Название книги:

Цифрогелион

Автор:
Исаак Вайнберг
Цифрогелион

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Глава четвертая. Старый Город

На пограничном посту мне пришлось провести несколько часов. Разместившись в офицерской казарме, я внимательно изучал карты близлежащих районов и задавал вопросы офицеру, который на удивление много знал о Старом Городе, правда честно признался, что эту информацию нельзя считать актуальной, так как самые свежие из имеющихся данных были получены более четырёх лет назад, если не считать допросов беженцев, показания которых были мало информативными, очень разнились, а зачастую и вовсе смахивали на плоды безумия или, что скорее всего, стремления приукрасить действительность, дабы сыскать жалость у местной стражи и получить заветное разрешение на пересечение границы.

Я прилежно делал заметки в своём блокноте, чтобы ничего не упустить, и пил горячий древесный кофе. Древесный кофе – одно из немногих полезных последствий применения Даров. Дар, который лишил деревья их горючих свойств, видимо, в качестве небольшой компенсации за доставленные неудобства, наделил древесину питательными качествами. На вкус древесина была ужасная, поэтому в Северной Столице её ели только самые бедные слои населения, преимущественно варя из неё суп, но один вид деревьев пользовался спросом даже среди высшей знати: этот популярный сорт дерева получил имя «Тёмное сердце» за его коричневую, как шоколад, древесину с чёрными прожилками. Будучи измельчённым и заваренным в крутом кипятке, он окрашивал воду в цвет тёмного шоколада и дарил ей неповторимый тяжёлый горьковатый вкус. Большинство людей добавляли в древесный кофе мёд, но истинные ценители пили его не сластя. Мой отец относился к последнему типу, а после его смерти и я стал пить его именно таким образом, и уже спустя полгода смог наконец понять, что же такого он находил в подобном способе употребления древесного кофе: малоприятная горечь быстро уступала место лёгкой, едва заметной, сладости, оставляя приятное, ни с чем не сравнимое, послевкусие. Мёд же маскировал это изысканное послевкусие, оставляя вместо него лишь приторную, почти вульгарную, сладость…

Закончив с приготовлениями, я убрал в саквояж карту, распихал по карманам другие вещи, сделал несколько глотков уже пятой по счёту кружки древесного кофе и покинул казарму.

На улице было уже темно. В это время года темнело очень рано: в четыре часа дня. Да и темнело так стремительно, что к половине пятого вечера было уже хоть глаз выколи. Я хотел отложить переход границы до утра, но офицер, помогавший мне в приготовлениях (он же был начальником этого блокпоста), убедил меня в том, что гораздо разумнее будет входить в Старый Город именно ночью, так как днём у поста собираются толпы больных и бедных, питающих надежды попасть в Северную Столицу, и мой вход на территорию Старого Города совершенно точно не останется незамеченным…

Разумеется, оказавшись в Старом Городе, я не смогу долго скрывать откуда я пришёл, и рано или поздно местные всё равно узнают, кто я и зачем явился, но я не хотел бы раскрывать все карты сразу. Конечно, идя по улицам с фонарём в руках, я буду ничуть не менее приметным для посторонних глаз, но я хотя бы буду лишь пятном света, за которым может скрываться как местный житель, бредущий по своим ночным делам, так и хорошо вооружённый отряд. В общем, взвесив все за и против, я все же принял решение войти в Старый Город под покровом темноты, не дожидаясь рассвета.

Пограничные стражи провожали меня на ту сторону взглядами, которые сложно было трактовать двояко: они смотрели на меня, как на безумца, решившего покончить с собой наиужаснейшим, из всех возможных, способом. По всему их виду было понятно, что они до смерти боятся того, что прячется в Старом Городе: держась группами по четыре-пять человек, они нервно сжимали в руках взведённые коломёты и старались ни на секунду не поворачиваться спиной к освещённому проходу, петляющему тяжёлыми каменными заслонами и теряющегося во мраке по ту сторону. Никто из них не отважился заговорить со мной, словно боясь, что тем самым они привлекут к себе внимание того ужаса, который непременно расправится со мной, как только я окажусь по ту сторону Стены. Даже провожающий меня офицер-начальник, который всё время до этого улыбался и был крайне приветлив и общителен, дойдя со мной лишь до первого заслона, остановился, не сводя настороженный, даже напуганный, взгляд с темноты, протянул мне фонарь и, попрощавшись со мной коротким кивком, попятился назад к своим бойцам.

Я не спеша, почти неуверенно, обходил один заградительный блок за другим, нервно вглядываясь во мрак, силясь разглядеть в нём хоть что-то. Но тьма казалась непроглядной… Наконец, обогнув последний барьер, я остановился у самого конца последнего освещённого участка – на границе, где тьма окончательно побеждала свет.

Поставив саквояж на землю, я одной рукой поднял перед собой массивный прямоугольный фонарь, а другой, освободившейся, опустил тумблер снятия блокировки и, оттянув пружинный механизм активатора, отпустил его. Раздался металлический щелчок, и следом жалобный крысиный писк, который сообщил мне, что игла активатора достигла своей цели. Через мгновение заскрипело колесо генератора, в котором забегала разбуженная крыса, и сквозь матовые стёкла фонаря разлился неяркий мерцающий свет. Я ударил ещё двумя активаторами, и вскоре света фонаря стало достаточно, чтобы я мог видеть на несколько метров вокруг. Сделав глубокий вдох, который оказался слишком уж нервным, я вошёл в Старый Город.

Сразу за Стеной начиналась приграничная зона. Когда-то жители ближайших домов, расположенных в пределе километра от границы, были насильно выселены из их жилищ, все их пожитки бесцеремонно выбросили солдаты, а окна нижних этажей и входы в здания наглухо замуровали. Это случилось в те времена, когда Стену было решено перенести на границу Старого Города, превратив в защитное сооружение, призванное запереть внутри города всё его население, состоящее преимущественно из бедняков и преступников, не позволяя им мигрировать в Северную Столицу. Это решение может показаться бесчеловечным, но мне сложно судить за них Адмирала, ведь принудительная изоляция, обрёкшая на страдания тысячи жителей Старого Города, и по сути, лишившая их будущего, спасла тысячи жителей Северной Столицы, дав им надежду на выживание и достойную жизнь для них самих и их близких. Нужно брать в расчёт то, что в те времена Северная Столица была охвачена грабежами, насилием, убийствами, вымогательствами – в городе царил криминальный беспредел, а люди жили в постоянном страхе. Я помню эти тяжелые годы, хотя был ещё совсем ребенком. Помню я и то, что лишь нелёгкое, совершенно негуманное, решение Губернатора об изоляции огромного района помогло взять ситуацию под контроль и спасти тысячи жизней ни в чём не виновных людей, пусть и ценой комфортной жизни и надежды на будущее тысяч других…

Раньше пограничники совершали регулярные рейды, проводя проверки прилегающего к Стене района, чтобы убедиться, что никто из жильцов не вернулся в свои дома, но потом жители стали проявлять агрессию. Сначала это были мелкие неприятности: брошенный из-за угла камень, ругань, но вскоре местные стали собираться в группы, а выражение недовольств становилось всё более опасным… Дошло до того, что два отряда были забиты толпой налетевших отморозков, вооружённых ножами и палками – тогда капитан отменил регулярные рейды, приказав укрепить блокпосты и наладить патрулирование со стороны Северной Столицы.

Через какое-то время жители Старого Города совсем осмелели и стали собираться у блокпостов. Кто-то ругал Губернатора и его жестокую политику по отношению к ни в чём не виноватым жителям Старого Города, кто-то умолял впустить их, обещая усердно работать за одну лишь еду, кто-то просил лекарств или другой помощи. Поначалу стражи разгоняли толпу, но люди продолжали собираться. В конце концов капитан стражи – Радж – распорядился не трогать местных и не разгонять собрания, если никто не проявляет открытой агрессии и не пытается преодолеть границы, рассудив, что проще контролировать толпу, видя её перед собой, чем гадать, что же они замышляют, когда прячутся в глубинах прилегающих районов.

Вскоре к просящим стали присоединяться беженцы из новых затопленных районов, которым не хватало места для жизни. Сначала они расселялись в самодельных палатках, потом начали размуровывать законсервированные пограничниками дома и расселяться в них. К тому времени Стена уже была надёжно защищена, по ней пустили электричество, оснастили сенсорами, так что никто не стал им препятствовать – незаметно пробраться в Северную Столицу они не смогут. Но беженцев становилось всё больше и больше, контролировать их действия по ту сторону границы было всё тяжелее, а повреждения защитных систем стали происходить всё чаще: люди не теряли надежды найти способ преодолеть Стену. Они обрезали провода, пытались прорубать проходы, рыли подкопы, строили сложные инженерные сооружения, чтобы обойти Стену поверху, не касаясь сенсорных проводов. Когда ситуация стала выходить из-под контроля, Губернатор распорядился увеличить количество блокпостов, чтобы иметь возможность оперативного обнаружения и реакции на любые попытки проникновения.

Количество беженцев на блокпостах росло, вскоре на каждом из них собирались уже сотни людей, многие из которых разбивали палатки и жили прямо у пограничных арок, питаясь древесиной и крысами, которые в свою очередь активно плодились, поедая умерших в ожидании чуда людей, тела которых просто складывались в кучи подальше от ещё живых, чтобы смрад мертвечины не мешал им с жадностью ловить свежий воздух, притекающий с территории благополучной Серверной Столицы…

Ну а потом… Потом я перестал следить за развитием событий, предпочитая тратить своё Время в череде беспробудных пьянок, плавно перетекающих из одной в другую. Меня не интересовали новости, не интересовала политика и судьба других людей – я просто топил свою бесполезную жизнь в вине, как и миллионы других несчастных, уверенных, что впереди для них нет ничего такого, ради чего стоило бы поберечь своё здоровье или остатки рассудка.

 

Но по пути сюда я видел множество закрытых блокпостов, а местный начальник помог мне частично закрыть пробелы в упущенной мною части истории границы со Старым Городом. Он объяснил, что количество беженцев упало после появления чудовищ. Люди с той стороны боялись неведомых убийц ничуть не меньше стражников, и теперь у блокпостов собирались лишь самые смелые и отчаявшиеся, да и то, лишь в светлое время суток. Попыток прорыва границы не случалось уже давно, а допросы местных позволили узнать лишь то, что в Старом Городе плодятся болезни, царит нищета, а люди пропадают: но в этой информации не было ничего нового – так было всегда. Как ни странно, разговоры о чудовищах среди беженцев ходили не столь активно, а пропажу людей они чаще всего списывали на грабителей, похищающих людей, чтобы под пытками отнять их Время, а после убивавших их, чтобы получить ещё хоть что-то, а заодно и убрать ненужного свидетеля. То есть у границ они не собирались не из страха перед чудовищами, а из страха стать целью для криминальных групп, промышляющих на бесконтрольной пограничной территории.

Предавшись размышлениям, я не спеша брёл по мощёной улице. Света моего фонаря хватало, чтобы не споткнуться о выпирающий булыжник и не пробить себе голову, но было недостаточно, чтобы комфортно ориентироваться в пространстве.

Если верить карте, то пройдя чуть больше километра по этой улице, никогда не сворачивая, я попаду на главную площадь Старого Города. Эта площадь и уходящая в обе стороны от неё дорога, идущая перпендикулярно той, по которой иду я, была чертой, перед которой заканчивалась пограничная зона, то есть там и дальше люди живут совершенно легально, без страха быть наказанными внезапно нагрянувшими пограничными войсками Губернатора. Именно туда-то мне и надо попасть в первую очередь, потому что все Дворцовые детективы, наверняка, шли этой же дорогой, и хоть кого-то из них, совершенно определённо, должны были заметить местные жители. В моём саквояже лежал конверт с шестью карандашными портретами, так что всё, что мне было нужно, это показывать их местным жителям до тех пор, пока кто-то не узнает хотя бы одного из пропавших – это и станет точкой отрыва для моего расследования.

Внезапно вокруг стало светло. Солнце сквозь серые тучи осветило грязную улицу и мрачно возвышающиеся по обе стороны пятиэтажные дома с пожелтевшей от бесчисленных потёков штукатуркой, выбитыми стёклами, а иногда и вывороченными целиком оконными рамами. Двери в подъезды и окна первых этажей были грубо замурованы каменной кладкой.

Ещё пять лет назад я бы до безумия удивился внезапному незапланированному рассвету, но сегодня это лишь внесло смуты в мои планы… Подобная внезапная смена времени суток происходила раз в несколько недель, а иногда раз в несколько месяцев или наоборот – дней, без какой-либо системы. Природа этого феномена была предельно понятна: какой-то идиот активировал очередной совершенно бесполезный Дар, привнеся в наш и без того безумный мир ещё больше хаоса…

Я оглянулся назад. Вдалеке виднелась Стена и пограничный пост. Границу я уже преодолел, но, увидев меня на улице, мало кто поверит, что я местный житель… Мне нужно как можно быстрее дойти до площади – там у них должны быть хоть какие-то понятия о законе, и открыто, у всех на виду, убивать меня ради ценностей или Времени никто не станет. Надеюсь…

– Господин! – раздался взволнованный крик откуда-то сверху, а потом закашлялся.

Я поднял голову и увидел в оконном проёме третьего этажа мужчину средних лет в грязной рубахе. Лицо его было изуродовано огромными волдырями, а вместо левого глаза зияла тёмная дыра… Мужчина яростно махал рукой в сторону границы. Немного откашлявшись, он закричал снова:

– Бе… Бегите!

Я ещё раз посмотрел в сторону границы, а затем повернул голову в противоположном направлении. Вдалеке я увидел три быстро приближающиеся ко мне фигуры. Намерения этих людей, благодаря решительности их приближения и предостережению одноглазого бедолаги, были для меня предельно ясны, так что я, не теряя времени, рванул обратно в сторону блокпоста.

Мои преследователи были далеко и беспокоиться мне было не о чем: даже в той прескверной физической форме, в которой я пребывал в настоящее время, я с лёгкостью опережу их в этом забеге…

На бегу я размышлял над тем, что это событие может сильно навредить моей работе: мои преследователи не смогут догнать меня, но наверняка поймут, что я пришёл в Старый Город не просто так и определённо предприму новую попытку попасть сюда. И они совершенно точно будут меня ждать… И не только днём, но, вполне возможно, и ночью тоже. Вот чёрт… Видимо, придётся входить через другой блокпост и делать это как можно быстрее – мало ли у этих бандитов есть сообщники на других постах. Так что, как только вернусь на границу, попрошу выделить мне экипаж и…

В этот момент из-за угла арки, которую я пробегал, вылетело что-то тёмное и ударило меня в лицо. Я упал на землю, фонарь с грохотом отлетел в сторону. В глазах на мгновение потемнело, губы заливала тёплая кровь – я чувствовал её металлический привкус. Надо мной навис какой-то человек с изуродованным волдырями лицом, совсем как у предупредившего меня об опасности одноглазого мужчины в окне…На нём были грязные мешковатые штаны, рваный кожаный плащ, надетый на голое тело, а в руках деревянная дубина. Он занес её над головой, явно собираясь размозжить мне череп… Я закрыл лицо скрещенными предплечьями. Удар, хруст костей, мои руки с силой бьют меня по лицу, страшная, невыносимая боль пронзает правую руку. Я в ужасе смотрю на человека – он заносит дубину для нового удара. Я снова пытаюсь закрыть лицо руками. Новый удар. Снова хруст, снова невыносимая боль. Затем снова удар. Ещё один, и ещё. Мои искалеченные руки безвольно лежат на моем лице, лишь немного смягчая сыплющиеся градом удары. В отчаянной попытке спасти свою жизнь я пытаюсь откатиться в сторону, но вместо этого лишь открываю свой затылок… Мощные удар сотрясают мой череп. Несколько раз я пытаюсь поднять голову, хотя уже совсем не понимаю зачем, а в следующий миг бьюсь лицом о камни под новыми яростными ударами дубины. Наконец, после очередного мощного толчка, я потерял сознание…

Глава пятая. Дар

***

– Пожалуйста! Я не хочу видеть! Мне больно! Мне очень больно, мама! – вопил подросток, извиваясь на своей кровати в безумных конвульсиях. В бедно обставленной комнате царил полумрак: единственное окно было завалено мешками. Но этого было недостаточно, чтобы не пускать свет внутрь – он продолжал попадать в комнату сквозь щели в стенах, сбитых из кривых досок. Глаза мальчика были плотно замотаны тряпкой. Рядом на некрашеной грубо сколоченной табуретке сидела женщина. По её щекам текли слезы, а рука крепко сжимала запястье мальчика. Она не знала, чем ещё помочь страдающему сыну.

– Сними! Сними её! – не выдержал мальчик и, вскинув руку, сорвал повязку с глаз. Какое-то время он, тяжело дыша, озирался вокруг почти не моргая, а каждый раз, когда его веки всё же на мгновение смыкались, он вздрагивал всем телом, словно его пронзала боль.

– Малыш, в этой повязке совсем ничего не видно, – женщина взяла в руки тряпку и с грустью посмотрела на неё. – Я сама проверяла…

– Но я вижу, – покачал головой мальчик.

– Что же ты можешь видеть? Ткань ведь такая плотная…

– Я вижу каждую пылинку на потолке, вижу, чем она была, вижу, чем станет… Я вижу абсолютно всё, и мне очень больно, мама. Моя голова словно не может вместить всю эту информацию – её разрывает изнутри. Когда я смотрю глазами – мне лучше, но как только я закрываю их, то начинаю видеть по-другому. По-настоящему… Я хочу, чтобы это прекратилось, я хочу перестать видеть…

– Сынок, но ведь тут так темно… – женщина огляделась по сторонам. – Как же ты можешь видеть… пыль?

– Я вижу и темноту тоже. Вижу время, вижу твои мысли, мама. Я вижу всё…

***

Я открыл глаза. Точнее лишь попытался – что-то помешало мне это сделать. Я хотел было поднять руку, чтобы ощупать своё лицо, но невыносимая боль, в тот же миг раскалённым лезвием полоснувшая мой мозг, заставила меня передумать.

Тут я вспомнил свой необычный сон, который скорее был похож на воспоминания… Странный мальчик, его мать… Их голоса… Я слышу их до сих пор, хотя уже не сплю…

Я прислушался и сразу понял, что те голоса, которые я слышу теперь, принадлежат совсем другим людям:

– Грёбаный ты идиот! – злобно бранился один из них. – И как мы теперь заберём его Время?

– Слышь! Не драматизируй, а! С мертвеца мы его тоже получим! – дерзко ответил второй голос.

– Да, но гораздо меньше! – возмутился первый голос, не понижая тон.

– Откуда ты можешь это знать?! – кричал в ответ второй голос. – Может, у него и так осталось пара лет в запасе!

– Пара лет?! У франта в стильном столичном плащике, да ещё и с графским саквояжем?! Не смеши меня! У него в запасе как минимум тысяча лет – уж поверь мне! А с покойника мы получим, дай бог, пару месяцев! И на кой чёрт ты его вообще убить решил?! Старые обиды?! Не можешь простить богачам своё несчастное детство?

– Я его не убивал! Просто сбил с ног, а потом обезвредил!

– Обезвредил?! Да у него череп пополам лопнул! Вон погляди, если забыл: мозги наружу, глаз висит, руки переломаны, а кровищи сколько! Наверняка он издохнет ещё до обеда – готов сделать на это хорошую ставку! Боссу это точно не понравится…

– Так ведь до обеда-то ещё полно времени… – тон второго неожиданно поутих, и он продолжил говорить уже совершенно спокойно, даже как-то испугано: – Может, это… успеем его растрясти, а? Попытаем хорошенько – он нам вмиг все свои сбережения переведёт. У меня и кошелёк с собой…

– Попытаем? – первый голос тоже поутих, хотя недовольство из него никуда не делось: – Кого ты пытать-то собрался, олух? Он покойник – овощ. Живёт последние часы, да и те в долг…

– Никакой он не овощ! Босс не приказал бы тащить его на базу, если бы не увидел в нём потенциал и пользу…

– Босс не видел, как ты над ним поработал, дурья твоя башка… Ему сказали только, что ты «немного перестарался». А как глянет, то пользу в нём увидит только в роли фарша для колбасы. Ладно, пошли Босса искать – пусть смотрит и рассказывает, что с ним делать. Если на мясо пустим, то надо бы побыстрее, пока ту партию не отправили, чтобы два раза не возить…

– Слушай… это… – замялся второй голос. – А можешь если что подтвердить, что этот франт сильно сопротивлялся, а? По дружбе… Не хочу, чтобы Босс на меня кота натравил…

– А вот хер тебе! Раньше надо было думать! Теперь точно «кота погладишь»! Да и поделом тебе, дураку – такой куш из-за твоей тупости сорвался…

– Ну, пожалуйста, – тон второго стал умоляющим. – Я тебе три пайка отдам и спирт за всю неделю…

– Ладно, – после непродолжительного молчания сжалился первый голос. – Пять пайков и две недели спирта. Скажу, что он коломёт выхватил, а потом ножом отбивался…

– Договорились! – с благодарностью воскликнул второй голос.

– Только вот обниматься не лезь! Эх… Придурок ты бесполезный! Пошли уже – надо Босса искать, пока твой заграничный друг не окочурился…

– Постой, надо вот это забрать, а то…

– Что «а то»? – раздражённо оборвал его первый голос. – Думаешь, он в таком состоянии встанет и сможет им воспользоваться? Ты его руки видел? А башку? Если он на ноги поднимется, то у него мозг на пол вывалится. Брось ты херню эту…

– А если встанет всё-таки? Не хочу, чтобы Босс и это на меня повесил…

– Если он в таком состоянии встанет, Босс ему лично руку пожмёт и до границы проводит, уж поверь мне. А ты скорее по роже получишь, если утащишь «Обезьянер» отсюда – Босс не любит, когда его игрушки трогают…

– Ну, может, хоть эти заберём тогда? – не сдавался второй голос.

– Вот скажи, ты совсем тупой? «Обезьянер» оставим, а их заберём? В чём логика-то?

– Не знаю…

– Ну и пошли уже, ради бога…

Тяжёлые шаги, скрип двери, удаляющийся разговор, и наконец стало тихо…

Всё тело болело, мысли путались… Я попытался заставить свой мозг думать.

Судя по всему, говорили эти люди обо мне… Во всяком случае чувствую я себя примерно так, как они и описали. Интересно, что они хотели забрать? Какой-то «Обезьянер» и ещё что-то… Наверняка, мои вещи… Чёрт, даже если я каким-то чудом доберусь до своего коломёта, то совершенно точно не смогу им воспользоваться, даже чтобы застрелиться и прекратить свои страдания. Хотя не могу сказать, что я сильно мучаюсь, а смерть и без моей помощи заберёт меня в любую минуту – я уже чувствую её дыхание на своём лице…

Не могу сказать, что боюсь смерти как факта… Скорее, я боюсь умереть никчёмной её вариацией. Если после земной жизни меня ждёт встреча с отцом, то мне очень не хотелось бы поведать, что я пропил всё его состояние и умер пьяным в дешёвом кабаке, подавившись собственной блевотой… Или был убит, зайдя всего на триста метров в Старый Город, в отчаянной попытке заработать ещё немного Времени на новые пьянки…

 

Так что, слава богу, что для подобного случая у меня уже давненько припасено кое-что особенное. Много лет я надеялся, что это никогда мне не пригодится, но вот, кажется, момент всё же настал…

Я вызвал карточки с Дарами. К счастью, я отлично видел их даже в нынешнем незавидном состоянии и даже с закрытыми глазами…

Не теряя времени, я перешёл к своим четырём полученным Дарам и открыл первый из них:

«Разжечь огонь там, где это невозможно. Огонь будет гореть на площади не более десяти сантиметров, не воздействуя ни на какие поверхности и не давая тепла. Время горения – пять часов».

Определённо, это был самый бесполезный из моих Даров. Когда-то я потратил не один день, размышляя над тем, как его можно применить с пользой для себя. В итоге я пришёл к выводу, что единственным применением этого Дара станет возможность получить небольшой источник света, если меня, к примеру, запрут в тёмной комнате, и мне нужно будет найти на полу ключ, чтобы выбраться.

Надо сказать, однажды я уже был близок к тому, чтобы воспользоваться этим Даром: тогда я напился до беспамятства (какая неожиданность) и очнулся неизвестно где, да ещё и в полнейшей темноте. Я долго пытался понять, где я оказался, искал выход, даже кричал, взывая о помощи, и почти дойдя до отчаяния был уже готов воспользоваться Даром (честно говоря, я воспользовался бы им гораздо раньше – просто забыл, спьяну), но внезапно на мои крики явился один из собутыльников, чьего имени я, к сожалению, не помню, и включил свет. Оказалось, что я потерялся в кладовом подвале собственного дома, куда несколько часов назад отправился в поисках выпивки. Видимо, в процессе поисков, я устал и решил вздремнуть… В общем, тогда Дар мне так и не пригодился. Но я обязательно использую его когда-нибудь, в удачное время, чтобы посмотреть, как же выглядит огонь – я много о нём читал, видел его изображения, но интересно было бы глянуть на него вживую.

Я вызвал второй Дар.

«Взорвать своё тело. Ваше тело взорвётся, высвободив количество энергии, сопоставимое со взрывом ручной гранаты. Вы непременно умрёте при использовании этого Дара».

Этот Дар я хочу применить каждый раз, когда меня под чистую обыгрывают в карты… Но в нынешней неприятной ситуации он явно мне не пригодится… Интересно лишь одно: при использовании этого Дара, моё тело взорвётся с силой, сопоставимой со взрывом ручной гранаты какого времени? В нынешнее время ручные гранаты взрываются с силой, равной взрыву булки свежего хлеба или пары тёплых носков – то есть ни с какой… Что ж, надеюсь, я никогда не попаду в ситуацию, в которой мне придётся узнать ответ на этот вопрос…

Я вызвал третий Дар.

«Вернёт свежесть испорченной еде в радиусе одного метра».

Этот Дар пригодится, когда дела мои пойдут совсем уж плохо. Настолько, что у меня не будет средств даже на покупку еды… Хотя, возможно, когда-нибудь я найду несколько ящиков редчайших деликатесов пятисотлетней давности и тогда смогу разбогатеть, продав их в свежем виде каким-нибудь состоятельным вельможам…

Наконец я открыл четвёртый Дар.

«Излечить все увечья».

Вот он – самый ценный из моих Даров… Единственный по-настоящему важный. С ним я чувствовал себя спокойно в любой драке и не особо нервничал даже в те моменты, когда дело доходило до поножовщины или даже стрельбы… Мне будет очень жаль с ним расставаться, но если я не использую этот Дар сейчас, то другой возможности у меня уже точно не появится, потому что я умру…

Не откладывая, я принял решение использовать его, и в следующее мгновение перед моим взглядом появилась надпись: «Вы использовали этот Дар».

Я открыл глаза. Высоко надо мной висели куски упавшей с потолка побелки – они запутались в скомкавшейся в вату паутине, которая растянулась по всем углам комнаты.

Я огляделся по сторонам. Меня, словно какой-то мешок с картошкой, разместили прямо на полу, в окружении грязных ящиков, набитых кормовой древесиной. Мой взгляд скользнул по щербатому гниющему от сырости паркету, в угол комнаты, в котором стояла обшитая проржавевшими металлическими листами цилиндрической формы печь. Стены помещения были оклеены старыми пожелтевшими от времени газетами (мода «бедного века», когда обои стоили непозволительно дорого, а любую краску было крайне сложно найти). Кроме ящиков в этой комнате у самой двери стоял низкий прямоугольный стол, рядом с которым валялся скомканный плащ – мой плащ.

Я осторожно поднялся на ноги, ожидая, что меня парализует от приступа невыносимой боли, или же я просто потеряю сознание от недостатка сил… Но встал я, кажется, куда бодрее, чем обычно – даже в глазах не потемнело. Осмотрев свои руки, я не увидел ни ран, ни синяков, лишь пятна засохшей крови.

К сожалению, ситуация, заложником которой я стал, не позволяла мне в полной мере порадоваться своему магическому исцелению, ведь в любой момент в комнату мог войти тот человек, который почти лишил меня жизни – и закончить начатое дельце. К тому же, судя по тому разговору, свидетелем которого я стал, он тут был не один, а с помощниками он уж точно не оставит мне ни единого шанса на выживание… Хотя…

Я поспешил к столу, чтобы узнать, что же такое мой несостоявшийся убийца хотел забрать из этой комнаты перед уходом, чтобы этим не смог воспользоваться я.

На столе лежало оружие… Четыре коломёта: три самодельных, а один «фабричный», в кобуре – его я узнал сразу, так как он принадлежал мне (его когда-то, ещё при жизни отца, подарил мне капитан Радж). Рядом лежали коробки с болтами и автоматический двуручный дальнобойный коломёт Гиммлера.

Так вот кого они обзывали «Обезьянером»… Давненько я его не встречал – стража в Северной Столице использовала только более тяжёлый вариант, где в качестве системы взведения использовались пружины. Пробивная способность у такой системы была ниже, но зато не нужно было зависеть от непредсказуемой «живой силы».

Я взял тяжёлый коломёт в руки. Обезьяна взводной системы, кажется, была жива – просто спала. Я постучал по стальной крышке, закрывающей её голову, и через секунду мышцы, тянущиеся из корпуса коломёта, в которое было замуровано то, что осталось от тела обезьяны, завибрировали от напряжения, силясь натянуть тетиву. Но блокировка не позволяла ей этого сделать.

Я потянул на себя рычаг активации, и мощные пружины толчком расправили плечи арбалета. Поворот колеса блокировки освободил тетиву, и мышцы обезьяны моментально натянули её, по пути сдвинув заслонку магазина. Болт со щелчком выскочил в направляющий паз для стрельбы.

Я вынул из ложа коломёта магазин: девять из десяти болтов были на месте, а последний уже был заряжен для стрельбы. Вставив магазин на место, я отложил оружие в сторону и поднял с пола свой плащ. Он был ещё грязнее, чем обычно, хотя казалось, куда бы… Надев кобуру со своим компактным коломётом, я накинул плащ, взял со стола дальнобойный коломёт и огляделся в поисках саквояжа… Разумеется, его тут не оказалось…

Чёрт, там все мои вещи: карточки с изображениями детективов, карты, записи, оборудование, даже смена носков и чистая рубашка (эта вся в крови)… Мне очень нужен мой саквояж…

Ладно, может быть, удастся его найти, пока буду выбираться отсюда.

Я подошёл к облезлой двери с резными узорами и осторожно её открыл, потянув за импровизированную ручку, смастерённую из куска медной проволоки. Скрипа избежать не удалось, но, кажется, он не привлёк внимания, так как за дверью было тихо…

Я вышел в коридор. Тут царила абсолютная темнота. Вдалеке мерцал тусклый свет, и я, не имея иных ориентиров, осторожно побрёл к источнику света, подняв арбалет на изготовку.


Издательство:
Автор
Поделиться: