# Это просто…

Богдан Васильевич Королев

Они познакомились в баре московского кинотеатра. Ей двадцать, она совсем недавно вышла замуж, ему тридцать, он обычный холостяк, который ходит каждую пятницу в кино. Ничто их не связывает, но их отношения – это просто… История о том, как обыкновенное знакомство перерастает в ночной диалог в постели под звуки дождя и космические образы темноты.

Раз в жизни надо купить кровать. Я ее купил, а затем появилась эта девушка. Она была на десять лет младше, простая и красивая. Понимание того, что она нашла во мне: тридцатилетнем мужчине с первыми островками лысины и зачатками морщин на вечно угрюмом лице, заканчивалось и полностью однажды разбилось о скалы бесконечного безумия, которое мое же сознание породило в первые недели нашего знакомства. Вполне возможно, что она просто увидела мою мнимую состоятельность, которую ошибочно можно определить по хорошему костюму и кожаным туфлям. Да, еще я мог купить новую двуспальную кровать, но об этом уже сказано было выше, поэтому повторяться не хочется, все это лишнее и не более, чем попытка поймать черную кошку в темной комнате.

Мы познакомились в баре одного московского кинотеатра, куда я ходил по ежепятничной привычке смотреть очередной, и скорее всего, проходной фильм. Она села рядом в ожидании начала сеанса и сидела молча. Я сидел молча тоже и периодически отпивал американо из картонного стаканчика с белой пластиковой крышкой. Она сидела и смотрела на черную меловую доску, на которой было написано меню бара кинотеатра. Из-за барной стойки как джинн из бутылки вылез бармен.

– Девушка, что желаете? Кофе, чай, газированные прохладительные напитки? – проговорил бармен заученную за годы фразу монотонным голосом, также давно лишенным энтузиазма.

– Нет, спасибо, ничего не надо.

– Окей, – ответил бармен и ушел к другому концу стойки. Взяв тряпку, он вольяжно, неспешно протирал деревянный массив стола.

До сеанса оставалось еще двадцать минут. Я уже успел допить свой кофе и поставил пустой стаканчик рядом, сняв с него крышку. В стаканчике на дне растеклась последняя и самая сладкая капля кофе. Я посмотрел на нее и не решился допить. Бармен неспешным шагом прошел от того места, где стоял еще минут десять назад, к тому месту, где сидели мы, протирая параллельно своему ходу стойку. Не дойдя до нас пару шагов, он остановился, почесал затылок, развернулся и, подобно челноку в ткацкой машине, побрел обратно. Я посмотрел на девушку, она посмотрела на меня, повернув голову в мою сторону практически одновременно со мной. «Вот это синхронизация», – подумал я.

– Ты кофе пьешь? – мой вопрос казался неуместным, а голос непривычным моему же уху.

– Да, пью, – ответила она.

– Капучино?

– Да, спасибо, – она слегка улыбнулась.

– Бармен, один капучино, а мне повторите американо, пожалуйста, – я выложил на стол купюру в пятьсот рублей.

– Если хочешь, я могу вернуть тебе деньги…

– Не хочу, чтобы ты их мне возвращала.

– Хорошо, – ответила она.

Мы сидели молча до самого начала фильма, если не считать пары фраз, которыми мы перекинулись уже за кофе. Так я выяснил, что ей всего двадцать, и она работает учителем младших классов школы. Сама она была среднего роста, имела правильные черты лица, слегка смуглую кожу и пару едва заметных веснушек на щеках, акцентирующих скулы. Небольшой нос напоминал аккуратно встроенный треугольник, а темные, цвета сваренного утром кофе, глаза заканчивали ее простой, но в то же время, уникальный образ, гармонируя с каштановыми волосами, доходящими до лопаток.

До безобразия скучное кино проецировалось на белый холст зала, банальные герои и их роли в этой картине представали в темноте. Ощущение от фильма можно было описать скрипом песка на зубах после проглоченного безвкусного комка пыли. Мы сидели одни в этом, по меркам кинотеатров, маленьком зале, где вместо настоящих кресел стояли самые обыкновенные стулья. Изредка в зал заглядывал билетер, молодой парень лет двадцати трех со шкиперской бородкой, чтобы, вероятно, проверить, не уснули ли мы, просматривая этот фильм. На очередном предсказуемом сюжетном повороте, мозг независимо от сознания дал команду ногам встать. Я начал собираться, меня понесло к выходу.

– Уходишь? – спросила она, оторвавшись от экрана. Глаза ее блестели в его свете.

– Да, ухожу, – я взял кожаный портфель, стоявший под моим стулом.

– Тогда я тоже уйду.

Я ничего ей не ответил. Она взяла свою сумку, повесила ее на плечо, и мы вышли из зала. Парень-билетер поднял глаза, оторвавшись от смартфона, а затем снова равнодушно опустил их в экран, утонув в нем окончательно. С ней мы спустились на первый этаж, взяли из гардероба вещи, единственные висевшие там. Ее пальто цвета «индиго» и шерстяной шарф цвета «крем-брюле» замечательно гармонировали между собой. Шарф она повязала внутрь, а затем закрыла его тканью пальто. Накинув свое черное пальто, я взял зонт-трость. Мы вышли на улицу, где осень активно набирала свои обороты.

Бесконечная морось шла от свинцового неба. И, казалось бы, почему не открыть сейчас этот огромный зонт? Но я этого не делал, ибо морось просто переходила в туман, а над дорогами превращалась в обыкновенный смог, таким образом полностью исчерпывая нужду в зонте как таковом.

Какое-то время мы стояли спиной ко входу в кинотеатр. Влажный воздух, пропитанный дождем, будто кекс пропитанный ромом, проходил внутрь и оседал там такими же мелкими дождевыми каплями. Машины мельтешили подобно вялым осенним осам, проезжая по мокрому черному, от этой самой небесной воды, асфальту, а я смотрел вслед уносящимся красным огонькам фар. И эта девушка в пальто цвета «индиго» стояла рядом, практически не шевелясь, лишь изредка покачивая головой в несуществующий такт музыки дороги. Немного это было похоже на то, что она просто разминала затекшую за неполный киносеанс шею.

– Ну, мне туда, – я показал острым металлическим кончиком зонта в сторону высокого многоэтажного серого дома, – мой дом. Я живу там.

– Приятно было познакомиться, – она кивнула, предварительно посмотрев мне в глаза, – а мне туда, – она показала в противоположную сторону. В сторону, где находилось метро, – мне на метро еще пару станций вниз от центра.

– Отлично, приятного вечера, – сказал я ей и развернулся, чтобы начать свой путь и завершить это непонятное и странное знакомство.

– Подожди, – сказала она, как только я прошел немного вперед.

– Да? – я повернулся к ней и увидел эту живую дистанцию между нами.

– Можно к тебе в гости? – спросила она, стоя все на том же месте.

Казалось, что асфальт никогда не высохнет. Он был пропитан до самой глины московской земли. Если бы завтра в Москву вернулось жаркое лето, ну, или хотя бы вышло жаркое солнце, подобное июньскому, от испарений было бы не спастись. Но было очевидно, что яркое горячее солнце не выйдет, а лето не вернется в регион. Осень уже плотно укоренилась здесь своей промозглостью.

Я смотрел на нее минуты две, и это время казалось очень долгими. В моем сознании, где-то внутри крутился ее вопрос: «Можно к тебе в гости?» И единственная вещь, которая несомненно ставила четкий блок и отправляла этот запрос на «повторную обработку», была ничем иным, как наше незнание друг друга. «С одной стороны, – думал я, – ну почему бы и нет, вроде бы, человек, в меру видимых качеств, адекватный. Но… Я ее совершенно не знаю, – я пытался мыслить уже логически, – а вдруг она сделает что-то не очень хорошее, ну или просто неприятное».

– Ну, так можно? – она спросила еще раз.

– А твои родители не будут против того, что ты ходишь в гости к тридцатилетним дядям?

– Нет, не будут.

– Но, ты же меня совсем не знаешь? Вдруг ты зайдешь ко мне домой, а у меня на полке в банках стоят заспиртованные кошки?

– Нет, ты не похож на маньяка или того, кто спиртует кошек.

– Почему?

– По тебе видно, что ты добрый.

– Тебе не кажется, что это очень примитивная логика?

– Нет, не кажется. Так что? Можно к тебе в гости? – она опять задала этот вопрос.

– В чем подвох?

– Никакого подвоха.

Я стоял и ничего не понимал. И мерзкая морось начинала меня раздражать, а капли постепенно превращались из мелких в крупные. Дождь расходился.

– Ну?

– Ладно, пойдем, – я выдохнул, и пар разлетелся куда-то вперед и рассеялся.

Она стала приходить раз в полторы-две недели. Нет, мы не занимались любовью. Это был просто… секс. Секс и ничего более. Я не назову его чисто механическим, и он таковым не был. Что-то среднее между занятием любовью и механикой, если быть точным, если здесь вообще необходимо что-то уточнять. Мы просто и беззаботно занимались тем, что приносило удовольствие нам обоим, а потом просто лежали и разговаривали.

Вполне скоро я узнал, что она была замужем чуть больше года, что муж ее на три года старше. Казалось, что наша с ней связь абсурдна. Хотя, она как раз таки и была абсурдна. Я не понимал, зачем ей это нужно. Но что-то внутри ее сознания позволяло идти ей на этот шаг, отдаваясь совершенно незнакомому мужчине (мне) с некоторой периодичностью. Возможно, это ее просто возбуждало, не столько в интимном плане, сколько в обыкновенном азарте обстояло дело. Чувствовал ли я себя использованным? Риторический вопрос. Мне просто было все равно. И да, мне было хорошо.

В один из очередных вечеров она лежала, уткнувшись носом в мою шею. Я чувствовал ее дыхание. Размеренное и теплое, от которого по коже шли мурашки. Они спускались от того места, где ощущался нежный практически бесшумный поток, вниз, минуя ключицу и переходя на грудь. Ногтем эта девушка с каштанового цвета волосами и редкими веснушками проводила белую вдавленную полосу от паха, слегка задевая волосы, вверх к пупку. Полоса становилась красной. Затем она чертила петлю на моем животе, которая потом переходила в полосу, идущую от верхних отделов пресса к ребрам и груди. Она как и предыдущая полоса постепенно краснела, как бы являясь приемником прошлой линии. Мурашки «эффектом домино» продолжали свой ход от груди к животу и паху, покрывая всю правую часть моего торса.

– Как интересно… – прошептала она, уже разглаживая ладонью бугристую от мурашек кожу.

– Что? – спросил я, всматриваясь в черный от темноты белый потолок. Если бы я закрыл глаза ровным счетом ничего бы не поменялось. Возможно, я бы просто провалился в сон.

– А левая часть гладкая, – она слегка дотронулась подушками пальцев до левой груди.

– Физиология, – я немного повернул голову и сквозь темноту разглядел каштановую копну волос.

– Откуда знаешь? – ее рука остановилась на груди справа и замерла.

– Отголоски молодости, не более, – большим пальцем я провел вдоль позвоночника вниз, прощупав каждый выпиравший из-под кожи позвонок.

– Так хорошо, – прошептала она, и ее губы застыли в незаконченном поцелуе на моей шее.

– Нравится?

– Ага…

Я еще раз провел большим пальцем по направлению позвоночника, сделав акценты на каждом из позвонков. За окном по карнизу били капли осеннего дождя. Невидимый небесный барабанщик решил показать нам свое соло. Оно убаюкивало и пронзало тишину темноты квартиры, которая сгустилась так сильно, что стала похожа на желе или мармелад. Еще немного и можно было бы взять эту тишину обеими руками. Наверное, в такой тишине рождались звезды миллиарды лет назад. Маловероятно, что тогда тоже была осень, но, если бы это было так…

В какой-то момент мне показалось, что она уснула. Ее дыхание было тихим и ровным как ход виниловой пластинки, когда заканчиваются дорожки на черном пластике. Диск просто размеренно крутится, а игла немного шипит через динамик, проходя все один и тот же круг снова и снова. Звук ее размеренного дыхания отражался от моей кожи и долетал до ушей. И несмотря на его спокойную тишину, он все равно казался достаточно громким, однако до тех пор, пока я к нему не привык и перестал слышать, погрузившись в состояние пустой темноты, в которой не было даже барабанной дроби дождя.

– Эй, ты что, спишь? – спросила она полушепотом.

– А, что? Нет, – ответил я, даже не понимая, говорю я правду или лгу. Мрак же рассеялся сам собой, снова вернув звуки дождя в мой мир.

– Не спи, – сказала она и положила свою голову мне на грудь.

– Хорошо, – я снова взглянул на ее копну волос, – может тогда выпьем кофе?

– Нет, давай лежать дальше. Я не хочу, чтобы ты уходил.

В такие моменты кажется, что время застыло, но на самом деле оно летит подобно космическому кораблю в бесконечном пространстве величественного космоса. И пусть в нем другие законы, другая физика, все совершенно другое, корабль все равно летит. Я больше не ведал, который сейчас час: прошло два часа или половина только лишь одного. В любом из случаев – время неумолимо: оно может стекать подобно смоле дерева по коре, капая на проросшую рядом зеленую траву, а может нестись с огромной скоростью как на встречу тебе, так и прочь от тебя.

– Почему ты не женился? – она впервые за все это время, что мы лежали, подняла взгляд на меня и пристально посмотрела мне в глаза сквозь темноту.

– Это очень неконкретный вопрос… – я посмотрел в ее черные глаза, – что ты имеешь ввиду?

– Тебе тридцать, ты – холостяк, почему ты до сих пор не женат?

– Возможно, я просто случайно упустил этот момент, а возможно, просто его не было…

– Ну, я не верю.

– Почему же?

– Похоже на отмазку.

– Что поделать, раз так, – я снова смотрел в потолок, пытаясь сам себе ответить на этот же довольно простой вопрос.

– Ты не хочешь об этом говорить? – она провела ладонью по моему животу.

– Нет, не то чтобы не хочу, – я завел пальцы в копну каштановых волос, – просто это достаточно сложно, надо думать и анализировать. А сейчас это тяжело сделать. Скорее всего, просто не было подходящего человека рядом, вот и весь ответ.

– Хорошо, я не буду больше копать в этом направлении.

– Да нет, ты меня неправильно поняла. Не то, чтобы я не хочу говорить об этом. Конечно, нет, это не секретная какая-то информация…

– А почему не секретная? – и она провела кончиком носа от груди к шее, так иногда делают кошки.

– Сейчас сделала как кошка, – подметил я.

– А ты разве не знал? – ее голос был очень похож на шепот, но по сути не был им.

– Чего?

– Люди – это кошки.

– В смысле?

– Кошка появляется в твоей жизни только тогда, когда это действительно нужно. Но даже, если сама судьба говорит тебе о ее, то есть кошке, необходимости, это еще не значит ровным счетом ничего, ибо она может просто прийти, посмотреть, а затем уйти. Также и человек: он появляется, но ты просто можешь проконтактировать с ним невербально и нетактильно, а просто, увидев издалека, и на этом все.

– Мне нравится эта идея. Правда, она мне кажется достаточно сложной для восприятия. Я иногда иначе объясняю взаимодействие между людьми.

– Как?

– Я представляю наш мир…

– Тип вселенную?

– Ну, да, что-то вроде. Так вот, это огромное пространство, а каждый человек – это корпускула, несущая свою энергию. Корпускула или частица, которая летит бесконечно в этом пространстве, сталкиваясь с такими же другими как и она. С некоторыми она сталкивается, отскакивает, изменяет траекторию своего полета, а с другими как бы склеивается, и вот они несутся вместе. От них могут отлетать новые корпускулы, с течением времени и так далее.

– А говоришь, что это я сложно объясняю, – она запихнула под мою правую ногу свою левую, а свою правую закинула поверх моих двух. Бедром я почувствовал выступавшие острые короткие волосы на ее лобке и шедшее от нее тепло.

В комнате было свежо. Открытое на кухне окно медленно, постепенно охлаждало общее пространство квартиры, начиная с ее пола и воздуха непосредственно. Вместе с квартирой охлаждался и я. Если сначала я лежал и не чувствовал прохлады из-за вихря серотонинового коктейля и расширенных сосудов по всему телу, то спустя час начал ощущать сначала легкую прохладу, которую находил в какой-то степени даже приятной, а потом понял, что приятная прохлада стала совсем некомфортной мне. Особенно это стало понятно тогда, когда я оказался в захвате ее теплых ног под одеялом. Сама же она находилась под одеялом практически вся, если не считать голову и руку.

– Замерз? – и не дожидаясь ответа, она раскрыла одеяло. Так мы легли уже лицом друг к другу. Одеяло бесшумно опустилось где-то сзади, создав некое теплое подобие капсулы, – холодный.

– Немного. Зато ты теплая, – я прижался к ней и почувствовал ее нежную теплую грудь.

– Так, и что там было дальше?

– Ты о чем?

– Ну, ты говорил про несекретную информацию, а потом мы отвлеклись на кошек и корпускулы.

– Ах, это. Знаешь тут все как у всех. Для начала стоит понять, наверное, что есть любовь? А я, собственно, этого не понимаю. К четвертому десятку я лишь уверовал в то, что любви не существует…

– Это весьма грустно.

– Подожди, я не договорил, – в темноте ее черты лица казались чем-то прекрасным, – ну, предположим, что любовь… Она, все же, существует. Тогда получается, что есть три идеи: либо я любил, но это безответные чувства, либо меня любили, но я не хотел этого видеть, замечать, либо это было что-то обоюдное, но, не приведшее к какому-то хеппи-энду.

– И что же было у тебя?

– Все или ничего из сказанного выше.

– Ты странный. Знаешь?

– Знаю.

Целоваться – значит становиться целым. Не цельным, а целым. Целым – значит единым, нечто общим в определенный момент взаимной симпатии: ее точки кипения, взрыва эмоций. Так, за этой детонацией, я и не заметил, как мы начали целоваться. И это было вкусно, если этим словом можно описать поцелуй. Прекрасно было ощущать ее теплые бархатные нежные губы, у которых до сих был медовый вкус и запах гигиенической помады. А с окончанием поцелуя заканчивается непродолжительное единство и целостность. Теперь, закончив, мы – обыкновенные два субъекта. Цельные в своей сущности, но не целые едино.

Очень резко захотелось яблок. Скорее всего, это была обычная жажда, но хотелось именно яблок. Красных и сочных, прямо из холодильника и, главное, сладких. Теперь же я лежал и думал о яблоках. Возможно, вишня была бы более сочным плодом или, скажем, ананас, но яблок хотелось по-настоящему сильно, здесь и сейчас.

– О чем задумался?

– Хочу яблок.

– Яблок?

– Именно.

– Все же… Ты – странный.

– И не говори.

– А у тебя есть…

– Яблоки? – я зачем-то сам завершил ее вопрос.

– Да.

– К сожалению, нет.

Яблоки… После мысли о яблоках в голове всплыли кадры из рекламы духов DKNY. Их флаконы тоже были сделаны в форме яблок. Для нее и для него. Рекламный ролик был снят очень сексуально, ну, по крайней мере, мое сознание генерировало эту мнимую сексуальность, строя ее на воспоминаниях подросткового восприятия. Как там было на самом же деле, я помнил с трудом. Но флаконы в виде яблок были точно.

– Почему ты изменяешь мужу? – этот вопрос возник также внезапно, как внезапно мне захотелось яблок.

– Изменять – значит влюбиться в кого-то другого, а затем очень много врать. Поэтому я не изменяю, – она ответила так легко и быстро на этот вопрос, будто знала, что я его задам, поэтому заготовила ответ заранее.

– Но ведь ты же спишь со мной? Разве это не измена?

– Нет, это просто… Это просто секс… Понимаешь? – она привстала, подперев голову рукой.

– Нет, не понимаю.

– Ну, хорошо, что ты чувствуешь, когда мы занимаемся этим? – она так пристально смотрела, что внутри я чувствовал себя воском, который положили в солнечный летний день под палящее солнце, только ради того, чтобы посмотреть, как он тает.

– Я чувствую тебя. Тебя всю как бы изнутри и мне это нравится. Я чувствую, что тебе хорошо, а от этого мне становится хорошо. Чувствую тепло.

– Но это просто… Это просто секс, – она снова повторила эту фразу, все также стоя на локте, – изменить – значит влюбиться. У нас нет любви, нам просто хорошо, это факт и обыкновенная данность. Не более и не менее.

– А говоришь, что это я странный, – сказал я, поняв, что воск был растоплен окончательно.

– Не существует людей без странностей, – она легла на спину, – давай ложиться спать. Поздно уже.

– Давай, я только на кухню дойду… Пить очень хочется. Тебе принести?

– Нет, спасибо, – она закрыла глаза и в этой же позе уснула.

Я стоял на кухне и смотрел на вечно не спящую, лучи фонарей которой издалека были похожи на свет, забирающий людей, и исходящий из дна летающей тарелки. Конус света, через который проходила мягкая прозрачная аэрозоль из капель дождя, он долетал до мокрого асфальта и ничего не поднимал. Я смотрел на эту обыкновенную картину, держа в руке чайник, периодически отпивая из его носика холодную воду. «Студенная», – так бы охарактеризовал ее в старину невольный крестьянин со спускающейся вниз бородой. «Обжигает», – сказал я сам себе, сделав последний глоток.

Бесшумно я вернулся в комнату, где спала эта загадочная девушка. Ее каштановые волосы в темноте были больше похожи на темную копну нитей, распластавшихся по подушке. Она спала на животе, накрытая одеялом, и было видно как слегка на вдохе поднимается оно и опускается вместе с грудной клеткой. Через комнату я прошел к кровати, взяв попутно красный плед, висевший на ее бортике, и лег рядом на спину, поместив самого себя словно в кокон. Согревшись, я уснул.

Солнце, которого не было видно, кажется, с середины сентября светило в окно тонкой струйкой, попадая в левый глаз. Я все также лежал на спине, но уже накрытый одеялом. Разлепив правый глаз, я посмотрел вперед и увидел все те же свинцовые тучи щитом закрывавшие голубое небо, которое можно было разглядеть лишь через небольшие дыры в облаках. Через них проходил редкий свет от солнца.

Еще не до конца проснувшись, я повернул голову, посмотрев сначала на часы, а потом на то место, где спала она. И рядом ее не было. Из кухни шел аромат утреннего кофе. Он был еще сильным, но начинал увядать и становиться холодным. Так тускнеют красные розы, если срезать все их шипы и поставить в вазу. Тучи затянули небо, и поток лучей перестал течь и наполнять холодным желтым теплом комнату.

Накинув на плечи одеяло, я сел на краю кровати и наблюдал за тем, как секундная стрелка часов безумно быстро проходит один круг за другим. Беззвучность стрелки аккомпанировала ее ход. Триста секунд пролетели в этой беззвучности, оседая как мелкая пыль на полках библиотечных рядов самых малопосещаемых отделов. Я встал с кровати завернутый в одеяло и прошагал на кухню, где на столе стоял пустой кофейник, чашка, и лежала записка.


Дорогой Лев, – так ровным и аккуратным почерком начиналась записка, – для меня это были прекрасные недели. Не знаю, встретимся ли мы с тобой когда-нибудь еще. Думаю, что нет. Москва слишком большой город для того, чтобы мы с тобой случайно пересеклись где-то. Вчерашний наш разговор был чем-то большим, чем обыкновенные слова и фразы. Прости, что ухожу так, оставив записку на таком маленьком клочке бумаги. Но я не хочу, чтобы ты думал о том, что я ушла совсем бесследно. Поэтому и пишу тебе это «письмо». Помнишь, люди – это кошки? Вот, и они уходят тогда, когда считают это необходимым. Спасибо тебе. Алиса.


Я прочитал оставленную ею записку и сложил пополам. «А ведь у меня не осталось от нее даже телефона… Даже ее фамилии не знаю, только имя. А во сколько она ушла?» – подумал я и посмотрел на пустой кофейник и чашку со следами красной помады. Сложенную записку я вложил в одну из книг, лежавших на столе. Отнес чашку с помадой в раковину, засыпал кофе в кофеварку и начал новый день.