Ты сам виноват. Сало таскаешь каждый раз, а ей нельзя.

– Так она его и не ела, сало.

– А пахло-то как! Ты ж его над огнём жарил, с шампура капало, аж шипело… Она и не выдержала.

– Ей без Виталика скучно, цепляться не к кому. Виталик номер отколол, в Белгород уехал. Вернётся, от матери в лоб получит, Голубевой позвонит… Заявятся оба, и вздрогнем.

Надя обречённо слушала, как смеялся Лось, как хлопал себя по коленям Гордеев, как заливался Васька, поглядывая на Ирочку… И ждала, когда же кончится привал. Ей не хотелось смеяться. Потому что её снова бросили. Её всегда бросали те, кого она любила и кто любил её. Сначала умерла бабушка, потом любимая учительница вышла на пенсию, а Надю перевели к другой, и с ней уже не было тех доверительных отношений, которые были с Анной Семёновной.

А теперь её бросил Васька, которому сегодня не до неё, глаз положил на эту Ирочку. Она стройная, спортивная, а Надя не спортивная. Ну и пусть. Не очень-то и хотелось.

Убегающее сердце

С завтрашнего дня никаких пирожков и строгая диета, пообещала себе Надя. Они с Васькой поженятся, и не будет никаких Ирочек, и никаких девочек с Васькиного четвертого курса, о которых он рассказывал Наде по телефону каждый вечер, и они каждый вечер ссорились. Типа они – будущее Российской культуры. Васька так и сказал, его заносит иногда. А Ирочка, понятное дело, будущее российского кинематографа.

А у неё, Нади, будущее – скучно-педагогическое.

Когда они с Васькой познакомились, это самое будущее подкатилось под ноги дорожкой, беги-догоняй… Васька так трогательно её опекал, даже рюкзак отобрал, в их первом походе, когда не пришёл Гордеев. Обвешанный рюкзаками Васька напоминал верблюда-мутанта: один горб спереди, другой сзади. Зато Наде было легко, она справилась с темпом, а потом втянулась и шла как все, и Васька учил её, как надо правильно дышать и как собирать рюкзак, чтобы не класть лишнее.

В походах не принято никого опекать: не можешь, не выдерживаешь темп – не ходи с нами. Найди группу с подходящим темпом и километражем, где тебе не будет тяжело. Групп много, найти всегда можно. Надя и нашла – свою, гордеевскую, только что-то ей плоховато сегодня, метель, повышенная влажность, в глазах смеркается, вот-вот в обморок хлопнется. Надя никому не признавалась, что «хлопалась в обмороки», даже Ваське.

Она уже взрослая и привыкла справляться с собой, а раньше, в детстве, это делали её родители. Справлялись, то есть. Надины обмороки родители объясняли излишней чувствительностью и не особо волновались. Как сейчас говорят, не заморачивались. Музыкой девочка занималась с пяти лет, а с восьми уже выступала на школьных открытых концертах, и каждый раз страшно волновалась: боялась зала, боялась ошибиться, сфальшивить, но никогда не ошибалась и не фальшивила, благодаря упорным занятиям и репетициям.

Наденька играла блестяще, заученно кланялась, получала порцию заслуженных аплодисментов, убегала за кулисы и… падала в обморок, вероятно, от избытка эмоций. Обмороки считались побочным эффектом артистизма, бледность считалась аристократической, потому что предки Надиной матери были из дворян, родословная уходила корнями во Францию, во времена Луи Второго, и кто знает… Дома Наденьку звали Надин и обучали французскому, в свободное от музыки время.

В историю о французских предках верилось смутно, но Игорь гордился женой. Вот и дочка такая же родилась, с покатыми «французскими» плечами, горделивой осанкой, вздёрнутым подбородком и аристократической бледностью. О том, что осанка и подбородок – результаты ежедневных маминых замечаний, а бледность и утомляемость – результат сердечной аритмии, отец не задумывался.

Наденька жаловалась иногда, что сердце словно убегает куда-то, и слышала в ответ:

– Далеко не убежит. Ты у нас такая впечатлительная, артистичная натура! Надо уметь собираться, говорить себе: я не устала, это просто лень. Надо больше заниматься, тогда не о чем будет переживать, оттарабанишь сонату так, что ноты от пальцев отлетать будут.

Наденька тарабанила, сердце убегало, стучало из груди, словно просило выпустить. Недостаток энергии проявлялся в быстрой утомляемости. Головокружения и обмороки становились всё чаще, но Наденька послушно отсиживала за роялем ежедневные три часа, послушно занималась французским, за столом с усилием запихивала в себя еду – иначе из-за стола её не отпускали, тарелка должна быть чистой – толстела и бледнела, пока не попала в больницу, где и обнаружилась аритмия.

Спортсменкой тебе не быть, а пианисткой – очень даже возможно, сделали вывод родители, и Наденька, которая очень любила музыку и вместе с мамой мечтала об исполнительской карьере, согласилась. Она станет пианисткой. Выдающейся. Знаменитой.

Комнату для занятий регулярно проветривали, чтобы будущей знаменитости легче дышалось. Надиными успехами гордились, не скупились на похвалы и закармливали девочку шоколадом и её любимыми пончиками. Гости восхищались её игрой и дарили мягкие игрушки, которые громоздились на пианино и умели слушать, но это была тайна.

Наденька любила музыку самозабвенно, отдавая инструменту всю себя, в пятнадцать лет поступила на подготовительное отделение консерватории, и тут-то выяснилось, что с Надиным строением руки мечта о концертировании и о поездках по всему миру останется мечтой. В двадцать три года любовь к музыке… не то что бы прошла, но кардинально изменилась. За плечами был фортепианный факультет консерватории им. Чайковского, но это не радовало.

Счастью мешала инвалидность третьей группы (тщательно скрываемая), отсутствие друзей, рыхлое тело, складки на животе и полтора подбородка, которых, если ничего не предпринимать, скоро будет два. И мальчики, как их называла Наденькина мама, а сама Наденька называла очкастыми недоразумениями: все как один говорили с ней о пианистах, концертах, чьих-то дебютах, взлётах и поражениях.

Разговоры эти надоели Наденьке до смерти. Она недовольно фыркала и вставляла замечания, от которых мальчики теряли свою бойкость. Григорий Соколов? Он регулярно и подчёркнуто игнорирует Москву, но приезжает раз в год в родной Санкт-Петербург и даёт концерт в Большом зале Санкт-Петербургской филармонии. Спешу и падаю!

Альфред Брендель? Ему восемьдесят лет, не смешите. Не восемьдесят? Ну, так скоро будет. Он руками клавиши нашаривает, ногами педали ищет, никак не найдёт. Я и то лучше играю.

Марта Аргерих? Концерт запланирован, но не гарантирован, это точно о ней. Истеричка и неврастеничка, концерты отменяет из-за настроения, ей бы Надину маму, полюбила бы жизнь… Но играет прилично. Даже очень прилично. Наде бы так…

Марк Андре Амлин? Евгений Кисин? Даниил Баренбойм? Ну да, ну да… А мне больше нравится Мицуко Ушида, признавалась Надя, отлично зная, что «мальчик» Ушиду не любил.

Наде не хотелось говорить о музыке, хотелось – о любви, но о любви никто из «мальчиков» не заикнулся, и правильно, кому она нужна, такая жирная корова?

К слову, полнота не была безобразной, немного фитнеса было бы достаточно, чтобы прийти в форму, но Наденькин бунт был страшен в своей несокрушимости: время приват-занятий с учениками сократилось вдвое, дополнительные часы в школе при Консерватории, где она преподавала, стали недоступны (Наденькина популярность как педагога взлетела до небес, но ей было всё равно), у кабинетного рояля появились соседи – два страшенных, по определению мамы, тренажёра, от которых Наденька умрёт, ей же противопоказаны нагрузки!

Не умерла. Зато аритмия исчезла. Ну, почти исчезла. То ли лекарства помогли, то ли тренажёры, то ли просто выросла и выправилась, как говорили доктора.

Любовь застала её врасплох и оказалась худшим из зол: Васька был безалаберно-влюбчивым, как все артисты, и Наденька изводилась от ревности. Они познакомились в августе, а сейчас уже почти апрель, и – ничего. То есть, всё по-прежнему. То есть, так же, как в августе. Надя удивлялась и ждала чего-то.

Васька тоже удивлялся и ждал. И не понимал, почему он таскается за этой недотрогой, другая бы давно… А эта только целовать себя разрешает. Васька и целовал, обмирая от мысли, что когда-нибудь…

«Чёрт! Чёрт! Чёрт! Сколько ещё мучиться? Женюсь, и тогда пусть попробует отказать!» – думал Васька, вполуха слушая Ирочку и оглядываясь на Надю, которая шла последней, в пределах видимости, но могла бы и догнать.

А она не догоняла.

Где-то впереди, она помнила, можно свернуть, доехать до дачного посёлка, а там полкилометра до шоссе и автобус на Гжель, на нём она и уедет, а остальные пусть идут на Синеозеро без неё. Им весело: Гордей с Лосем наговориться не могут, трещат как две кумушки, Васька с Ирочкой миленько беседуют, а она, Надя, лишняя.

Надя отстала. Васька оглядывался, и это её раздражало. Уходя – уходи. А он всё время возвращался и спрашивал: «У тебя всё окейно?». Окейнее не бывает… – «Да всё нормально, просто хочу послушать тишину».

Снежная крупа сменилась густыми хлопьями, лыжню завалило за каких-то полчаса. Лыжи шли мягко, ледяные жёсткие жёлобы превратились в рельсы, по которым группа помчалась как на пожар. Надя дождалась очередного Васькиного визита и вместо очередного «окей» сказала, что он бегает туда-сюда восьмёрками, как собака, и от него мельтешит в голове. Васька обиделся, перестал «мельтешить» и только оглядывался.

Вот и поворот! Надя свернула и помчалась. В голове и правда мельтешило, наверное, от бега. Справа потянулись заборы, замелькали крыши летних дач с заколоченными окнами. Навалилась тяжёлая усталость. Это оттого, что шла слишком быстро, надо просто перейти на шаг и отдохнуть, успокаивала себя Надя. И боялась: так всегда начинался приступ. Весь этот день она переживала, и обижалась, и думала о неприятном. Вот и результат. Не хватало только свалиться без памяти…

Чтобы отвлечься, она стала разглядывать заборы: железные, из профильного листа, вычурные, с завитушками и кирпичными столбиками, дощатые сплошные, дощатые покосившиеся, штакетник… Где-то впереди ширкала пила. Странно, дыма нет, и следов на тропинке нет, она давно уже едет по нетронутому снегу.

У калитки со сбитым замком, криво висевшим на единственной петле, стояли знакомые санки. Тобагган! Но что здесь делает Иван Мунтяну?

Надя протиснулась в калитку, открытую наполовину из-за заледеневшего снега, и въехала во двор.

– Вань! Ты где?

Ширканье пилы прекратилось. От наступившей тишины зазвенело в ушах.

Часть 20

Старая знакомая

– Вань, это ты? Ты где? Я Надя! Надя Рыбальченко… то есть, Жемаева, из группы Гордеева.

Надя обошла дом, и глазам предстало жуткое зрелище: Иван пилил вишнёвые деревья, три деревца лежали на снегу, белея свежими спилами, а Иван примеривался к четвёртому.

– А, старая знакомая… Молодая, то есть, – Иван улыбнулся, показав белые крепкие зубы. – Не переживай. У них вишен много, целый сад. А на вишнёвой щепе мяско знаешь какое вкусное? Поехали, угощу. Заодно и довезти поможешь. Метёт, понимаешь, в глаза лепит, сани тяжёлые… Сзади подержишь, вдвоём за час довезём. Или ты с дружками своими? Тогда прощевай, мне сегодня гости не нужны, работы много. И погода эта чёртова, метель эта… К теплу, однако. Оттепель будет.

Иван прошёлся топориком по стволу, обрубая ветки. Вытер потный лоб, улыбнулся извинительно. Наде стало стыдно: им с Маритой нелегко приходится, за охрану лагеря им только летом заплатят, да за окно разбитое удержат. Вот они и выживают, как могут. А у дачников денег куры не клюют, дом металлочерепицей крыт, окошки с резными ставнями. Им печку топить не надо, в тепле живут, в московской квартире, а на дачу летом отдыхать приезжают.

– Дай попробовать, – Надя отобрала у Ивана топор, махнула – и топор улетел в снег. Иван шагнул в сугроб, вытащил топор, протянул Наде:

– Давай, покажу. Топор вот так держи. Крепче. А теперь руби, размахнись посильнее!

Ветки оказались крепкими, узластыми, и Надя быстро устала, не продержалась и пяти минут. В глазах темнело, и было муторно. Иван забрал у неё топор, который замелькал в его руке как пёрышко.

– Мастер! – восхитилась Надя. И вздохнула. Ей было жалко вишен. Весной хозяева приедут, а вместо сада – пенёчки торчат. Плакать, наверное, будут. Надя бы точно заплакала.

От Ивана не укрылся её вздох

– Не переживай ты так. Я у них три дерева срубил, три оставил. И поросль, смотри сколько, весной вырастет. Вишенье – оно быстро растёт. А деревья эти старые, простояли бы года два и сами упали. Не переживай, – утешал Иван.

Надо же, утешает… Знает, что я его осуждаю, и утешает, и извиняется. А на что им с Маритой жить? Ни дома, ни семьи, детдомовские оба. Как ни придёшь – работают, никто ведь за них не сделает. Растут от людей на отшибе, как два деревца-самосевки. Никто не пожалеет, не поможет, не подскажет…

Надя собрала ветки, связала бечёвкой, брошенной ей Иваном. Вдвоём они оттащили полешки к санкам.

– Я повезу, а ты сзади посматривай.

Ему нравилась эта рыженькая Надя. Налетела на него коршуном за чужие вишни, теперь вот помогает… Загадочная женская душа. Топор у неё в сугроб улетел, в руках не удержала. И бледная, и дышит тяжело. Помощница из неё никакая, он просто хотел пригласить её в гости, напоить чаем. Негоже такой ладненькой да приглядненькой одной кататься. Места здесь глухие, дачи стоят заколоченные. Посидит с Маритой, чайком побалуется, потом он проводит её до станции. Он же не зверь какой… А хозяину этой дачи вишни больше не нужны, и ничего уже не нужно, лежит себе в новом лагерном корпусе, в стылой от мороза спальне с заиндевелыми окнами, и ждёт… вишнёвого дымка. Иван усмехнулся.

И тут Надя всхлипнула и повалилась в снег. Иван подхватил её, чертыхнулся – мешали лыжи, и он их с неё снял. Уложил на санки, расстегнул штормовку, приложил ухо к груди и выдохнул наконец воздух, который застрял внутри и никак не выдыхался: живая! Дул ей в лицо, сдёрнул лыжную шапочку и тёр ладонями уши, хлопал по щекам. Щёки были бледными, лицо – странно белое и странно красивое – напоминало сказку о мёртвой царевне и семи богатырях. Только это не сказка, это жизнь. Иван гладил Надю по рыжим волосам, по безжизненному лицу, говорил ласковые слова, но Надя не отзывалась, и дышать стала реже. И Иван не выдержал, завыл по-звериному, как тогда, с Лерой, когда она попросила подержать её за руку…

Медленная метель

Оглянувшись в очередной раз и не увидев Надю, Васька не стал возвращаться, упрямо шёл за Ирочкой. Точнее, заставлял себя идти. Надя сегодня не в настроении, и на привале молчала, и идёт позади всех… Ждёт, что он за ней вернётся, а он не будет возвращаться. Зачем? Чтобы услышать, что он как собака и бегает восьмёрками? Да ни за что! Васька развернулся прыжком и рысью побежал обратно. Медленная красивая метель сменилась ледяным порывистым ветром, глаза секло колючей снежной крупкой, Васька всё время жмурился и проскочил ведущую к дачам тропку, на которую свернула Надя.

Потом сообразил, что бежит уже довольно долго, а Надю он видел минут пять назад. Пока соображал, пока возвращался, прошло минут двадцать. Вот крапива эта Надька! Ни на кого посмотреть нельзя, и разговаривать ни с кем нельзя, сразу обижается. Он тоже хорош, весь поход с этой Ирочкой пролялякал… Васька мысленно попросил у Нади прощения и пообещал в Надином присутствии не общаться ни с кем из женского пола. А без неё можно. В смысле, общаться.

Но какова! Другая бы высказала всё в лицо, а эта взяла и слиняла, общайся с Ирочкой, никто не мешает. Эта самая Ирочка ему уже изрядно надоела, с ней Васька чувствовал себя никем, а с Надей – человеком себя чувствовал. Ирочка смотрела покровительственно, Надя смотрела с интересом, с Ирочкой они полдня проговорили о современном кино (о театре Ваське хотелось, но Ирочка умело переводила разговор на «синема»), а с Надей говорили о чём угодно, обо всём, и им обоим было интересно. А ещё она смотрела на него так, что внутри у Васьки становилось щекотно. А ещё она никогда не называла его Васькой-гитлером. И усы не просила сбрить, хотя Наде они не нравились, Васька знал.

Бог всё-таки есть, он молодой, и не понаслышке знает о любви. Именно бог свёл их двоих в том давнем походе, когда Надя выдохлась, а Васька, сгибаясь под двумя рюкзаками, учил её правильно дышать, и Надя послушно дышала, как он велел. Она оказалась способной ученицей, и Васька многому её научил: артикуляции, языку жестов и языку мимики, и пластике движений, а Надя научила его французскому. Васька выучил тридцать слов, но зато с парижским произношением (прононсом), чем страшно гордился.

С Надей ему было интересно, даже когда она молчала, даже когда молчали они оба. И им было хорошо. Какой же он идиот! Надя проболталась ему, что в детстве у неё были проблемы с сердцем, но потом всё прошло. А вдруг не прошло? Какой же он идиот…

Следы Надиных лыж замело снегом, но остались глубокие отметины от палок, и Васька понял, что он на правильном пути. А ещё понял, что Надя его любит, раз так разозлилась, что решила уехать на автобусе. До автобуса ещё дойти надо, а уже смеркается. Они доедут вместе. Вдвоём.

Не тратя слов

Васька нёсся как собака, взявшая след. Второе дыхание – хорошая штука, оно открывается, когда есть стимул, а стимул у Васьки был. Ледяные снежинки касались разгорячённого лица и таяли, и он слизывал их губами. Хотелось пить, но ещё больше хотелось догнать наконец Надю.

Впереди что-то лежало. Большое и длинное. Васька замедлил бег. Большое и длинное оказалось тобагганом, таким как у Ивана. Около саней лежала горка дров, а на санках лежала Надя, раскинув руки и уставившись в небо полуприкрытыми глазами. Иван сидел на корточках, раскачивался и выл, совершенно по-волчьи. Или это он так плакал.

В мозгу у Васьки моментально сложилась картинка, от которой его продрал мороз. Он вспомнил звероватый взгляд Ивана, хитренькую улыбочку Мариты, две промышленных мясорубки за перегородкой, коптильню в сарае, и то, как они исчезали, без причины, без звонка: Наталья, Юля и Люба, Лера и Виталик, который не уехал ни в какой Волгодонск. Виталик, конечно, с хорошим мозговым вывихом, но не настолько, чтобы не позвонить матери, телефон ведь работал…

Васька подъехал ближе, отстегнул крепления, снял лыжи. Взял полешко потолще, примерился и почти без размаха опустил его Ивану на голову. Торцем.

Иван без звука повалился на спину, упасть ему не дали аккуратно сложенные дрова, и он сидел, смотрел широко раскрытыми глазами в небо, а с волос медленно текло что-то мутно-белое, кисельное. Мозговое вещество, понял Васька. А ещё он понял, что из гордеевской группы никто больше не уйдёт.

Взял Надю за плечи, приподнял, резко встряхнул.

– А? Что? Ваня… Ты чего сидишь-то, вставай, нам идти надо.

Васька не тратя слов застегнул на ней штормовку, стащил с шеи шарф, завязал, как маленькой, на узел сзади.

– Надеваем лыжи, разворачиваемся и поехали. Поехали-поехали, нечего тут… смотреть.

– А… Ваня?

– Ваня твой сам как-нибудь доберётся. Надь, ты дура, что ли? Не видишь, что ли? Он мёртвый уже. Поехали отсюда, если не хочешь мне передачки в тюрьму носить.

– А… куда?

– Что куда?

– Куда носить?

– Никуда! Что ты улыбаешься? Ты совсем уже!

– Я не совсем. Просто вспомнила, как в том походе, нашем с тобой… ты мне сказал то же самое. Ты подыши поглубже, и поедем. А то ты белый весь. Вась, а кто его убил-то? А меня не убили! Подумали, что и так мёртвая, а у меня просто обморок.

Нет, она всё-таки дура, его Надя. Его Надя.

Через час они были уже на шоссе. Владелец «Хаммера» долго кочевряжился: «Куда с лыжами в салон, совсем, что ли…» Васька вдруг захохотал, запрокинув голову, и подтвердил сквозь смех: «Совсем. А что, по нам не видно, что ли?» Они запихали в салон лыжи, влезли сами и сидели всю дорогу молча, обнявшись так крепко, словно сидели не в тёплом салоне «Хаммера», а в кабинке аттракциона «Американские горки».

Часть 21

В кругу друзей

На станцию приехали втроём. Не обнаружив Нади с Васькой-гитлером, Лось с Гордеевым накинулись на Ирочку, которая шла, как оказалось, последней. Лось повторял как заведённый:

– Не могла сказать?! Ты последняя ехала, сказать, что ли не могла? Сказать-то можно было?

Гордеев высказался более определённо:

– С Васькой болтала всю дорогу («И весь привал рта не закрывала» – вставил злопамятный Лось), а теперь мне впариваешь, что не заметила, как он отстал?

– Я откуда знала? Может, он просто уйти решил. Уехать, то есть, – отбивалась Ирочка, возмущённая столь явным предательством Лося.

– У нас так не принято. Если бы захотел уйти, предупредил бы вас, он ведь за вами шёл. – Гордеев, нечаянно сорвавшись на «ты», вернулся к вежливому «вы».

«Ты» – для своих, поняла Ирочка. Вежливая форма обращения, обычная для людей, впервые увидевших друг друга, в устах Гордеева выглядела оскорбительной. Хотелось – на «ты», хотелось стать своей, как Васька, с которым ей весь день было весело. Как Надя… Вспомнив о том, что Надя с ней вообще не разговаривала, а Васька уехал не попрощавшись, Ирочка мстительно доложила:

– За Надей своей побежал. Она всю дорогу отставала, дисциплину нарушала. (Про дисциплину в группе ей вчера объяснял Лось, и она воспользовалась термином, как ей казалось, удачно.

– О дисциплине не тебе говорить! – В сердцах перешёл на «ты» Гордей, но Ирочку это не обрадовало, а напротив, оскорбило. – И не тебе судить Жемаеву. Отстала, значит, причина имелась.

– Имелась, имелась. Причину зовут Васька-гитлер, приревновала мальчика, вот и вся причина. Я, что ли, виновата, что он от меня не отходит. Не отходил, – поправилась Ирочка. – И между прочим, не «ты», а «вы». Мы с вами на брудершафт не пили.

– Возмечтала… – успел вставить Лось прежде, чем Гордеев открыл рот. И Ирочка его возненавидела.

Откуда ей было знать, что Дмитрий Лосев, мастер спорта, женолюб и вертопрах, весь день изнывал от ревности: Ирочка общалась исключительно с Васькой-гитлером, а с Лосем не обмолвилась и двумя словами. А Ваське улыбалась так, что хотелось схватить её в охапку и оттартать на станцию, и больше никаких походов, только с ним, с Лосем. И больше никаких Васек. Или Васей. Или Вась. Лось запутался.

Он кипел от злости, ревности и обиды: ведь клялась, что любит, и даже обещала покончить с собой, если Лось с ней расстанется. Он тогда не понимал, думал, рисуется, на испуг его берёт. Женские уловки. А сейчас Лосю самому хотелось повеситься на осине. Хотя осин здесь нет. Или хоть на ёлке. Нет, ёлка его не выдержит, а природу губить – последнее-распоследнее дело.

Ирка тоже не выдержала – бесконечных Лосевых отлучек и бесконечного вранья. Выбрала себе Ваську, и он, похоже, не против. И Надя не против, молчит и жуёт пряник, и чаем запивает. С ума все посходили, вся группа. Лерка с Иваном, Виталик неизвестно с кем в Белгородской области, Надя с пряником, Васька с Иркой… с его Иркой! Да щас! Раскатал губу, закатай обратно!

Утвердившись в своём решении, Лось прислушался к тому, что говорил Гордеев Ирочке. А она отвечает, да ещё как… Ей бы помолчать, в кругу друзей не щёлкай клювом, молчание лучшая защита от нападения и экономит силы, и морально обезоруживает противника. А Ирочка полезла в бутылку, а бутылка радостно и гостеприимно распахнула горлышко, Гордеев разоряется любо-дорого, жалко, слушать некому.

– Брудершафт – это для своих. Для тех, кто со мной. А вы не с нами… – Гордеев увидел Ирочкино растерянное лицо и понял, что слишком круто взял. – Ты не с нами. И ведёшь себя неспортивно. Просто учти на будущее. Слышишь, лыжи позади не ширкают – оглянись. Видишь, нет за тобой никого – не молчи. Надо было предупредить, мы бы подождали, – начал Гордеев «курс строевой подготовки» и внезапно замолчал.

Сообразил, что Ирочка не виновата, предупредить должен был Васька, а не она. И Надя хороша. И Лось хорош, привёл человека в группу, не ознакомив с правилами.

– Хорош уже, Гордей, – вклинился Лось. – Ничего с ними не случится, не тайга, вдвоём доедут, не пропадут.

Гордеев не отвечал, молча смотрел на убегающую в лес… нет, на выбегающую из леса лыжню, словно ждал, что сейчас появятся Надя с Васькой. Нет. Давно бы появились. Может, на Гжель пошли? К шоссе выйдут, там автобус ходит… редко, но ходит.

– Может, они на гжельский автобус… или на лыжах на Гжель пошли, с них станется, с фонарём по темнотище…

В глазах Лося промелькнуло сомнение. Вот так же ушла из группы Наталья, и не звонит, хотя с Гордеем дружила, и с Маритой болтали как две кумушки. И Люба с Юлей, и их мальчишки – ушли и больше не пришли, как отрезали. И Лера перестала с ними ходить. Лось подозревал, что у неё роман с Иваном Мунтяну, дело молодое, но могла бы хоть через раз в группе появиться… или не могла?

А Виталик втюхался по уши в эту Леру, не было печали, так нашёл. Видел, как смотрел на неё Иван, и она смотрела. Да все видели, вся группа! Они и не скрывали. Виталя мог догадаться, что она поедет к Ивану, дурак бы догадался.

Дурак-то догадался, а Лось догадался только сейчас: все дороги сходились в одну, все вели в заброшенный лагерь, к Ивану Мунтяну. «В лето 6362 жили три брата, Кый, Щек и Хорив, и сестра их Лыбедь… И построили они город, и назвали его Киев, в честь старшего брата. Был вокруг города лес и бор велик, и ловился там всякий зверь, и были те мужи мудрые и смышлёные… Когда же он возвращался, Кый, то пришел на Дунай, полюбил одно место, и поставил там небольшой городок Киевец, и хотел было сесть в нём своим родом, да не дали ему окрестные племена… Кый же, вернувшись в свой город, тут и умер. И два брата его, Щек и Хорив, тут же скончалися, а сестра их Лыбедь стала рекой…».

Оставив спорт, Лосев пристрастился к чтению, «Повесть временных лет» покорила его текучестью изложения и мудростью содержания. И теперь вспоминалась, к месту и не к месту… А Ирка похожа на Лыбедь эту. А он дурак. Идиот. Счастье ждать не любит, к другим уйдёт, не вернётся.

– Дмитрий, – не своим голосом выговорил Гордеев, и Лось не сразу сообразил, что к нему обращаются. – Завтра идём. Вдвоём.

– Куда это мы идём? У меня на завтра планы… У нас. – Дима улыбнулся Ирочке. Она недовольно дёрнула плечом и посмотрела на Лося холодно-равнодушно. Наговорил обидных слов. И Гордеев наговорил, а Димка не заступился. Так что о «планах» можешь не мечтать.

Вот те на… А он-то жениться собрался, на Лыбеди. И братьев её на свадьбу пригласить, если таковые имеются. Лось прочёл в глазах Лыбеди отказ, но не расстроился, как хотелось Ирочке.

И мрачно подтвердил:

– Едем, Гордей. – Повернулся к Ирочке, ободряюще улыбнулся. – Ты отдыхай пока, а я завтра вечером позвоню. И это… Прости. Мы тут наговорили… За наших испугались, а на тебе сорвались, больше ведь не на ком. Ну такие мы, мужики, дураки. Дуроломы.

Неисповедимые пути

Вечером Гордею позвонил Васька. Извинился. Рассказал про Надю, которую нашёл в глубоком обмороке, и пришлось идти на шоссе и ловить машину. О том, кого он нашёл ещё и кто сидел сейчас возле горки вишнёвых полешек, сжимая в кулаке верёвку санок и вглядываясь мёртвыми глазами в непроглядную темь, Васька рассказывать не стал. Знает один – сам себе господин, знают два – знают двадцать два.

А Надя, его Надя, так ничего и не поняла, она же не видела, КАК. И ЧЕМ – тоже не видела. За полено он хватался в перчатках, и метель была, и лыжню замело, следов никаких… Сидеть за нелюдя ему не придётся.

Не рассказал он и о том, как довёл Надю до двери в её квартиру, и Надина мама, увидев его «аристократически» бледное лицо и глаза, в которых стоял пережитый ужас (Надя к тому времени пришла в себя и выглядела нормально, даже румянец на щеках появился) – Надина мама взяла Ваську за руку и буквально втащила в квартиру. Васька еле передвигал ноги и был, как определила Надина мама, хорошо не в себе. Расспрашивать, что произошло, она не стала.

Ваську напоили горячим чаем со сгущёнкой. Не помогло. Напоили коньяком. Помогло. Куртку Надя с него стащила, и шапку, а лыжные ботинки он так и не снял, и на диван его положили в них. Надя присела на корточки и зубами раздёрнула заледенелые узлы на шнурках. Надин отец усмехнулся: из его дочки получится хорошая жена, и этому парню, если он кандидат в мужья, дико повезло… Надя вроде рассказывала про какого-то артиста, учится в театральном, и всё время её смешит. А этот другой, не смешной, и лицо измученное.

«Измученный» брыкнул ногой, с которой Надя снимала ботинок, и Ваське было щекотно. Ботинок полетел в противоположный угол комнаты, отец одобрительно улыбнулся, мама ужаснулась: хорошо, не в сервант, рядом пролетел, бог есть… Надя сняла с «суженого» второй ботинок и с вызовом посмотрела на родителей.

– Пойду одеяло овечье достану, – заторопилась мама. – А то замёрзнет, в ночь мороз обещали.

Мороз! Значит, в следующую субботу снова в поход, и снова Гордей будет орать, чтобы на озеро не совались, лёд снизу тает, изнутри, провалитесь, до берега не потащу, сами поплывёте. Счастье.

Они поедут впятером, с Лосем и этой Ирочкой. Да бог с ней, пусть едет. С обедом Наде поможет. Можно суп из пакетиков сварить, тогда не надо картошку чистить, на морозе… Надя счастливо улыбнулась. Мама, папа, Васька. Ей больше никого не надо.

Она уселась было за рояль: ей всегда нравилось играть, когда ей было очень хорошо. Но мама решительно захлопнула крышку:

– Мальчик же спит! Ты что, с ума сошла?

Он для неё уже – мальчик. Уже заботится, переживает, и коньяком напоила. Неисповедимы пути твои, Господи…

* * *

На лоб легла прохладная ладонь, и Васька проснулся. И увидел солнце. У него дома окна смотрели на запад, и солнца быть не могло. Или уже вечер?! И обои… не такие. Васька вспомнил, что он заснул на чужом диване, в ботинках, какой стыд… Оказывается, спать в лыжных ботинках очень даже хорошо, и ногам легко. Васька пошевелил пальцами. Хорошо! И одеяло тёплое. В лыжных ботинках под одеялом? Бред.

Васька высунул из-под одеяла босую ногу и с удивлением на неё уставился. Ладонь переместилась со лба на щёку.

– Жар у тебя. И вчера трясло тебя всего, – сказала Надя. Васька прижался губами к Надиной ладони и закрыл глаза.

По губам шлёпнули.

– Надь, ты дура, что ли? – Васька открыл глаза. Нади в комнате не было. Зато была Надина мама, это её руку он целовал, и дурой назвал тоже её. Васька смутился, забормотал что-то извинительное. В висках стучал пульс, и было жарко, но он боялся сбросить с себя одеяло: а вдруг он под ним голый?

– Лоб у тебя сильно горячий. И щёки. Ты лежи пока, я градусник найду.

Пошарив рукой под одеялом, Васька с удовлетворением обнаружил, что с него сняли только ботинки и шерстяные носки, а штаны и в свитер оставили. А жар не от простуды, а от нервного напряжения. Вчера он убил человека. Думал, что Надя в опасности, а Иван, оказывается, её спасал.

Сама Надя помнила только, как обрадовалась Ивану, как ругала его за вишни, а он приглашал её в гости.

– А потом тишина, глухая такая, и стемнело сразу. Я, наверное, в обморок хлопнулась, а Ваня меня спас, а то валялась бы в снегу… – виновато закончила Надя. – А мы с тобой… Мы человека в беде бросили, даже «скорую» не вызвали! Вдруг он ещё живой был?

– Не человек он. Нелюдь. Это ведь он… Они с Маритой… наших всех. Больше некому, – зашептал Васька, оглядываясь на дверь. – И не нужна ему «скорая», мёртвому. У него мозги вытекли, я видел. И тебя увёл поскорее, чтобы не смотрела, а то опять в обморок хлопнулась бы.

– Ужас. Какой ужас! А я ещё на тебя злилась, за то что подгонял всё время. Но ведь кто-то же его убил, надо в полицию…

– Надь. Не надо в полицию. Это я его… Поленом по башке ахнул. Вырубить хотел, а получилось…

– А получилось как всегда, – договорила за Ваську Надя. Притянула к себе за шею и крепко обняла. Васька уткнулся ей в плечо и заплакал. Убить человека нелегко, даже если он не человек.

* * *

– Тридцать девять и восемь, я вызываю «скорую» – командно громыхнуло над головой.

– Мам! Не надо «скорую». У нас аспирин есть? Дай две таблетки, – распорядилась Надя.

– Нет у нас аспирина. Но у него же жар! Это, наверное, грипп.

– Нет у него гриппа. Тогда бы и у меня был.

– Почему – у тебя?

– Потому что мы с ним целовались вчера в подъезде. И в лифте.

– А дома почему не целуетесь? Я в аптеку, за аспирином, а вы давайте, целуйтесь.

Хорошая у неё мама.

Когда температура подскакивает под сорок, то обычно не до поцелуев. Но Васька хотел. Надя стащила с него свитер, бросила коротко: «Раздевайся и приходи» и скрылась за дверью.

Справиться с одеждой получалось плохо, но Васька справился. В трусах и майке, цепляясь за стены, кое-как добрался до ванной, где и нашёл Надю. Хорошее решение. С поправкой на то, что где-то в недрах квартиры обретался Надин отец.

Ванна была налита почти до краёв. Надя усадила Ваську на бортик, положила ему на плечи прохладные руки, Васька блаженно зажмурился… и оказался по шею в ледяной воде. Вопреки ожиданиям, не заорал, только всхлипнул. И лежал не шевелясь и не протестуя. Если Надя так хочет, значит, так нужно. Жар спадал, и Ваське было невыразимо хорошо.

– Надь, иди ко мне.

– Что я, дура, что ли?

Надина мама застала его сидящим на диване, завёрнутым в красную с золотом махровую простыню на манер римского патриция. Усы Васька сбрил найденным в ванне одноразовым станком, и стал неузнаваемым. Надя хохотала, Васька сердился:

– Хорош уже ржать. Я их из-за тебя сбрил, тебе ж не нравились.

Об Иване Мунтяну, который сидел у калитки со сбитым замком, наполовину заметённый снегом, они не вспоминали.

Часть 22

Марита

Марита ждала Ивана, который всё не приходил, а давно должен прийти. Разогревала мясо в который уже раз – волоча по снегу неповоротливые тяжёлые санки и порядком промёрзнув, Иван не снимая куртки садился за стол и ел горячее, обжигаясь и одобрительно глядя на сестру. Она любила этот его взгляд, а то, что было после, любил Иван, а она терпела: брату это было нужно, мужчине нужна женщина, Марита понимала.

Шаря вела себя беспокойно, лаяла, рвалась с цепи: ждала хозяина. Иван её с собой не брал, сажал на цепь или запирал в сарае, чтобы не увязалась следом. Марита завела собаку в избу и долго гладила и приговаривала: «Ну что ты? Что ты? Придёт наш хозяин, придёт наш Олежек, не заблудится». Услышав знакомое имя, Шаря вздрогнула всем телом и горестно завыла. Марита шлёпнула её по морде, обиженная Шаря отбежала в угол и там выла, протяжно и страшно.

Собаку она заперла в избе («В сарайке заколеет, морозно нонече»), сдёрнула с гвоздя телогрейку и встала на лыжи. Она знала, что Иван отправился на дачи: вишнёвая щепа почти закончилась, а мясо лежит, дожидается. На берёзовой-то щепе мясо дёгтем пахнет, а на вишнёвой самый вкус. Вот он и пошёл за вишеньем. Только что ж так долго? Не случилось ли чего?

Хозяина дачи Иван привёз вчера и оттащил в главный корпус, где они держали «мясо», подальше от людских глаз. Не ровён час, туристы явятся, повадились к ним кататься, и всегда неожиданно. Продуктами делятся щедро, хлеб привозят буханками, сахарок, конфетки, сгущёнку даже! За угощение благодарят. Знали бы, кому они их возят… Знали бы, чем их угощают.

* * *

Она долго топталась возле саней и пыталась привести брата в чувство. Наконец поняла, что осталась одна. Совсем.

Оставляя в снегу глубокий след, Мария Берёза волокла привязанное к санкам тело в лагерь, тяжело дыша и не сбавляя скорости. У пролома в заборе отдышалась. Везла санки по дороге до самого крыльца, заставляя себя думать, что всё обойдётся, Олег отлежится и встанет. А голова заживёт, там и крови нет почти, только белое что-то… Мазь в посёлке купит, раны заживляющую, помажет…

В том, что никакая мазь Олегу Берёзе не нужна, она догадалась ещё там, у чужого забора, у калитки со сбитым замком…

Санки оставила у крыльца: «Ты полежи тут, Олежек, тебе в холоде-то лучше, а я сейчас, я скоренько…»

Самогон налила в два стакана, один накрыла куском хлеба. Другой, налитый вровень с краями, осторожно поднесла к губам, выпила до дна, отломила ржаную душистую корочку, бросила в рот.

Растопила снег, вымыла в избе полы. По народному-то обычаю ключевой бы надо вымыть, да на ручей идти сил нет, кончились силы. Паспорта Ивана и Мариты Мунтяну Маша сожгла в печке. Уходить надо с другим паспортом, он у неё есть. Теперь она – Галина Владимировна Винник, 1999 год рождения легко исправить на 1990, а фотография похожа: чёрные волосы, подбородок с ямочкой… Повезло.

Паспорт Галя носила с собой всегда: на студенческом билете неудачная фотография и смазанная печать, и льготный билет без паспорта не продавали. Мария вглядывалась в фотографию. Вроде похожа, а вроде нет. Да кто на неё будет смотреть? Смотрят на прописку, а прописка московская, штампа о браке нет, детей нет, спасибо тебе, Галя Винник, за заботу.

Посмотрела в последний раз на избу, на топчан, где лежал брат. Поцеловала в лоб, в последний раз. Укрыла одеялом: «Спи, Олежа, спи, родной. Мир праху, земля пухом, царствие небесное». Лопатой отгребла от стен избы снег, расчистила дорожку, сама не понимая, зачем она это делает – в последний раз. И долго носила из сарая хворост и заготовленную Олегом щепу, складывая посреди избы. «Прости, Олежек, не понадобится больше».

Сарай, где лежала приготовленная для копчения колбаса («Эх, Олежа, Олежа, не успел… На станции Ленке-бизнесменке продала бы, деньги мне ох как нужны!»), полила керосином, и избу полила, остатки выплеснула посреди избы, на хворост. «Прощай, Олежек. Ещё увидимся».

Мария Берёза не знала, что с братом она увидится очень скоро.

* * *

Тугую пачку денег запеленала в тонкий вязаный шарф, обернула вокруг себя, завязала крепко. Рюкзак оказался тяжёлым, хотя она взяла только самое необходимое: мяско копчёное, всё что осталось, три тугих кольца домашней колбасы, ржаную буханку, мешочек сухарей. Свитер, бельишко, сапожки – на станции переобуться. И куртку Олежкину, тёплую. В ней на лыжах далеко-то не уедешь, упаришься. В анораке не в пример легче. Она и не знала, что слово такое есть – анорак. Лера объяснила, полюбовница Олежкина. Олег одежду обычно сжигал, а анорак оставил. На память о ней, что ли? Красивая вещь – анорак. Непромокаемый, ветром не продуваемый, в нём и пойдёт.

Стая

От горящей избы доносило жаром. Дом отдавал своей хозяйке последнее тепло, словно просил: «Не уходи! Не бросай меня, не губи меня…» Маша сидела в беседке на ледяной скамье и оплакивала избу, Олега, и себя.

Дождавшись рассвета, отправилась в путь: впотьмах далеко не уйдёшь. Первой её ошибкой было решение пойти на Казанскую железную дорогу, на Гжель. Дороги она не знала, но есть же компас, и карта есть, Олег купил. Переправившись через овраг, Маша вышла на старую лыжню, которая – вот же повезло! – скоро повернула на юг. Достала из-за пазухи карту – всё правильно! Вот она, железка, Курская дорога, Горьковское направление, мимо не пройдёшь, упрёшься.

Лыжи упёрлись в поваленную вековую ель. Пришлось их снять, и рюкзак тоже снять, и перекидывать на ту сторону, и помогать Шаре, которая бестолково бегала вокруг и не понимала, как на её коротких лапах перепрыгнуть через эту ель. Мария подпихнула её под зад, перелезла сама, надела лыжи, надела рюкзак, вздохнула с облегчением. Метров через десять путь снова преградило лежащее дерево. Потом ещё одно. Потом ещё.

Мария ругала себя, что поехала на Гжель, далась ей эта Гжель… Надо было идти вдоль шоссе, до него от лагеря километра три, до железнодорожного переезда ещё столько же, зато идти хорошо, хоть и долгонько. А в Синеозере сядет на поезд, и ищи её свищи.

Решено. Она вернётся в лагерь. Возвращаться придётся по своим следам, и через ёлки снова перелезать, будь они неладны, и собаку перетаскивать. А как её бросишь? Олежкина любимица. Да и не по-людски это, животину зимой в лесу бросать, на верную гибель. Или как раз по-людски. Мария так поступить не смогла, Шарю взяла с собой, приспособив вместо поводка обрывок верёвки. Умучилась, и собаку умучила.

Обратно идти было легче, хотя – те же лесины поперёк дороги, та же Шаря, упорно отказывающаяся преодолевать препятствие самостоятельно. У кривой берёзы, изогнувшейся так, что на стволе можно было сидеть, Маша остановилась. Овраг был где-то рядом, она узнала это место. Сняла рюкзак, отстегнула лыжные крепления, села на берёзу. Шаря хватала пастью снег, Маше тоже хотелось пить, но снег есть Олег не разрешал, и она не стала. На станции купит что-нибудь.

Отдохнут – и пойдут дальше. Дальше идти легко: по болоту, потом через рощу, до лагерного забора. Маша повеселела. Дорогу от лагеря она знает, на станцию придёт засветло. Купит в магазинчике бутылку вина и согреется, поедят с Шарей мяса… Ничего. Она справится. Она умеет – справляться. Научили родители, от которых они с Олегом сбежали, как только получили паспорта. Скитались по деревням, работали на совесть, по-честному, входили в доверие к хозяевам, а потом… Потом уезжали подальше и искали других.

И она, Маша уедет. Хорошо бы вдвоем, с Олежкой, но его больше нет. На Курском вокзале поезда сквозные, доедет до платформы Каланчёвская, а там до Ленинградского вокзала рукой подать. Олег ей показывал схему. Маша запомнила названия станций: Решетниково, Завидово, Черничная, Конаковский Мох… Красивые места. И дальние. Это хорошо, потому что Галю Винник наверняка будут искать, уже ищут, а на дачах (там наверняка есть дачи) искать не будут.

Сезон скоро начнётся, без рабочих рук куркулям-богатеям не обойтись, сами работать не привыкли. Маша молодая, красивая, может, и замуж кто возьмёт. Она умеет быть полезной, много чего умеет. Не пропадёт. И Шаря не пропадёт, единственная родная душа. В порыве нежности Маша обхватила собаку за шею, обняла. Шаря не отозвалась на ласку, мелко дрожала, нюхала воздух.

Стая вышла на них бесшумно – под двумя десятками лап не хрустнула ни одна ветка. Они медленно приближались, сжимая молчаливое кольцо. Маша взмахнула палкой, крикнула грозно: «А ну, пошли отсюдова! Вон пошли! Геть!» Но собаки не испугались. Замёрзшие, оголодавшие и озлобленные, они подступали всё ближе, сужая круг и давая Маше себя рассмотреть. Страшные, с ребристыми боками и гноящимися глазами. И молчат, не рычат даже. Это молчание было страшнее всего. Машу прошиб ледяной пот.

У неё же палки! Их любая собака боится! Не боятся только домашние, небитые, они не знают, что это такое. А эти должны знать. Но палок, которыми она бешено размахивала перед собой, стая не испугалась.

Рождённые служить людям и преданные ими, они и сами предали извечный закон и больше не считали человека – ни господином, ни хозяином, ни другом. Услышав сдавленный рык, Маша от неожиданности отпустила верёвку, и глупая Шаря рванулась к сородичам, радостно виляя хвостом. Только сородичами они больше не были.

Изгнанные людьми из сытого и тёплого мира, они не верили в дружбу, не испытывали ни привязанности, ни даже любопытства. Они испытывали только голод – постоянный, сосущий внутри, отнимающий силы, доводящий до края. Шарю пожирали, соприкасаясь впалыми боками и жадно урча, отрывая куски тёплой плоти, мучительно содрогающейся. Живой. Кричать Шаря не могла: кто-то выкусил ей горло и шумно лакал кровь, мордой отпихивая собратьев.

Маша не могла смотреть, не могла дышать, и жить, кажется, тоже уже не могла.

Жить! Мысль пробилась сквозь затуманенное сознание, заставила встать, пристегнуть крепления и уходить, не оборачиваясь. Ей бы только до ручья добраться, там она снимет лыжи и пойдёт по воде, под снегом вода, собаки след не возьмут. Только бы успеть, только бы успеть…

Успела. И долго брела по щиколотку в воде, а потом и по колени, не чувствуя ледяного жгучего холода. Лыжи Маша бросила в овраге. Это была вторая её ошибка.

Стая её не преследовала, десять пастей жадно лизали красный от крови снег, подбирая ошмётки – той, что стала бы им другом (сучку кобели не тронут ни при каких обстоятельствах, даже если она укусит первой), если бы они были собаками – в том смысле, который вкладывают в это слово кинологи.

* * *

До лагеря Мария Берёза добежала, проваливаясь в снег и не чувствуя, как хлюпает в лыжных ботинках ледяная вода.

Изба полыхала. Пламя гудело, трещало, ухало. Над дорогой тянулся чёрный дым – словно прощалась с ней, не хотела улетать в небо Олежкина душа. Чёрная. Как и её. Когда они с братом впервые попробовали человечины, им просто хотелось есть. Сильно хотелось. Они работали с утра до ночи, за миску похлёбки и ночлег. Похлёбка была жидкой, в миске у Маши плавала маленькая картошина. И больше ничего. Олег выловил картошку из своей миски, добавил ей, Маша покачала головой, отказываясь, переложила картошку обратно, в братнину миску: останется голодным, как завтра работать будет?

Хозяин наблюдал за их манипуляциями, неторопливо объедая с кости жирное мясо: суп был наваристым, из говяжьей грудинки, но грудинки Маше с Олегом не досталось, всё съели хозяева. А суп, как показалось Маше, был разведён водой. А уйти не к кому: больше их никто не нанимал, лишние рты никому не нужны.

Тем временем хозяин выгрыз последний хрящик, обсосал жирные пальцы, сыто рыгнул. Объеденную дочиста кость он бросил на их с Олегом стол (работников кормили отдельно): «Ешьте, коли так смотрите. Утром кашу лопали, не наелись? За мясо работать надо, а вы – что можете? Обоих соплёй перешибёшь…» – и ушёл спать на сеновал. Там они его и убили, за эти слова, за брошенную как собакам кость, и за кормёжку, от которой уже через полчаса хотелось есть. Олег приказал сестре отвернуться, дрожащими руками вырезал куски мяса, совал в заплечные мешки – свой и Машин. Она не стала отворачиваться, смотрела, и во взгляде ненависть мешалась с торжеством.

Остатки закопали в сено, глубоко, чтобы не сразу нашли. В тот день они прошагали двенадцать километров до сортировочной станции, залезли незамеченными в крытый вагон и уснули. А когда проснулись, то были уже далеко. Состав стоял где-то в полях: ни огонька, ни звука. Куда идти – неизвестно, надо дождаться утра.

Не в силах терпеть голод, они развели огонь на платформе с откидными бортами, до которой добрались, прыгая по крышам. Платформа полупустая, в дальнем конце белел штабель березовых дров, как нарочно для них приготовленных, а спички у Олега были, стащил коробок в кухне. Мяса нажарили не экономя, ели его без соли, и Маша на всю жизнь запомнила сладкий вкус и ленивую, умиротворённую сытость. И полюбила – на всю жизнь.

Ноги сами повернули к дому, но Маша не позволила им сворачивать – к тому, чего уже не было в её жизни. Шла по аллее не оглядываясь, и гипсовые пионеры провожали её гипсовыми взглядами.

Собачья стая сюда не придёт, побоится огня. Отчего же её пробирает дрожь? Маша опомнилась, присела на покрытую ледком лавочку, сбросила с ног обледеневшие ботинки, стянула мокрые носки и тёрла варежкой потерявшие чувствительность ступни, пока их не начало колоть как иголочками. Натянула на босые ноги сапожки-дутики (о носках не позаботилась, забыла), надела Олегову куртку, а анорак запихнула в рюкзак.

Идти стало легче, и главное, она согрелась и больше не дрожала. Жалела об оставленных лыжах – на них добежала бы скорёхонько, пешком-то дольше. Машину бы остановить, попросить довезти до Синеозера, но нельзя: заприметят, запомнят, расскажут. И тогда её найдут. И не докажешь, что никого не убила, ела только.

Маша приуныла: до посёлка идти долго, от лагеря до шоссе три километра, да по шоссе три, да по посёлку до станции… Долго.

Это была её третья ошибка. Останови она машину, её довезли бы до станции, до электрички. И ехала бы, а не тащилась по краю дороги на негнущихся уже ногах, изнемогшая от пережитого.

До озера дошла уже когда наступили сумерки. Ветер сметал с поверхности снег, и лёд казался Маше синим, и вода под ним, наверное, синяя, оттого и название – Синее озеро. Ей смертельно хотелось пить, и она ела снег, но от снега пить хотелось ещё сильнее. Вот бы напиться из озера синей колдовской воды…

Синяя вода

Шоссе огибало озеро по длинной дуге и возвращалось к посёлку – там мерцали огни фонарей, там был железнодорожный переезд и станция. Далеко. По льду, напрямик – короче вдвое. Но идти через озеро Маша боялась: конец марта, солнце жарит как сковорода, лёд может не выдержать. Оно большое, Синее озеро, до берега не докричишься да и кому кричать? Кому она нужна…

Озеро большущее, пока обойдёшь, магазин на станции закроется, а ей надо купить что-то в дорогу, и шерстяные тёплые носки, две пары можно взять, и вина бутылку. И воды. Господи, как же хочется пить!

От близости посёлка, от тёплого мерцания огней, от заливистого свиста электрички и сознания того, что она жива и почти уже дошла до станции, и сядет в поезд, в тёплый вагон, где можно спать до Москвы, – пережитый ужас отпустил Машу. Они с Олегом многое пережили и умели абстрагироваться, уходить от этого. Олег и ушёл…

Маша сморгнула слёзы. Через озеро тянулись две цепочки следов. Кто-то прошёл по озеру! И обратно шли, вот следы, значит, ходят, значит, и она пройдёт.

В сумерках не разглядела, что следы были давними. Мальчишки прошли здесь две недели назад – по талому, расквашенному льду, на котором оставались следы от ботинок. Ночью подморозило, и следы замёрзли. Откуда ей было знать, что не дойдя до середины мальчишки повернули обратно, и две другие цепочки следов были их же. Взрослые через озеро ходить уже не отваживались: солнце сверху шпарит-старается, вода снизу лёд съедает, пойдёшь по нему и сгинешь.

Мальчишки, когда под ногами затрещало, насмерть перепугались и вернулись обратно по своим же следам, свято веря, что если идти по следам, то не провалишься, лёд выдержит. Он и выдержал их – девятилетних. И Машу бы выдержал, если бы на лыжах шла. Она худенькая, пирожки пекла, сама не ела, держала вес. Брату нравилось её тело, стройное, гибкое, лёгкое. Нравилось, как она отдаётся ему, как спрашивает: «Тебе хорошо, Олежка?» – «А тебе?» – «Мне – просто очень!» – врала Маша. Брату это нужно, а она потерпит.

Ветер дул в лицо, и приходилось всё время щуриться, поэтому Маша не сразу увидела, что следов больше нет, и снега тоже нет, а под ногами голый лёд – чёрный, страшный. Маша испугалась, поскользнулась, упала… и оказалась в обжигающей, судорогой скручивающей мышцы воде. Выбраться не получалось. Маша цеплялась руками за ледяные закраины, выплёвывала воду, не помня о том, как хотела пить.

Ей надо выбраться, надо спастись, до берега далеко, но она как-нибудь доползёт, вот только рюкзак… Он тянет вниз, а снять его никак не получается.

Вцепившись в ледяную кромку изрезанными руками, Маша закричала – предсмертным отчаянным криком. Никто её не слышал. Крик забрал остаток сил, тело налилось чугунной тяжестью, руки уже не чувствовали боли, не держались за острые края, она плыла куда-то, и пить ей больше не хотелось.

Часть последняя

Свидетелей нет

Длинную поселковую улицу Лосев с Гордеевым прошли в молчании, за последним домом встали на лыжи и не сговариваясь поехали к летним дачам. Из путаного рассказа Васьки-гитлера, который позвонил ему вчера в половине двенадцатого, – вот же чёрт, спать не дал – Гордеев понял, что Ивана Мунтяну убили на дачах, возможно, за срубленные вишни, и он до сих пор там лежит.

– В полицию хоть сообщили?

– Да мы это… Наде плохо стало, как Ивана увидела, так сразу в обморок. Ну и поехали домой.

– В обмороке поехали?

– Ты чё? Я её полчаса в чувства приводил, думал, тоже померла. Я испугался насмерть, сам чуть не умер, тут не до полиции.

Гордеев спросонья пропустил это «тоже», неосторожно сказанное Васькой.

– Ты вот что, Гитлер. Завтра едешь с нами. Покажешь, где. В лагерь заедем, с Маритой поговорим, а потом в полицию.

– Ты чё? С дуба упал? Свидетелей нет, только мы с Надей, на нас всё и свалят. Убийство повесят. На меня. А чё? Чё я им скажу-то? – распалялся Васька. – Что его за вишни поленом по башке огрели? Они скажут, ты и огрел. Не-ее, я на это не подписывался. Не было нас там, понял? Ничего не видели, ничего не знаем… Ты же не знаешь ничего, Гордей! Это же он всех… И Леру, и Виталю, и девчонок… Это же он! И дрова вишнёвые рубил, на вишнёвых, говорил, мясо вкуснее… На нём куртка Виталина была, со значком «Чегет», Надька думала, куртка просто похожая, а как увидела значок, сразу отключилась. Иван на Чегете никогда не был, а Виталя был. Изуверы они. Канибалы. А мы к ним на пирожки как идиоты ездили. Ты в полиции это тоже расскажешь? Как котлетки у Мариты жрал и нахваливал?

– Подожди… Кому Иван говорил про мясо? Ты ж говоришь, он умер?

– Ну, он когда ещё не умер, Наде говорил, – ляпнул Васька, и опять Гордеев его не понял. – Ой, тут ходит кто-то, в коридоре, я не могу говорить.

– Где – ходит? Ты откуда звонишь-то?

– Из туалета. И вообще, у меня температура, а завтра нам с Надькой в загс, так что я не поеду. Ты извини, Гордей. Вы, то есть…

Про туалет Гордеев не поверил, и про температуру. В телефоне раздался ни с чем не сравнимый звук спускаемой воды и утробное ворчание наполняющегося бачка. Васька наскоро попрощался и повесил трубку. Гордеев против воли рассмеялся. Ну даёт парень… Сильно много напился, видать.

Последняя мысль была правильной. Васька не помнил, как добрался до дивана.

Васькин бред о канибалах не казался Гордееву бредом, он и сам подозревал нечто подобное, правда, не в таком кулинарном разрезе. Обалдевший от страшных новостей, Гордеев не заметил, что Васька говорил с ним на «ты», это казалось нормальным, а вот Васькин рассказ нормальным не назовёшь. Завтра поедем с Лосем, с выходом на место в пределах компетенции. Поглядим. Гордеев сунул в собранный с вечера рюкзак электрошокер, улёгся спать, подумал, что теперь не уснёт и промучается всю ночь – гипотезами и предположениями. А больше ничего не успел подумать. Уснул.

«Выход на место в пределах компетенции» результатов не дал. На даче № 37 замок был действительно сломан, у калитки лежала горка вишнёвых дров, но Ивана там не оказалось, ни мёртвого, ни живого. Лось обругал Ваську брехуном и жаждал мести за испорченный выходной. Гордеев порадовался, что не рассказал Диме про куртку и значок, и вздохнул с облегчением: « Да ладно тебе… У парня температура, он сам вчера сказал, вот и наплёл три вагона дров. С первым апреля решил поздравить, условно-досрочно, а я пове…» – Гордеев внезапно замолчал: от калитки уходил санный след, с глубокой бороздой посередине.

– Поверх лыжного идёт, – закончил за Гордеева Дима-Лось.

Гордеев и сам видел: шли на лыжах, совсем недавно, может быть, вчера, и тянули за собой санки с грузом. Длинномерным, судя по борозде. Вот ведь – не работает уже на железке, а лексикон железнодорожным был и остался, из песни слова не выкинешь. Тело на санках везли, ноги свешивались – догадался Гордеев.

То, что след приведёт к избушке Мариты и Ивана Мунтяну, они поняли сразу.

На душе у Лося скребли кошки: их осталось двое, он и Гордей. Надю после этого её обморока Васька в поход не отпустит, если Лось что-то смыслит в любви. По той же причине на Ирочке надо срочно жениться, а жениться Лосю не хотелось. И Ирочку терять не хотелось, а всё к тому шло, если даже Васька на неё запал, а она его старше чуть не вдвое! У страха глаза велики, а именно страх испытывал сейчас Лось – за Ирку, за Надю, за Ирину Анатольевну, маму Виталика, с которой всё очень плохо, Лось вчера звонил, всё плохо.

За себя с Гордеевым Дима не волновался: в кармане Диминой куртки уютно лежал баллончик со слезоточивым газом, а Гордеев похвастался новеньким «ненадёванным» электрошокером. Обновит, если придётся.

Не пришлось.

Мариту они не застали, она была здесь полчаса назад и ушла, в той самой куртке со значком Чегетской лыжной базы, принадлежащей когда-то Виталику, а потом Ивану. Там, где раньше стояла изба, жарко пламенели красные угли. Над бывшим сараем клубился дымок. Гордеев разглядел собачью цепь. Иван сажал на неё Шарю, когда уходил, иначе его любимица побежала бы следом.

– Собаку сожгла, не пожалела.

– И брата, – дрогнувшим голосом добавил Лосев.

На красной шевелящейся жаровне, в которую превратилась изба, лежало чьё-то тело, обугленное до костей. Гордея передёрнуло. Он тронул Лося за рукав:

– Пошли отсюда.

– А ккк… ку-да? – по слогам выговорил Лось. – В ммм… ми-ли-ц-цию? В поли-цию, тт… то есть?

– Пошли отсюда, – повторил Гордеев.

Снег за сгоревшим сараем растаял, и там что-то лежало, зелёное и длинное. Лось объехал кострище, нагнулся и поднял из снега, доставая по одной, четыре зелёных лыжи.

– Соболюшек наших лыжи. Кто же знал, что они сюда поедут… светлая вам память, девчонки, – всхлипнул Лось и отвернулся. Плечи его вздрагивали. Гордеев молча подъехал, раскидал снег, вытащил ещё две пары лыж – Юлиных-Любиных мальчишек. Постоял, вспоминая их имена, но так и не вспомнил.

– Пухом вам земля, ребята. И девочкам вашим. А этих на гадов мы найдём. Даже не сомневайтесь.

Труп хозяина садового участка №37, огревшего Ивана, по словам Васьки-гитлера, поленом по башке, обнаружился в главном корпусе, куда они влезли через разбитое окно.

– Да у них тут холодильник, я смотрю. Замутили бизнес, развернулись брательник с сестрёнкой, – пришёл в себя Лось.

Судя по всему, труп лежал здесь не меньше недели, успел оттаять и снова замерзнуть. Так что убить Ивана Мунтяну владелец участка №37 не мог, Васькина версия катилась к чертям, Гордеев восстановил в памяти их ночной разговор и начал что-то понимать… Твою ж мать! Это Васька его… Потому и плёл околесицу, городил огород, лес до небес… Это Васька его, поленом… После этого у кого хошь температура поднимется!

Гордеев выудил из рюкзака планшет и влез в интернет. «Вопрос о проведении проверки показаний с выходом на место решается следователем на основании анализа имеющихся материалов уголовного дела, в первую очередь протокола допроса лица, чьи показания предполагается проверить, и протокола осмотра места происшествия. Для организованного и эффективного производства проверки нужно составить план…»

Да пошли бы они все… Какой план, какие показания? Ваську подставлять – это всё равно что себя. А других виновных в пределах видимости не имеется. За Ваську Рыболовлева в полиции уцепятся обеими руками. Вот почему так? Одни людей убивают десятками, и им за это ничего, их даже не ищут. А за нелюдь убитую реальный срок дадут, поскольку – человек. А Васька, выходит, преступник. Вот – почему так?

В Синеозёрском УВД сильно удивились, услышав рассказ, которому не хотелось верить. Но Лось с Гордеевым дружно потребовали, чтобы от них приняли заявление. Что и было сделано по всем правилам полицейского протокола. Васька и Надя в заявлении не фигурировали. Георгий Гордеев, 1965 года рождения, проживающий там-то, и Дмитрий Лосев, 1979 года рождения, проживающий сям-то, совершая лыжную прогулку, обнаружили сгоревшую избу, в которой ранее проживали Марита и Иван Мунтяну… а также четыре пары лыж и собачью цепь…

О трупе в главном корпусе Гордеев с Лосем благоразумно умолчали: приедут и сами увидят. Гордеевская версия о принадлежности лыж у дежурного лейтенанта успеха не имела: такие лыжи продаются в любом спортивном магазине, на них половина синеозёрского населения катается. Упомянутая половина вся на месте, заявлений о розыске не поступало, как и заявления о розыске сестёр Соболевых.

– Как, вы говорите, фамилии двух других? Не помните? Не знаете?! Имён не помните, фамилий не знаете, заявление пишете. Найди того, не знаю кого. На Соболевых запрос в Москву сделаем, – посерьёзнел лейтенант. Назовите полные имена.

– Соболь Юля, Соболь Люба.

– Фамилия интересная. Значит, Соболь Юлия и Соболь Любовь. Сделаем запрос.

Из отделения полиции Гордеев с Лосем вышли с чувством исполненного долга. О том, что Юлины-Любины полные имена – Юлианна и Любомира, они не знали.

Когда за «сказочниками» закрылась дверь, дежурные недоуменно переглянулись: им бы триллеры писать, озолотели бы. А они в полицию припёрлись, про синеозёрских каннибалов рассказывать. С позапрошлого года у них в Синеозере никто не пропадал. Была одна история, прошлым летом, ушли за грибами двое, мужик с бабой, а обратно и не вернулись. Месяц их искали, а они, оказывается, к деверю в деревню уехали, на попутке, за 70 километров, и пили там, пока деньги у деверя не кончились, потом домой заявились. А по ним уж панихиду справили… С радости купили в сельмаге бутылку и распили на пару. А в бутылке той палёнка оказалась. Мужика-то откачали, крепкий был, а бабёнка его померла. Так что не зря панихиду попу заказывали…

Из дневника Нади Рыбальченко

2 апреля 2019. Вчера мы с Васькой подали заявление в загс. В день дурака. А 30 марта, в субботу, был поход, наш с Васькой последний. Мы больше туда не поедем, если только Гордеев по другой дороге поведёт, другой маршрут.

Мама меня ругает, что я его Васькой зову. Знала бы она, как его в группе зовут, вообще с ума сошла бы.

В первый раз в жизни не хочу писать о походе. Скорей бы всё растаяло, и всё забылось. Васька совсем измучился, потому что он больше видел, чем я.

Если всё так, как я думаю, наш ребёнок родится 1 января. Правда, я ничего такого не чувствую, но – вдруг?

Васька без усов на себя не похож. Или наоборот, похож. Сбрил усы, а я у него виновата. Хорошо начинается семейная жизнь. Дурачок он, малолетка, младше меня на пять лет. А врал, что ему двадцать семь. А вчера сказал, что – двадцать один, и что он не может врать своей жене. Тогда и я сказала, что консерваторию год назад окончила, и мне двадцать шесть лет. Я тоже не хочу ему врать. А он мне: «Ты дура, что ли? Зачем сказала?» Я, конечно, говорю – сам дурак, а он… Мы, короче, так орали, что папа пришёл. И сказал: «Любовь до гроба, дураки оба».

Всё, больше не могу писать, Васька есть просит. Сам не может разогреть. Мы после свадьбы у него будем жить. Его мама звонит и спрашивает, ка́к он. А Васька ей говорит, тёща зверь, но он живой пока. А Васькина мама говорит – дурак.

А в свадебное путешествие Васька хочет на Тенерифе, а я хочу на Байкал. Мы бросим жребий, чей выпадет, туда и полетим.

Гончие псы Тиндала

Гордеев никогда так не напивался, как в последний день марта, с Лосем, которого привёл к себе. Ирка сегодня обойдётся без него, не надо ей видеть будущего мужа таким… печальным. Антонина молча уставила стол закусками, горячее принесла, на стол поставила, а сама ушла, хотя Лось её уговаривал выпить за помин души невинно убиенных. Он пьяный уже был, Дима Лосев. И его отпустило, от водки всегда отпускает, а иначе как им было пережить сегодняшний день?

Лось спал, положив голову на скрещённые руки, а Гордеев рассказывал ему легенду о гончих псах Тиндала, от которых нет спасения. По легенде, их создал древний бог Тиндал, а спустя много тысячелетий псов забрал к себе Ктулху, и с тех пор эти твари стали его верными соратниками. Говорят, что если псы почуяли свою жертву, то будут преследовать её бесконечно долго, до тех самых пор, пока не достигнут своей цели (прим.: Ктулху – мифическое божество, Зверь миров, спящий на дне Тихого океана и способный воздействовать на разум человека. Впервые упомянут в рассказе Говарда Лавкрафта «Зов Ктулху», 1928).

Эпилог

Из криминальной хроники

УВД по СВАО ГУ МВД России по г. Москве устанавливает местонахождение пропавших без вести Шиловой Елены Николаевны, жительницы г. Москвы, 1989 года рождения, и Шилова Игоря Владимировича, жителя г. Москвы, 1987 года рождения, которые ушли из дома на Таймырской улице 19 августа 2018 года, и с тех пор их местонахождение неизвестно. УВД по СВАО ГУ МВД России по г. Москве просит всех, кому что-либо известно о местонахождении разыскиваемого, сообщить по телефонам дежурной части УВД по СВАО или в службу «102» (с мобильных телефонов «112»).

УВД по ЮЗАО ГУ МВД России по г. Москве устанавливает местонахождение пропавшей без вести Винник Галины Борисовны 1999 года рождения, местонахождение которой неизвестно с 20 октября 2018 года…

ОВД Синеозёрского района устанавливает местонахождение пропавшей без вести Крупеновой Наталии Владиславовны 1976 года рождения, без вести пропавшей предположительно в конце января 2019 года. Местонахождение неизвестно…

УВД по ЮАО ГУ МВД России по г. Москве устанавливает местонахождение пропавшей без вести Крупеновой Наталии Владиславовны, 1976 года рождения, которая ушла из дома в посёлке Синеозеро Московской области предположительно в конце января 2019 года, и до настоящего времени не вернулась…

УВД по ВАО ГУ МВД России по г. Москве устанавливает местонахождение пропавших без вести Соболь Юлианны Михайловны 2000 года рождения и Соболь Любомиры Михайловны 2000 года рождения, которые 19 января 2019 года ушли из дома на Байкальской улице…

УВД по ВАО ГУ МВД России по г. Москве устанавливает местонахождение пропавшего без вести Листового Олега Александровича, 2001 года рождения, который 19 января 2019 года ушёл из дома…

УВД по ВАО ГУ МВД России по г. Москве устанавливает местонахождение пропавшего без вести Корнышева Виктора Анатольевича, 1998 года рождения, который 19 января 2019 года ушёл из дома…

УВД по ЦАО ГУ МВД России по г. Москве устанавливает местонахождение Голубевой Валерии Альбертовны 1986 года рождения, пропавшей без вести предположительно в марте 2019…

УВД по ЮАО ГУ МВД России по г. Москве разыскивает пропавшего без вести Баличанского Константина Евгеньевича, жителя г. Москвы, 1989 года рождения, который ушел из дома на Нагатинской улице в феврале 2019 года, и с тех пор его местонахождение неизвестно. Приметы…

Сотрудники уголовного розыска ОМВД России по району Восточное Измайлово разыскивают пропавшего без вести Герта Виталия Николаевича 1973 года рождения, местонахождение которого неизвестно с марта 2019 года…

ОУР УВД России по Синеозёрскому району Московской области устанавливает местонахождение Мариты Мунтяну, дата рождения неизвестна, на вид тридцать лет, приметы…

* * *

В повести использованы фрагменты песен:

«Как упоительны в России вечера», исп. Зураб Матуа,

«Давайте делать просто тишину» Андрея Макаревича,

«Скрип колеса» («Скрипка-лиса») Игоря Саруханова,

«Осенним днём» Сергея Колесникова,

«В старом саду», муз. О. Строка, ст. А. Мануйлова и С. Степанова,

«Сказочная тайга» группы «Агата Кристи»,

«Перекаты» А. Городницкого,

«Приходи ко мне, Глафира» Алексея Иващенко,

«Молодой гусар» Булата Окуджавы.