# Летняя ночь для двух одиноких сердец

Василий Васильевич Пряхин

Возвращаясь из кинотеатра, Алексей попал под сильный дождь в городском парке. Но он не спешил прятаться от дождя, прибывая в собственных блуждающих мыслях, которые тревожили загнанную в тупик душу. Вдруг он заметил, что не один в этом мире, скрытом за стеной дождя – на скамье неподвижно сидела незнакомка – Виктория. Алексею после долгих уговоров удалось убедить Викторию выпить с ним согревающий кофе в местной кофейне. Впереди у них летняя ночь, чтобы открыться и разгадать тайны друг друга.

## Глава 1

Возвращаясь из кинотеатра, я попал под теплый летний дождь.

Город замер. Ветер стих. Птицы спрятались в кронах берез и тополей, обступивших парк, по которому я все так же неспешно шагал.

Дождь барабанил по карнизам окон близлежащих многоквартирных домов, мелодично играл на листьях, которые трепетали от тяжести капель – я слышал его, я был дождем, я плакал вместе с ним.

Я наивно полагал, что остался под проливным дождем в гордом одиночестве. Но нет – неподвижная женская фигура на кованой скамье привлекла мое внимание.

Как странно, подумал я, почему она не уходит?

Ей так же больно, как мне?

Она любит дождь, эти нежные и сокровенные прикосновения капель с разгоряченным от июльской жары телом?

Или ей стало плохо и она не может самостоятельно подняться со скамьи?

Инфаркт?

Переутомление?

Ворох вопросов за одно мгновение – и ни одного ответа.

Ноги, некогда прикованные к асфальту, поспешили на помощь к девушке в черном платье, скрывающем худобу. Ее лицо скрывала широкополая шляпа с причудливой розочкой. На ножках красовались миниатюрные ботиночки на шнуровке. Руки покоились на коленях, женственные и ухоженные, с длинными пальцами, без колец и яркого маникюра.

Она сидела неподвижно, подчиненная дождю, была в его безоговорочной власти или…

– Прошу вас, – тихий, сдавленный, вибрирующий голос, – уходите.

Ни движения, ни дыхания, только голос и мурашки, бегущие по ее белоснежной коже.

В растерянности, сам не свой, я не знал, как поступить: просто уйти, подчиниться или проявить упрямство и посмотреть в ее спрятанные от других глаза, разгадать их тайну и, возможно, помочь – словом, улыбкой.

– Или останьтесь, – еле слышно проговорила она и добавила: – только на минуту.

– Хорошо.

– Я не хочу, чтобы вы смотрели на меня. Садитесь на скамью.

Я покорно исполнил желание незнакомки, почувствовав развевающийся шлейфом ее аромат – корица, ромашка и лаванда.

– Вам нравится дождь? – спросил я, поджимая коленки.

– Нравятся мгновения…

– Мгновения?

– Вот как сейчас. Ни ветра, ни голосов, ни шума – лишь дождь. Стеной. Который сглаживает неровности, скрывает уродство. И… дает силы, чтобы жить дальше. Ради таких вот мгновений и стоит жить. Правда?

Никогда не верил в родственные души – где-то заблудшие, когда-то потерянные и неизбежно недосягаемые.

И тут ее мысли вырвались наружу, запорхали под сенью берез, вознеслись в громады небесной тверди, а потом ниспадали до меня, до маленького, ничем не примечательного человечка, песчинки в круговороте времен – и пронзили мою душу. Я хотел потерять сознание, умереть, чтобы возродиться другим, в другом измерении.

В ее измерении.

– А что для вас дождь?

– Я, – мне не верилось, что незнакомка способна мыслить так же, только глубже и эмоциональнее, нежели я. Необъяснимо и чудесно.

– Если я скажу, что вы прочитали мои мысли…

– Я вам не поверю.

– Неудивительно, – я выдавил улыбку. – Дождь, по моему мнению, музыка, в которой нет искусственности. Которая сглаживает фальшь. И прощает, наверное, наши ошибки. Дождь – это живая симфония.

– А вы – настоящий?

– Не знаю. А вы?

– Хочу быть такой.

– Можно взглянуть в ваши глаза?

– Зачем?

– Чтобы увидеть вас живой, – не раздумывая, ответил я.

Она опустила на колени шляпу, взъерошила кудрявые рыже-каштановые волосы, ниспадающие на плечи, и посмотрела на меня заплаканными большими глазами, бледно-голубыми, низко посаженными и очерченными ресничками, касающимися век, над которыми красовались рыжие брови.

– Вы довольны? Увидели?

Я не отвечал. Ловил глазами ее россыпь веснушек на носике, немного вздернутом и угловатом; две еле видимые линии на правой щеке – шрамы; полные любви и чувственности губы; подбородок с ямочкой.

– Не терзайте, скажите, что вы видите: жизнь или угасание? Пожалуйста. Только честно.

– Жизнь.

– Спасибо, – и снова слезы, скатывающиеся по щекам вместе с капельками дождя. – А теперь уходите. Не заставляйте девушку просить дважды.

– Не могу.

– Так будет лучше.

– Не для меня.

– Я прошу – уйдите, – она говорила спокойно, не переходя на эмоции.

– Я уйду.

– Спасибо.

– Когда выпью с вами кофе.

– Что? Это…

– Это не шантаж. Нет, нет же. Я приглашаю вас согреться горячим кофе, поговорить всего полчаса, а потом проститься.

– Навсегда?

– Не верю этому слову.

– Зачем вам полчаса?

– Это мгновение, которое я не хочу упускать.

* * *

– Зачем? – короткий вопрос – и молчание. Она держала в руках кружку с ароматным цветочным чаем. Замерла, глядя на исходящий пар, вьющийся вверх и исчезающий в мире, где играла спокойная музыка, где приглушен свет плотными синими шторами, где люди вполголоса беседовали – признавались, лгали, возмущались и смеялись. Перед тем как глотнуть, незнакомка спросила: – Все же, зачем мы тут?..

– Убедить вас остаться со мной, – я пил крепкий черный кофе.

– Невозможно.

– И этому слову я не верю.

– Почему?

– Не верю по двум простым причинам. – От горячего чая ее щечки покрылись нежнейшим румянцем, глаза заблестели, словно солнечные блики на гладкой поверхности озера, а волосы, пахнущие летним дождем, завивались, кружа мои мысли, мою голову, мое несчастно бьющееся сердце. – Первая – банальное нежелание достигать невозможного, а вторая – незнание.

– Вы отчасти правы. Но…

– Я просто хочу поговорить.

– Тогда спросите, как меня зовут?

– Как вас зовут? – я улыбнулся, она – в ответ. Скромно. Робко.

– Виктория. А вас?

– Алексей.

Я протянул руку, чтобы скрепить знакомство рукопожатием. От прикосновения с ее все еще холодной шелковистой кожей меня обдало приятной дрожью, я почувствовал легкое покалывание на кончиках пальцев, как от статического напряжения.

Неловкое рукопожатие затянулось: я не хотел ее отпускать, она не вырвалась.

– Приятно познакомиться, – сказал я и нехотя, против собственной воли, отпустил ее руку.

– И мне. Будем на «ты»?

– Конечно, конечно.

– Раз мы познакомились… – Молчание. Ее глаза изучали меню. – Ты не будешь против, если я закажу кусочек трюфельного торта?

– Безмерно рад.

– Обожаю его. Настаиваю, чтобы и ты попробовал.

Я позвал официанта и заказал два «трюфельных чуда».

– Часто здесь бываешь? – поинтересовался я.

– Нет. Я редкий гость в таких заведениях. Предпочитаю домашний уют. Особенно в последнее время.

– Каждый вечер пятницы я был здесь.

– Сегодня пятница.

– Сегодня – точнее, несколько недель назад – все изменилось.

– Расскажешь?

– Эта история не красит меня.

– Мы не на свидании.

– Верно. – Ее улыбка – это закат в зимнюю стужу, так же волнует и слепит. – Тебе интересно?

– Да.

– Я потеряю время, минуты. Тик-так. Хочу узнать о тебе. Узнать: почему ты сидела одна в парке, под дождем?

– Узнаешь, – Виктория накручивала волосы на указательный палец и взглянула на меня глазами, полными теплоты, безмерной чистоты и озаренными ореолом доброты. Я тонул в них, погружался в нее, видел то, что не видел никто – ее красоту души. – Обещаю.

– Хорошо. – Пришел официант, поставил тарелки с «чудо-трюфелями» и бесшумно удалился. – Ты веришь в родство душ?

– Скорее да, чем нет.

– Я поверил сегодня.

– Из-за меня?

– Ага. У тебя нет такого чувства, что мы уже где-то когда-то встречались?

– Есть.

– Невероятно.

После недолгого молчания, мимолетных переглядываний, улыбок, безвозмездно подаренных друг другу и согревающих сильнее, чем горячие напитки, я начал рассказывать о том, о чем не стоило бы рассказывать, особенно незнакомке. Доверить сокровенное и личное, свою тайну, скрываемую глубоко внутри, – поступок опрометчивый. Даже глупый.

– Я работаю. А, нет, прости. Не так начал, – я запнулся. Раздирал еще не зарубцевавшуюся рану. – Я работал много лет на заводе. С двадцати лет. Именно тогда моему отцу сделали операцию на сердце (успешную, по мнению лечащего кардиолога). Он прожил несколько недель, счастливый, что обманул смерть, а потом просто не проснулся, затаив дыхание. Он так и не убрал полуулыбки победителя с лица.

– Соболезную.

– Это было давно, – голос дрогнул.

– С годами острее чувствуешь боль от утраты.

– Я скучаю. Дико скучаю. Не хватает совета, одобряющих слов, критики; его смеха, ворчания, тембра; его запаха.

– Когда умерла мама – что-то умерло во мне, – призналась Виктория, – словно кто-то вырезал кусок меня, оставив лишь фрагмент – незаконченный, с кучей комплексов. Умер не человек, а мой Бог, подаривший мне жизнь. Без Бога – путь уже не тот…

– Одинокий, – добавил я.

– Потерянный, – Виктория указательным пальцем убрала предательскую слезу. – С ее смерти прошло много времени, но путь, по которому мне надо идти, я так и не нашла.

– Я нашел. Да только он оказался ошибочным. Фальшивым, – закрыв глаза, я послал отцу слова любви. И продолжил. – Младший брат с сестрой учились в школе – два года разницы, мать работала ведущим инженером по сметной работе. Поэтому вопрос о моем очном обучении в техническом институте был решен. Я перевелся на заочно-вечернюю кафедру и устроился, как уже говорил, на завод. Работал как вол на термических печах и по совмещению ремонтировал оборудование, чтобы оплатить учебу и содержать семью. Было трудно. По словам матери, выбил последние ростки эгоистического и самовлюбленного мальчишества, став мужчиной, способным принять жизнь такой, какой она была на самом деле. До двадцати я бороздил кучерявые облака, считая себя Наполеоном, которому ничего не стоило изменить мир и быть в нем единогласным Королем. Царская корона быстро слетела с головы, когда я вступил в ряды грубых, неопрятных работяг, которые при всем при этом обладали такой человечностью, что позавидовал бы любой закоренелый интеллектуал-буржуа.

– Никогда не была на заводах.

– Многое упустила. Именно там кипит, бесконечно бурлит жизнь с извечными проблемами и победами, матерными криками и залихватским смехом. Там, где есть опасность для жизни, люди сплачиваются в единый организм, молекулой к молекуле. Если ты хочешь увидеть, услышать, прогнать через себя «то самое настоящее» – проведи одну рабочую смену в трудовом коллективе, где деньги зарабатываются потом и даже кровью. Это не объяснить. Это надо пережить. Я нисколько не жалею об этом бесценном опыте, когда начинаешь ценить то, что имеешь. И дело не только в деньгах.

– Кем ты работал до увольнения?

– Ведущим инженером по ремонту оборудования в медеплавильном цехе. Ответственная должность. Интересная, перспективная. Два года я справлялся со своими должностными обязанностями: модернизировал, проводил капитальные и текущие работы, был в центре аварийных ремонтов и предлагал мероприятия по предупреждению инцидентов. Жил, можно сказать, на работе. День ото дня набирал «мускулы» бесценного производственного опыта. Мне казалось, что нет такого оборудования, которое я не понимал бы как ремонтировать – уверенности было выше крыши. Со мной советовались старшие товарищи, отработавшие порядка сорока лет на производстве и когда-то учившие меня, как держать гаечные ключи. Присутствовал на селекторе главного инженера завода, где в горячих спорах рождались истины – решения проблем. Был правой рукой начальника отдела, который безоговорочно доверял мне и моему чутью: я не ждал, когда оборудование выйдет из строя, всегда был впереди планеты всей. Не подумай, я не хвастаюсь…

– Не подумаю. У тебя было хорошее будущее на заводе.

– Это и окрыляло… И, как выяснилось позже, губило меня.

– Успех всегда рождает неудачу, – философски заметила Виктория.

– За два месяца до краха мне пророчили должность начальника отдела по ремонту. Я мысленно поднялся на ступень ВЫШЕ, обретая блаженное чувство удовлетворенности от жизни. Мне казалось, я добился ВСЕГО до тридцати лет. И не важно, чем мне приходилось жертвовать: каждый день работать почти по четырнадцать часов, а вечером в пятницу смертельно усталым вклиниваться в шумную компанию коллег, якобы друзей, и напиваться до одурения. Ну и что? Это нормально. Так все работают, кто хочет добиться успеха, талдычил я себе под нос. И неважно, что на личном фронте лишь случайные встречи – нелепые интрижки, заканчивавшиеся по одному и тому же сценарию. Не было счастливого конца.

– Ты любил? – вопрос неожиданный, создавший сиюминутную неловкость, от которой ее щечки заполыхали нежнейшим румянцем. Я улыбнулся:

– Трудно сказать.

– Чтобы от любви ты становился сам не свой.

– Не помню.

– Значит, не любил.

– Любовь обходила меня стороной, – признался я, прокручивая в голове все те неловкие и неудачные любовные эпизоды, которые раньше нисколько меня не задевали, проходили мимо меня, словно ничем не примечательный шлак. До сегодняшней поры. – Я сам убегал от любви. Предпочел обвенчаться с работой.

– Сейчас ты развелся с работой…

– Это точно, – я нервно засмеялся. – Разругались мы в пух и прах.

– Самое время открыться для любви.

– Уже открылся.

– В смысле? – Виктория вздрогнула от своего же вопроса.

– Я открываюсь тебе.

– Нет, нет, – она замотала головой. – Только не мне. Пожалуйста.

– Почему?

На вопрос я не получил ответа.

В ответ – лишь тишина.

Молчание.

Она о чем-то думала, не смея посмотреть на меня, в мои начавшие паниковать глаза. Я не хотел потерять ее. Отпускать, дарить другим. Я точно знал, что влюбился в нее.

– Заплати по счетам и уходи. Забудь обо мне. Потому что я опасна для тебя, – Виктория говорила на полном серьезе – это и пугало. Глаза, ее милые глаза, уперлись в стол, а хрупкое тело замерло, словно заледенело. – Опасна.

– Как ты можешь для меня быть опасной, когда я увидел в тебе родственную душу? Когда я чувствую, что знаю тебя бог знает сколько лет, хотя знаком не больше часа?

– Я опасна для тебя.

– Не боюсь, – утвердительно сказал я.

– Не боишься, что из-за меня твоя жизнь может пойти под откос?

– Она давно сошла с рельсов и катится черт знает куда.

– Я говорю так… потому что у самой не хватает сил встать и уйти. Уйти от тебя.

– Зачем убегать, когда хорошо?

– Потом будет плохо, – она дрожала. Видел, как мечется ее душа. Она делала выбор. Между мной и мной. Быть или не быть со мной. Поддаться мгновению, искушению с дьяволом, или сразу броситься в пропасть.

– Это будет потом.

– Если ты или я сегодня не расстанемся…

– Ну и пусть. Я хочу любить этим вечером.

– Ты серьезно сейчас? – ее глаза перестали бегать.

– Еще как. За тридцать лет я ни разу не чувствовал такого влечения, такого единения, такой легкости.

Виктория посмотрела на меня влажными от слез глазами и спросила:

– Почему ты раньше не нашел меня?

Я хотел сказать, что был слеп, но не успел.

Виктория поцеловала меня – и вихрь ветра унес меня в самое сердце неописуемого и доселе неиспытанного чувства.

Чувства любви.

– Прости, я сама не своя, – она взяла сумочку, резко встала и сказала. – Мне нужно в уборную. Извини.

– Ничего.

Я ждал минут пятнадцать-двадцать. Может, больше. Может, меньше. Время порой непостоянно и тянется очень долго, когда ждешь. Ждешь и ждешь, а впереди – пелена тумана неопределенности.

Полчаса прошло – и она исчезла в тумане, в вихре времени, где любовь больно отдается в груди.

Я, опустошенный и потерянный от непонимания, заплатил и вышел на улицу, поглощенную вечерними сумерками.

Почему?

Красота вечернего неба осталось на заднем фоне, посерела, став незаконченным полотном; на первый план вышагало мое одиночество, которое шло совсем рядом, дыша мне в затылок, смеясь надо мной, иногда хватая и сдавливая горло, отчего кружилась голова, а в глазах все расплывалось.

Ноги вели меня домой, обратно через парк, к тому самому месту, где мы встретились.

* * *

Я надеялся на чудо – увидеть ее на скамейке, подбежать к ней, обнять, слиться с ней воедино – и больше не отпускать.

Надежды рухнули так же быстро, как построились.

Мечты, мечты… они так сладки, так вдохновляют, пока не спотыкаешься о рифы и не тонешь на дне океана, где поджидает огромное чудовище с необъятной пастью, которое мы величаем реальностью.

Сев на скамью и облокотившись на твердую и неудобную спинку, я закрыл глаза и слушал шептание ветра в надежде найти подсказку, куда он унес мою единственную – первую – любовь, что явилась как вспышка света в безграничной тьме.

– Прости, – от ее тихого голоса я вздрогнул и открыл глаза. Виктория стояла передо мной, а я не верил, что это действительно она.

– Ты мне снишься?

– Нет, – она подсела ко мне так близко, что я почувствовал ее дыхание, ее ванильный запах. – Я не смогла уйти. От тебя.

Виктория нырнула в мои объятья и прижалась к груди, затаив дыхание, дрожа всем телом. Как же она была прекрасна: стройная и обворожительная, скромная и хрупкая.

Моя.

Правой рукой я гладил ее шелковые пряди волос, а левой – цепко обхватил талию, покрывшуюся мурашками.

– Знай, что ты единственный мужчина, которого я обнимаю в первый же вечер.

– Я знаю.

– Что с нами происходит?

– Волшебные вещи.

Мы сидели в объятьях друг друга, наслаждаясь угасающим вечером, небом, озаряющимся ворохом звезд, луной, чье сияние обволакивало серебром окружающий бренный мир, где двое нашли уединение в касаниях, словах и жестах.

– Расскажи, что было дальше, – попросила она.

– Если ты не против, можно, я возьму паузу и выслушаю твою историю?

– Думаешь, я снова убегу?

– Нет. Просто не хочу, чтобы ты так скоро разочаровалась во мне.

– А если я пойму? Наоборот, поддержу?

– Я буду рад…

– А ты не боишься разочароваться во мне, когда я расскажу о себе?

– Нет.

– Ох, как бы я не хотела начинать… – Молчание. – Ты просто не представляешь, что тебя ждет.

– Наверное, сказка?

– Плохая сказка.

– Пожалуй, в такую ночь можно многое простить.

* * *

– До восьми лет я считала себя сумасшедшей. Другой. Чужой. Такой я и была для сверстников. Девочкой, которая любила гулять в одиночестве, болтать с небом, деревьями. Я избегала общества, пребывая в себе и не открывая лишний раз рта. Сверстники меня сторонились, поодиночке опасались со мной сталкиваться, а большой компанией – издевались, как над проклятой ведьмой. Их издевательства – шлепки, пинки, похабные словечки, розыгрыши – меня не трогали. По большей части веселили. От этого детки становились еще злее и жестче: они хотели довести меня до слез, до страданий, до боли, чтобы посмеяться. Но ничего не выходило. Однажды меня толкнули с лестницы. Ради шутки. Ради собственного утверждения в стае зверей, где изгоев либо бросают, либо убивают. Падение с бетонных ступенек – вздох и удар – и вот я уже не могу встать с холодного пола, ноги отнялись. Я плачу. Они смотрят. Стоят как вкопанные солдатики. Вижу в их глазах страх, перемешанный с жалостью и бесчувствием. Закрываю глаза – хочу умереть. Проснуться в ином мире, где меня поймут. Полюбят. Примут такой. Такой настоящей. Но умереть не так просто.

Я не говорила, что сирота?

Конечно, не говорила. Никому не рассказывала.

Ты первый…

Меня бросили на скамью подле церкви. Зимой. В начале февраля. Истошные крики младенца услышал батюшка Матвей и с Божьей помощью спас мою жизнь.

Мне повезло – я не помню годы, проведенные в детском доме. Меня, двухлетнюю и молчаливую, увидели, как заветную игрушку на витрине, влюбились и решили, что удочерят. Бездетные супруги, Мария и Владимир, которым было далеко за сорок, обрели во мне смысл жизни.

Жаль, не оправдала их надежд.

Я старалась изо всех сил угодить им и их желаниям. Они искренне верили, что я вырасту той, кем они загадали: веселой, творческой, открытой. Свободной от комплексов и других человеческих предрассудков. Записали меня в кружок танцев, в школу маленьких художников, читали каждый вечер замечательные детские книги, которые я любила слушать и уплывать в вымышленные миры писателей. Разговаривали со мной, веселили, любили и часто обнимали. Очень часто. Так продолжалось до семи лет.

Пять лет они были непреклонны.

Пять лет выдалбливали, кусочек за кусочком, гранит моего молчания, моей отстраненности.

Безуспешно.

Я не могла – но хотела! – стать другой. Потому что я такая. Такой и примите.

Не приняли и ничего не сказали.

Приемные родители отстранились от меня – дали свободу. Полную свободу, подарившую крылья, с помощью которых я упорхнула ввысь. Летала, летала. Не ведая, что пути обратного нет и не будет. От этой истины крылья вспыхнули, обожглась душа. Почерствела. Скукожилась. Неполноценность нависла черной тучей, закрыла солнце – свет. Я снова потеряла Богов. Я потеряла путь, себя, мир. Я замкнулась еще больше, загнав себя в болото. В котором вязла, увязала.

А потом меня толкнули в школе.

Прогноз врачей был неутешителен. Перелом позвоночника в шейном отделе с частичным повреждением спинного мозга. Была на волоске от смерти, говорили мне врачи, повезло.

Повезло.

Бог миловал.

Правда, тараторили они, повреждения настолько серьезны, что встать с постели уже не получится. 99 процентов, что до конца своих дней мне лежать и не двигаться, быть овощем.

Я не кричала, не плакала, не истерила. Просто я не поверила врачам и улыбнулась им и приемным родителям. Мария не выдержала, разревелась, убежала, пошатываясь из стороны в сторону. Владимир стоически держался. Настоящий мужчина. Смелый и гордый. Любила его по-своему. По-особому. Только вот он не почувствовал. Не прочувствовал.

– Дочь, ты как?

Я кивнула. Это значило, что все хорошо.

– Не сдавайся.

– Не сдамся.

Он поцеловал меня в лоб и ушел. Надолго ушел. Убежал от меня. Бросил вместе с Марией.

От меня отказались.

Я не винила их.

Нет.

Только себя.

Лежа глубокой ночью без сна, я мечтала о вечном и зыбком. Мечта обрести покой, умереть, убежать из мира боли и страдания – не самая лучшая мечта для маленькой девочки. Но это была моя мечта. Я молила Бога забрать то, что дал… вырвать сердце, задушить, вспороть живот, вскрыть вены, выстрелить из лука, пронзив тело смертоносным ядом. Мне было все равно как умереть. Главное – сделать последний вздох и выпорхнуть из умершего тела. Стать свободной.

С такими грешными мыслями я провалилась в сновидение, которое перевернуло реальность вверх тормашками. Сновидение изменило мой мир. Меня. Мою жизнь и судьбу. Все…

* * *

Во сне я лежала в высокой траве, в которую затесались одуванчики с белыми куполами. Дивно пели сойки, спрятавшиеся в вязах.

Я потянулась, зевнула и, как по взмаху волшебной палочки, встала на ноги. Не чувствуя боли, скованности в движениях…

Засмеялась.

Смех был другим.

Лучше.

Со слезами на глазах я бежала по зеленой поляне, подпрыгивала на ходу.

Испив воды из журчавшего ручейка, я изрядно подивилась своему отражению. Некогда миловидное личико трансформировалось в личико маленькой принцессы с большими голубыми глазами, аккуратным носиком, пухлыми щечками и губками-бантиками, растянувшимися в милейшей улыбке. А какие у меня были волосы – просто загляденье! Длинные, волнистые, вьющиеся на кончиках, цвета пшеницы.

За столпами вязов моему взору открылась деревня, спрятанная среди зеленых холмов, которые прятались в белесоватых прядях облаков.

Деревня была небольшой, но уютной. Десятка три домиков с соломенными крышами, побеленными стенами и ухоженными садиками, огражденными литыми заборами. Белоснежная церковь с одиноким куполом, пронзающим клинком небо; рядом – двухэтажное деревянное здание. Несколько мельниц возле русла узенькой змейки-реки; их колеса вальяжно и нехотя крутились. На западе раскинулся парк, который обступали молодые березы: в центре красовался работающий фонтан, украшенный по периметру красным маком; то тут, то там были установлены скамейки с газовыми фонарями. За парком – на окраине деревни – было кладбище, где надгробные малахитовые камни сливались с травой.

Когда я спускалась по холму, встретила седоволосого старца, одетого в длинную рубаху, подпоясанную ремешком. Он глядел на солнце, опираясь руками на изогнутый сверху посох; недалеко от него паслись козы. Старик тяжело дышал, хрипел.

– С вами все хорошо? – спросила я, щурясь от солнца.

– А как может быть иначе? – он обернулся и пристально посмотрел в мои глаза. Изучал. Долго. – Как странно, ты так похожа… жаль, мои глаза меня подводят.

– На кого я похожа?

– На дочь Основателя.

– Основателя?

– Ты не знаешь Основателя?

– Нет.

– Значит, не местная, – он подошел ближе и спросил. – Можно тебя попросить выполнить одну просьбу?

– Вы не сделаете мне больно?

– Я? – он хрипло засмеялся. После смеха старика настиг сильный кашель, от которого он побагровел, а желтоватые глаза налились слезами. – Ох! Ну и насмешила ты меня, девочка. Такое сказать про старика, который и муху убить не может. Потому что считает, что каждая тварь имеет право на жизнь. Это к сведению. И по поводу просьбы: повернись спиной, собери волосы в пучок и обнажи шею. И не спрашивай зачем.

Я сделала, что просил меня старик.

– Не может быть! – прошептал он и провел холодной, шершавой рукой по родимому пятну, бравшему начало со спины и, ширясь, поднимавшемуся до самого затылка. – Ты – она!

Я обернулась. Старика покачивало, он выронил посох из рук и рухнул на колени. Прямо в мои босые ноги.

Трижды преклонился.

– Что вы делаете? И кто я?

– Вы единственная наследница Основателя – Викториана! – торжественно объявил он.

– Меня зовут Виктория.

– Мы должны немедля идти в деревню. Такая новость! Такая радость! Это ведь ЧУДО! Мы не надеялись вас увидеть. Потеряли всякую надежду. Пять долгих лет… и теперь вы здесь! Вот ведь СЧАСТЬЕ на голову старика.

Какой интересный сон, подумала я, и мы поспешили в деревню. На встречу с отцом, которого у меня никогда не было. Волнующие чувства, перемешанные с дрожью по телу, как от ветра в летние сумерки.

Навстречу нам попались мальчишки лет пяти, озорно играющие кожаным мячом прямо на выжженной от солнца дороге, поднимая облака пыли и мелкие камушки. Они громко кричали друг на друга и так были поглощены игрой, собой, что даже не взглянули в нашу сторону. Зато одна баба в платье до колен и белой косынке на голове, из которой вынырнула широкая коса до бедер, заметив нас, сначала замерла, побледнела, словно увидела привидение, а потом быстро-быстро опустилась на колени и давай причитать, хваля Бога за его милосердие и доброту.

– Что с ней? – спросила я.

– Она узнала тебя.

– Так каждый будет на меня реагировать?

– Да.

– Не привыкла я к такому вниманию. Обычно никто меня не замечает, пока не натолкнутся.

Как на моль, которая прячется в шкафу…

– Пора привыкать.

– Я скоро проснусь, и сказка кончится, – печально заметила я.

– А кто сказал, что это сон?

– Ну, я… закрыла глаза и уснула. Проснулась принцессой, которую все обожают. Конечно, я во сне.

– Тебе еще многое надо будет узнать. Понять. Основатель поможет тебе разобраться. Скажу лишь одно: это не сон.

– Тогда что?

– Мир, который способен менять, разрушать, спасать.

Больше я вопросов не задавала. Боялась потеряться в абсурдности происходящего.

Как оказалось, отец-основатель жил в двухэтажном деревянном доме, окруженном ухоженным и благоухающим садом, в котором нашлось место для карликовых яблонь. Дом был обит лакированными дощечками с узорчатым орнаментом. Окна, круглые и большие, с вырезанными из дерева наличниками, были увиты лозами винограда. Двери отсутствовали – лишь ворох светло-коричневых бисеринок, насаженных на нити, создающий полотно, скрывающее от чужих глаз жизнь Основателя. Соломенная крыша с громоздкой каменной дымовой трубой, на которой сидел отлитый из бронзы кот, зализывающий себе хвост. Низенький деревянный заборчик с открытой калиткой (всегда открытой, добавил старик).

Мы без спроса вошли в дом, погруженный в дрему и тишину. Под ногами скрипел деревянный пол. Внутреннее убранство дома было бедным. Скудным. Такое чувство, что дом разграбили и ушли. Осталось то, что не приглянулось злоумышленникам: ветхая мебель, выцветшие ковры, блеклые – какие-то серые, лишенные насыщенных красок – цветы в горшках, покрытое пылью закрытое пианино, клетка с волнистым попугаем, который отчего-то молчал.

– Он на втором этаже, – уведомил старик и добавил. – Лестницы дико скрипят. Не спеши. В это время он не любит, когда его тревожат.

– Почему бы не поставить дверь?

– Тише. Ступай, как балерина на сцене.

Мы поднимались целую вечность на второй этаж. Это все равно не помогло. Хоть как вставай на пересохшую древесину, хоть с какой скоростью иди – уродливого скрипа, никак не гармонирующего с тишиной, было не избежать. Основатель услышал нас, что-то упало, звук гулко прошел сквозь дом. Тяжелые и ленивые шаги в нашу сторону.

– Что вы тут делаете? Еще не время…

– Мы к вам по срочному делу, – старик покорно поклонился. Низко, с должным уважением. Я стояла, как стояла. Это мой сон и мои правила, считала я.

– Почему не преклонилась? – грозно спросил мой вымышленный отец, больше похожий на БОГА. Высокий, статный мужчина чуть-чуть за пятьдесят, с длинной и густой бородой, большие и умные глаза, нос с горбинкой, на конце которого покоились круглые очки. На голове – соломенная шляпа с большими полями, белая рубаха, подпоясанная ремешком, белые неглаженые штаны, севшие от множества стирок; ноги босы, загорелые и чистые. Руки настолько большие, что на его ладони могла поместиться моя голова. – Я где-то ее видел? Точно, видел. Убери волосы с лица. Нечего скрываться. Я хочу рассмотреть глаза той, кто не уважает меня.

Я не заметила, как машинально спрятала лицо от отца, прибывшего с небес на одну ночь, чтобы сделать счастливой дочь.

Но разве счастье быть с отцом на одну ночь?

Не счастье, а боль – очередная, тупая, угрожающая.

Что, что потом?

Снова одна, снова без отца… снова глупые сны…

– Вы не мой отец, – так и сказала я, убирая пряди волос с покрасневшего лица.

– ТЫ! – его крик в один миг превратился в шепот губ. Онемевший, напуганный, совсем другой, он прикоснулся горячими пальцами к моей щеке. Рука дрожала, а по лбу стекали бисеринки пота. Он закрыл глаза, наполненные скупыми слезами. И вновь его глаза – такие большие, такие встревоженные. – Ты…

Он обнимает меня так крепко, что я не могу дышать.

Он рыдает, как дикий зверь.

И тут случилось то, что я меньше всего ожидала – в его объятьях я вспоминаю его запах, его голос, его прикосновения, поцелуи. Воспоминания так далеки, но в то же время так близки. Я точно знаю, что давным-давно он был рядом со мной. Что-то родное, теплое, нежное накрывает меня – и я плачу, положив голову на его широкое плечо. Я не верю глазам, но верю сердцу.

Оно любит.

* * *

Все исчезает, увядает, дом погружается в дымку. Я уже обнимаю воздух. Встаю, но увязаю в полу.

– Я не хочу просыпаться. Нет. Хочу быть с отцом! Верните мне его! Пожалуйста…

Меня затягивает все глубже и глубже. Я борюсь. Все тщетно. Вижу яркий свет, ослепляющий глаза, которые я закрываю лишь на минутку, чтобы проснуться.

* * *

– Ты считаешь меня сумасшедшей?

Мы все так же были в объятьях друг друга.

– Нет.

В услышанное поверить почти невозможно, она это понимала. Я это понимал. Но ее искренняя история была близка мне. Отыскать отца в мире сновидений – я отдал бы многое за такой сон. Снова быть с ним. Слышать. Видеть. Ощущать. Живого и здорового.

– Скажи честно.

– Пока не скажу. Ведь твоя история еще не закончена?

– Нет, нет, – Виктория задумалась. Или Викториана. Боже, мне надо было выпить. – Я еще никому не рассказывала об этом. Ты уже понимаешь, почему.

– Понимаю.

– Все не уместить за короткий разговор.

– Я готов слушать всю ночь. И никакого сна.

– Такие жертвы из-за меня?

– Да, – утвердительно ответил я, чтобы она ни на секунду не сомневалась во мне. И добавил: – Виктория, пойдем ко мне.

– К тебе…

– Не подумай ничего дурного. Ты сядешь на диван, я приготовлю вкусный горячий кофе, чтобы мы не захотели спать. И ты будешь рассказывать и рассказывать. Я слушать.

– Я…

– Согласна?

– Да.

– Значит, мой кот спасен. Целый день не кормил его. Ждет, бедняга.

– У тебя есть кот?

– Такой мягкий и пушистый, когда спит и ласкается. Вы с ним поладите.

* * *

В квартире был сущий беспорядок, который нисколько не смутил Викторию. Пока я готовил кофе, она упорядочила чтиво на журнальном столике и оттерла въевшуюся грязь. Осталась под впечатлением от коллекции миниатюрных моделей машин разных эпох; собрание современной прозы наших и зарубежных авторов в красиво оформленном издании тоже удивило ее.

– Тебе не хватает стеллажа для книг.

– Знаю. Все собираюсь купить да собраться не могу.

– Такая коллекция, и на полу штабелем разложена, – Виктория взглянула на семейную фотографию, висевшую на стене. – Твои родители?

– Да.

– Твоя мама очень красивая.

– Многие так говорят. – Черные густые волосы до плеч; большие глаза, подведенные черной тушью; золотые серьги-медальоны; голубое платье, подчеркивающее ее стройную фигуру. Маме на фотографии тридцать шесть, но выглядела она на десять лет моложе. – Люблю эту фотографию.

– Сколько тебе здесь?

– Семнадцать. Очень взрослый. Видишь, какой недовольный, что заставили фоткаться.

– Твоего папу, по всей видимости, тоже заставили.

– Его выдернули из постели – тогда он только начал болеть – и заставили надеть костюм-тройку, который он надевал в двух случаях: в театр и на семейные празднества, где собиралось обычно под полсотни человек. Но он не поэтому злился. Мама не предупредила его, что придет профессиональный фотограф. Специально, кстати, не сказала. Знала, что он не согласится. Папа был добродушным ворчуном.

– Вы были близки?

– Папенькин сынок.

– Удивительно.

– Ничего удивительного. Представь, ты приходишь из школы, а папа вовсю готовит на кухне (он был писателем, рабочий день которого заканчивался после полудня. Что примечательно, зарабатывал он неплохо). Потом тебя кормит, спрашивает настойчиво, но без перегибов, как дела в школе, выслушивает, после высказывает свое мнение и умолкает. Иногда помогает по домашним заданиям. Почти всегда выталкивает на прогулку в городской парк, перемешивая ходьбу с легким бегом. Покупает билеты в кино и театр. Делает все то, что должна делать мама. Лучше, чем мама. Он знал меня вдоль и поперек. И когда у меня появлялись тайны или какие-то смутные мысли – он сразу видел их в моих глазах и пытался докопаться до истины и помочь разобраться. Жаль, что мои глаза открылись только после смерти отца… Возможно, я не был бы таким упрямым, наглым и эгоистичным с ним.

– Люди делают больно тем, кого любят.

– Зачем?

– Потому что любят.

– Однажды я сказал ему, что он размазня, не способный зарабатывать деньги. Он ничего не сказал. Не обиделся. По крайней мере, не показал этого. Я несколько раз пытался извиниться, но все откладывал.

Я смолк, тяжело говорить. Фотография оживила воспоминания. Воспоминания – воскресили отца, который влиял на меня, маму и сестру больше, чем мы могли подумать. Мы стали другими. Чужими друг для друга. Но я промолчал об этом.

– Кофе стынет.

Мы сели на диван бежевого оттенка, застеленный пледом; к нему приставлен журнальный столик, на котором стояли две чашки кофе с вьющимся паром, тарелка с черствыми печеньями и коробка конфет «Птичье молоко».

– Угощайся.

Кофе получился крепким, печенья отдавали плесенью, конфеты были приторно-сладкие. Я сидел как на иголках, коря себя, что угощаю гостью непонятно чем.

Надо было заказать пиццу. Или пирожное. Свежее и вкусное. А я что сделал?

– О чем задумался? – спросила она.

– О том, какой я идиот, что не заказал пиццу.

Она засмеялась.

– Прости. Но ты очень смешной.

– А я-то думал, что родился занудой, – я поставил полупустую кружку на столик и спросил: – Продолжишь рассказывать?

– Да. И знай, – она сжала мою руку; ее ладонь, холодная и нежная, заставляла сердце биться чаще. – Знай, что все мы ошибаемся, когда любим. Не вини себя. Отец тебя простил.

– Спасибо, Виктория.

* * *

– Я проснулась в холодном поту. Палату освещало утреннее солнце, в лучах которого вальсировала тысяча пылинок. Не верила, что уже утро и что ни разу не просыпалась за ночь. Обычно я пробуждалась каждый час и подолгу не могла уснуть, страдая от бессонницы.

А может, я еще ходить умею, посмеялась я и решила попробовать. Чуда не свершилось, мое тело было все таким же неподвижным, мертвым – обузой.

Хорошего помаленьку – и так надо радоваться, что пробудилась свежей и бодренькой. Эх, сейчас бы прогуляться по парку…

Если тело оставалось мертвым, то душа не на шутку распоясалась – в тот день, как сказали медсестры, ухаживающие за мной несколько месяцев, в меня вселилась жизнь. Я рассказывала смешные истории, которыми меня баловал приемный отец, проявляла вежливость и внимательность к сестрам и больным, смеялась в час, когда меня на каталке вывели на улицу, где игривый кот пытался нагнать бабочку, порхавшую от одного одуванчика к другому. А потом вспомнила, что так обожала читать книги о приключениях в иные миры.

Я сказала об этом медсестре, и та, улыбнувшись, умчалась куда-то, а через полчаса ко мне в палату, хромая, с тяжелой отдышкой, зашел чахлый и сгорбленный старик с добродушной улыбкой на лице; в руках он держал пожелтевшие страницы, исписанные синими чернилами. Он поздоровался, представился – его звали Дмитрий Орлов, – спросил, как меня звать и какие книги я читала.

– Ты много читала. Можно сесть к тебе поближе?

– Если хотите.

– Мой голос уже не так могуч, старый стал. Почти век топчу землю.

– Вам сто лет?!

– Пока девяносто девять, – он засмеялся, глядя на мои выпученные и удивленные глаза. – Не верится, да? И мне не верится. Когда-то я был молод, как ты. И со мной случилось нечто невероятное.

– Что?

– Я побывал в другом мире – в Иллюзионе.

– Правда? – я бы ни за что не восприняла его слова всерьез, если бы не сон. Как странно. То волшебный сон, то этот древний старик со своей теплой, согревающей улыбкой. Я все еще сплю?

– А зачем мне врать?

– Не знаю… чтобы мне было веселее.

– Я всю свою жизнь посветил семье и писательству. Поэтому предлагаю тебе забыть о правде и о вымысле, а просто послушать мой рассказ. Договорились?

– Договорились.

Неутомимый старик читал мне весь вечер, а я, развесив уши, слушала его тихий, обласкивающий голос, уносивший меня все дальше от стен больничной палаты – в мир сказки, на планету Иллюзион.

Слушала с закрытыми глазами. Парила, обретя крылья. В вышине, в сизой дымке, расстилающейся над извилистой рекой, среди мерного порхания крылышек невидимых существ – я почувствовала прикосновение чьей-то теплой ладони.

Вздрогнула. Открыла глаза.

– Прости, что разбудил, – он смутился и отдернул сморщенную, всю в пигментных пятнах руку. – Ты уснула, хотел укрыть покрывалом.

– Как странно. Мне приснилось, что я ощутила ваше прикосновение.

Он начал складывать рукопись.

– Мне пора.

– Ваша повесть удивительна, – призналась я.

– Благодарю.

– Вы почитаете мне завтра?

– С большим удовольствием.

– Перед тем как вы уйдете, пожалуйста, прикоснитесь к моей руке. Хочу проверить. Что-то с ней не так.

Он сжал мою ладонь, заставив меня расчувствоваться.

– Ты чувствуешь?

– Да.

– О, Боже! – старик прослезился вместе со мной. И с улыбкой добавил: – Это ведь чудо!

* * *

Виктория с трепетом в голосе говорила, как за две недели встала на ноги, а еще через семь недель – бежала по траве, босая, румяная от летнего солнца, навстречу теплому ветру, проникающему через поры, через сердце прямиком в душу, наполненную счастьем.

Счастьем быть полноценной.

– Не описать, через какие муки я прошла (в плену собственного тела) и что испытала, обретя свободу. Мне даровали второй шанс, вторую жизнь. Начать все заново. С чистого листа. Я продолжала учиться в школе, стерев прошлое, омраченное невзгодами, и каждый день боролась с собой… с застенчивостью и скромностью. Избегала одиночества, ибо боялась его, как врага. Записалась в кружок танцев, которые раскрепостили меня и открыли для мира людей. Стала каждые выходные ходить с туристическими группками по уральским красивейшим местам (и нам были нипочем зимняя стужа или весенняя морось). Завела друзей, с которыми обычно весело и озорно коротала время.

– Ты жила в приюте? – спросил я.

– Нет. Не довелось. За мной вернулись приемные родители.

– Вот свол… – хотел выругаться, но вовремя осекся. – Извини.

– Сволочи! Что тут скрывать и извиняться? Говори как есть.

– Как ты смогла простить их после того, что они сделали?

– Со временем я простила многое. Тем более родители, упрекавшие себя в испорченности и других смертных грехах, когда оставили меня на три долгих месяца взаперти с собственными мыслями, были так ко мне внимательны и добры, что любой ребенок-сирота позавидовал бы. Я и не жаловалась. Как уже говорила, не вспоминала о прошлом. Как, впрочем, и они. Им совестно, мне – больно. Зачем ворошить то, что кровоточит? Мы предпочли двигаться дальше.

– Ты очень смелая и сильная…

– Думаешь?

– Я не смог бы жить с теми, кто в любой момент может бросить.

– Никто никого не бросал, – она нежно улыбнулась и спросила: – Есть вино?

– Да.

– Не против, если мы выпьем по бокалу?

– Уже несу.

* * *

Мы выпили по бокалу вина.

Теплота по телу, легкое головокружение от винограда и сока незримого плода любви, созревшего и сочившегося прямо по моим венам – к сердцу.

Лишь скромность и правила приличия не давали мне буквально наброситься на нее, вцепиться губами в ее шею, обхватить тонкую талию и прижать к себе, чувствуя жар плоти.

От вина ее щечки зарделись. Глаза сверкали, как огоньки маяка в бездне бушующего моря; они вели заплутавшего путешественника, чье сердце мертвело от одиночества и серости дней, к спасению, к простой и очевидной вере, что все не зря и что впереди еще много дней, озаренных любовью.

Ее любовью.

– Я опьянела, – тихий смешок. Нежный, женственный.

– Хорошо, – я не мог позволить себе смотреть по сторонам; центр мироздания – она.

– Что я делаю?

Она отвела взгляд, поставила бокал на журнальный столик, встала и повернулась спиной, но не решалась сделать первый шаг. Виктория словно на распутье: то ли уйти навсегда, то ли остаться навсегда.

Снова.

Надо решить сейчас.

Но решение было принято давно.

Она это знает… и я.

Я встаю. Отпускаю руки в свободное плавание и как можно нежнее касаюсь ее талии. Руки скользят по глади, расплываются в разные стороны, чтобы встретиться и прижать ее к себе. Моя голова тонет в ее непослушных волосах, пахнущих ромашкой и ванилью, и пробирается к горячей щеке, по которой скатываются одинокие слезы.

Она не двигается. Дрожит, словно только что искупалась в холодном озере.

– Так лучше?

– Да, – шептала она.

– Расскажи, что волнует тебя. Я, возможно, помогу и развею твои сомнения. Раздумья.

– Слова не помогут.

Она проворно повернулась ко мне лицом, не разрывая объятий. Наши губы почти касались друг другу.

Я не мог унять дрожь.

– А что поможет?

– Ты знаешь.

Вспышка перед глазами от прикосновения к ее губам.

Короткий несуразный поцелуй, словно дождь в зимнюю пору, быстро стирается перед страстным танцем языков двух душ, стремящихся объединиться, стать единым целым – Вечностью, в которой нет одиночества, боли и страха. Только они – двое, потерянные в дымке времени, чтобы обрести то, чего были лишены.

– Ты хочешь…

– Не надо говорить.

Наши губы неразлучны.

Я раздеваю ее, она – меня.

Шаг за шагом, и мы бросаемся в плен мягкой кровати, голые и беззаботные.

Ее нагота еще больше кружит голову. Богиня. Свет моих чресл. Белая шелковистая кожа, волнистые изгибы фигуры, украшенные россыпью веснушек, упругие наливные груди с розовыми сосками, торчащими от порыва страсти, треугольник светлых – почти невидимых – волос между ног.

Я целую ее. Она горит, изворачивается, как дикая кошка.

Стонет.

Я – погружаюсь, захлебываясь. И исчезаю в ней. Весь – без остатка.

Мы любим друг друга, двигаясь в такт с музыкой, что играет только для нас. В такт с биением двух сердец, бьющихся в унисон. Я никогда не любил, но в ту ночь понимал, что это и есть – то самое, неуловимое и для многих недосягаемое.

– Люби меня. Люби.

Я вспыхнул, чтобы сгореть. Чтобы переродиться.

* * *

Мы курили прямо в постели. Дым, сизый и дико дурманящий, витал по комнате, поднимаясь к глянцевому потолку, в центре которого висела ромбовидная люстра.

Я представлял, что кровать – облако. А все, что окружало нас – ночное небо, устланное мириадами звезд. Все выше и выше – туда, где вечный простор.

– Ты веришь в полную свободу? – спросил я.

– Да, – не думая ответила Виктория.

Я удивился.

– Но мы скованы. Политически, социально и…

– Не говори за всех. Это ты скован.

– Нам говорят, что делать, куда идти, где умирать. Все расписано. Демократия – пшик.

– Давай я расскажу тебе одну историю, и ты все поймешь.

– Давай.

– Жил-был мужчина. Седой. Худой, как стручок. И хромой, потому что одна нога была длиннее на шесть сантиметров. Всю жизнь прожил он в одиночестве – в домике на холме, вдали от людской молвы. Жил-поживал, бедно, скромно и смиренно. Шесть дней трудился: трудился в доме, чтобы было где жить, в огороде, чтобы было что есть; трудился дворником в близлежащей деревне, где местные жители одаривали его за труд мясом, яйцами и молоком. Седьмой день он отдавал Богу и отдыху. Утром молился в местной перекошенной церкви. После полудня садился в лодку, что сделал своими руками, и уплывал туда, где нет никого – только он и голоса природы: пение птиц на берегу, трепыхание воды о борта лодки, шум ветра, играющего по водной глади озера.

Так и жил он до седых волос. Чувствуя себя свободным и в равновесии с Богом, с собой, с душой.

А потом он встретил девушку невиданной красоты. Ей было шестнадцать. Пухлые щечки, игривые глазки, вздернутый носик. И бесконечно длинные пряди волос.

От ее красоты, молодости, энергии забилось сердце старика чаще и надрывнее. Больно стало в груди. Пал на колени, схватившись за грудь. Дышать тяжело.

Она – к старику. Обнимает, чтобы поднять на ноги. Волнуется и боится, что, возможно, смерть подошла к старцу. Что-то лопочет, переходя на воркование. Даже слезы брызнули из глаз.

Он задыхается от ее красоты, от нежных прикосновений, от глаз, полных сострадания, чувств, что притупляются со временем, от ее земляничного запаха, наполненного соком жизни. Молодостью.

– Что с вами? – почти плачет она.

– Я влюбился.

– Разве от любви такое бывает? Вы же умираете!

Он хочет засмеяться от ее наивности, неиспорченности, непринужденности.

– Я умираю не от любви.

– А отчего?

– Потому что прожил жизнь – впустую. Обманывал себя, что счастлив. Что обрел свободу в одиночестве.

– Еще все можно исправить. Полдела вы уже сделали – вы влюбились. Только не умирайте на моих руках, – просила девушка.

– А влюбился в тебя, – признался старик. Он уходил. Чувствовал тепло и видел яркий свет на голубом небосклоне.

– В меня?

– Да, моя юная незнакомка. Прости. Прости. Прости.

– За что?

– За то, что не встретил тебя раньше.

Старик умирает. По-настоящему свободным. Конец.

* * *

Я обдумывал то ли историю, то ли притчу.

– Для каждого человека, – сказала она, – своя свобода, и неважно, в каком политическом режиме живешь. Просто ты еще не обрел крылья.

– Никогда не думал про свободу в таком ключе.

– Поверь мне. Лишь ты и только ты кузнец своей свободы. Я знала одного человека, который был в плену больше пяти лет и который стал свободным именно в нечеловеческих условиях, взаперти, в рабстве. Трудно поверить, но это так.

Виктория положила голову на грудь и добавила:

– Расскажи свою историю до конца, чтобы приблизиться к свободе.

– Я думал, что сначала ты…

– Не заставляй девушку просить дважды.

– Не буду.

* * *

– Первые звоночки, что плавильную печь Ванюкова необходимо ставить на внеплановый ремонт, прозвенели за тридцать дней до трагедии (в печи плавили медный концентрат, из которого получали штейн, но не буду умничать). Потение трубы на котле-утилизаторе. Вода и расплавленный металл – вещи несовместимые и взрывоопасные. Все понимали и знали, что незамедлительно нужно принять решение. От мастера смены до начальника цеха. Посыпались служебные записки. Я прибыл на место. Зафиксировал бесспорное потение трубы. Совместно с цеховыми специалистами подготовили аварийные акты технического состояния печи, техническое задание на ремонт внешним подрядчиком. Подписал документацию главным инженером завода, который признался, что никто не рассчитывал на дополнительные незапланированные затраты. Тем более капитальный ремонт был проведен семь месяцев назад. До следующего еще почти полгода. Во сколько обойдется ремонт? Один останов печи Ванюкова на сутки стоил целое состояние – десятки миллионов рублей.

Последующие десять дней прошли в обычном штатном режиме: паника поутихла, печь работала, котел-утилизатор «потел», явных ухудшений не наблюдалось. В общем, отлегло от сердца. Бумаги, которыми можно прикрыться, написаны. Тендер ведется. Что еще нужно? Все хорошо. Я сделал все, что от меня зависело.

Но так ли это?

Я хорошо себя обманывал.

Забыл разговор с главным механиком, который вызвал меня за три дня до трагедии, чтобы я высказал свое мнение о текущем состоянии печи и сколько она еще протянет.

– Когда планируется ремонт? – спросил я.

– Через двадцать дней. При хороших условиях.

– А при плохих?

– Больше тридцати.

– …

– Считаешь, надо бить тревогу?

– Сказать сложно. Диагносты по техническим причинам не могу провести замеры по толщинометрии трубы котла-утилизатора. Может рвануть в любой момент.

– Прошло десять дней. Никаких изменений. Есть подтверждающий акт.

– Не стал бы ссылаться на данный акт. Это фикция для отвода глаз.

– Есть подписи. Понимаешь?

– Моей – нет.

– Я знаю.

– Вы же согласны со мной, что определить на глазок техническое состояние котла без диагностики, как минимум, технически неверно?

– Согласен. Но когда нет вариантов – а тут явно недоработка завода-изготовителя, что мы не можем ничего сделать без остановки печи, – это оптимальный выход из сложившей ситуации.

– И что вы предлагаете? Подписать?

– Решать тебе. Я не буду настаивать. Сделай так, как считаешь нужным. Но не забывай про интересы завода, что платит тебе достойную зарплату. Понимаешь?

– Более чем.

– Вот и хорошо.

Я подписал. Пошел на поводу вышестоящего руководства. Поддался. Сдался. Продался.

Чувствовал себя паршиво и угнетенно. Словно кто-то надломил внутри хребет, и теперь я не могу пошевелиться, чтобы избежать неизбежного.

Три ночи не спал. Бессонница мучила. Мысли лились, как из рога изобилия…

Первый взрыв прогремел в полдень. Я как раз был в цехе, с другой – западной – стороны от эпицентра.

Помню, что сначала застыл, а потом меня словно хлыстом по спине – вода попала в печь.

Я побежал. Сердце бешено колотилось, отдаваясь в висках. Повсюду пыль – производственный туман.

И снова – взрыв.

Кирпичи взлетели в воздух. Медь хлынула прямо на рабочие места.

Крики. Стоны. Туман. Гарь.

И тишина.

Печь остановилась.

Авария, авария, авария! – кричала моя душа, и, увидев, как горит обугленный труп человека – плавильщика, я упал наземь. Потерял сознание. Очнулся уже в больнице с несколькими ожогами на ногах.

* * *

Я смолк. Дыхание перехватывало. Закурил, пытаясь избавиться от всплывающих перед глазами страшных картинок.

– Сколько погибло? – спросила она.

– Двое.

– А раненых?

– Семь человек. Искалеченных… от взрыва и расплавленного металла. Один уже точно не встанет с постели. Трое получат инвалидность. Остальным повезло больше, будут работать или уже работают.

– Ты не виноват, – вдруг подытожила Виктория.

– Виноват, – я сдерживался, чтобы то ли не заорать, то ли не засмеяться, то ли не разрыдаться. Я видел перед собой тех рабочих с обугленной, обезображенной кожей на теле, с выжженными глазами, кровью на руках, курящих, пребывающих в шоке, в липком тумане ирреальности; я чуял запах – запах выжженной плоти, страха, серы; я слышал стоны и шепот смерти. – Виноват, Виктория.

– Твоя подпись ничего не решала.

– Я так же думал.

Все-таки прорвало – я засмеялся. Да так, словно сбежал из психушки. Надрывно, искусственно, по-звериному.

– Успокойся.

– Я так же думал! А причем тут я? Я один из тех шести тупорылых технарей, что поставили свои надменные закорючки, вынося смертный приговор и обрекая на море страданий тех, кому удалось спастись, но кто лишился полноценной жизни. Все хорошо. Не так больно бьет по самолюбию.

Молчание.

– А потом я совершенно случайно встретил жену плавильщика, который лишился зрения. Мы выбирали хлеб на опустелых под вечер прилавках магазина «Магнит». Она узнала меня. И ее взгляд, полный ненависти и боли, сокрушил меня и вбил прямо в бетон, под землю. Простите, скажу я. Она промолчит, уйдет, чтобы вернуться и сказать: «Я хочу простить вас. Кажется, просто… и непросто, когда муж ослеп… когда сама беременна вторым. Как? Вы сможете?» Я отвечу, что нет. Но она не услышит, убежит от меня с надрывным воем.

Молчание.

– Так что, – продолжал я, – лучше признать вину, чем увиливать и обманывать себя. Я мог изменить ход событий. Мог! Это было в моих силах. В моей власти. Смалодушничал, махнул рукой, мол, авось протянем. Поступил по-русски. Виноват, Виктория, виноват – и точка.

– Даже если ты виноват, надо научиться жить с этим. Простить себя, в конце концов.

– Как?

– Людям свойственно совершать ошибки.

– Было бы так все…

– Просто? – опередила она меня. Я кивнул. – Простить и смириться с болью – тяжелый труд. И если ты этого не сделаешь, прошлое – чувство вины – тебя поглотит. Ты станешь тем самым мертвецом, что каждый день пьет и не видит смысла жить дальше. Они часто встречаются в барах…

– Я убил и искалечил! – проорал я и опустошенный уткнулся в ее грудь. Было стыдно. И больно. И, как ни странно, легче на душе.

Я на минуту уснул в ее объятьях.

* * *

– Сколько сейчас времени? – спросила Виктория, помешивая крепкий кофе, разбавленный молоком. Мы сидели на кухне в свете одинокой лампы.

– Поздно, – я улыбнулся. – Без пяти минут три.

– Ого, – она глотнула. Потом облизнула верхнюю губу, на которой осталась молочно-кофейная пенка. – Ночь в самом разгаре.

– Не хочешь спать?

– Нет.

– Хорошо, – я держал в руках кружку. – Спасибо.

– За что?

– Ты выслушала и не осудила. Легче стало.

– Рада, что помогла. Хоть кому-то.

– Надеюсь, и я тебе помогу.

– Я…

На минуту замкнулась. О чем-то задумалась.

– О чем задумалась?

– Так. Извини.

– Теперь твоя очередь закончить свою историю. Я жду.

– Может, лучше не стоит? Дальше – совсем сказка.

– Я сказки люблю.

– После исцеления пройдет несколько лет, прежде чем я вновь окажусь в другом мире – в мире сновидений. И за годы я превратилась из гадкого утенка в красивого и грациозного лебедя. Это заметили окружающие. Это заметила я. Некогда замкнутая дурнушка, болтавшая сама с собой, становится общительной и жизнерадостной девушкой, которая расправила невидимые крылья и хочет познать мир, не боясь последствий – стать посмешищем. Хочет иметь друзей, как другие сверстники, не думая о будущих оскорблениях, невежестве, ссорах и предательствах. Хочет ходить в кружки творчества, научиться плавать, не стесняясь облачиться в купальник перед другими, чужими взорами, не боясь наготы тела и неуклюжести начинающих движений в водном царстве, пропитанном хлоркой. Хочет заигрывать с мальчишками, подначивать их, выводить из себя – приковывать внимание, быть в центре их внимания. Хочет участвовать в олимпиадах, трепетно и усердно готовится, исключая страх перед неудачей. Хочет любить тех, кто сначала приютил ее, а потом бросил, сломленную и одинокую, как ненужную вещь.

И все – почти все – стремления и желания ей удается воплотить в жизнь. Она – другая. Она – живая. И она больше никогда не станет той, кем была до исцеления. Ее глаза открыты, и она закрыла прошлое от других. А потом закопала глубоко внутри, чтобы захоронить. На веки вечные.

Банально?

Никто не узнает. Никто.

С такими мыслями я легла постель, закрыла глаза и пробудилась от того, что глаза слепили лучи солнца, проникающие через открытое окно без занавесок. Пели птицы. На кровати сидел Отец и с улыбкой на лице смотрел на мое сонное, непонимающее личико.

– Как спалось?

– Я только уснула.

– Как знать. Иногда не разобрать, где сон, а где реальность. Грани стираются. Всегда стираются. Границы придумал человек, не жизнь.

– Я думала, что больше не вернусь сюда.

– Наивно, – он протянул букетик ромашек, таких беззащитных. – Надо было подождать.

– Для чего? – я понюхала цветы. Ахнула от нежнейшего аромата зарождающейся весны, теплого солнца, чистой росы.

– Чтобы объяснить тебе, что тут к чему. И что тебе предстоит сделать…

– Для этого потребовались годы?

– Для кого-то годы, для кого-то – дуновения ветра. – Молчание. – Неважно. Я ждал, чтобы увидеть в твоих глазах невидимое сияние.

– Сияние?

– Извини, звучит бредово. Трудно говорить, когда не верят. Поверь – ты поймешь. Не сразу, но поймешь. Идем, соня.

Я потянулась, предвкушая красивый и сказочный сон, встала с постели и на полном серьезе спросила:

– Это вы дали мне сил?

– Предпочел бы, чтобы ты обращалась ко мне по-другому. Папа, например. Это трудновато. Поэтому пока перейдем на «ты», хорошо?

– Хорошо.

– И отвечаю на твой вопрос – я скажу, что ничего не делал. Просто ты обрела единение с заблудшей душой. Я лучше помолчу. Пойдем-пойдем. Надо торопиться, время идет.

* * *

Когда мы шли по деревне, по узким улочкам, сплошь изборожденным ухабами и ямами, случайные – или неслучайные – прохожие, облаченные в простецкую деревенскую одежду без ярких красок, приветствовали нас радушными и скромными улыбками; некоторые поднимали руки повыше головы и махали, сжав платки в кулачки – белые маячки.

– Жители рады твоему возращению. Их любовь подобна чуду. Не правда ли?

– Чем я заслужила их любовь?

– Добрыми делами.

– Какими?

– Которые ты обязательно исполнишь по воле нашего народа.

– Исполнишь? Откуда они знают, что я…

– Потому что мы верим в родственные узы – души, сплетенные единой нитью. Каков отец, такова дочь.

Мы помолились и вошли в церковь, пропитанную ладаном, гарью от зажженных свечей и ароматами полевых цветов, что громоздились в вазах на поддонниках. Побеленные стены пустовали – икон было непозволительно мало. Деревянный пол устлан бледно-красным ковром, загнутым по краям. С потолка свисала свечная люстра, над которой стоял позолоченный престол; на нем покоился крест и льняной антиминс. Ни священника, ни прихожан. Тишина. Через сводчатые окна проникали лучи солнца.

– Прости, а где батюшка?

– Не волнуйся, сейчас он в гостевом домике рассказывает юному поколению, что Бог – рядом с нами. В наших сердцах, – он, прихрамывая, подходит к антиминсу и говорит: – В этом антиминсе мощи нашего далекого предка. Мученика. Только мы имеем священное право прикоснуться к антиминсу. Подойди ближе. – Я послушно следовала указаниям Отца. – Протяни руку. Не бойся. Смелей. Почувствуй тепло. Чувствуешь?

– Да.

– Теперь растопырь пальцы и положи ладонь на Иисуса. Покалывание в ладони есть? Как будто током бьет.

– Да, – прошептала я.

– Слава Всевышнему! – пропел Отец и добавил: – Закрой глаза. Виктория, окажись во тьме – наедине с Иисусом. И он подскажет, что делать заплутавшему путнику. Укажет путь. Закрой глаза и слушай. Слушай.

И ты не поверишь – я услышала Глас. Шепот ветра. Потом вой ветра. Раскаты грома. Рокот бушующей реки.

Все закружило в круговерти бремени.

Земля уходила из-под ног.

Я падала, слыша сквозь шум ветра вой собаки, который нарастал и смешивался с надрывными криками младенца. Плачь детей. Вой собак. Крики умирающих людей. Выстрелы. Взрывы. Молитвы матерей, что потеряли детей.

Я закричала.

Закрыла руками уши, чтобы не слышать. Но это было невозможно. Сирены, возвещающие о воздушной атаке, крики птиц и людей – пробирались в меня, в мое нутро, в кровь.

Я умирала и возрождалась. Умирала и возрождалась. Слышала сердца усопших. Слышала взмах крыльев. Слышала, как порхает (и в то же время орет двигатель бомбардировщика).

Смерть сеет ад на земле обетованной.

Нет света. Лишь тьма, тьма.

Тьма.

А потом зарево.

Огонь.

Я горела.

Кричала, пытаясь вырваться из объятий смерти.

* * *

Открыв глаза, я увидела перед собой Отца.

– Тише. Я знаю – первый раз больно. Словно душу распотрошили, вывернули наизнанку.

Он подхватил меня за талию, чтобы я не упала. Ноги подкашивались. Меня тошнило. В ушах гудело. Перед глазами все вибрировало, потеряло цвета, краски.

– Только не теряй сознание. Смотри на антиминс. Смотри. Ты видишь?

Я видела то, что отказывалась видеть. На месте Христа явились облака, а среди облаков парил ястреб.

– Это галлюцинации.

– Нет.

– Такого не может быть. – Потом я вспомнила, что сплю. – Я точно во сне.

– Ястреб – это Бог. Иисус. Он все ниже, ближе к людям.

Ястреб пролетал над деревней.

– Сейчас эту деревню сровняют с землей фашистские бомбардировщики. Ты слышала их крики. Почувствовала их боль.

– …

– Ты можешь спасти их.

– Но как?

– Ты должна снова закрыть глаза. Это нелегко. А потом… потом делать то, что велит Глас Бога. Твое сердце.

– …

Я была так поражена, что не могла внятно отвечать. Меня словно парализовало.

– Ты готова? – Отец обнял меня и прошептал. – Не бойся боли. Думай о других. О спасенных жизнях. Ты – ничто. И в то же время вся Вселенная. Я с тобой. Закрой глаза.

И я послушалась.

* * *

– Ты все еще слушаешь? – улыбаясь, спросила Виктория. Как же она была красива в теплом свете абажура! После любовных утех она распустилась. Расцвела.

– Конечно.

Виктория попросила закурить.

– Все еще не считаешь меня сумасшедшей?

– Скорее ангелом-хранителем.

– Боже! Попался же мне мужчина! Почему я думала… Нет! Я была уверена, что после таких россказней любой здравомыслящий мужчина убежит от меня. А ты не убегаешь. Почему?

– Кто сказал, что я здравомыслящий? – мы улыбнулись друг другу. Я потупил взгляд, выбравшись из плена ее глаз, и вспомнил, что хотел спросить. – Виктория, ты спасла тех несчастных людей?

– Не всех, – улыбка исчезла. – Не всех. Те… кого я не спасла, умирали где-то во мне; где рождается жизнь. Их боль – моя боль. Их плач – мой плач.

Когда бомбили деревню, мужчин не было. Только старики, женщины и дети.

Бог дал мне крылья – я стала ястребом – и немного времени, чтобы изменить ход истории. Неизбежность трагедии. Но как изменить будущее… будучи птицей, не способной ни предупредить людей, ни остановить железных «птиц»?

Как?

Времени на раздумья не оставалось, я видела на земле, как дети, собравшись в кучку на вытоптанном поле, гоняли мяч, а вдалеке – рассекающие небо самолеты с фальшивыми красными крестами, чтобы никто не догадался о прибытии врагов и никто не убежал от вражеской жестокости. От человеческой безнравственности, которая обнажается, как оскал дикого зверя, в военное время.

Два пилота. Два самолета. Несколько десятков снарядов. Сотни жизней.

И человек в теле ястреба, который слышит чей-то голос: «Не бойся умирать!»

Именно тогда я поняла, что нужно делать.

Я полетела навстречу двум бомбардировщикам. Свист ветра резонировал с приближавшимся рокотом двигателей. Я летела прямо в жерло вращающихся лопастей. Боялась, что в последний момент пилот увернется от живого снаряда. Что двигатель без особых проблем уничтожит ястреба и не даст желаемого сбоя. Что все напрасно и все погибнут, как погибли до моего вторжения в прошлое.

Все сомнения и страхи развеялись, когда молниеносная боль пронзила мое тельце и моя душа выпорхнула обратно в человеческое тело – в юную Викторию, которая открыла глаза и увидела, что у одного из самолетов загорелся двигатель и он, петляя, стал падать наземь.

Взрыв. Клубы черного дыма.

Пилот второго самолета раньше времени включил сирену и начал бомбить…

– Сколько снарядов достигло цели? – спросил я.

– Пять.

– Сколько жертв?

– Девяноста два.

– Девяносто… – от одной только мысли, что погибло столько женщин и детей, было не по себе. – Сколько ты спасла?

– Шестьдесят.

– Боже милостивый!

– Столько бесценных жизней истребили без всякой стратегической выгоды. Просто так. Чтобы показать Силу Врага. Понимаешь? Ради хвастовства! Ради того, чтобы люди знали: они, захватчики, готовы на все для достижения поставленных целей. Вот самое страшное.

Молчание.

– Сначала я обижалась на Бога, – продолжила Виктория. – Обвиняла Его в черствости. Даже жестокости. Почему он не дал сотню ястребов, чтобы я могла остановить оба самолета, избавив землю от людской крови. Но… со временем поняла одну простую истину: возомнив себя Богами, нечего уповать на Бога.

– И много ты спасла?

– Много. Каждую ночь с субботы на воскресенье я спасала чьи-то жизни. И была счастлива.

– Спасала?

– Да, спасала. В прошедшем времени. Родной Отец больше не нуждается во мне.

– Почему?

– Потому что я узнала то, что не должна была знать.

– Что?

– Это не так важно.

– Для меня – важно!

– Проверь мне, неважно. Важно другое, что эта ночь – моя последняя ночь с тобой.

– Не надо начинать…

– Думаешь, почему я убегала от тебя? Почему до последнего надеялась, что ты оставишь меня, одинокую, брошенную, несчастную? Но ты… ты, упрямый мальчишка, влюбился в меня, – из ее глаз бежали слезы, голос дрожал. – И позволил влюбиться без памяти в тебя. И я, дура, поверившая в Чудо, полностью тебе отдалась. Занималась любовью. Пила. Курила. Флиртовала. Плакала. ЖИЛА! Жила одну ночь, чтобы проснуться – или не проснуться! – наутро и осознать, что вчерашний вечер… ночь… растворились вместе с сумерками, и утренний свет осветил мою беспомощность перед будущим, – Виктория рыдала, больно ударяя меня по груди. – У меня нет будущего – я умру. Отец подбирается ко мне. Он уже близко. И он убьет меня. Убьет! – удары все слабее. – И никому не остановить его. Все бессильны перед его смертельной хваткой. Ты даришь мне надежду, которой не сможешь дать! Понимаешь? Не сможешь! НЕТ!

Она крепко-крепко меня обняла.

– Не хочу больше говорить. Времени слишком мало до утра. Люби меня так, словно это последний раз.

– Но…

– Без всяких «но». Пожалуйста…

## Глава 2

Корю себя, что уснул в ту волшебную ночь.

Уснул под утро, когда ночное звездное небо окропилось малиновой полоской на востоке.

И остался один.

Она ушла, оставив лишь записку: «Люблю. Прости».

И все.

Два слова.

* * *

Прошло две недели, а я никак не мог прийти в себя. Забыть о ней. Забыть о чувствах, что бороздят сердце, которое впервые испытало столь сильные чувства к незнакомке, ставшей за ночь такой родной.

Единственной.

На бумаге мои чувства – ничто: приторны, сентиментальны. Ни на одном языке мира не описать то, что чувствую я.

Днем – зияющая дыра одиночества вместо сердца, пустота, делающая роботом, механически выполняющим обыденные дела и прокручивающим в голове сотни вопросов: где она, с кем, жива, вернется ли в парк?

Вечером – терпкая и липкая грусть, перемешанная с тоской от недавних пленительных воспоминаний, сдавливающих грудь, что дышать трудно. И алкоголь не помощник, наоборот – проводник в пучину покрытых пылью эмоций.

Ночью – бессонница и пустые мечты о встрече, эхо призрачной надежды, что на этом наша история не закончилась. Что наша мимолетная встреча – ночь, наполненная чашей человеческого счастья – изменит решение Виктории. И она вновь окажется в моих объятьях. Со мной – во мне.

* * *

Тяжело искать человека, когда имеешь плохого качества фотографию, снятую на телефон. И имя.

Мои поиски, которые начались в интернете и заканчивались визитами в детские дома, привели меня к одному очевидному выводу: все, что Виктория рассказала, оказалось ложью. Выдуманной сказкой. Мифом о человеке, которого не было.

Посудите сами.

Во-первых, ни одного упоминания в социальных сетях; искать мне помогал очень хороший знакомый, которого мои друзья величали хакером, способным найти по фотке кого угодно за бутылку шотландского виски. Он заходил в какие-то непонятные базы, копался в цифрах, шифрах, показывал то одну фотографию, то другую. Девушки были очень похожи на Викторию, но – не те. Три часа со мной и еще всю ночь после моего ухода он пытался найти незнакомку – тщетно. Ее словно не существовало. Даже в удаленных аккаунтах ее не было.

Во-вторых, в немногочисленных детских домах города директора и радушные старшие воспитатели меня заверили, что не помнят эту молодую девушку (фотографию я распечатал и ходил с ней, как непутевый детектив). Не помнят Викторию, которую удочерили Мария и Владимир. Не помнят, чтобы удочеренная семилетняя девочка попадала с больницу с травмами спины, хотя следят за судьбой своих воспитанников до достижения совершеннолетия – пишут ежемесячные отчеты. В одном государственном детском доме – «Остров доброй надежды» – директор Анна Сергеевна, ссылаясь на «девичью память», при мне переворошила весь архив за последние пятнадцать лет (она сочувствовала мне, моему горю). И подтвердила свои слова – таких прецедентов не было.

В-третьих, я периодически наведывался в больницы и морги – и тут, к счастью, ничего. Заходил на автостанции, вокзалы, опрашивал водителей, кондукторов, проводников, случайных прохожих – не видели ли они мою девушку, которая исчезла, не оставив мне весточку. Никто не видел или видел, но не обратил внимания.

И так день за днем – мои поиски заводили меня в тупик. Ни одной зацепки. Ни одной верной дорожки, чтобы прийти к ней и больше не отпускать. Ничего, что могло бы успокоить меня.

Я помешался.

* * *

Под сумерки холодного летнего дня по уже сложившейся традиции я зашел в «Винный погребок», купил бутылочку красного полусладкого и направился в тот самый парк.

Найдя свободную скамейку, я расположился на временном обиталище, открыл приготовленным штопором бутылку вина и начал пить прямо из горла, глядя на беспросветное серое небо, на верхушки деревьев, что прогибались от северного ветра, заставляющего ежиться мимо проходивших горожан, одетых не по погоде. Меня согревали теплый джемпер с воротом и терпкое вино. А также мысль, увядающая с каждым прожитым днем, что Виктория вот-вот подойдет, сядет на скамью, положит голову на мое плечо и прошепчет: «Теперь я – твоя. Безраздельно и всецело».

Пока я думал, как найти Викторию, ко мне незаметно подошел старик, одетый в строгий черный плащ, с фетровой шляпой на голове, и спросил:

– Можно присесть?

– Если хотите.

– Знаете, – перед тем как сесть, он вытер скамью платком. На тощие колени, которые скрывал плащ, положил зонт. – Знаете, брожу по городу битый час. Холодно. Одиноко. Не с кем поболтать. И вижу вас, молодой человек…

– Алексей.

Протянул руку, чтобы поздороваться.

– Геннадий.

Крепкое мужское рукопожатие. Старику хоть и за семьдесят, а порох еще остался в пороховницах.

– Вижу вас, Алексей, и думаю, может, рискнуть и поболтать с молодежью. По голове же не ударят.

– А кто нас знает, Геннадий.

– Можно Гена.

– Хорошо. Хотите выпить?

– Я бы с удовольствием… да здоровье не позволяет.

– Как хотите.

– Погода сегодня осенняя, – подмечает старик. – Аж мурашки по коже.

– Есть такое.

– Почему пьешь в одиночестве?

– Не хочу никого видеть. Плохо мне.

– Понимаю, понимаю. Сам когда-то был молодым.

– Гена, вы когда-нибудь по-настоящему любили?

– О, да! Мне повезло в этом смысле. Любовь не обошла меня стороной, – он улыбнулся. Достал из кармана другой – чистый – платок и высморкался. – Еще в восемнадцать я полюбил свою будущую жену. Прекрасно! Мы прожили хорошую жизнь. Честную.

– Честную?

– Ну… честную по отношению, прежде всего, к себе, а потом уже к другим. Уважение и терпение через обиды и мелкие ссоры – само по себе труд. Поймешь, когда женишься.

– Где ваша жена?

– Ненадолго покинула меня.

– Я… – я смолк, когда он пристально уставился на небо.

– Всегда считал, что я буду ждать Жульен. Но жизнь распределила по-иному. Она меня ждет. Больно жить без нее. Непривычно. По-другому. Гордую осанку держу благодаря внучке, которая так похожа на Жульен. И не только внешностью.

– Когда ее не стало?

– Минуло пять лет.

– …

– Как пять минут прошло. Так и не привык. И уже не привыкну, по всей видимости.

– Какой она была?

– Разной.

– Разной?

– Да. Когда надо было – рассудительной, даже холодной. Нежной и заботливой. Мудрой… и готовой на любую жертву ради нас – семьи. Не жалела себя. Была строгой и вредной. Разной.

– Теперь понимаю, о чем вы.

– А что с твоей любовью? Нашел и потерял?

– Как вы догадались…

– Не надо быть Шерлоком, чтобы понять очевидное. Молодой, красивый человек… сидит в парке, пьет в одиночестве, на пронизывающем ветру…

– Пытаюсь заглушить боль вином.

– Не хочу расстраивать – не поможет. Пробовал на себе. Лишь хуже.

– Согласен, только хуже.

– Расскажите, Алексей, о вашей возлюбленной – от этого больше проку будет.

– Вы хотите?

– Если бы не хотел, не подсел бы.

– Точно. Совсем опьянел.

И я рассказал.

Можно сказать, излил душу. Говорил и говорил. Не упускал ни одной детали, не стесняясь, что меня засмеют. Моя возлюбленная убежала от меня, потому что ей желает смерти родной отец из другого мира, из мира сновидений.

Надо отдать должное старику: он слушал вдумчиво, понимающе покачивая головой, ни разу не перебил.

Ни одного вопроса. А в глазах – участие, переживание, даже боль.

Или почудилось?

– Удивительная история. И, конечно, для вас – печальная.

– Что же мне делать?

– Что ж. Я хотел прервать вас и закричать: «Почему, Лешенька, не догадался развешать по всему городу и в близлежащих городках объявления о пропаже девушки?»

– Кстати…

– Могли быть проблемы с властями.

– Я, наверное, так и сделаю.

– Подожди, – он засмеялся. – Я хотел прервать, но не стал. А почему?

– Почему?

– Не хочу раньше времени ошибиться и выставить себя дураком. Уделите мне еще времени. Думаю, что вы не пожалеете.

– Что нужно делать?

– Проводить меня до дома. До моей личной библиотеки.

* * *

Шли долго.

В силу возраста Геннадий не спешил; шел как английский джентльмен после званого ужина – держал осанку, вытягивал носочек.

Я покорно плелся за ним. Не показывал вида, что хочу бежать и как можно быстрее найти ответ.

Она – писатель, думал я, это многое бы объяснило.

Мы зашли в частный сектор, ухоженный и чистый, закрытый от других каменными стенами забора. На одной-единственной улице – ни души. Широкая дорога, вдоль которой красовались пышные кроны сосен и невысокие фонари, вымощенные камнем пешеходные дорожки, зеленые газоны, низкие кованые заборы и богатые дома, один круче другого.

Открыв дверь одноэтажного каменного дома с причудливой мансардой, мы оказались в холодном и плохо освещенном тамбуре.

– Разувайся. Ботинки вот сюда, – показал рукой на лоток, где стояла одна пара грязных туфель.

Внутри дома – простор, темень, повсюду ковры, как и сквозняки, запах залежалого антиквариата.

– Удивлен?

– Что?

– Думал, что я купаюсь в богатстве?

– Честно – да.

– Так многие думают, – он улыбнулся и без лишней фамильярности повел меня в библиотеку. – Когда-то этот район был другим. Лучше. Всей улицей встречали праздники, провожали усопших, помогали несчастным. Были сплоченными и дружными. Как и многие после войны. Как жаль… жаль, что сейчас все иначе. Поколение из поколения – меняется. Я – старею и ворчу. Обычный ход вещей.

– Ход времени велит нам смотреть друг на друга как на зверей, – поддержал разговор я.

– Хорошо вы, Алексей, подметили. Разучились мы уважать самих себя, не говоря уже о других.

Для библиотеки была отведена небольшая комнатка. От книг – по большой части старых, потрепанных временем – глаза разбегались. Пыльные полки прогибались.

– Моя гордость!

– Впечатляет.

– Сколько себя помню – столько и собираю книги. Конечно, не все прочитаны. Времени уже не хватит. Сейчас вот зрение подводит. Внучка иногда читает – и то праздник.

– У вас книги разбиты по категориям, – заметил я.

– Да. Только не так бездушно, как в магазинах. Смотрите сюда: «Любимые книги Жульен», «Для внучки», «Лучшие книги 70-х». И так далее.

– Классно придумали.

– Спасибо, – он схватил очки с журнального столика, на котором светил абажур. – Пора перейти к делу. И так долго рассусоливал.

Геннадий направился к разделу: «Лучшее из мира фантастики за последнее столетие». Раздел был внушительным. Девять полок.

– Если память не врет, ищем книгу «Боги или демоны?». Имя автора не помню. Вы верхние пять полок, я – нижние, оставшиеся.

– Вы уверены в названии? – удивился я.

– Уверен, что в названии есть слова «боги» и «демоны».

– Как-то не вяжется.

– Конечно. Конечно. Вы ведь, Алеша, не знаете, почему главной героине грозит смерть от рук собственного отца, живущего в другом мире?

– Не знаю.

– Поэтому засомневались. На досуге прочитаете и все поймете. Главное найти. Вы ищете?

– Да. Может, расскажете?

– Ненавижу, когда мне пересказывают книги. Не говоря уже о чем-то большем. Даже не просите.

Поиски снова зашли в тупик. Мы смотрели в четыре глаза по несколько раз на одни и те же книги – и не видели.

Книги не было.

– Куда же я поставил ее? – ворчал Геннадий и суетливо подбегал то к одному разделу, то к другому. Я хвостиком за ним. – Вот же память стариковская! Скоро не вспомню, как зовут жену.

Искали долго. Больше часа. За это время, чтобы старик так сильно не переживал (а переживал, словно подвел сотню людей), я пытался вести светскую беседу, как мог, как умел. Вопросы у меня не клеились, зато он был мастаком по этой части. Он спрашивал, я – рассказывал. По-честному.

– Вы – хороший молодой человек, – подытожил Геннадий, погруженный в поиски, как мне казалось, несуществующей книги.

– Но это не совсем… правда. Хороший – сейчас. А завтра – я не уверен.

– Думаете, мне нечего стыдиться и горевать за прожитую жизнь? Думаете, почему старики так плохо спят по ночам? – и тут он закрыл глаза. Шевелил губами беззвучно. – Точно. Она в сейфе.

– В сейфе?

– Да, да. Как я мог забыть!

Сейф – это громко было сказано: обычный деревянный прямоугольный ящик, спрятанный под столом. Там хранились рукописи, исписанные синей пастой. Несколько книг в твердом переплете. И одна – обернутая в новогоднюю обертку.

– Вот она! – театрально обрадовался старик и так же театрально протянул ее мне. – Она – ваша. Наслаждайтесь.

– Вы… вы уверены?

– Да-да. Нынче, под Рождество, я хотел эту книгу подарить внучке. Ей уже двадцать. Совсем взрослая. Забыла старика. Так и не приехала, поэтому книга и пролежала в сейфе столько времени. Славу Богу, нашлась!

– Не будем проверять?

– Не обижайте меня, Алексей. Не настолько я еще развалина. – Молчание. – А теперь вам пора уходить, а мне пора отдыхать.

– Да, простите. Когда вам принести книгу?

– Не спешите. Тем более вы узнаете имя автора и тогда… Но не будем забегать вперед.

Он проводил меня до кованых ворот забора, где нас поджидал охранник, и ушел, оставив меня в сомнениях.

А что это было?

Это реально?

Почему все так театрально?

Как-то не так…

Домой я бежал. Не было усталости. Только бесконечно блуждающие вопросы мешали насладиться предвкушением от разгадки секрета незнакомки.

* * *

Терпения хватило раздеться, вымыть руки, налить горячий кофе и усесться в мягкое кресло.

Помедлил минуту.

Волновался. Как ребенок.

Разорвал золотистого цвета бумагу, и обнажилась книга с серым тканевым переплетом, сверху золотым тиснением написано: «Роза Миронова», ниже – «Дьяволы и Боги». Под названием романа был вшит черно-белый крохотный рисунок, на котором изображена спящая на кровати девочка, укутанная в одеяло, а над ней витают сновидения, где она среди одуванчиков бежит прямо к церкви.

Роза?

Миронова?

Отложил книгу. Руки дрожали. Подтянул к себе ноутбук. В интернете – ни одного упоминания о писателе фантастики Розе Мироновой. Ни одной книги, соответственно, ни одного отзыва. Даже предсказуемо.

Черт!

Выругался забористым матом, если что. В книгах не люблю мат.

А потом застыл от одной очевидной истины: если она никогда не печаталась, то тогда почему у Геннадия в сейфе хранилось коллекционное издание книги, сделанной под заказ?

Он знаком с ней.

Встреча – не случайность. Разговор в парке – как предлог узнать меня. Но зачем?

И так ли это?

Отбросив ноутбук, я поспешно начал одеваться, готов был бежать к старику для пояснения.

Сколько можно мне морочить голову!

Но остановился, бросив взгляд на книгу. Может, сначала попробовать отыскать ответы в книге, прежде чем тревожить Геннадия?

На первой же странице – после оглавления – я нашел послание. Лист бумаги в клеточку, сложенный в ровный квадрат, на четыре части.

Развернул: мелкий шрифт, аккуратный и разборчивый.

Начал читать.

* * *

«Привет, Алексей.

Если ты читаешь это письмо, значит, дедушка доверился тебе. Проникся. И убедился, что ты по-настоящему любишь меня (он подумал, что я совершенно точно с ума сошла). По крайней мере, таков у нас был договор.

Еще раз извини, что ушла и заставила страдать. Я не хотела, а хотела, если бы была моя воля, остаться с тобой. Это правда. В этот раз я не вру.

И в этот раз будет только правда. Ни капли вымысла и лжи.

Настоящее имя… Вероника. Я ненавижу это имя. Поэтому для родных и знакомых я либо Вика, либо Виктория.

Не было ни травмы спины, ни приемных родителей, ни проблем в общении со сверстниками до семнадцати лет, ни снов, в которых я спасала людей.

Как ты понял, я из богатой и интеллигентной семьи, в которой главенствовали любовь и уважение, привитые старшим поколением.

Училась хорошо, но без усердия. Любила плавать, получала ворох золотых медалей и уважение в школе. Каждую субботу ходила в кружок юного писателя. В каникулы путешествовала по миру с многочисленными подружками.

Но сейчас я – сирота.

Родители, Мария и Владимир, младший брат Станислав и всеми любимая, самая добрая женщина на свете бабушка Жульен разбились, когда летели из Парижа в Москву.

Билеты были куплены на всю семью. Но незадача – перед самым отъездом я заболела пневмонией, дед остался со мной, а они улетели.

Навсегда.

Все еще не оправилась. Жжет в груди, ноет рана. Не могу отпустить их. Как и дедушка, который, хоть заверяет меня, что надо жить дальше, сам остался в прошлом.

Пять лет – в прошлом. Как во сне.

Институт не закончила. Отказалась от денег (почти отказалась). Отказалась от прежней гламурной и веселой жизни. Вычеркнула друзей из жизни (странно, но когда случилась беда, друзья перешли в разряд знакомых).

Стала работать волонтером – помогать тем, кому еще можно помочь. Моталась по разным континентам. Искала в чужих глазах – ответы. Истину. Путь. Убегала от боли. От любви. От всего.

Даже на Новый год не приехала к одному-единственному родному человеку.

Плохо спала по ночам.

Писала сказки, чтобы хоть как-то скрасить одиночество, которое особенно давит, когда наступают сумерки.

Худела на глазах. Думала, от нехватки сна и еды.

А потом я упала обморок. Второй раз. В третий.

Вернулась домой. Прошла обследования – и…

… не хочу писать о своей болезни, которая прогрессирует. Только не сейчас и не в этом письме. Места все меньше на пожелтевшем листочке, а так хочется поговорить о тебе, о нашей, не боюсь этого слова, волшебной встрече.

Честно, незабываемая ночь была.

Ночь, когда я снова стала счастлива (ты открыл мне глаза, чтобы я увидела тебя и то, что меня окружает… как ты это сделал, все еще не пойму). Раскрыла душу (и пускай тебе не смущает, что моя правда была завуалирована в сказку), влюбилась, почувствовала себя настоящей, живой – женщиной, которую хотят и желают. И помогла тебе (искренне верю, что ты найдешь силы двигаться дальше, потому что в тебе есть то самое, неуловимое и незримое – воля и природная сила, чтобы наполнить наш мир новыми красками).

Жаль, что пришлось ранить – уйти, не попрощавшись.

Так надо было. И я предупреждала, даже уговаривала. А потом не могла, потому что что-то почувствовала. Дрожь. Волнение. Теплоту.

Тебя.

Теперь ты знаешь правду. Почти всю правду обо мне (про мою напасть спросишь у деда, он расскажет).

Не знаю, что ты будешь делать. Какой путь выберешь. Их несколько…

Знай только одно: я люблю тебя!

Твоя Виктория».

* * *

За окном ночь. Без трех минут два. Читаю уже в седьмой раз письмо; курю; в глазах – слезы; душа – рыдает; а внутренний голос орет: «Собирайся! Беги к старику!»

Утром, утром, утром.

Смяв бычок в пепельнице, иду умываться. Смотрю в зеркало. Глаза красные, под ними – синяки от недосыпа. Трехдневная щетина. На голове – черт-те что.

Не жди утра. Путь у тебя один. Ты выбрал его, когда пригласил ее выпить кофе.

Вызвал такси, наспех оделся и вышел под моросящий дождь.

В такси думаю только о ней, глядя сквозь ночной город.

Бедная, бедная девочка.

Как можно жить с такой болью, с такой невосполнимой утратой?

Потерять всю семью за один вечер – даже не укладывается в голове. Одна мысль заставляет сжаться в клубок, задрожать, закричать.

– Она не потеряет меня, – шепотом проговорил я, пребывая в тумане.

– Что? – откликнулся таксист армянского происхождения.

– Ничего.

У закрытых ворот стоял минут десять, пока охранник дозванивался до Геннадия и удостоверился, что меня можно пустить в столь поздний час.

Шел как в тумане: все скрылось в дымке, видно дорожку, уходящую в бесконечность, и уличный фонарь, под которым стояла черная фигура.

Остановился в трех шагах от Геннадия. Молчим и смотрим друг другу в глаза. Не двигаемся. Он видел спасательный маячок для заблудшей души единственной внучки, я видел сильного духом человека, которого не сломило под гнетом судьбы.

Во мне порыв его обнять.

И я – обнимаю, не говоря ни слова.

Зачем слова?

Он плачет.

Я – тоже, в себе.

## Глава 3

Бархатный греческий сентябрь – это нечто! И не жарко, и не холодно. Туристов у берегов моря можно посчитать на пальцах; в самом море – и того меньше. Конечно, на базарах и достопримечательностях ожидаемая толкучка, но терпимо. Греки радушны, приветливы; располагают к себе, всегда готовы искренне помочь.

С первого дня влюбился в Грецию. Культура, атмосфера единения и покоя, местные красоты. Все слилось воедино – в музыку морской стихии – и запало в душу.

Великолепно!

Прям ворох эмоций – и они вырываются наружу. В ее глазах я полный идиот. Она успокаивает меня, смеется, говорит, мол, никакой я не идиот, просто большой ребенок, который открыл для себя новый мир.

Нет, правда, идиот, прожил до проступающей лысины на макушке и ни разу не был за пределами России. Чувствовал себя астронавтом, прибывшим на другую планету.

Все в новинку.

Катание на частной лодке вдоль моря. Быстрая езда по серпантину на арендованной машине, на которой мы проехали десятки городов и деревень. Древнегреческие руины – особенно взбудоражил Афинский акрополь. Погружение с аквалангом на дно Эгейского моря. Свежая морская еда в простых и недорогих тавернах.

Сегодня мы остановились в Афинах и покатались на велосипедах вокруг культурного центра Ньярхос. Она посетовала на узкие велодорожки и жителей, которые ходили по ним; я даже не обратил внимания: фонтаны, оливковые деревья, необычная архитектура парка, современные постройки – не до узких дорожек. Не до ворчания!

– Как себя чувствуешь?

– Немного устала.

– Может, в отель?

– Не хочу. Хочу понежиться в твоих объятьях.

– Это запросто, – я улыбнулся и обнял Викторию.

– Не так.

– Не так?

– Надо поехать к морю. Лечь на пляже – и нежиться.

– Ааа… тоже без проблем. Хватаем железных коней и – в путь! Ты точно не устала?

– Точно-точно. И хватит.

– Что хватит?

– Слишком сильно заботиться обо мне. Я уже не больна. Помнишь?

– Помню.

– Год прошел.

– Помню.

– И за год…

– Помню. Все помню.

– Не обижайся.

– Нет такой привычки.

– Есть, просто хорошо скрываешь.

– Есть, – согласился я.

– Я люблю тебя.

– Знаю. И я – тебя.

– Знаю.

– Поехали?

– Если будешь вести себя как паинька и нежить меня так, как я люблю… То обещаю раскрыть свой маленький секрет.

– Заманчивое предложение.

* * *

Мы нашли укромное местечко, где туристов было мало, а морских ежей много. Искупались; точнее сказать, окунулись и обратно на пляж – такова цена за уединение.

Легли на плед, глядя друг другу в глаза; Виктория грациозно обвила меня ногами и поцеловала солеными губами.

Было хорошо. Объятья и поцелуи. Шум волн. Трепавший волосы морской ветерок. Взаимопонимание. Чистое голубое небо, в котором главенствовали чайки. И любовь – взаимная, такая необходимая, исцеляющая.

Что может быть лучше, подумал я.

– Ты утаила какой-то секрет от меня. Помнишь?

– Не могу решиться.

– Только не говори, что тебя преследует отец из сновидений, который оказался прислужником дьявола и хочет…

– Сказки закончились, – перебила Виктория.

– Даже так. Что-то серьезное.

– Очень.

– Тогда сделай глубокий вздох – и скажи.

Она набрала в легкие морского воздуха, выдохнула и сказала, что беременна.

> 07.03.2019

> Пряхин Василий