Название книги:

Небесная канцелярия. Сборник рассказов

Автор:
Руслан Васильевич Ковальчук
Небесная канцелярия. Сборник рассказов

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Тот злополучный щиток Петрович все-таки сделал. Сделал на славу, насколько велела ему профессиональная сноровка, как того требовал начальника цеха и насколько позволяла чертова мать. К несчастью, щиток был не единственным объектом на производстве, требовавшим руки мастера с уже отцветавшим и отваливающимся ногтем большого пальца.

Не прошло и месяца после инцидента, как вновь случилась неприятность. В очередной раз погасли фонари, освещавшие небольшую аллейку перед заводоуправлением. Плевое дело. Петрович знал о проблеме, потому что проблема с завидной регулярностью напоминала о себе. Все дело было в контактной группе щитка, находившейся в здании завода. В отличие от «новогоднего», складского, щиток наружного освещения был вполне приличным на вид. Но уж очень старым! Менять «кишки» никто не собирался, и проблема решалась пресловутыми «временными мерами». Проблема наружного освещения перед руководством стояла на последнем месте, сразу после кабинета и кожаного кресла Петровича, поэтому финансировать облагораживание щитка никто не торопился.

Да и хрен бы с тем светом, если бы не главный инженер, не в добрый час решивший прогуляться по аллейке в темное время суток. Гордо дефилируя по своим владениям, грозный помещик впотьмах перецепился через какой-то дрын и растянулся, вымазав свой дорогущий костюм и порвав брюки.

Об этом досадном событии тут же узнал весь завод, включая Петровича. Главный инженер был человеком, не особо стеснявшимся в выражениях. А уж выражаться он мог красочно и долго. Матерный слог главного инженера, не уступавший певучестью пушкинским творениям, животворящим ручьем изливался на весь завод, вгоняя в краску молодых практиканток и вызывая неподдельную зависть у старожилов.

Прослушав вкратце изложенную альтернативную биографию и узнав о ближайших перспективах из уст раздосадованного главного инженера, Петрович принялся устранять неполадку. На удивление, щиток был исправен, о чем свидетельствовал яркий огонек тестера в руках электрика. И без того непростое дело усложнялось на глазах. Еще бы! Пятница! Вечер! И Петрович навеселе. События норовили повториться…

Единственным местом где, возможно, таилась проблема, был большой железный короб, присобаченный к первому от заводоуправления фонарю. Залезть в него можно было сквозь небольшие железные дверцы внизу, став по-собачьи и извернувшись дугой. За эту удачную конструкцию Петрович не единожды возблагодарил ее создателя, отводя тому отдельный котел в аду. Но делать было нечего, надо было устранять.

Оставив робу в помещении, чтобы не измазать и нацепив на голову фонарь, Петрович ринулся в бой, приняв весьма неоднозначную позу. И ведь, как на беду, тестер остался в робе. Не бежать же за ним, не так ли?

Беда не приходит одна…

Гороховая каша, съеденная Петровичем в обед, была на редкость вкусна. Но, видимо, что-то в рецепте не очень сочеталось с организмом электрика. Это «несочетание» буквально через час дало о себе знать загадочными бурлениями в животе и вполне конкретными позывами. Опасную симптоматику Петрович, как ему показалось, успешно подавил пятью стопарями «Пшеничной». Но ему показалось. Естество остро дало о себе знать, как только Петрович подле ящика принял позу, не очень-то приличную для приличной женщины и категорично неприемлемую для нормального мужика. Променад в заводоуправление и обратно грозила перерасти в сущую катастрофу перед лицом высокого начальства.

Особую пикантность позе придавали штаны, весьма неплотно державшиеся на иссушенном торсе электрика. Так и не найдя на чем держаться, штаны аккуратно сползли, обнажив волосатый зад Петровича взору главного инженера, стоявшего сразу за ним.

Каждый электрик знает, как в критических ситуациях обойтись без тестера. Петрович, будучи настоящим электриком в критической ситуации, принял волевое решение аккуратно потрогать пальцем соединение. Быстро так, вскользь. Если тяпнет – значит ток есть.

Но за палец Петровича никто не тяпнул. А это означало, что проблема таилась в кабеле, идущем к наружному освещению. И это автоматически означало, что решение такой масштабной проблемы точно откладывается на неопределенный срок. Ну, хотя бы до понедельника. На радостях, Петрович встрепенулся и лихо мотнул головой вверх, со всего маху приехав плешью во что-то железное и твердое, напоминавшее контакт. И Петровича ТЯПНУЛО.

Позабыв о пикантности позы, о высоком начальстве, о природных позывах и обо всем мирском, Петрович устремился в небеса. В это раз пендель был очень хорош!

Возле стойки Петровича уже ожидал совсем не добрый Рыжий в компании двоих светлых мужичков. На этот раз компанию Рыжему составил Маляр и еще один долговязый паренек. Высокий и худой, на тоненьких ножках, с пышными, кучерявыми волосами почти белого цвета, торчавшими в разные стороны, паренек очень смахивал на одуванчик.

Завидев знакомое лицо, Петрович воодушевился и на свою беду выпалил:

– О, снова галюн!

Рыжий, по-видимому, не очень согласный с такой трактовкой, незамедлительно отписал Петровичу смачную плюху. Версия о галлюцинациях тут же была отвергнута Петровичем, как несостоятельная.

– Не ждал я столь скорого свидания! – начал Рыжий. – И месяца не прошло. Но на собственную жизнь у тебя, как я погляжу, другие планы.

– Не понял, – с наивным непониманием ответил Петрович.

– А чего ты не понял, угорь электрический? То, что тебя током побило? Или то, что ты – хронический идиот?

– Как током? – продолжая тупить, возражал Петрович. – Линия то обесточена была! Я же пальцем ее пробовал!

– Ты бы еще …

– Молчать! – тут же прервала Рыжего Кассирша, доселе тихо писавшая что-то.

– … детородным органом попробовал! – повинуясь требованию ее величества бюрократии, перефразировал Рыжий. – Или ты думаешь, тебя в башку Амур стрелой долбанул?!

Твою дивизию! Неужели он, опытный электрик, опять дал маху?!

– Раз уж каску не носишь, хоть бы шапочку-вонючку свою одел! – продолжал Рыжий.

У Петровича действительно была вязаная шапочка, которая уже давно валялась в ящике электрика среди пыльных инструментов. Петрович надевал ее неохотно. Шапка неприятно кусала досадную плешь электрика и вызывала дикое чесание головы.

Подле Рыжего стояли и мило улыбались Маляр с Одуванчиком, предвкушая, видимо, дальнейшие повороты на редкость интеллектуального диалога.

– Вот ты, блин, покосившаяся вершина эволюции, вот почему ты тестер с собой не прихватил? – продолжал уличать Петровича в недочетах Рыжий.

– Так он того, в заводе был… – смело ответил Петрович, наивно полагая, что его ответа достаточно для оправдания.

– А с собой прихватить – не судьба? Это ж не ящик пива, неандерталец хренов!

Ну, ящик пива Петрович бы точно не оставил!

– Я его… того… забыл… – промямлил Петрович.

– Я тебе этот тестер в задницу воткну! – не унимался Рыжий. – Всегда под рукой будет. Тем более что руки у тебя оттуда же растут! Или лучше лом! Память здорово тренирует, склеротик!

– Не надо! – виновато ответил Петрович, понимая, что лом в заднем проходе ему по жизни понадобится меньше, чем тестер.

– Кстати, искрометный мой, – Рыжий разулыбался, предвкушая, видимо, какую-то пакость, – тебе твоя задница знатный сюрприз подготовила.

Маляр и Одуванчик, стоявшие рядом, расхохотались. Они, гады, наверняка знали, какой это такой сюрприз ждал беднягу Петровича! Лишь Петровичу было совсем не весело. Почему-то живо представлялся ржавый лом, которым дворник отбивал зимой наледь со ступенек. И виделся этот самый лом совсем не в руках у дворника!

– Так ведь напряжения-то… – продолжая не верить в свою досадную оплошность и ища ответа, предполагал Петрович, – не было его. Я же пробовал.

– Да ты, как я погляжу, совсем дурачок! – как теплое пиво, тут же вспенился Рыжий. – Напряжение-то! Пробовал! С какого лешего ты вдруг решил, что напряжения нет? Чердаком проверил? Долбануло? Если техника безопасности тебе уже не указчик – мозгами хоть воспользуйся! Тебя же, остолопа, в технаре учили! Думать учили, прежде чем свою бестолковку совать куда ни попади!

– Ну да. У меня и допуски есть, – оправдывался Петрович.

– Да я б тебе, падлюка, к батарейке допуск бы не давал!

– Так ведь не было же!

– Ты мне, гад, поспорь еще тут! Я тебе, полупроводнику, высоковольтную линию к котлу проведу!

Петрович решил прекратить бесполезный спор. Тем более что оправдательных аргументов у него, к сожалению, не было.

– Слушай, ну почему именно мне такие сказочные до…, персонажи достаются?! – взмолился Рыжий, обращаясь уже к Кассирше. – Вот чего не им, довольным мордам? – и Рыжий показал в сторону Одуванчика и Маляра, стоявших с откровенно довольными физиономиями.

Кассирша вместо ответа вручила Рыжему какую-то бумажку.

Рыжий глянул на бумажку и сквозь зубы прошипел что-то нецензурное.

– Пошел вон! – рявкнул он Петровичу. – В ближайшие двадцать лет я тебя видеть не хочу!

Рыжий щелкнул пальцами, и Петрович мигом оказался… на больничной койке.

Дико болела башка. Еще бы! На многострадальной плеши электрика, и без того не изобиловавшей растительностью, образовался шикарный шрам, как напоминание о славных подвигах мастера своего дела.

Но головная боль была лишь малой толикой того безутешного горя, что посетило Петровича, разделив его вполне размеренную жизнь на «до» и «после». Об этом удивительном по смелости событии Петровичу поведал Пяткин, пришедший в больницу проведать невинно пострадавшего электрика.

Да! Это событие войдет в анналы истории славных будней завода! О нем уже судачили все, кто имел язык и уши. Этот подвиг грозил стать притчей во языцех, быстро выпорхнув за пределы производства.

Никто! Никто из смертных, кроме нахальных голубей и годовалого внука, не смел так беспардонно обгадить главного инженера, в буквальном смысле этого слова! Когда Петрович, стоя в позе Сфинкса, пытался понять истинную суть тьмы, он попутно боролся с абсолютно естественными, но крайне несвоевременными позывами организма. И лишь невероятная сила воли Анатолия Петровича сдерживала негативное развитие ситуации. Как оказалось, сила тока куда мощнее силы воли. Как только святой Ампер захватил власть над телом незадачливого электрика, все его естество, до капли, с ураганной силой выстрелило наружу, уже не будучи сдерживаемым ничем. В лучших традициях черного юмора, выстрел пришелся как раз в того, кто на свою беду стоял сразу за Петровичем. Главный инженер, совсем не подозревавший о надвигающейся опасности, был обстрелян прямой наводкой уже безвольным орудием в руках коварного тока.

 

Пяткин умел здорово рассказать! Он смаковал каждый момент, то прерываясь на смех, то делая театральные паузы. Он мастерски обыгрывал каждый момент того, что было «до» и что стряслось «после». А Петрович? Бедняга краснел и бледнел по ходу рассказа, меняя цвета, как хамелеон, стонал и плакал… Такого конфуза в жизни Петровича еще не было! Петрович думал о том, как он, местами приличный человек, станет смотреть людям в глаза. Он с ужасом представлял, что с ним будет дальше. Даже повешенье посреди цеха казалось ему величайшей милостью!

Но судьба была благосклонна к Петровичу. За ту неделю, что он провел в больнице, его никто не четвертовал, не сжег и не расчленил тупым ножом. Даже больше! Его еще никогда так тепло не встречали на заводе! Теперь он был не просто Петровичем. Он стал «Артиллеристом» и «Ворошиловским стрелком»! Авторитет обычного электрика в глазах сотрудников возвысился до небес. Даже начальник цеха какое-то время был весьма почтителен с Петровичем, ехидно улыбаясь и издавая ртом в сторонку неоднозначные звуки. А главный инженер с того момента предпочитал не приближаться к Петровичу ближе чем на пять метров.

Теперь Петрович твердо решил приобрести две вещи: ремень и головной убор. И вскоре на его сухом торсе красовался кожаный ремень с блестящей бляхой, а голову украшала модная шапочка с надписью «Superman».

Серые будни рабочего человека вновь поглотили все буйство красок жизни, измазав все яркие оттенки памятных воспоминаний своей серостью. Унылая жизнь текла своим чередом, изредка прерывая свою унылость в дни авансов, получек и чьих-то дней рождения.

А вечерами… вечерами, после парочки заслуженных стопарей, Петрович курил, лежа на продавленном диване, и вслушивался в голоса многоквартирного дома. Дома ведь тоже умеют говорить, не так ли?

Дом Петровича, со всеми его квартирами, подъездами, двором и трансформаторной будкой был чрезвычайно многоголосым. Двор голосил воющей сигнализацией какого-то авто, владелец которого еще не ловил кирпич в лобовое, криками мальчишек, гонявших ошалевшего кота, суровой руганью мужиков и истеричными криками их прекрасных половинок. Из подъезда доносилось чахоточное кашлянье соседа, вышедшего проветрить засмоленные легкие. Сверху дом топтался пудовыми тапочками с железными набойками. Справа назойливо бубнил телевизор, включенный на полную громкость практически глухой и от того еще более вредной Клавдией Ивановной. А снизу… Снизу едва слышно доносился задорный детский смех и чье-то женское: «Сейчас поймаю!».

В жизни Петровича тоже были такие голоса. И женский: ласковый, нежный и любящий. И детский. Младенческий плач, сводивший с ума и днем, и ночью. Первое, выдавливающее слезу даже с самого сурового мужика, слово: «Папа». И ночные скандалы, слезы и мольбы: «Толя, не пей!». Все это было… И как-то в одночасье стихло с последним стуком дверью. С годами голоса минувших дней стихали, перемешиваясь с однотонным гулом рутинного бытия. Петрович уже едва мог вспомнить те интонации, те оттенки и переливы, что когда-то звучали в унисон с его порхающей душой. Все когда-нибудь проходит: и радость, и боль, и разочарованье… Когда-нибудь, в самый неподходящий момент, вот так вот хлопнув дверью перед самым носом, уйдет жизнь. Уйдет, так и не дав сделать самого главного, самого важного, самого-самого, что сделать следовало в первую очередь.

Внезапно телевизор справа затих, сменившись старушечьими причитаниями, вскорости переросшими в брань скрипучим, старушечьим голосом.

– Да ты ж ирод окаянный, сто чертей тебе в зад!

«По мою душу» – быстро смекнул Петрович и, нырнув в тапочки, выскочил в подъезд в продранных труселях и майке-алкоголичке.

Клавдия Ивановна, почтенная старушка, современница Сталина и ярый адепт коммунизма, внезапно лишилась последней радости жизни. Телевизор, бывший ее глазами и ушами, скоропостижно прекратил вещание, уставившись на нее одним, как у циклопа, выпуклым глазом.

– Да что ж это деется? – причитала Ивановна. – Ты ж, лиходей, давеча мне говорил, что будет работать. Ты ж, гад, даже пузырь вперед взял, чтоб тебе пусто было!

Петрович вспомнил, как клятвенно обещал своей соседке починить проводку. В ее квартире, видевшей последний раз ремонт сразу после постройки дома, все давно пришло в полнейшую негодность. Розетки, питавшие электроприборы живительным током, просто разваливались на глазах. Да и проводка была ни к черту. Ремонт старушка делать не собиралась. К чему он ей на старости? Петровичу в возникшей ситуации ничего не оставалось делать, как кинуть пару проводов от электрического щитка в квартире.

Петрович намеревался протянуть провода по плинтусам и надежно их закрепить, чтобы бабка ненароком не перецепилась и не дала дуба, рухнув по вине соседа. Он даже кинул «временные меры» в виде свободно болтавшихся проводов, которые змеей вились к переноске телевизора. И он даже клятвенно пообещал «все сделать», взяв со старушки аванс поллитровкой. Но руки никак не доходили. Само собой, провод, питавший отраду жизни Ивановны, постоянно задевался, бился дверью о лутку и выдергивался, нарушая «временное соединение».

Петрович резво мотнулся за отверткой и, будучи облаченным в продранные семейники с майкой-алкоголичкой, полез на табуретку, чтобы восстановить справедливость и дать жизнь скоропостижно потухшему зомбоящику. Электрик прекрасно помнил досадный инцидент, ставшийся с ним на заводе. Но обесточить щиток в квартире не представлялось возможным. Чахоточный пенсионер-маразматик, дабы пресечь возможное воровство родненькой электроэнергии коварными недругами, задул щиток на этаже монтажной пеной. И чтобы обесточить старушку, нужно было обесточить весь дом. А такого проступка соседи Петровичу точны бы не простили.

С аккуратностью врача-офтальмолога, Петрович скрутил петлю, вставил в нее болт и уже готовился к главной части операции: точному попаданию в резьбу контакта. Чтобы болт не выпадал, Петрович предусмотрительно поместил в борозду немного пластилина. Болт четко держался на отвертке, петля на болте, провод на петле… Все было более чем продумано. Единственной непродуманной вещью был сам провод, спагетиной ниспадавший на пол и норовивший своей тяжестью открепить болт с отвертки. Петрович запихнул провод себе между ног, облегчив тем самым всю конструкцию.

Каждый настоящий электрик знает: изоляции доверять нельзя! Даже если выглядит она вполне сносно. Знамо дело, Петрович был в курсе, но то ли позднее время, то ли заслуженные 200 грамм… Петрович упустил из виду самое главное. Провод, который бился и пинался старушкой достаточно длительное время, таки обнажил свою медную внутренность. И именно в том месте, которое горе-электрик так крепко прижимал к себе. Еще большей бедой было то, что семейники Петровича вытерлись до дыр именно там, в самом деликатном месте. И именно туда Петрович неосмотрительно прислонил провод.

«Попасть бы в резьбу с первого раза …».

Петрович, привыкший к трудностям и видавший виды за долгие годы тяжелой жизни, совсем не ожидал такого удара судьбы! Он в одночасье вжался весь, вобрав в себя даже ноги до колен, и издал пронзительный писк, как вскипевший чайник. Даже пендель, последовавший следом, не показался Петровичу таким уж болючим, как это нежданное копье судьбы, воткнутое злым роком в самое сокровенное бедолаги.

Возле стойки Петровича уже ожидала делегация из человек десяти. Популярность электрика росла и на самого отчаянного из смертных пришли подивиться еще несколько личностей. Естественно, среди них были Маляр и Одуванчик. Все с воодушевлением смотрели: то на Петровича, шкандыбавшего к стойке в раскорячку, то на Рыжего, бурлившего от переполнявших его эмоций.

– Да вы посмотрите, кто к нам пожаловал! – начал Рыжий. – Не иначе, как электрик от Бога!

Петрович, к тому моменту добравшийся до стойки неуклюжей походкой, почтенно поклонился.

– Я вот что тебе скажу, мил человек, – продолжал Рыжий, с трудом сдерживая обуревавший его гнев, – нихрена ты не человек! Ты, сука, кот! И свои девять жизней ты, по ходу, уже просрал!

Петрович не стал спорить, понимая всю серьезность своего положения.

– Ей Богу, ты своей смертью не умрешь!

– Хотелось бы не сейчас… – тихонечко, с надеждой в голосе пропищал Петрович.

– Да хрен тебе! – рявкнул Рыжий, и уже обращаясь к Кассирше, серьезно заявил: – Если ты его нынче на тот свет не отправишь, я его сам прикончу, своими собственными руками!

– Все, согласно предписанию, – улыбаясь, ответила Кассирша, которая предполагала, по-видимому, благоприятный исход событий.

– Дуракам и пьяницам везет, – с улыбкой заметил Маляр.

– Ага! – раздосадовано ответил Рыжий. – А тут, как на грех, двое духов в одном флаконе!

Петрович тихонечко стоял, съежившись, как его интимное место в холодной воде.

– И правильно тебя по … долбануло, – продолжал злословить Рыжий, – такие размножаться не должны!

Кассирша вызверилась на Рыжего за сквернословие, а Петрович тем временем тихонько проверил внутренности семейников. Сквозь легенький дымок виднелось все, что должно было виднеться. От сердца отлегло, и Петрович с облегчением вздохнул. Почему-то неожиданно захотелось холодного пива.

– Смолы тебе кипящей, а не пива, алкаш-недоучка! – злобно прорычал Рыжий, читавший без какого-либо труда и без того не особо мудреного Петровича. – Вспомни лучше что-нибудь хорошее из своей, я надеюсь, скоропостижно оборвавшейся жизни.

Петрович стал думать о хорошем.

Он стал думать о даме своего сердца. Екатерина Алексеевна, повар заводской столовой, к которой Петрович питал неподдельный интерес, была как раз из тех женщин, мимо которых просто так не пройдешь. Широкой души и тела, Катерина Ляксеевна была воплощением как раз тех женщин, о которых в свое время писал Николай Алексеевич. И коня на скаку, и пироги из печи… Все было в ней. Ее необъятный бюст, колыхавшийся галерой на вольных волнах, сводил Петровича с ума! Без меры широкие бедра и то место, откуда они росли, не давало покоя ни днем ни ночью! Приобнять Катюшу можно было только вдвоем, столь широка она была в талии. Но Петрович никак не мог терпеть конкуренции и с удовольствием обнимал свою ненаглядную в одиночку, вжимаясь в ее мягкости и пухлости полностью, без остатка. Те редкие моменты уединения, которые скупо отпускались возлюбленным суетной жизнью, становились сказкой наяву для, в общем-то, одинокого мужика, коим и был Петрович. Екатерина Алексеевна, будучи женщиной широкой во всех смыслах, отвечала Петровичу взаимностью. Даже с лихвой! Петрович никогда не упускал возможности отведать из рук любимой пироги неземного вкуса, которыми разлюбезная Екатерина Алексеевна пыталась откормить исхудавшего электрика. Ах, Екатерина Алексеевна! Та женщина, с которой Петрович предпочел бы провести остаток жизни!

И как-то грустно тут стало Петровичу. А что, если он по своей глупости так и не увидит больше своей Джульетты?

– Да вы посмотрите на этого Дон Жуана! – внезапно вскипел Рыжий, оборвав думы электрика о прекрасном. – Его только что током долбануло, он, можно сказать, готовится ласты склеить… И думает о бабах! Тебе что, ничего другого хорошего на ум не приходит?!

Петрович даже не знал, как ответить. Чем ему Катюша-то не угодила?

– Детство вспомни, балбес бесчувственный! – ерничал Рыжий. – Помнишь, велик тебе подарили? Ты еще шкетом мелким был, под рамой ездил.

Петрович вспомнил своего педального коня по кличке «Украина». Большой, зеленый, с железными колесами и пронзительным звонком, велик для тогдашнего Толечки был вершиной мечтаний, одним ранним утром ставшим его собственным, двухколесным счастьем.

Петрович закрыл глаза и представил себе свою старенькую «Украину» и себя на ней. Но верхом на мечте почему-то ехал не шкет малолетний, а взрослый мужик, Анатолий Петрович, электрик пятого разряда и заслуженный «Артиллерист». Да не сам. На раме сидела его возлюбленная Екатерина Алексеевна…

– Да ты совсем дурак, Петрович?! – снова возмутился Рыжий. – На кой хрен ты свою клушу неподъемную на велик запер?! Она ж тебе его раздавит к монахам! И ты, с твоим-то счастьем, полетишь с него на полном ходу, шею свернешь и ласты склеишь!

От греха подальше, Петрович в мыслях тут же ссадил ненаглядную с велика.

 

– Хотя нет. Оставь, – немного подумав, добавил Рыжий, – может, так убьешься.

Для присутствовавших при диалоге время проходило быстро и весело. Во всяком случае, об этом говорил их живой интерес к беседе, их улыбки и местами даже смех. Чего нельзя было сказать о троих действующих лицах.

Петрович стоял, испытывая мучительную боль внизу живота, коварный страх перед пугающей неизвестностью и дикую жажду, утолить которую могло только холодное пиво. Каждая секунда для Петровича была сродни мукам на дыбе.

Рыжий, предполагавший, к своему несчастью, крайне благоприятный исход событий для отчаянного электрика, злился и пыхтел как паровоз. Какого-либо желания торчать тут дальше, исполняя роль лузера и клоуна, у Рыжего совсем не было.

А для Кассиршы, что-то усердно писавшей, прерываясь на приструнение злословий Рыжего, время, по-видимому, совсем никуда не шло.

Дабы скоротать томительное ожидание, Рыжий потянулся в карман за портсигаром.

– Будешь? – предложил он Петровичу.

Петрович, утомленный перенасыщенным днем, с удовольствием потянул сигаретку из рук недруга. Но смачно покурить это… ну, в общем, люди такое не курят. Первая же затяжка сожгла Петрович изнутри и норовила вывернуть сожженного электрика наружу. Едва сдержав рвотный порыв, Петрович, криво улыбаясь, протянул курево Рыжему обратно.

– Не пошла что-то, зараза, – пискляво прохрипел Петрович, – крепкая очень!

– Привыкай, – спокойно ответил Рыжий, покуривая адский табачок и испуская едкие клубы дыма, в сравнении с которыми иприт был освежителем воздуха, – лет за двести втянешься.

Раскуривать эту смесь навозной кучи, ядреного пороха и радиоактивных отходов ближайшие двести лет в планы Петровича аж никак не входило.

Внезапно Рыжий заговорил с Петровичем не как гад, желавший ему скорейшей смерти, а как старый приятель, не видевший своего кореша пару лет.

– Вот скучно ты живешь, Толян, однообразно как-то. Работа, дом… Даже бабу себе скучную завел. Не причуд тебе, не мозго…

– Язык отрежу! – своевременно пресекла попытку нарушения лингвистического режима Кассирша.

– Занялся бы чем интересным… – продолжал Рыжий, – вот альпинизмом, например. Ты же ни разу по горам не лазил.

– Он же тебе не горный козел, а электрик от Бога! – сквозь смех, вставил замечание Маляр.

– Помолчи, пернатый! – огрызнулся Рыжий и продолжил: – Или саперное дело изучи. Интересно ведь! А хочешь на дельтаплане полетать? Я тебе с деньгами помогу, не волнуйся!

– Не юли, Штирлиц! – снова подкалывал Маляр.

Рыжий, оставив попытки обходными путями «вскрыть» неприступного электрика, пошел в лобовую. Он схватил Петровича за грудки и очень правдоподобно взмолился:

– Петрович! Ну, будь же ж ты гуманистом, ну убейся хоть раз по-человечески! Я тебе такие похороны отгрохаю – арабский принц от зависти сдохнет! Самого модного попа приглашу. У меня концы есть, если что. Хочешь, в Кремлевской стене замурую. Хочешь – в великой китайской. Да черт с ним, даже в стене плача! Будешь своими мощами искрить, пугая упоротых религиозников по обе стороны! Только убейся!

От перспективы убиться Петрович весь затрясся, как осиновый лист на ветру. Жить очень хотелось! Хотелось бы хорошо жить, но можно и так: с пропаленной лысиной и подкопченными тестикулами.

Обстановку разрядила Кассирша.

– Предписание! – огласила она лукавым голосом, протягивая Рыжему бумажку.

– Предписание! – перекривил ее Рыжий и нехотя взял бумажку. На лице Рыжего мигом отразилось все то, что таила в себе спасительная инструкция.

Но Рыжий не сдавался. Он решил испугом взять неприступную крепость. Размахивая спасительной бумажкой, он стал осыпать многострадальную голову бедного электрика нешуточными угрозами, которые только могли прийти ему на ум. Он сулил Петровичу котел с кипящей смолой, электрический кол, воткнутый в анус, вечные муки и полное забвение… Все, решительно все, чем можно было напугать до смерти, летело прямо в Петровича!

Все присутствовавшие: и Кассирша, и Маляр, и Одуванчик прекрасно понимали, что коварный демон просто блефует. Любой, взявший в руки предписание, обязан его выполнить. Просто обязан – и все! Но Петрович-то об этом не знал, принимая летевшее в него за чистую монету! И бедняга начал впадать в ступор от страха.

Каждый…, ан нет, не электрик! Всяк, кому интересна дикая природа, знает о такой удивительной способности диких тварей, как миотоническое оцепенение. Это когда животное моментально застывает перед лицом угрожающей ему опасности. Козы падают замертво, змеи притворяются дохлыми…

Что-то подобное случалось и с Петровичем в минуты дикого страха. Об этом самом обыкновении Толика прекрасно знали все, кто его хорошо знал. И старались избегать этого. Ведь оцепеневший Петрович уже не представлял никакой ценности ни для друзей, ни для общества. Даже трансплантологи вряд ли отважились бы работать с таким материалом.

Об этом обыкновении электрика прекрасно знал и Рыжий. Но в пылу рукопашной атаки Рыжий настолько раздухарился, что даже не заметил, как Петрович устремился в крутое пике. Электрик, прежде хоть как-то контактный, начал стремительно превращаться в памятник некогда живому Петровичу. Сквозь остекленевшие глаза отчетливо виднелась задняя стенка черепной коробки! Взгляд Петрович был столь же бессмысленным, сколь взгляд хомячка за секунду до того, как его раздавит хозяйская задница!

Это был полный провал! Извлечь Петровича из бездонного «ничего» мог только двенадцатичасовый молодецкий сон. Ну, или удар электротоком. Наверное…

И Рыжему, внезапно осознавшему свою несостоятельность как педагога-карателя и обличителя грехов, ничего не оставалось сделать, как в сердцах буркнуть: «Идиот» и щелкнуть пальцами, испарив ненавистный биоматериал с глаз долой.

Таким вот: безмолвным, бездвижным и бессмысленным Петровича обнаружила скорая, вызванная до полусмерти перепуганной Ивановной. В этот раз врачи решили не торопиться с выпиской, попридержав лихого рысака от очередного забега со смертью, и прописали больничный режим на месяц.

Месяц загорать на больничной койке было занятием очень скучным. И Петрович, как только наладил дела с хозяйством и привычной ходьбой, принялся налаживать отношения с персоналом. С кухней конечно. Еда – в первую очередь!

Нет, с гостинцами от Екатерины Алексеевны было все в порядке. Пропитание поступало регулярно и в объеме, не подвластном даже зверскому аппетиту обычного человека. Но Петрович-то был не один. Соседи по палате, соблазняемые чарующими запахами, тоже нуждались в подпитке. И подпитывались они, надо сказать, так усердно, что порой даже Петровичу ничего не оставалось. Толя был парнем не жадным и с радостью раздавал все пироги и плюшки, коими потчевала его ненаглядная. Но вопрос с кухней все равно стоял на повестке дня. На больничных харчах далеко не уедешь.

Ко всему прочему, коллеги многострадального электрика, прознав о постигшем его ударе, не заставили себя ждать с визитом. А как иначе? Очередной день рожденья! Надо отметить! Если удача и дальше продолжит улыбаться Петровичу своим клыкастым ртом, жизнь электрика рискует превратиться в безумный круговорот беспробудного пьянства.

Благо дело, повариха в той больнице была сдобной булочкой. Она так же вкусно пахла корицей, так же румянилась женской красой и была столь же пухленькой и мягонькой, как свежая выпечка. Петрович быстро наладил с ней контакт. Уж кому-кому, а электрику – так точно на роду написано контакты налаживать. И вопрос с провиантом, равно, как и с горячительным, перед Петровичем уже не стоял, вплоть до самой выписки. Почти…

Как-то, когда выписка уже маячила на горизонте, в душевном разговоре за жареной картошечкой с домашней наливкой, пожаловалась Петровичу повариха на вытяжку в кухне. То работает, зараза, а то не работает. И уж сколько она начальству ни говорила – а все без толку. Им не до кухни, видите ли! Как жрать мастерски приготовленные вкусности – так первыми, а как вытяжку наладить – не до кухни. Лицемеры, одним словом!

Бесплатный фрагмент закончился. Хотите читать дальше?

Издательство:
Автор
Поделиться: