# Легенды, были и сказки Крыма

Евгений Васильевич Белоусов

Самая, самая издаваемая книга в Крыму! Вы, не поверите. Двадцать лет назад на своих уроках истории я рассказывал детям увлекательные истории. А потом решился и стал их записывать. Так родились приключения о динозаврах и первобытных людях в Крыму, таврах и скифах, греках и готах, славянах и других народах. В разных издательствах за эти годы, к моему удивлению, книги выходили тридцать три раза. Поражаюсь! Удивляюсь! А вы уже прочитали ее?

## Слово к юному читателю

С чего начинается любовь к Родине? На этот вопрос каждый ответит по-своему. Но, наверняка, многие согласятся, что нельзя не любить землю, на которой родился и вырос. Здорово, когда знаешь биографию своих родителей, историю своей семьи. Хорошо, когда есть знания о прошлом своего города или поселка. Замечательно, когда ты и твоя семья уважают традиции своего народа.

Лучше узнать прошлое Крыма помогают ребятам десятки замечательных книг, сборники крымских легенд.

Помню, как однажды в далеком детстве, мама рассказала мне предание о девушке-русалке. Было это у источника Арзы в Мисхоре.

Наверное, в той первой истории родился у меня интерес к прошлому полуострова. Скоро моей настольной стала книга «Легенды Крыма». Ее подарили мне родители на день рождения. Полюбились и другие увлекательные издания о южном крае.

Позже были занятия на историческом факультете университета, работа вожатым в «Артеке» и учителем истории. И первые придуманные сказки о Крыме.

Книга, которую ты держишь в руках, собрала в себя произведения разных лет. И хотя отличаются они по жанру, наверняка тебе придутся по душе созданные воображением автора герои с добрым сердцем.

Очень хочется, чтобы эта книга стала полезной и нужной.

Верю, что все в нашей жизни будет хорошо.

Успехов тебе, мой юный читатель.

Твой друг Евгений Белоусов.

## Об истории этой книги

В 1994 году симферопольское издательство «Таврия» начало выпуск многотомной авторской серии Евгения Белоусова «История Крыма для детей. Были. Легенды. Сказки». Общий тираж шестнадцати выпущенных книг составил более 100 тысяч экземпляров. Популярную серию в 2005 году отдельным сборником «Сказки и легенды Крыма» выпустило киевское издательство детской литературы «Радуга». Годом раньше полноцветный сборник объемом 288 страниц «Легенды, были и сказки Крыма для детей» опубликовали в Севастополе. Под этим названием десять раз с 2005 по 2015 годы книга выходила в издательстве «Библекс».

Двенадцать текстов сборника в 2006 году составили электронную книгу «Сказки и легенды Крыма», выпущенную издательством «Атлантик».

Многочисленные переиздания увлекательной книги связаны не только с удачными авторскими текстами, но и с качественными иллюстрациями, выполненными художниками Татьяной Лысюк, Евгением Поповым и Ладой Стукан.

В 1998 году Евгений Белоусов за создание серии «История Крыма для детей. Были. Легенды. Сказки» Постановлением Совета Министров Автономной Республики Крым был удостоен звания Лауреата Государственной Премии АРК.

Книга становилась лауреатом нескольких выставок и конкурсов: «Книжный мир». Киев, 2004 год; «Народная книга Украины». Харьков, 2004 год; «Крымская весна». Ялта, 2005 год; «Искусство книги Украины». Киев, 2006 год; «Международный детский литературный фестиваль «Ветер перемен». «Артек», 2007 год.

Отдельные издания и сборники за период с 1994 года публиковались в общей сложности 29 раз. Предлагаемое вам тридцатое издание книги «Легенды, были и сказки Крыма для детей» проиллюстрировано работами молодой симферопольской художницы Оксаны Тыщенко. Растительные орнаменты выполнил Евгений Белоусов.

Продолжая работать над темой истории Крыма, писатель в 2017 году создает: «Православные предания Крыма в пересказе Евгения Белоусова», «Святые источники Крыма», «Детям – о Православных святых, в земле Крымской просиявших».

Серия крымских детских исторических книг востребована читателями, она продолжает жить и уверенно смотрит в будущее.

## Вперед! На мамонтов!


В давние-предавние времена в земле крымской рядом с человеком первобытным жили кабаны и олени, козлы и бараны, сайгаки и муфлоны.

По берегам рек полноводных да в лесах густых бродили бизоны и лисы.

Но, пожалуй, самыми загадочными и величавыми были мамонты. Жили они очень давно. На Земле образовался тогда мощный ледник. Трудно пришлось теплолюбивым животным. Кто прочь от холода на юг ушел. Кто к жизни новой приспособился. А которые приноровиться не смогли – вымерли.

В краях наших появились животные с шерстью теплой. И не только мамонты. Еще носороги и овцебыки. Да и другие тоже.

Густая шерсть у мамонта. Чуть не в метр длиной. Нипочем ему ни снег, ни ветер студеный. Даже ливень самый сильный не промочит.

Почему? Как думаете?

А был у мамонта секрет. Шерсть его была смазана жиром. Толстым-толстым слоем.

Идет исполин. С ноги на ногу переваливается. Нелегко ведь пять тонн веса на себе нести. На спине горб огромный.

–Для чего? – спросите вы.

А там у него жира запасы. Килограммов эдак пятьсот. Как завьюжит, заметет снег травы съедобные, так идут в дело припасы эти.

Немалый зверь – мамонт. Ростом в три метра. А бивни и того больше – все четыре. Еще хобот длинный.

Вот такой зверь дивный.

Как ледник отступать стал на север, в землях приморских тепло стало. Только не по нраву мамонтам солнце жаркое. Ушли они за ледником вслед.

Задумался я:

– Интересно, как жил в те времена далекие человек первобытный? В чем ходил да где спал? Чем занимался?

Пошел я к знакомым археологам.

– Так, мол, и так, – говорю. – Вы в Крыму стоянки первобытных людей раскапываете. А что там находите?

– Находим мы ножи да топоры каменные, кости разные.

– А как узнаете, чьи это останки?

– В основном, конечно, животных. В одних пещерах черепа. В других зубы да кости. В третьих и то, и другое. И даже целые скелеты.

– Вот здорово, – говорю. – И даже кости древнего человека попадались?

– Конечно. И не раз. Еще в двадцатые годы ХХ века известный археолог Глеб Анатольевич Бонч-Осмоловский пещеры исследовал. Открытие ожидало его в гроте Киик-коба.

– Это же погребение первобытного человека! – воскликнул ученый. – Смотрите, кости прекрасно сохранились. А рядом следы костров и орудия каменные!

Как кости извлекли да яму зачистили, сказал один археолог:

– А яма – то, как раз под мой рост. Интересно, а удобно было нашему предку в ложе каменном?

И прыгнул в яму.

– Ого! – удивился он. – Да здесь не один день камнетесы трудились. Дно твердое. Изгибы линии тела повторяют.

И лег на камни. Прямо в одежде.

– Значит, предки наши хоронили умерших.

– И беспокоились, чтобы их сородич удобно чувствовал себя после смерти, – поняли ученые.

Много интересного рассказали мне археологи. Оказалось, в древние времена Крым был мало заселен. Правда, все стоянки, где жили древние люди, раскопать невозможно. Но археологи – люди упорные. Открытия у них впереди.

Еще в 1879 году К.С. Мережковский открыл пещерную стоянку Волчий грот.

А краевед С.И. Забнин в 1927 году стоянку Чокурча.

Еще стали известны стоянки Староселье и Шайтан-Коба, Кабази и Белая скала.

На Караби в 1930-е годы открыли несколько стоянок у озера Эгиз-Тинах. А всего на плато их известно больше двадцати. Стоянки сезонные. И относятся они ко всем периодам каменного века. Лежат у краев плато. Там, где есть или были источники.

А в Белогорском районе у села Пролом экспедиция Ю.Г. Колосова исследовала стоянку. В пещерах у речки Карасевка нашли кости носорогов да бивни мамонтов.


Однажды летом стали мои знакомые археологи в экспедицию собираться. Решили пещеры исследовать. Поехал и я с ними.

Как в предгорье добрались – палатки поставили.

Археологи за работу принялись. А я пошел места окрестные посмотреть да в речке искупаться. В карман бутерброд с колбасой сунул.

Холмы кругом кустами поросли. До гор рукой подать. Час иду. А солнце яркое в глаза бьет. Дальше иду. Притомился, выбрал место тенистое. Говорю себе:

– Прилягу здесь. Отдохну минутку.

Сколько времени прошло – не знаю. Вдруг слышу – голоса:

– Они прошли этой тропой.

– Да. Следы еще свежие.

– На водопое они долго не будут.

– Солнце не успеет уснуть – они пойдут обратно.

Речь людей была странная. Совсем не такая, как у нас. Мне стало интересно. Я поднялся и хотел было к ним подойти. Да вдруг так и обомлел…

На широкой поляне стояло человек пятнадцать заросших бородатых мужчин. В центре – седой, крепкий старик. В руках у одних – дубины. У других – копья.

Но больше всего поразила одежда. Это были шкуры.

От неожиданности я присел.

Старик сказал:

– Копать будем здесь. Тропа делает поворот. Они не сразу заметят ловушку.

То, что я видел и слышал, было невероятно. Передо мной стояли настоящие первобытные охотники. Но как они здесь оказались? На кого собираются охотиться?

Я прошептал:

– Вот сейчас возьму и подойду к ним. Не могу же я вечно прятаться в кустах.

Но внутренний голос предупредил:

– А если они примут тебя за врага?

Я стоял и не знал, что делать.


Вернуться к археологам и все им рассказать? Но дорога в лагерь займет не меньше часа. Неизвестно еще, что случится за это время.

Ох! Как мне хотелось быстрее познакомиться с этими людьми!

Мои мысли прервал голос старика:

– Оружие кладите в сторону. Начинайте копать. Время идет.

Сырая земля поддалась легко. В ход пошли острые камни, заточенные палки.

– Землю не разбрасывать, – наставлял старик. – Ссыпайте на шкуры. Уносите в овраг.

Пока охотники трудились, я, не шелохнувшись, сидел в кустах. Ждал только удобного момента, чтобы выйти из укрытия.

Так прошло часа два. В глубину яма стала выше человеческого роста. И в длину шагов десять.

– Готово, – заулыбались довольные охотники.

– Отсюда не выбраться даже вожаку, – закивал головой старик. – Сейчас всем отдыхать. Потом устроим настил.

Через несколько минут затрещали деревья.

Непривычно было видеть, как ловко эти люди управляются каменными топорами. Скоро яма была сплошь покрыта ветками. Охотники искусно замаскировали ее землей и пучками травы.

Вдруг со стороны реки донеслись глухие звуки.

Мамонты появились неожиданно. Пять огромных и величественных гигантов медленно вышли на поляну. Впереди – вожак. Он чинно передвигал свои волосатые ноги. Купание в прохладной реке притупило его бдительность.

Вот до ямы всего пять шагов. Притаились охотники. Ничто не выдает их присутствия.

Вот до опасности всего три шага. Два… Один…

Раздался треск, и даже дрогнула земля. Тяжелое тело рухнуло в ловушку. Другие животные бросились наутек. Тут на поляну выскочили охотники:

– Вперед! На мамонтов!

– Мы сильные!

– Мы тебя не боимся!

– Ты дашь нам много мяса!

– Братьев много! Они убьют большого зверя!

Пронзительный рев не испугал их. Замелькали копья, дротики. Со скалы полетели каменные глыбы. Выбраться из ямы мамонт не мог. Он бешено бил хоботом по земле, стараясь достать хоть кого-нибудь из обидчиков.

Но охотники были начеку. Они оказались так же осторожны, как и храбры.

Немного времени прошло. Когда солнце опустилось за далекие вершины, все было кончено.

Потянуло прохладой. Тяжелые куски мяса нанизали на шесты.

– Домой, – проговорил устало старик.

Еще минута и охотники скроются, унося с собой добычу.

И тогда я решился и вышел из укрытия. Все, как по команде, обернулись. Сильные руки сжали копья. Мужчины насторожились.

– Не бойтесь, я – друг, – только и сказал я.

– Он один, – сказал кто-то.

Они успокоились и подошли ближе. Старик обошел вокруг меня. Пристально посмотрел.

– Ты кто? – спросил он.

– Я живу далеко отсюда. На берегу моря. Там, – и показал в сторону Феодосии.

– Где твое копье?

– Мне оно не нужно. Я не охотник.

Люди удивленно переглянулись.

– Что же ты ешь?

Я развернул пакет и показал бутерброд. Старик недоверчиво ткнул пальцем в хлеб:

– Это едят?

– Конечно, – и я отломил ему кусок.

Он непонимающе завертел его в руках.

Я разломил остатки на несколько частей. Протянул тем, кто стоял ближе:

– Пробуйте. Это вкусно.

И сам для примера съел первым.

Старик тоже стал жевать. За ним остальные. И тут он расплылся в улыбке:

– Вкусно, однако!

– Вкусно, – улыбнулись другие.

Потом они ощупали мои джинсы и футболку. И дружно уставились на голову:

– А где твои волосы?

– Где борода?

– Ты что, болеешь?

Они впервые, наверное, видели короткую стрижку и человека без бороды.

– Наши люди стригут волосы и бороду, – пояснил я.

– Ха – ха! – засмеялись они дружно. – Значит ты – Человек Без Волос.

– Ха – ха!

– Ты такой странный. Без копья и без волос.

И каждый весело несколько раз повторил:

– Человек Без Волос! Человек Без Волос!

Эти бесхитростные люди с открытыми лицами были мне по душе. Наверное, и я им понравился. Тогда я спросил:

– Можно я пойду с вами?

Старик великодушно кивнул головой:

– Пошли.

Скоро мы стояли у широкого ущелья. Навстречу бежали женщины и дети:

– Охотники вернулись!

– Они добыли много мяса мохнатого зверя! – радостно кричали они.

Их жилище оказалось у крутого склона. Одни развели костер. Другие резали свежее мясо и большими кусками жарили над огнем.

Я тоже принялся за работу. Наломал тонких палочек и нанизал на них кусочки мяса.

– Что делает Человек Без Волос? – раздался сзади голос.

Я обернулся. Рядом стоял мальчик лет десяти. Его длинные волосы спадали на плечи. Накидка из куска шкуры плотно облегала тело.

– Это шашлык.

– Шашлык? – переспросил мальчик.

Я стал объяснять, как буду готовить блюдо. И спросил:

– А как тебя зовут?

– Рысенок, – гордо ответил он.

Потом постучал себя в грудь:

– Рысенок быстро бегает. Рысенок умеет добывать огонь.

Потом остановился:

– У тебя нет копья. Ты и Рысенок пойдут в лес. Выберут древко. Сделают копье. Человек Без Волос будет охотником!

– Да какой из меня охотник. Я и копье держать не умею, – сказал я.

– В конце ущелья живет лев. Вчера одна девушка пошла за ягодами. Лев плохой. Лев загрыз девушку. Человек Без Волос с другими мужчинами пойдет и убьет льва.

– Ну, на льва, так на льва, – согласился я, – а пока давай подкрепимся.

Свежее мясо хорошо и быстро прожарилось. Я протянул шампур Рысенку. И тем, кто сидел рядом.

– Шашлык, – закивали они головами. – Вкусно.

– Большой кусок долго жарится. Маленький кусок быстро жарится, – сделал вывод Рысенок.

– Правильно,– похвалил я мальчика, – догадался.

– Рысенок теперь будет всегда шашлык делать, – сказал он.

– Ну и умный же ты у нас, Рысенок, – согласились взрослые.

Тем временем на землю опустилась ночь. Ветерок донес запах леса, нежный аромат цветов.

Подошел старый охотник.

– Спать, – сказал он.

Мы двинулись к почти отвесной скале. Один за другим полезли люди вверх. Вначале женщины и дети. За ними – мужчины.

Ползком на четвереньках двигался я за Рысенком. На ровной площадке все остановились. В скале темнело отверстие.

– Пещера, – воскликнул я.

– Мы живем здесь, – сказал Рысенок.

Наверняка в лесах бродили хищники. Но такое жилье было безопасно. Суровые условия приучили первобытного человека быть постоянно настороже. И правда, опасность подстерегала его на каждом шагу.

Площадка была на высоте двухэтажного дома. Слева и справа – отвесные скалы. У входа в пещеру навалены бревна, крупные камни и ветки.

«Завал, – понял я. – Это они на ночь закрывают вход. Вместо двери».

– Значит, вот какими раньше были двери, – пошутил я.

– Двери? – спросил Рысенок. – Что такое двери?

Я понял, что сказал это зря. Вряд ли можно объяснить этому малышу, для чего они.

В небе бесшумно пролетела сова. На поляну, где только несколько минут назад мы сидели, вышел кабан. Это был опасный зверь с крепкой шеей. Вел он себя как хозяин. Хрюкнул раз, другой. С опаской приблизился к догоравшему костру. Покопался в земле своим крепким рылом и ушел в ночь.

– Пора спать. Ложись здесь, – показал Рысенок шкуру недалеко от входа.

Под шкурой я нащупал душистую траву. Повернулся набок. Но заснуть не мог. Слишком много впечатлений было. Ворочался. Да и спать на шкуре было непривычно. Жестко и неудобно. В конце концов, все-таки заснул.

Проснулся я раньше других. Сквозь щели на входе серело небо. Я выбрался из пещеры. Перед входом неярко горел костер.

– Человек Без Волос мало спит, – сонным голосом сказал молодой охотник. Он охранял покой сородичей.

– Давай посидим вместе, – предложил я.

– Давай.

Я прислушался к звукам ночи. Кругом незнакомые шорохи. Глаза напряженно вглядывались в темноту.

«Да что это со мной? Я как первобытный охотник, начеку», – удивился я своему новому состоянию.

На поляне внизу появились черные тени. Я схватил парня за руку, показал:

– Смотри. Смотри.

Он лениво бросил взгляд вниз:

– Шакалы.

Те двигались неуверенными шагами. Подошли ближе. Огонь притягивал их. Но одновременно и пугал. То замирая на месте, то приближаясь к скале, они повизгивали. В их блестящих глазах отсвечивало пламя костра. Острые уши торчком чутко ловили ночные звуки.

Подул легкий ветерок. Он принес неприятный запах.

– Так пахнут шакалы? – спросил я.

– Фу! – кривясь, повел носом парень.

Набрал пригоршню камней и бросил вниз. Камешки, видимо, достигли цели. Раздался визг. Поджав хвосты, шакалы разбежались.

Я подбросил в костер сухую ветку. Розовело небо на востоке. Утренний свет разливался по спящему лесу, вычерчивал контуры далеких горных вершин.

Прощебетала свою первую песенку ранняя птичка. Медленно, будто не проснувшись, выплыло солнце.

Один за другим стали выходить люди.

– Пойдем вниз костер разводить, – предложил Рысенок.

– Пойдем. Только у меня нет спичек.

– Нет чего? – не понял малыш.

Что ты будешь делать! Снова я сказал невпопад. Да какие спички могут быть в каменном веке?

И тут же исправился.

– Пойдем. Только я не умею. Научи меня.

– Хорошо. Давай попробуем вместе.

– Давай.

– Берем вот такую сухую ровную палочку.

– Это – тонкий прутик.

– Правильно. И вот этот кусочек дерева. Щепку плоскую с углублением. Теперь зажми прутик в ладонях. Три ладонь о ладонь, чтоб прутик вращался. И немного нажимай.

Я попробовал:

– Но руки сползают вниз по прутику.

– А ты снова берись за верхний конец. Вращай, что есть силы.

Я старался. Делал так, как учил Рысенок.

– Смотри, опилки. Дай я их сдую, чтоб не мешали, – предложил я.

– Нет! Нет! Без них нам не добыть огонь.

Вдруг Рысенок просиял:

– Смотри, опилки чернеют.

– Ура! Идет дымок!

Мальчик поднес пучок сухой травы. Я не переставал вращать веточку. Неожиданно вспыхнул огонек.

– Ура! Загорелось! – закричал Рысенок.

– Это совсем просто, правда?

– Конечно. Нужно только брать сухое дерево. И быстро вращать прутик.

Я поднялся к пещере. Там у самого входа лежали запасы еды. Корешки, сушеные грибы, ягоды. Какие-то зерна. Все было аккуратно разложено…(я не верил своим глазам!) в черепах мамонтов. Люди приспособили их громадные головы под кладовки. Я набрал всего понемногу и вернулся к костру. Двумя голышами натолок зерен. По виду они походили на пшеницу.

Камни вокруг костра уже раскалились. Я смешал толченые зерна с водой. Помял лепешку и положил её на плоский камень.

– Что делаешь ты? – наклонился ко мне Рысенок.

– Пиццу, – пошутил я.

– Что, что? Где птица? – уставился он на мое творение.

– Сейчас увидишь.

Я накрошил кусочки вчерашнего жареного мяса. Положил несколько грибов. И, не найдя ничего лучшего, накрыл блюдо горстью сушеных диких яблок.

Рысенок понял, что приставать ко мне с расспросами бесполезно, и сидел молча.

Когда пицца была готова, мы поделили её поровну и с аппетитом съели. Справедливости ради скажу, что ничего более вкусного я не пробовал.

После завтрака человек десять ребят уселись на траве вокруг старого охотника.

Рысенок взял меня за руку:

– Пойдем. Надо слушать.

– Кто скажет, что я держу в руках? – старик показал мальчишкам кусок плоского камня. Он был полукруглый и заостренный по краю.

– Знаем. Это – скребок.

– Чтоб мясо от шкуры отделить.

– А это что?

Второй камень был длиннее первого.

– Знаем. Это – резец.

– Он чтоб тушу мамонта на части разделить.

– Им еще можно шкуры разные резать. Чтоб одежду шить.

– А это что? – спросил старик.

– Топор! Топор! – загалдели ребята.

– А как он появился?

Ребята молчали. Они этого не знали.

– А вот как. Сперва человек приспособил острый камень. Возьмет его в руку. Вот тебе и нож. Или рубило.

Слушают ребята внимательно. Слушаю и я. А старик продолжает:

– Напал как-то человек на медведя. Да не может его одолеть. Зверь лапами машет. Охотника с ножом не подпускает.

Думал человек, думал. И сказал себе:

– Привяжу камень к палке. Не достанет меня медведь, а я его – свободно.

Так и сделал. Ловко вышло. И охотнику безопасно. И удар сильнее. Так и родился топор. А еще через время додумался человек: острый конец топора – для охоты. Тупой, чтоб забивать что-нибудь. И молоток родился.

Старик обвел ребят взглядом:

– Теперь пошли на речку. Будем собирать кости больших рыб.

– Зачем? – зашумели ребята.

– Чем наши женщины шьют? – вместо ответа спросил старик.

– Иглами! – сказали одни.

– Проколками дырки в шкурах делают, – ответили другие.

– А из чего иглы делают?

– Из костей больших рыб!

– Теперь поняли, зачем вас на реку веду?

– Поняли! Поняли!

Много чего интересного старик по дороге рассказал. А как к реке пришли, показал:

– Вдоль берега идите. Да помните: в дело идут кости длинные и острые. Выбирайте такие, чтоб длиной с ладошку.

Мы с Рысенком пошли вверх по реке. За полчаса набрали целую пригоршню. Старик сел на большой камень:

– Смотрите, что дальше будет. В левую руку берем плоский камень. Кость – в правую. Старик обвел взглядом своих учеников:

– Все поняли?

– Поняли! Поняли!

– Толстый конец обточите. Пусть гладким будет.

Склонились малыши над работой, засопели. У кого кость сломалась. У кого кончик никак круглым становиться не хотел. А Рысенок так и вовсе голыш из рук выпустил да по ноге себе угодил.

Переглянулись мы со стариком, усмехнулись. Трудное это дело – ремеслу учиться.

Сперва у Рысенка дело не шло. Как и у других ребят. Проворчал он себе под нос:

– Вот противная. Опять сломалась.

Надул щеки и пробубнил:

– Это мы кости плохие нашли. Нужно еще новых поискать.

Но час минул, и дело пошло. Улыбнулся старый охотник:

– Не торопитесь. Спешить на охоте нужно. Когда за оленем гонишься. А наше дело тонкое.

Как поучились ребята иглы шлифовать, показал им старик как ушко делается. Непросто на первых порах осколком каменным дырочку в кости просверлить.

Да шаг за шагом и этому научились.

Потом ребята отдохнули и в речке вдоволь накупались. А как обсохли, старик послал их в молодую рощу.

– Теперь идите шалаш строить. Как я учил в прошлый раз.

Смотрел я на мальчишек и диву давался:

– Вот здорово у них выходит!

Рысенок ловко забрался на тонкое деревце.

– Тяните, – крикнул он сверху.

Ухватились его друзья за ветки соседнего дерева. Потянули с силой. А Рысенок хвать верхушку. И корой гибкой деревья обвязал.

– Теперь это наклоняйте. И вот это, – распоряжался он по-хозяйски.

Сомкнулись вершины над головой.

– Вот и готова крыша.

Наломали малыши веток. Стволы переплели.

– Вот и стены получились.

Старый охотник одобрительно кивнул:

– Хороший шалаш. Хоть сам в нем живи. Молодцы, охотники!

Обрадовались похвале ребята. По заслугам – слова добрые.

– Возвращаться пора, – сказал охотник.

И мы пошли домой.

По дороге кто-то из ребят показал в сторону. На пригорке мирно паслось стадо оленей. Раздался голос:

– Не бегут. Значит некого бояться.

– Лев далеко, – подхватил Рысенок.

– Когда хищник рядом – все прячутся.

Так шаг за шагом мальчики постигали нехитрую с виду мудрость охотника.

Было видно, что они испытывают радость. Сознавали, что они – Люди. Даже этим малышам было понятно, что ни одно, даже самое умное животное, не умеет делать и части того, что под силу Человеку.

Тут ко мне обратился старик:

– Без оружия тебе нельзя. Иди в лес. Добудь палицу. В конце ущелья объявился лев. Он разорвал позавчера девушку. Завтра охотники убьют льва. Ты пойдешь с ними.

Потом порылся в накидке из шкуры. Там у него было нечто вроде кармана. Протянул мне:

– На. Делай копье.

На его ладони лежали два осколка камня и большой острый звериный зуб.

– Это – наконечники для копья, – сообразил я.

Положил их в карман и вместе с Рысенком двинулся в лес. По дороге стал ломать себе голову, как и чем привязать их к палке. Ни проволоки, ни куска веревки не было. Размышления прервал голос Рысенка:

– Завтра будь осторожен. Если лев выйдет на тебя – бей наверняка. Он должен умереть с первого удара.

Я про себя усмехнулся:

– Я то и льва вблизи не видел. Не то, что на него охотился. Но как об этом скажешь малышу? Чего доброго, он на смех поднимет.

Рысенок тем временем продолжал:

– Раненый зверь забывает про смерть. Ты подпустишь льва близко. Ты поразишь его в ноздри. Да?

– Да! Да! – закивал я согласно, будто всю жизнь только тем и занимался, что охотился на львов.

Вдруг на мое плечо легла чья-то рука:

– Проснись.

– Вставай. Уже темнеет.

Я открыл глаза. Рядом стояли мои знакомые археологи.

– А мы на речку идем. Видим, ты под кустом дремлешь. Дай, думаем, разбудим, – говорят.

Огляделся я по сторонам:

– А где охотники? Где Рысенок?

– Какие охотники? Какой Рысенок? – плечами пожимают.

Оказалось, что проспал я часа два.

А вечером у костра про свой сон рассказал. Все-все. Ничего не забыл.

– Вот это да!

– Вот это сон так сон!

– Так об этом рассказ написать можно.

– Интересный рассказ получится.

Подумал я, подумал. Сел и написал для вас, ребята, эту историю. Все, как было, написал.

## Гикия – героиня Херсонеса


Случай этот произошел в древнем Херсонесе. Больше как две тысячи лет тому.

Вышла однажды на берег девочка. Солнцу улыбнулась, ветру ладошки подставила. И настроение от этого у девочки совсем хорошее.

Бегает по берегу. Бросит камушек в воду, и песню поет. Бросит еще, и звонче прежнего запевает.

Хорошо!

И почему девочке не петь? Если солнце ласковое. И тебе только-только исполнилось восемь лет.

Наклонилась девочка ракушку поднять. Как вдруг разговор слышит. Решила отозваться, а то вдруг подумают, что подслушивает. И хоть дело было давным-давно, тогда уже ребята правило знали – подслушивать разговоры чужие очень даже неправильно.

Так вот. Хочет она увидеть, кто говорит. А нет никого. Кроме рыбешек серебристых, да чаек быстрокрылых.

– Это не вы говорите, рыбки? – спрашивает.

А те стайками плавают да только хвостиками помахивают.

– Понятно, – говорит девочка. – Никакие это не рыбки.

Вверх глаза подняла. Поверить не может: говорят чайки голосами человеческими. Хотите верьте, хотите нет, а в то время чайки умели говорить. Это же было не в наши времена. Летают чайки низко-низко. Говорят тихо-тихо:

– Ой, бедные мы!

– Наказал нас бог за проказы всякие!

– Что рыбу таскаем у рыбаков.

– Что над людьми смехом глупым смеемся.

– Ой, несчастные мы!

– Отобрал у нас бог цвет белый.

– Будем мы теперь серыми да невзрачными,

– Лишил нас голоса громкого.

– Будет так, покуда Человеку мы дело большое и доброе не сделаем.

Смотрит девочка, а ведь точно. Чайки стали совсем некрасивыми. Плачут да жалуются друг другу:

– Ой, плохая наша жизнь.

– Ни тебе перышками блестящими полюбоваться.

– Ни похохотать во всю силу.

Да только всякий знает, что дела плохие исправлять надо. А как хорошее после плохого сделаешь, так не только себе, а всем кругом приятно и весело.

Решили чайки дело доброе искать.

Тут к девочке навстречу отец идет. Сам высокий и статный. В одеждах дорогих. Поверх хитона наброшен красивый гиматий работы искусной.

– Гикия. Не много времени дадут нам боги бывать вместе. Избрали граждане херсонесские меня архонтом. Стоять за славу города родного буду. В том клятву дал. И слова своего не нарушу.

Слушает девочка, слова отцовские пропустить боится.

– Предстоит мне путь неблизкий, – продолжает отец. – Воевать иду. Снова царь Боспорский Фарнак меч на нас поднял. Ты же в ученье будь первой. Науки постигай, да именем отца своего, архонта Ламаха, гордись.

– Сделаю так, как ты учишь, отец, – говорит Гикия, – не посрамлю имени Ламаха.

– И еще помни, дочь, – продолжает архонт. – В словах будь сдержана. Ибо слово единое, как и поступок единственный, порой скажут о тебе больше, чем вся жизнь. Разными бывают деяния человеческие. Один за счет ближнего богатеет. А как умрет – забудут его. У другого, что ни день, то дело светлое. Стремись и ты, Гикия, делами своими полезной Херсонесу быть.

Сказал так и на войну уехал.

Долго потом херсониты с боспорцами воевали. То одни верх возьмут, то другие. Как бы не война, то жили бы себе счастливо. Достаток и у тех, и других был бы.

Говорят, что в ту пору люди умную пословицу сложили: «Плохой мир любой войны лучше».

Да видать, придумать-то придумали, а вот в мире жить не научились.

Но война войной, а Херсонес-город живет себе.

А чайки все летают да высматривают, кому из людей помочь. Хотят дело большое и нужное сделать.

Видят, а Гикия уже выросла. Да такой красавицей стала. Нет ее краше во всем Херсонесе.

Слышат однажды чайки, как отец говорит Гикии:

– Взрослой ты стала. Просит руки твоей сын царя Боспорского Асандра. Он и послов прислал.

– Слышала я, что молодой царевич собой хорош, – отвечает Гикия. – Но из далекой земли он. Не хочу покидать мой любимый Херсонес, да юношей достойных немало и здесь.

– Это так, дочь моя. Но надежда у меня есть, что браком этим установим мы мир между странами нашими.

Ничего не ответила Гикия. Летают чайки, спрашивают друг друга:

– Ну что, пойдет Гикия замуж за сына Асандра?

– Не знаем! Не знаем!

– Она ничего отцу не сказала!

– Не сказала! Не сказала!

Однажды говорит Гикия:

– Передай, отец, послам мое согласие. Но просить хочу тебя не отправлять меня в сторону чужую.

– Так и я думаю, дочка. Пусть царевич живет в нашем доме. Места хватит. Пусть навсегда покинет Боспор. Так и херсонитам будет спокойней. Зять мой не разгласит тайны Херсонеса боспорцам.

Вскорости свадьбу сыграли. Стали молодые в доме архонта жить.

А дом этот был самым большим и богатым в Херсонесе. Славился он серебром и золотом, многочисленными рабами и рабынями. А уж про добро разное и говорить нечего. Одних коров и овец в загонах стояло целое стадо.

Так прошел год. Умерла мать Гикии. А как еще год прошел, архонта Ламаха не стало.

Течет время. Вышла как-то к горожанам Гикия и говорит:

– Граждане Херсонеса. Скоро годовщина смерти отца моего. Примите от меня все потребное для праздника в память Ламаха. Будет вам хлеб и мясо, вино и рыба. Вспоминайте добрые деяния архонта.

– Ушел от нас человек достойный, – отвечали ей. – Печально это. Но жизненный путь его закончен. Счастливо жил он. Поступал гражданам Херсонеса он во благо. И это нам в радость. Будем с тобой вместе, добрая Гикия, веселиться и петь, водить хороводы в память о нашем архонте, а твоем отце.

Все меньше дней оставалось до праздника.


Однажды на море случай вышел. Была ночь. Было звездное небо без единого облачка. И дорожка лунная по глади морской. Отдыхали чайки на скалах прибрежных. Кто спал, кто дремал. Вдруг слышат они речь боспорскую:

– Лодку правь к берегу. К стене крепостной. В месте укромном нас уже поджидают.

– Ха-ха. Ну и здорово придумал царевич. По десять да по двенадцать воинов приезжать будем. Да все тайно, – отвечает ему тихо другой голос.

– Никто и не заметит, как отряд сильный в подвале Гикии соберется.

– Хитер наш царевич. Как и отец его хитер.

– Да уж. Не занимать коварства старому Асандру, – зло усмехается воин. – Друга и соратника своего – царя Фарнака трона лишил. А самого убил.

Вдруг видят чайки, разыгралось море, засвистел ветер. То боги морские про подлость боспорскую прознали. Норовят лодку опрокинуть. Да близок берег. Едва удалось боспорцам выгрести. Свой разговор закончили они уже на земле:

– Коль все удачно сложится, будет тут заварушка.

– Ха-ха! В день памяти Ламаха.

– Как херсониты ко сну отойдут, всех перебьем. И город разорим.

– И в ворота наших братьев пустим, – закончили боспорцы.

Забеспокоились чайки. Страшно стало от слов таких.

– А как удача выйдет врагам? Что же тогда будет?

– Беда будет, вот что. Погибнет тогда Херсонес.

– Давайте скорее про все Гикии расскажем.

И полетели в город. Только спит Гикия. Сны сладкие видит. А как солнце встало, не выходит хозяйка из дома. Кружат чайки над крышей. А Гикия вся в заботах праздничных. Из комнаты в комнату ходит. От одной кладовой к другой спешит. Ненароком вдруг с рабыней своей Асказией столкнулась. Лицом к лицу. Говорит Асказия, голову опустив:

– Не гневись, госпожа. Устала я. Всю ночь лен пряла. Потому и встала у тебя на пути. Прости меня, хозяйка.

– Ну что ты, Асказия. Это я не заметила тебя, – отвечала ей Гикия, – как я могу гневаться на тебя, мою любимую рабыню. Пойди к морю. А как отдохнешь, к трудам возвращайся.

Вышла Асказия на берег. Тут подлетают к ней чайки, и давай наперебой рассказывать, что ночью слышали.

– Не наговаривайте, глупые чайки, на мужа Гикии, – отвечает строго девушка. – Человек он честный и добрый. Другого не полюбила бы моя госпожа.

А чайки настаивают:

– Пойди в подвал да проверь. А потом говори.

Вернулась Асказия в дом. А подвалов чуть не десяток. И у каждого на двери замок.

– Что делать? – думает девушка. – А что, если в мастерской, где я лен пряду, пол разобрать. Да на подвал сверху взглянуть?

Пошла она в мастерскую. И чтоб кто чего не заприметил, пряслице бросила на пол. Как бы нечаянно. Закатилось оно в угол.

Говорит себе Асказия:

– Подниму плитку пола. Посмотрю, есть кто в подвале или нет.

А сама вроде как пряслице искать стала. Подняла она плитку да как ахнет:

– О, боги! Что я вижу! Да это же вооруженные боспорцы!

И бегом к Гикии. Позвала ее и говорит:

– Госпожа! Ты не ведаешь, что творится в твоем доме. Посмотри сюда.

Взглянула Гикия и сразу поняла, что замышляется зло великое.

– Асказия, – обратилась она к рабыне. – Знает ли кто из людей то, что знаешь ты?

– Нет, госпожа. Тайна эта известна мне одной.

– Заклинаю тебя, Асказия, всеми богами Олимпийскими. Храни эту тайну!

Вышли они из комнаты, вида не подают. Гикия в одну сторону смотрит. Рабыня в другую.

Тогда Гикия решила:

– Не захватить боспорцам мой город. Умрите, враги! Умри, муж мой, лживый изменник! И пусть боги видят, я это делаю ради граждан Херсонеса. И пусть превыше всех земных ценностей, станут интересы моего народа.

Посоветовалась она тогда с двумя своими родственниками. Собрали те лучших из лучших людей города.

– Вы должны мне поклясться, – обратилась к ним Гикия, – что за мое сообщение похороните меня в черте города.

Сказали лучшие граждане:

– Известно тебе, Гикия, что херсонитов хоронят в некрополе. Это за городскими стенами. Но для тебя сделаем исключение.

И поклялись тогда лучшие люди похоронить Гикию посреди города. И сказала Гикия:

– Вот моя тайна. Мой муж, как и отец его – правитель Асандр, ненавидят наш город. Смерти желают они херсонитам. В подвалы моего они по частям провели почти двести боспорцев.

Молчат мужчины. Ждут со страхом, что еще скажет дочь Ламаха. А она продолжает:

– Случай помог мне. Открылась тайна. В день памяти моего отца они нападут на нас. Помехи им не будет. Ведь после веселого праздни¬ка крепок будет ваш сон.

Оцепенели они от ужаса, слушая слова Гикии:

– Ночью боспорцы перебьют нас, а дома подожгут.

– Что же нам делать, Гикия?

– Не подавать вида. Будто мы и не знаем об их планах. Приходите ко мне. Дом мой готов к празднику. Веселитесь, поминайте моего отца. Все, что поставят на ваши столы, употребляйте умеренно. Об опасности не забывайте. В домах своих заранее заготовьте хворост и факелы. А еще масло, чтоб лучше горело. Потом я подам знак. Кончится пир и вы спокойно разойдетесь по домам. Пойду отдыхать и я с мужем. Ворота и калитка моего дома будут уже заперты. Ключи, как всегда, будут у меня. Вот тогда вы посылайте слуг с хворостом и факелами. Прикажите им обложить весь мой дом. Да чтоб не пропустили ни одного входа–выхода. Зашумели мужчины:

– Гикия! Но ведь погибнет твой дом!

– Гикия! Этот дом – все, что у тебя осталось от отца.

– Где же ты будешь жить, Гикия?

Но она оборвала голоса:

– Делайте так, как я велю. Тогда ни один боспорец не выйдет из огня живым. И Херсонес будет спасен. Да не забудьте облить дрова маслом. Когда же я со служанками выйду – сразу поджигайте. И зорко следите. Если в огне появится человек, знайте, что это боспорец. Убейте его!

– Так и сделаем, Гикия, – ответили ей.

И вот настал день праздника.

– Угощайтесь, херсонеситы. Ешьте и пейте в память архонта Ламаха, – обращается Гикия к горожанам.

Пришел вечер. Народ устал от песен и хороводов.

– Идите отдыхать, мои гости. Иди спать и ты, муж мой, – сказала хозяйка.– Закрывайте окна и двери. Проследи за этим, Асказия.

Вскорости Гикии, как обычно, принесли ключи.

– Асказия, выводи рабынь. Забирайте золото и драгоценности, – командовала в темноте Гикия.

Когда служанки покинули дом, раздался приказ:

– Поджигайте! Поджигайте сразу со всех сторон!

Взметнулось пламя. Кто из боспорских воинов сумел выбраться из подвалов, был поражен на улице.

Так сгорел богатый дом Ламаха. Так погибли коварные боспорцы. На пожарище сбежались горожане. Они ликовали. Весть о геройском поступке Гикии летела из уст в уста:

– Ты спасла родной Херсонес!

– Ты – героиня, Гикия!

– Слава Гикии! Слава!

Но вот первые лучи солнца осветили улицы Херсонеса.

– Смотрите! Смотрите! – указывали в небо горожане.

– Это – чайки! Чайки!

– Смотрите! У них белые крылья!

– Свершилось чудо! Чайки снова стали белыми!

– Радуйтесь, граждане Херсонеса. Город жив. Хвала Гикии!

Впервые за много лет херсониты смотрели в небо. Все-все до единого. Спираль за спиралью кружили в танце жизни чайки:

– Мы исполнили повеление Зевса. Мы сделали дело большое и светлое.

И сотни голосов подхватили:

– Слава Зевсу!

– Слава Гикии!

– Ги-ги! Ги-кия!

Времени прошло всего ничего. Однажды раздались голоса:

– Идите, люди! Все идите на площадь!

– Смотрите на эту красоту! Это две статуи в честь Гикии.

– Слава Гикии – героине Херсонеса!

– Слава! Слава!

Вместе со всеми херсонитами радовались чайки. И далеко разносились их голоса:

– Ги-ги! Ги-кия!

А как умерла героиня Херсонеса – похоронили ее посреди города, как и обещали.

***

Поехал я как-то в Херсонес. Смотрю – уж и города того нет. На месте домов прежних одни развалины стоят. Пошел я по улице центральной, прямо к морю. Вдруг слышу над головой чайки кричат:

– Ги-ги! Ги-кия!

И в сторону показывают. Смотрю, а там дом большой. Понял я, что в нем Гикия жила. Ну, конечно, без крыши он. И без окон. Стены так и вовсе в землю ушли.

Подошел я ближе. А как через калитку ступил, так руками и всплеснул:

– Подвалы! Настоящие подвалы! А какие глубокие!

И представил, как в них боспорцы прятались. Походил я по дворику, где девушка бесстрашная ходила. И пошел к морю. Той дорожкой, что Гикию водила. Смотрю, удивляюсь:

– И стен крепостных уже нет. Все в воду ушло.

Сел я тогда на камень морской. А чайки тут как тут. Тоже рядом присели. И давай мне историю про Гикию рассказывать. А как домой я пришел, то все, что слышал, записал. А еще через время вам рассказал.

Хотите верьте, хотите нет. Но все это было в точности. Так, как я написал.

Сами можете в Херсонес приехать. Книжку эту показать. И спросить хоть у кого, что в ней правда, а что нет.

Вот и чайки подтвердят. До сих пор они кричат:

– Ги-ги! Ги-кия!

## Как вера Христова в Крым пришла


Из города в город, из страны в страну шла вера Христова. Знали о ней и в солнечной Таврике. Так в древности называли Крымский полуостров.

Странники и люди торговые говорили много разного о вере дальних народов. Непонятна вначале была вера эта язычникам, тем людям, которые верили во многих богов.

Но как весенние ручьи пробивают себе на земле дорогу, так и вера новая нашла тропинку к сердцам народов южных.

Долог был этот путь.

Пройдут годы, и иерусалимский монах Епифаний решит:

– Пойду по берегу Понта. Расспрошу у благоверных о делах апостола Андрея.

Приходит он в земли кавказские, слышит:

– Апостол Андрей бывал здесь.

– Прошел он Иверию и Сванетию, Осетию и Абхазию.

– Переплыл он пролив Боспорский.

Слушает внимательно монах Епифаний, записывает. В земле Боспорской говорят ему:

– Проповедовал здесь Андрей Первозванный.

– Нес веру Христову в Феодосию.

– Долго жил в Херсонесе.

А еще принес он веру святую на далекие горы киевские. Благословил места эти и на горе высокой крест поставил. Свершилось, что предсказал Андрей Первозванный.

Встал здесь Киев-город. А как крестил странник людей здешних и поведал им веру Христову, то изрек:

– Пойду дальше на север. Где смогу, буду обращать народ к свету Спасителя.

И пошел он в земли, где появился потом Великий Новгород и другие города славные.

Жизнь Андрея Первозванного прервалась мученически. Гонители христиан решили убить святого отца. Чтобы не было сопоставления с Иисусом Христом, Апостол попросил казнить его не так, как Спасителя, а иначе. Страшна была казнь! Его распяли на косом кресте вниз головой. Случилось это 30 ноября 80 года. С тех пор этот крест стал называться андреевским. И если человек православный крест в форме буквы «X» увидит, то скажет:

– Это символ веры христианской.

И объяснит:

– «X» толкуется как буква греческая «Хи». Это сокращенная форма имени Христа.

Дела апостола не прошли бесследно. Тысячи людей в разных странах стали христианами. Места, где бывал Андрей Первозванный, стали называться его именем.

Крымский источник назвали Ай-Андре. Это у современного села Генеральского под Алуштой. У источника христиане возвели церковь. Не переставая, вот уже почти две тысячи лет, течет там вода…

А еще от отца к сыну, переходит вот такой рассказ:

– Православные жители Херсонеса хотели оставить память о жизни апостола в их городе. Но как это сделать? И тогда кто-то предложил:

– Давайте попросим апостола встать на большой прибрежный камень.

– Зачем? – спросили его.

– Мы очертим ступню ноги апостола. А искусный камнерез вырежет глубоко этот след.

Так и остался навечно след Андрея Первозванного в крымском камне.

И зовут с тех пор это место – мыс Андрея.

Величайшие города мира считали за честь избрать себе в покровители святого Андрея.

Монетные дворы многих стран выпускали металлические деньги. Возьмет человек в руки такую монету, а там изображение апостола и крест в форме буквы «X». И знает человек, что монета так и называется – андреевская.

Имя Андрей во крещении давали самым достойным людям. В Успенском соборе Московского кремля хранится часть мощей – кисть правой руки святого апостола.

Труден был путь первых христианских проповедников. Вот история одного из них.

В знатной римской семье жил мальчик. Был он прилежен в учебе. Сердцем добрым и умом-разумом отличался от сверстников. Как подрос, узнал об учении Христа, которое увлекло его. И решил он однажды:

– Хочу лучше узнать Сына Божьего. Поеду морем в земли Израилевы.

Но не все планы исполняются. Налетел на море шторм, и после долгого путешествия оказался странник совсем в другом месте. Но, как известно, все, что ни делается во славу Господа, делается к лучшему.

Встретил юноша там апостола Петра, и они долго не расставались. Душевные беседы укрепили веру юноши. А когда он крестился, понял, что жизнь свою посвятит несению веры Христовой народу.

Прошло еще время. Вырос юноша в мужчину. Но дело Иисуса Христа стало главным в его жизни. Возглавил он римских христиан. Обрел новых продолжателей. А как еще время прошло, стал он епископом Римским. Жизнью своей исполнял завет своего учителя апостола Петра.

Звали его все с любовью – епископ Климент.

Но сильны были в те времена в Риме гонители веры Христовой. Кричали они злобно:

– Не бывать христианству в Великой Римской империи!

– Смерть христианам!

– Гнать их из Рима!

– Погубим и проповедников, и веру Христову!

И задумали избавиться от Климента – сослали его на самый край империи – в Херсонес.

Точно раба, в тяжелых оковах, заставили добывать белый известняк в страшных каменоломнях. Изнурительным был труд. Незаслуженными были оскорбления и побои. Но даже в этих жутких условиях Климент продолжал дело Христово.

И некоторые из осужденных каторжан становились христианами.

Донесли недруги в Рим о деяниях Климента.

– Раз не хочет забыть своего Христа, достоин он смерти. Утопить его, – решили враги.

Погиб святой мученик.

Прошло время, и однажды свершилось чудо.

Расступилось море, и тело святого возвратилось людям. Решили язычники уничтожить мощи, да только сами и погибли.

В память о деяниях святого Климента люди православные построили в местах этих монастырь. И поныне несет он свет веры Христовой. В скале монастырской, что на окраине Севастополя, находятся храмы пещерные во имя апостола Андрея, священномученика Климента и Святителя Мартина Исповедника.

Идут богослужения. Трудится во славу Господа братия.

Вначале мало христиан в Херсонесе было. В Иисуса верили здесь разве что ссыльные да за веру гонимые. Ну и, конечно, их дети. А потом и внуки. И правнуки…

Шло время…

Стонут области причерноморские под властью Рима. Язычники, верующие во многих богов, подати великие платят, богов старых восхваляют. Христа и Его последователей хулят. Но жестокие преследования христиан не останавливают.

Однажды император-язычник приказал:

– Не нужна моей державе вера Христова. Церкви разрушить, книги священные сжечь. Пытать и казнить священников.

Стало небо черным-черно. То пылают храмы христианские.

Стало море красным-красно. То кровь течет невинная, мученическая. Да не сгубить тирану веру праведную.

– Убегайте, люди, в горы высокие.

– Хоронитесь, дети Христовы, в пещерах глубоких.

– Молитесь! Молитесь, христиане! И пусть свет веры святой осветит сердца мучителей–язычников.

– Да услышат они слова Иисуса: «Во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними».

Текли годы. Мало-помалу прекратились гонения. Снова стали собираться на молитвы христиане. Сначала скрывались они от властей и людей недобрых. Богослужения вели тайно.

А как еще время прошло, решили императоры:

– Быть всем людям свободными в вере. Пусть подданные по совести себе выбирают, в какого Бога им верить.

Стали с тех пор христиане равными среди равных. Их права были такими же, как и у сторонников других религий. А что в годы гонений у них отобрали – все вернули. Шел 313 год от Рождества Христова.

В эти времена прибыл в Херсонес епископ Капитон.

– Чтобы язычники обиды не причинили, посылаю сопровождать епископа пятьсот воинов, – наставлял император Константин.

Вышел к горожанам Капитон, речь о Христе повел. Да непонятны слова эти толпе.

Закричали люди громко:

– Не Христос нас защищает, а боги олимпийские!

– Не верим тебе! Не верим словам твоим!

– Ты не словами убеди нас в вере твоей. Ты делом покажи силу христианскую.

И стали горожане ждать чуда. Задумался Капитон, как убедить язычников.

А те ему возьми и подскажи:

– Вот стоят две печи. Горят они жарко. В них кирпичи обжигают. Войди в печь. Если не возьмет тебя огонь, тогда поверим в твоего Бога.

Решил Капитон в печь войти, но подумал: «А если обманут горожане?»

И сказал тогда:

– Дайте же слово, что если я невредимым останусь, обратитесь вы к истинной вере.

Отвечали ему:

– Даем слово!

Продолжал Капитон:

– И построите храм апостолу Петру!

И снова ответ был:

– Так и будет. Построим храм!

И потребовал Капитон:

– Отдайте детей своих в руки воинов. И если отступитесь от слова своего и веры православной, то бросят ваших детей в печи эти!

И вошел тогда в печь Капитон. А через время вышел оттуда невредимым.

Поражены были горожане и воины. А епископ приказал:

– Начнем, братья, на этом месте крещальню ставить. Сложим ее из кирпича, что в этой печи обжигался.

А как построили крещальню, епископ окрестил в ней всех жителей города. Так новая вера проложила путь в сердца жителей Херсонеса.


– Пусть растет наша община в Херсонесе, – говорил епископ Капитон. – Пусть во славу Христа встанет церковь Петра.

На беду, в земли черноморские ворвались кочевники. Горели селения, гибли виноградники. Бежали с насиженных мест жители. В слезах говорили:

– Идем под защиту Херсонеса-города.

– Будем молиться за жизнь счастливую. Если не на земле, то на небесах.

А христианство из вероучения отверженных становилось официальной религией многих стран.

В то время слабеет Римская империя. Все больше приезжает в Херсонес византийцев. Заботятся греки о городе приморском. Растут стены в Херсонесе. Кладут каменщики ряд за рядом кладку крепкую, приговаривают:

– Не ворвутся теперь в город захватчики.

Пекутся правители византийские о духовной жизни херсонеситов:

– Пусть ваятели ставят в городе Херсоне церкви красивые.

– Пусть поднимают к небу храмы.

– Быть Херсону оплотом власти византийской на севере моря Черного.

Времени прошло всего ничего, а смотрят херсонеситы на город свой, радуются:

– До чего красивы новые церкви – базилики. Высокие они и светлые. Все в мраморе. Мозаиками да фресками разукрашены внутри.

– Возносятся они над домами нашими. Смотреть любо–дорого.

По подобию херсонских поднимались базилики в крепостях на Мангупе и в Эски-Кермене, Фуллах и Партенитах, других крымских поселениях. Рождались на земле приморской монастыри православные.

Поехали сюда из-за моря служители церкви. Даже крымским готам, что стали исповедовать христианство, из Византии прислали священников.

Стали оттуда в Таврику и опальные монахи приезжать.

Где им жить, решили сразу:

– Давайте, братья, в скалах пещеры рубить.

– Пусть будут там наши монастыри.

В те времена случилось русичам прийти войском в Таврику. Русский князь Бравлин пленил земли от Корсуня до Корчева. Захватил Сурож.

Встревожились греки-византийцы:

– А что, если захотят варвары земли цветущие себе забрать?

– Того и гляди, столицу нашу – Константинополь себе подчинят.

– Давайте границы наши крепить, – решили в Византии.

И чтоб крепко стоять в землях черноморских, послали в Херсон множество воинов. Год от года становился он краше. Как и хотели византийцы, стал он в землях приморских цветущим владением греков.

Церковь же православная несла веру Христову в земли дальние. Пройдет совсем немного лет, и пойдет по Руси языческой слух о вере христианской. Великая миссия выпадет на долю Херсона – Корсуня.

Внесет он лепту свою в дело славное. И наполнятся тогда светом Христовым земли Руси Киевской.

Сказка о Волшебном Якоре

и славном городе Феодосии


В давние-предавние времена на берегу моря Черного лежала земля сказочная – цветущая Таврика. Горы высокие, степи бескрайние. Далеко шел слух о стадах её тучных да урожаях богатых.

Жили там скифы и тавры. Люди трудолюбивые. Сердцем прямые. К друзьям добрые, к врагам лютые.

Прослышали о Таврике в далекой Греции и задумали ее захватить.

Смотрят однажды тавры – с моря идет кораблей видимо-невидимо. Забили тревогу. Позвали на помощь братьев – соседей. Женщин и детей спрятали. Изготовились мужчины. С оружием встали.

Бросились греки на приступ. Да не тут-то было. Натянули тавры луки тугие – тучи стрел на врага полетели. Взмахнули руками крепкими – копья вонзились в неприятеля.

А страшнее страшного – камни покатые, валуны громадные. Заготовили их тавры на склонах горных. Налягут воины на глыбу такую, поднатужатся и сбросят на голову неприятеля.

Бурлит море, пенится. За грохотом битвы криков не слышно.

Тут вдруг темно стало. Налетел ураган. Рвет паруса. Бросает волны тяжелые на корабли. То море Черное по справедливости на сторону тавров встало.

Дрогнули захватчики. Страх охватил даже самых смелых. Побежал враг. Рад, что живой остался. Повернули греки корабли свои. Так и остались ни с чем. А море прозвали Понт Аксинский. Значило это – Море Негостеприимное. Детям своим наказывали никогда не поднимать оружия против соседей северных. Со злым умыслом не плавать в те края.

Много воды утекло с тех пор. Богатой страной стала Греция. Товаров разных множество. Торг бойкий. Да вот беда – тесно народу в границах государства родного. И потянулись люди посуху и по морю в земли дальние, страны заморские. Рождались в местах нехоженых поселения, города-колонии.

Там, где со временем встала Турция-страна, основали греки город Милет. Гавани удобные, с моря прикрытые островом Лада. Пристани широкие мрамором выложили.

Были милетяне моряками по природе, купцами по призванию. Ремесленники искусные на продажу мастерили украшения драгоценные, посуду из глины и металла. Ткали ткани красоты необыкновенной. Масло давили из ягод дерева оливкового.

И мечтали. От отца к сыну шли предания о солнечной Таврике. Не покидала мысль о земле цветущей греков–мореходов. Строили планы сыны Эллады как будут возделывать хлеб в плодородных долинах и везти его в Грецию. Как у степных кочевников будут мен вести на овец и лошадей. Как рабов, задешево купленных, повезут на продажу в столицу греческую – Афины. За море плыть мечтала и беднота милетская – крестьяне да ремесленники. Уж там – в Таврике ласковой – не будет грозить им смерть голодная иль участь рабская. Куда лучше плыть за тридевять земель в поисках счастья.

И вышел тогда к народу кузнец старый, вида степенного. Плечи широкие, борода в пояс. Мудростью славен. Руками золотыми известен. И сказал кузнец:

– Сделаю я для вас, купцы–мореходы, жители милетские, Якорь необычный. Якорь Волшебный. Такой один в тысячу лет сотворить можно. И в какое место Таврики прийдете, и какой залив других лучше будет, там этот Якорь и бросьте. Да смотрите не прогадайте. Ибо место выбранное – все одно, что земля, богом данная. Удача вам будет во всем. И бывать так вовек, покуда сердца стучат у вас честные, руки трудятся себе на пользу, соседям на радость. А покуда буду лить да ковать Якорь Волшебный, стройте вы триеры быстроходные. Товары готовьте отменные. Команды набирайте отборные.

Сказал так и пошел. Выбрали тогда горожане триерархов. Поручили им постройку и командование судами. Граждане то были богатые, телом сильные, умом справедливые.

Слово народное – честь высокая. Тотчас взялись триерархи за работу.

Триера – корабль военный. Корпус длинный, чуть не сорок метров. По форме – точь-в-точь как у дельфина. А в воде всего на метр сидит.

Быстрый корабль, маневренный. Под водой на носу у триеры таран. Направят его гребцы на вражеский борт – тонет неприятель. Над водой такой же таран. Он весла врага ломал.

Мастера корабельные, коль нужда была, приспосабливали триеры под дела торговые иль грузовые, продовольственные и сторожевые, транспортные или другие какие.

Строят милетяне триеры. Деревья рубят могучие, старые. На смену поросль молодую высаживают. Крепчает деревце, к солнцу тянется. Долгая жизнь у него. Вот кораблю бы так. Да не судьба. Срок корабля недолгий. Бури и штормы, рифы да мели подстерегают.

Но смеются мастера:

– Счастливая жизнь корабельная, бурная. Пусть короткая, да славная. С ветром и парусами. Сколько увидят, сколько дорог переходят.

Старый кузнец тем временем Якорь мастерил. Дело свое держал в секрете. Кузню забором высоким обнес. На страже сто воинов в доспехах блестящих поставил.

Много якорей на своем веку сделал старый кузнец. Были малыши – высотой по колено. Были великаны – выше дома. Мастерил простые и хитроумные, круглые, граненые, плоские, металлические и деревянные. Чем больше корабль, тем якорь тяжелее. Был даже такой, что вдесятером переносили. А однажды для пиратов сделал кузнец якорь с секретом. С виду якорь как якорь. А на деле – внутри пустота. Нагрузишь его камнями – не поднять. А нужно добычу спрятать – серебро или золото – пожалуйста. Вовек не узнаешь, где они – сокровища пиратские.

Чтобы в бурю якорь на дне не потерять, придумал кузнец хитрость. На канате укрепил буек из пробкового дерева. Даже если и оторвется якорь от корабля – не беда. Посмотрят матросы по сторонам. Где плавает буй, там и якорь. Вот какой умный кузнец был. День и ночь стелется дым над его кузней. День и ночь молот тяжелый стучит в наковальню.

Долго ли, коротко ли, но день пришел – готов Якорь. Повезли его на главную триеру. Блестит якорь на солнце – глазам больно.

Тут и в поход отправляться время настало.

И сказал триерарх:

– Посмотрите в небо. Думаете там облака плывут? Нет! Это раздуваются паруса. Полетим и мы вместе с ними в Таврику! Дуй, ветер! Дуй!

Встал рядом его помощник – кормчий. Поднес к губам раковину перламутровую, протрубил:

– До свидания, Милет! Встречай нас, Таврика! Встречай, земля обетованная, страна, богом данная!

Несется триера. Брызжут хрусталики-капли, поднятые веслами. Хорошо гребцам верхнего ряда – транитам. Солнце в глаза да свист ветра в ушах. Над головами как навес – боевая палуба – катастрома. А грянет вдруг бой, сменят они весла на луки и копья. Ниже транитов сидят зевгиты. А еще ниже – в душном трюме – таламиты. Строгий порядок на триере. Зорко бдит за всем триерарх. Из каюты его на корме хорошо видно все. Рядом – кормчий. Он – правая рука триерарха. Через офицеров команды раздает. Нужно – за матросами присмотрит и воинам-пехотинцам работу даст. Знает кормчий дорогу других лучше. Течения и ветров направления выучил наизусть.

Но вот и открытое море. Смотрит кормчий – ветер попутный. Дает команду паруса ставить. Радуются гребцы переходу дальнему. Отдохнуть можно, коль на смену веслам парус пришел.

Плывут милетяне день, плывут другой. На ночь триеры на берег вытаскивают. Стоянки разбивают да охрану выставляют. В устьях рек воду впрок запасают. А в путь с рассветом трогают.

Через много дней похода заметили, что утром солнце в глаза, а вечером за спиной садится.

– Значит, скоро Таврика, – сказал триерарх.

Прошло еще несколько дней, и приплыли они в Таврику – Тавриду. Очарованные, поднялись на палубу. Любуются зеленью леса, горами прибрежными.

Еще день плывут, второй плывут.

– Как прекрасна эта земля, – говорят один другому.

Хочется Якорь бросить да к берегу пристать побыстрее. А места открываются все краше и краше. Помнят греки завет кузнеца старого. Прогадать боятся. Из лучшего лучшее выбрать хотят. Тут, видят: горы невысокие к морю сбегают. Склоны зеленью кустистой поросли. Бухта широкая и удобная, от ветров укрытая.

Направили триеры к берегу. Глядит триерарх за борт – дивится. Вода, как девичья слеза, светлая да прозрачная. Не поймет кормчий – глубоко ли? Уж больно чиста вода в заливе.

Бросили лот в первый раз. Глубина чуть не десять метров. Решили дно проверить. Намазали лот жиром бараньим. Бросили во второй раз. Подняли. Диву даются – жира не видно. Весь лот серый-серый. Искрится на солнце мелкая галька, точно серебро. И решили, наконец, здесь Якорь бросить. Задумали – сделали.

С тех пор Якорь никто не видел. Может, и сейчас лежит он на дне морском?

А место это мореходы назвали Феодосия. Красивое имя, доброе. Значит оно «богом данная».

Уткнулись носы триер в гальку прибрежную. Спрыгнули матросы. Трап укрепили. Один за другим ступили милетцы на землю Тавриды. Разложили на берегу подарки богатые. Засвистели в раковины морские. Костры развели дымные.

Вскорости тавры появились. Кто конный, кто пеший. Щиплют лошади травку в леске у подножия горы. Подъезжать не спешат. Смотрят на пришельцев бородатые всадники. Видят, что с миром гости пожаловали. Один за другим подошли тавры ближе. Не торопясь приплыли другие. Слово за слово. Дня не прошло – договорились тавры с греками о мире. А еще позже поклялись никогда не поднимать оружие друг против друга.

С тех пор поселились греки под солнцем Тавриды. Счастливо зажили вдали от родного края. Только удивлялись – почему море зовут Негостеприимным. И стали звать его по-своему – Понт Евксинский. Значит это – Море Гостеприимное.

Так и повелось с той поры. Кто идет в море Черное с сердцем открытым, для того оно всегда ласковое и приветливое.

Текло время, росла Феодосия. Дома поднимались крепкие, каменные. В большинстве одноэтажные. Ну, а кто побогаче – в два этажа свой дом строил.

Старались мастеровые. Стены ровные из камня обтесанного. Крыши черепичные – никакой дождь не страшен. А для зимы холодной очаги каменные ставили. И что важное самое – договорились переселенцы в чистоте жить. Водостоки устроили нехитрые. Хоть дождь, хоть вода из дома грязная – все прочь уходит. Мусор тоже не залеживался. Что ни день, увозили его на свалки за город. Улицы и тротуары выложили галькой разноцветной да обломками посуды. Ходили горожане по городу своему чистому – радовались. Сами в порядке жили, детей к тому приучали.

Знали древние: в городе красивом и светлом и человек прекрасен будет. Какой город с лица, такой и житель его.

Центр города – акрополь, на холме высоком. Красивые здания облицованы мрамором. Самые нарядные – храмы. Назначение имели особое. В святилище не собирались молящиеся. Там, в небольшом зале, стояла статуя божества. Это был образ бога с лицом человека. Свет проникал только через дверь. Чарующий полумрак создавал настроение торжества.

Храмы, городскую площадь и театр обрамляли колонны. В их тени отдыхали горожане, устраивались лавочники и менялы.

Весь город дышал красотой. Среди самых уважаемых горожан – скульпторы и живописцы. Не могло быть иначе у народа, лелеявшего красоту земную. Не могло быть иначе на земле, где все дышало радостью жизни, сверкало красками юга.

Родителям на радость росли дети в любви к труду, наукам и спорту. Феодосийские юноши, а зачастую и девушки, занимались гимнастическими упражнениями. А мужчины мерились силами в борьбе и беге, кулачном бою и стрельбе из лука, метании диска и копья, состязаниях на колесницах. Построили для этого особые здания – гимнасии и палестры.

Соревнования сильнейших на глазах у публики, назывались они агоны, проходили в день святых праздников.

Поняли феодосийцы, от отца к сыну передавали мудрость старинную – богатство трудом копится. Только в сказках да небылицах богатым да счастливым в мгновение ока стать можно. А что легко иль по случаю нажито, счастья не приносит. Потому трудились, рук не покладая. Землю каменистую садами да виноградниками засадили. Рыбу ловили, зверя да птицу промышляли. На столе сытно и в продажу немало шло.

На глазах росла и хорошела Феодосия.

А какой город богатый без своих денег? Появились вскорости и у феодосийцев монеты круглые.

Ремесленники местные опыт греков переняли. Не хуже их трудились кузнецы и литейщики, камнетесы и гончары.

В порту в иные дни до ста кораблей стояло. А на зиму замирала бухта Феодосийская. Корабли вытаскивали на берег. Дабы ветер вреда не принес, суда не опрокинул, обкладывали их со всех сторон камнями. Из днищ пробки вынимали. Воду сливали, чтоб корпус не гнил. Разносили моряки по домам снасти и паруса.

Скучали корабли до будущей весны. Мечтали мореходы о дорогах дальних. За ремонтом снастей да парусов время коротали. Планы строили, гадали: куда заведет судьба морская.

Текло время, расцветала Феодосия. Слава о ней по всему Понту шла. Не давала она покоя завистникам. С сердцем черным, с оружием в руках шли захватчики на стены крепостные. И дрожала тогда земля от топота конского. И вставали горожане на защиту очага своего. И падали, насмерть сраженные, воины храбрые.

Много помнит земля феодосийская.

Помнит царя боспорского Левкона I. Это он подчинил Феодосию могуществу своему.

Помнит царя понтийского Митрпдата Евпатора, создателя великой Черноморской державы.

Помнит рабов восставших и их вожака – смелого скифа Савмака.

Помнит римских легионеров в блестящих военных доспехах.

Помнит жестокие толпы кочевников аланов, которые камня на камне не оставили.

Помнит, как с Волги и Дона пришли новые племена – воинственные сарматы.

Сменяли народы друг друга. После войн и набегов приходил долгожданный мир. И поднимал голову город разрушенный. Строился заново. И так было тысячу лет. Но ворвались в земли Тавриды жестокие гунны. Разорили, дотла сожгли город. Не многим спастись удалось. Бежали последние горожане. Плакали на развалинах. Якорь Волшебный добрым словом поминали. Ведь всегда он человека выручал. Как-никак, а тысячу лет хранил и берег он город славный. Да, видать, черные силы сильнее его оказались.

Верили феодосийцы – придут времена новые, времена светлые. Расцветет вновь земля родная. Взойдет снова солнце яркое. Смахнули слезу, поклонились и ушли в страны далекие.

Много воды с той поры утекло. Проплывали как-то в этих местах купцы из города итальянского Генуя. Купцы именитые. Товарами богатые, душой широкие. Как увидели бухту Феодосийскую с городом Каффой – глаз отвести не смогли. Долго не думая, пристали к берегу. Бороды поглаживают, по сторонам посматривают. Нарадоваться не могут. Вслух мечтают:

– Вот бы здесь город торговый построить. Вот бы здесь жизнь свою устроить.

А коль есть мечта, так есть и дело. На то они и купцы с размахом. А в те времена земли эти татарам принадлежали. Пошли купцы о цене речь вести. Подумали татары, какую цену запросить? Мало сказать – себе убыток. Много сказать – вовсе без денег остаться можно. Решили мудро. Разложили татары на земле шкуру быка и сказали:

– Сыпьте поверх монеты золотые без счету, без меры. Чем больше, тем нам радостнее. Да так, чтобы всю шкуру покрыть. Чтоб волоска ни единого бычьего видно не было. Вот цена наша. А землю, что хотите, берите с условием. Режьте шкуру на полосы и в жгут вяжите. И сколько тем жгутом земли охватите, то ваше будет.


Мудро рассудили татары. Умно сделали генуэзцы. Деньги отсчитали. Расчет закончили. Пригласили вслед лучших из лучших во всей Италии скорняков – ремесленников, занимающихся обработкой кожи.

Много дней и ночей искусные мастера вычиняли кожу. Ножами острыми резали ее на полосы тончайшие. Вязали их узлами невидимыми. Землю опоясывали, как дитя лелеяли. А как работу закончили – ахнули татары. Охватили генуэзцы земли столько, что не один город здесь можно выстроить, а целых даже два. Да делать нечего. Уговор дороже денег. Так и разошлись с миром.

А как прошло несколько лет, слава о рынках и ярмарках Каффы разнеслась по всему свету. Приходили сюда караваны верблюдов из стран восточных. Груженные огромными мешками, тянулись вереницы ишаков. Обозам с пшеницей и солью, виноградом и рыбой не было конца. Что покупали горожане себе. Что грузили на корабли и отправляли в дальние страны.

Рос город, богател. А богатство, как известно, охранять надо. Построили генуэзцы сильную крепость, неприступную. Стены мощные, чуть не в три метра толщиной. Одних башен почти тридцать. Не пройти врагу – ров глубокий на пути. Покойно горожанам в жилых кварталах с лавками и базарами, мастерскими и храмами.

Но однажды на рейде появились корабли незваные. Зазвучала речь турецкая. Осадили враги город. Шесть дней шла кровавая сеча.

С болью писал летописец об этом:

«Того ж лета (1475) туркове взяли Кафу и гостей много московских побиша, а иных пограбив, на окуп (выкуп) даваша».

Это была последняя страница истории генуэзской Каффы. Крымом завладели турки.

Стала Каффа называться на турецкий манер Кефе, или Кючук – Истамбулом – Малым Стамбулом. Стала она столицей их северных владений. Три века с тех пор стонала Феодосия под властью феодалов турецких, жестоких и жадных. Превратили ее янычары в сплошной рынок. В этом жутком и страшном месте расходился «живой товар». Людей здесь, как скот, продавали поштучно и толпами. Друг перед другом хвалились добычей разбойники крымские и турецкие.

Помнят улицы стоны невольников, плач девичий. Не забыть стенам слезы матерей.

Что сделали с тобой, «богом данная»?

Неужели не видать полонянам стороны родной, не ступать по земле отцовской?

А на рынке «товар» сидит и стоит группами. Сытые покупатели ходят от группы к группе, присматриваются. Выбирают в работники мужчин покрепче, женщин и детей покрасивее.

В гавани качаются на волнах галеры. Треплет ветерок казацкие чубы каторжан. Иссечены голые спины плетками. Ноют ноги от оков тяжких. Нет мочи рукам в волдырях кровавых держать весла тяжелые.

Да не всегда так было. Собралось как-то войско запорожское. Пошло за дело правое стоять. Сотоварищей из плена вызволять. Это казак-герой, гетман Сагайдачный. Повел он в земли крымские с Днепра-реки воинов своих, рубак лихих. Приплыли они на лодках-чайках. Вот и Каффа. Изготовились. Взмахнул гетман булавой. Знак подал собраться старшине. Слово взял:

– Слушайте, люди вольные, казаки запорожские. Слушайте, панове старшина. Долго терпели врагов лютых. Час пробил. Хватит братьям нашим на цепях сидеть. Хватит женам нашим на басурманов спину гнуть. Хватит детишкам нашим в неволе расти. За свободу встанем разом. Много нас, да врагов в Кафе еще больше. Не всем судьба в Сечь Запорожскую вернуться. Но правое дело наше. Силой братьев заберем. Как стемнеет – всем в сборе быть!

Колышутся волны. У казаков лица суровые, глаза горящие. Клинки острые. Пистоли да мушкеты заряжены. Ждут запорожцы команду. Тут и ночь спустилась. Подкрепились хлопцы салом с цыбулей да хлебом с солью. Самая казацкая еда. Чистое надели да перекрестились с Богом.

Тут и команда вышла:

– Вперед! За свободу, братья!

Впереди старые казаки из тех, кто уже в плену побывал. Дорога им знакомая.

Птицей несутся чайки. Вот и берег. Неслышно движутся отряды. Каждый своей дорогой. Заперты все входы. Стоят часовые на посту. В свете луны блеснули кинжалы. Один за другим упали стражники. Отворяются городские ворота. Темной рекой заполняют улицы казаки. Но вдруг тишину разрезал выстрел. То пушка звала врага на защиту.

И началась сеча. Палят, дым кругом. Стонут раненые, падают убитые. Горит город. Зарево на руку запорожцам. Хорошо врага видно.

И тут дрогнули янычары, побежали.

Наутро бой стих. Добро побросав, кинулись турки на свои галеры. Свистят плетки, подгоняя гребцов. Уносят ноги враги. Да не такие хлопцы казаки, чтоб братьев с галер не вызволить. Как бросились они в погоню.

– Врешь, не уйдешь, басурман проклятый! Налегай на весла! – торопят атаманы гребцов.

Пошли в дело топоры да крюки. Вот копьем длинным одного за борт сбросили. Потом еще одного и еще. Только вода красной от крови стала.

Встали пленники. Кто цепью врага душит, кто руками голыми. Сильные пленники, крепкие. Чуть не на голову врага выше. Тут и победа пришла.

Пленные тряслись, забились от ужаса по углам. Застучали топоры. За врагами ненасытными на дно пошли корабли их. А на берегу дым стелился над освобожденной Каффой.

Под российский флаг пришла Феодосия в упадке былой славы. Разрушены стены крепостные. Заброшены башни сторожевые. Запустенье и есть запустенье.

Всего сто чахлых домишек досталось в наследство вместе с городом. Тяжело пришлось новым обитателям – пришлым вновь грекам да армянам, славянам да караимам.

Но год за годом становилась Феодосия на ноги.

Запели пилы, застучали топоры. Это набережную стали отстраивать. Зазвучал говор славянский. То пришли на работу русские мастеровые.

Сродни прежним, становились богатыми базары. Осенью особо. Винограда горы. Возами шли яблоки и айва, груши и миндаль.

Снова слава пошла о Феодосии.

Плыл я как-то на катере по Феодосийскому заливу. Солнце стояло яркое. На небе ни облачка. Море спокойное – спокойное. Смотрю в воду, а на глубине вдруг что-то золотом блеснуло. Неужели повезло? Неужели я Якорь Волшебный увидел?

Дай, думаю, спрошу у капитана, а может, и в самом деле Якорь это? Или это все выдумки? Или мне показалось?

И сказал капитан:

– Правду сказать, я сам Якорь Волшебный не видел. Но историю эту от деда своего слышал. А тот от отца своего. Но и они Якоря не видели тоже. Только ведь верно люди говорят, что в каждой сказке есть доля правды. Тут дело такое – по душе тебе история эта старинная, значит, Якорь на дне морском. А если нет…

Сказал так и снова за штурвал взялся.

Хотел я место это памятное заприметить. А вдруг еще когда случится мимо пройти? А как удача будет, так и на Якорь посмотреть. Да кtуда там. Несется катер, только волны веером разбегаются. Так я на том месте больше и не был.

Так и не знаю, может, Якорь Волшебный до сих пор там лежит? А вы, ребята, как думаете?

Как князь Владимир в Корсуне крестился


Поклонялись древние русичи солнцу и небу, воде и земле, ветру и деревьям, птицам и даже камням. Не было у них храмов высоких. Зато были капища – вырытые в земле углубления. Кругом вал высокий. А в центре – божество – идол из камня или дерева. Горят рядом костры жаркие. Ходят вокруг люди, восклицают:

– Задобрить надо богов!

– Жертву! – кричат хором. – Боги требуют жертву!

И бросали в костер овец и петухов, овощи и рыбу. А иногда даже и людей.

– Славься, бог наш Перун, – кланяются идолу дружинники–воины.

– Принеси нам, Велес, удачу, – задабривают своего кумира люди торговые.

– Богиня Мокошь, дай урожай богатый, – просят пахари.

Великое множество народа жило на землях Руси Киевской. И что ни земля, то свой идол. А значит, маленький бог. Так и жили. До поры, до времени.

Пошли как-то русичи походом на Византию. Да буря истребила их суда.

Остались воины жить в стране далекой.

– Смотрите, други, – восхищаются ратники, – что за дворцы просторные, что за палаты светлые?

– Это церкви наши. Здесь христиане молятся Богу, – отвечают им.

Узнали о новой вере дружинники. Кто хотел – принял крещение. А домой возвратясь, стали о том, что видели, ближним рассказывать.

Отправилась однажды в столицу Византии княгиня Ольга. Приехала в Константинополь и говорит:

– Поражена я величием греческой религии.

А была она мудрейшая женщина. Других яснее понимала превосходство христианской веры над язычеством.

– Еще в Киеве видела я добродетельную жизнь проповедников ваших. Дружна я с ними. Вот только креститься в Киеве не решалась. Убоялась, что не поймет меня народ киевский. Хочу креститься в Константинополе, – говорила княгиня.

А приняв христианство, Ольга обратилась к сыну своему Святославу:

– Крестилась я и узнала Бога. И радуюсь. Если и ты узнаешь Его, то так же станешь радоваться.

На что отвечал Святослав:

– Как мне одному принять другую веру? Может, кому и хороша она, да дружина за мной не пойдет. Веруют они в Перуна.

И то правдой было. Не настало еще время. Повернуть Русь языческую к свету христианства выпало на долю сына Святослава – Владимира Великого.

Понимал он, что по старым законам жить нельзя. Не дает покоя мысль давняя:

– Хочу верить в нового Бога. Но какой Бог объединит Русь? Неужто Перун или Велес?

Стучит сердце, говорит князю:

– Это – истинный Бог. Он един в трех лицах: Бог-Отец, Бог-Сын, Бог-Дух Святой. Кто богатый, того защитит и благословит. Бедному поможет. А на небе и богатые, и бедные будут равны.

Мучают Владимира думы тяжкие. Глубоки они, как море. Широки, как небо.

Взял князь в руки Берегиню. В каждом доме была такая маленькая фигурка. Языческая богиня бережет род. Чуть не у каждого русича на шее серебряная оберега. Голова женщины заканчивается колечком. А в нем – цепочка.

«А у христиан на груди крестики святые, – думает Владимир, – и на куполах кресты, и на иконах. Ох и красиво!»

Пошел князь к боярам. Заговорил о новой вере. Долгой была беседа, всю ночь.

– Скажи, князь, почему не помогают нам больше наши боги? Кто заступится за Русь, за народ наш? – спрашивают Владимира.

– Сам вижу. Умирают старые обычаи. Угасают огни перед богами древними. Не несут им жертвы, как прежде.

– Мечутся люди в поисках других богов. Богатые, чтоб права свои утверждать. Бедные, чтоб верить в рай небесный. Если не на земле, то на небе лучше будет.

Тут боярин, ученостью известный, слово взял:

– Христос стоит за новую жизнь. Учит Он: нет на земле власти, аще не от Бога. Говорит Он: не убий, не укради. Бога бойся да князя почитай. А как примет человек крещение, то Господь отпустит все грехи его прежние. Окрестившись в купели, человек входит в новую жизнь. И будет она вечная в раю на небе.

Сказал тогда Владимир:

– Пока смотрят свысока на нас греки. Для них Русь языческая – страна варваров отсталых. Другое дело земли польские да чешские, угорские да германские. Потому как вера у всех христианская. А Русь молится не единому Богу, а идолам деревянным. Пора, русичи, давно пора жить и нам по законам христианским.

Взглянул сурово по сторонам. Притихли бояре. Ждали, что еще скажет князь. И молвил он тогда:

– От края до края прошел я землю родную. Как отец мой и дед хочу Русь видеть великой. Хочу земли единить вокруг Киева. Как пальцы, каждый сам по себе на руке, слабы, так и мы нынче. Со многими богами не сильны. Сплотит нас Бог единый. Верой освятит, и станет держава славянская, точно кулак, крепкая.

Замолчал князь. Посмотрел в окно на просторы днепровские. Казалось, смотрит он в далекое завтра.

Тем временем на дворе светало. Солнечные лучи отчетливо высветили Перуна. Его золотые усы да серебряную голову. Казалось, лучи нового дня говорили:

– Отмирает старый мир с каждым днем. Скоро в прах рассыплются вчерашние боги. Грядет новое время. Эра христианская.

В глаза Владимиру ударило яркое солнце, ослепило. И в душе, как знамение, возник лик Христа.

– Край мой отчий, – сказал князь, – в веках вижу я твою славу. Долог наш спор с Византией. Сильна эта держава. Да наша не слабее. Хочу императорам силу нашу показать. Верю, что убоятся они воев наших. Но спор давний – кто сильнее – решу иначе. Походом на Корсунь пойду. Град этот византийский других ближе к земле нашей. Не за данью пойду. Чай, у самих золота и серебра немало. Веру христианскую, что люба мне, принесу на Русь Великую.

– Дело говоришь, князь.

– Да будет с тобой вся земля наша, – ответили бояре.

Стал собирать дружину Владимир. Оружие ковать да челны чинить. А как по весне собралось войско, то разделил его князь надвое.

– Ты верхоконно поскачешь берегом Славуты, – говорит князь своему воеводе. – Даю тебе под начало четыре тысячи воев. Сам с челнами пойду. Смотри, до порогов из виду нас не теряй.

Тронулись всадники. Отчалили от речных берегов лодки. На передней – князь. За ними – дружина старшая.

Плывут не только воины. Отправились в путь далекий бояре и мужи именитые. Толкуют меж собой:

– Не токмо ратоборствовать князю. Надобно речь вести о торговле и вере. Подсобим мы ему в этом деле.


– Ясное дело, подсобим. Кто, как не мы, дело торговое и княжее лучше знает, – кивают согласно седовласые бородачи.

Долго ли, коротко ли, пришло войско к порогам. Спешились конники. Помогли челны волоком перетащить. А как пороги прошли, наставляет Владимир:

– Веди, воевода, всадников к морю Русскому. К Корсуню подступай с востока. Я пойду водой и зайду византийцам с запада.

И понеслись на челнах к югу. Днем по течению идут да еще веслами подгребают. К ночи стоянки разбивают. Почивают ратники. Только дозоры по берегу в ночь смотрят. Слышен тихий говор у костров:

– Вот и Русь позади.

– Недалече уж море Русское. Слышь, как ветер соленый по ковылю гуляет?

– Чай, не близкий путь прошли мы, братья. Я из самого из Киева, – говорит один.

– А я так вовсе из Новгорода, – поддерживает другой.

– Мы вот с браткой из Чернигова на рать идем. За верой новой. По кличу князя, – вступил в разговор третий.

Темна ночь. Спят богатыри. Сны им сладкие снятся. Детушек родных да края милые видят. Один Владимир не спит, думу думает.

«Вся Русь поднялась нынче. И холоп последний, и боярин знатный к оружию встали. Силен Корсунь-город. Да пути назад нет».

А как доплыли до вод морских, паруса подняли. Понеслись челны Корсуню навстречу.

– Подальше от берега держать. В море ночевать будем, – командует Владимир.

Переглядываются дружинники:

– Видать, князь на хитрость какую пошел.

Так оно и было. Решил Владимир далеко в море заплыть. Чтоб греки не заприметили. А поутру внезапно на город напасть.

Как светать стало, команда раздалась:

– Ветрила ставь! Не весла налегай! Даешь Корсунь!

Вот и город показался. Сперва чуть заметной полоской на горизонте. Потом все видней.

– Гляди-ка, Корсунь, – говорят один другому дружинники.

– А стены! Стены крепостные, что горы неприступные!

– А кораблей-то сколько. Враз не сочтешь. Вон рыбацкие. А поодаль – торговые.

– Слушай меня, – кричит князь. – Первая сотня лодий – за мной. Остальным здесь дожидаться.

И на всей скорости ворвались русичи в залив. Не ждали византийцы такой прыти. Уж больно дерзок наскок.

Как высыпали дружинники на берег! Выскочили было сонные херсонеситы. Да куда там! Кругом русичи. Побросали греки оружие да в крепость бегом.

Пошли Владимировы ратники на приступ. Да не взять с ходу им Корсунь-город. Стены высокие, башни крепкие, ворота неприступные.

Испугались херсонеситы, изготовились. Смотрят со стен на войско Владимира, переговариваются:

– Числа не счесть лодиям русов. Вон сколько их в заливе.

– От моря нас отрезали. Стан в поле разбили.

– Смотрите, землянки копают и шатры ставят, – сокрушаются защитники.

А как увидели, что еще и верхоконное войско пришло, так и вовсе загоревали:

– В кольцо нас взяли варвары. Ох и не сладко нам придется.

Тут к главным воротам глашатаи прискакали. Затрубили в рога, прокричали громко:

– Херсонеситы, слушайте!

Только эхо и разнесло:

– Слушайте! Слушайте!

А глашатаи продолжают:

– Князь Владимир прибыл сюда с воинством великим. Не сопротивляйтесь! Сдайте город и князь не тронет вас!

Толмачи-переводчики на стенах выкрикивают, что услышали. Слово в слово. А глашатаи продолжают:

– Слушайте, херсонеситы! Не поднимайте оружия против князя Владимира. Он и вас не обидит, и городу разрухи не учинит. Отвечайте!

Долго ждали ответа русичи. Уж и солнце за море опустилось. И луна город высветила. Молчат херсонеситы. Так и уехали глашатаи ни с чем.

А рано утром тишину разбудил шум.

Слышны голоса:

– Эй там, которые с лестницами! Не отставай!

– Давай, робяты, у кого веревки да крючья, вперед иди!

И начался штурм. Лезут на стены ратники. Летят сверху на их головы тысячи стрел. Льется смола горячая. Падают камни острые. Не счесть убитых. Покалеченных еще больше.

И снова князь на хитрость пошел:

– Землю копайте да сносите под стену крепостную. То вал будет. А как до башни насыплем, так и взбежим наверх.

Пошла работа. И днем, и ночью таскают воины землю. Все выше и выше вал широкий. А со стен на русичей сама смерть летит. Как не стрела, то копье острое жизнь воина обрывает. Но все выше и выше вал рукотворный.

Как вдруг заметили русичи – вал оседать стал. Не поймут, в чем тут дело. А то херсонеситы ход подземный вырыли. И стали в город землю сносить. Месяц прошел. И еще время прошло.

Сказал в сердцах князь:

– Хоть три года стоять буду, а от Корсуня не уйду.

Прослышали про эти слова в крепости, совсем опечалились. Ни подмоги, ни надежды никакой нет у защитников.

А к Владимиру силы свежие прибывают. То из Корчева-Керчи отряд придет. Да еще с собой еду да питье свежее подвезет. То сын Мстислав подошлет из Тмутаракани обоз с рыбой соленой да мукой для хлеба душистого.

Стали в городе роптать:

– Не отступит Владимир от города.

– Неоткуда ждать нам подмоги.

– Уже и еда на исходе. Недолго в окружении томиться.

– Хорошо еще, хоть воды вдоволь. Без нее мы погибнем.

А тут как раз идет Владимир близ стен крепостных. Рядом воеводы тихо переговариваются. Как вдруг у ног его стрела упала. Неужто кто в князя целился? Схватился за меч Владимир:

– Где ты, враг-душегуб? Где прячешься? Вот уж я тебя мечом изрублю!

– Что за стрелок такой, что стрелу вполсилы пускает? – дивятся воины.

А один возьми да стрелу подними.

– Что это? – спрашивает и в оперенье стрелы пальцем тычет.

– Ишь, письмо бечевой перехвачено.

– А и верно, князь. Херсонеситы тебе весточку шлют.

– А ну, дай сюда! Читай громко, что написано, – командует Владимир.

А написано там было вот что: «За тобой с восточной стороны лежат колодцы. От них вода по трубе идет в город. Перекопай и перейми ее».

Как потом узнали, записку эту в стан Владимира послал священник Анастас.

Поступил князь так, как ему советовали. Быть может, еще долго держался бы Корсунь. У богатеев в достатке была мука и рыба, мясо и овощи. Но главное, водопровод давал воду. Но однажды по городу разнеслись тревожные голоса:

– В трубах убывает вода. Ее все меньше и меньше.

– О, горе нам! Это варвары переняли трубы.

– Что мы пить будем? – в страхе говорили горожане.

Настали тяжелые дни. Драгоценные запасы влаги таяли.

И вот настал день, и раскрылись ворота Корсуни.

А вскорости из Константинополя корабль пришел. То приплыли на переговоры посланники императоров Василия и Константина. Речь вели о том, чем и как торговать. Как дальше в мире жить. И еще о многих вещах нужных и важных.

И сказал тогда князь Владимир:

– Русь Киевская – держава великая. От холодных берегов океана Ледового до моря Русского лежат ее земли. В силе и богатстве не уступим Византии. И дабы вровень встали две наши стороны и императоры ваши никогда измену не учинили, хочу породниться с вами. Пусть Василий и Константин дадут мне в жену сестру свою Анну.

Дальше говорил князь о том, что давно волновало русичей:

– Пришло время. Русь готова принять веру христианскую. Правда это. Как правда и то, что поняли русичи, что нельзя жить по-старому. Люба нам вера новая. Христианин я. Но знаю, что императоры и сестра их хотят, чтоб крещение принял я от епископа византийского. Сделаю я это. Христиан множество на Руси. И как князь, сам окрещу страну свою. А священников ваших хочу просить ехать со мной. Помощниками мне будут. Хочу увезти в Киев книги церковные, утварь и иконы.

На том разговор и кончился. Совсем немного времени прошло, и к Корсуню направились корабли византийские. В центре, в окружении десятков судов, богато украшенный корабль. Развевает ветер знамя империи на мачте. На палубе – девушка в дорогих одеждах. Тонкой работы туника охватила ее стройный стан. Плечи укрыты накидкой красной. Такого же цвета сандалии. И блестящая жемчужная диадема на голове.

Взгляд ее суров и спокоен. Это – сестра византийских императоров – Анна. Будущая киевская княгиня.

Торжественно встретили Анну и свиту ее в Корсуне. Привели в палаты светлые.

А Владимир вдруг заболел глазами и ослеп. Стали лекарей княжьих звать. А те говорят:

– Не поймем, что за болезнь. Не можем ее вылечить.

Позвали других знахарей. Приказали во что бы то ни стало излечить Владимира. Разводят те руками:

– Болезнь эта нам неведома. Не в наших силах князю подсобить.

Приходит тогда Анна к Владимиру и говорит:

– Если здоровым хочешь быть и зрячим, то скорей крестись от епископа нашего. Иначе не избавиться тебе от слепоты. А как окрестишься, то сразу зрячим станешь.

Услышав такое, Владимир ответил:

– Быть посему. Крещусь, ибо верую, что могуч и велик Бог христианский.

Позвал он тогда епископа корсуньского. Долго шла между ними беседа. А как настал час, повели Владимира под руки к центру города в церковь. Как вошел Владимир в купель, и епископ возложил на него руку, чудо свершилось: снова князь свет увидел.

По его примеру чуть не вся дружина крестилась. А уж после крещения брак был заключен между Владимиром и Анной.

Случилось все это в 988 году от Рождества Христова.

Заметили люди – стал князь другим человеком. Вера Христова принесла тепло в его сердце. Светом Божьим озарила дела его.

Вышел Владимир из Корсуня с молодой царицей. Взял с собой Анастаса, священников корсуньских, сосуды церковные и кресты, иконы и книги.

Взял он оттуда и часть мощей святого мученика Климента – епископа римского.

А в Киев возвратясь, стал Владимир идолов языческих ниспровергать.

Одних на куски порубили. Других в кострах пожгли. А главному – Перуну – больше всех досталось. Привязали его к лошади, и давай с горы тащить. Да еще рядом бежали двенадцать мужей и колотили истукана дубинами.

Приговаривали:

– Получай на поругание бесу!

– Не прельщай впредь людей православных!

– Тони в реке глубокой!

И бросили идола в Славуту. Чтоб к берегу не приставал, толкали его палками. До самых порогов так и гнали.

А по городу ходил митрополит и священники. И крестили народ. Правда, были и такие, что не хотели. Тяжко было от старой веры отрешиться. Тогда князь повелел:

– Завтра всем некрещеным на реку идти. А кто не придет, тот мне врагом будет.

Вошли люди в воду. И стояли так. Кто по грудь, кто по шею. А по берегу священники читали молитвы.

А еще повелел Владимир по всей Руси Киевской церкви ставить. Так возникла в Киеве Десятинная церковь. На ее содержание дал князь десятую часть своих доходов. И поручил ее Анастасу Корсунянину. И передал в церковь многое из того, что привез из Корсуня.

«Мир вам» – сказал Господь, придя к ученикам. И этот мир принес Владимир на нашу землю.

Но велика земля русская. Не в достатке священников корсуньских.

– Где взять новых? – думает князь. И придумал.

– Умножим число их из русичей. У граждан лучших берите детей смышленых, – наставляет Владимир, – шлите в учение книжное. Раздавайте детишек по церквам. Пусть священники умные их делу книжному обучают.

Что тут началось! Заплакали матери. Заголосили бабки:

– Виданное ли дело! Дитя заместо улицы да баловства, в школу усадить!

– Как же там будут наши детушки некормленые да неухоженные?

Усмехается князь Владимир. Доволен, что дело доброе для страны сделал. Так и пошли на Руси школы с той поры.

Стали учиться люди жить по-христиански, заповеди Христова соблюдать. Отношения меж людьми краше стали. С уважением друг к другу семьей единой христианской зажили предки наши.

Вот какую службу сослужили Владимир Великий и Херсон–город Отечеству нашему.

## Сказка древнего леса


– Ой, я упал, – сказал Орешек и покатился по склону.

– Ты куда, непоседа, – позвали его братья, – не ходи туда. Там море. Оно унесет тебя!

Только не послушался он братьев. Потому, как стало ему любопытно.

– Что же это такое море? Где оно это море?

Катится Орешек. По сторонам смотрит:

– Как интересно вокруг. Здесь – травы душистые. Там – роднички звонкие.

Вдруг пошел дождь.

– Прыг-скок! Прыг-скок! – заговорили капельки.

Взяли за руки Орешек, закружили. И вместе с веселым ручейком запрыгали по камешкам.

– Ура! – вдруг обрадовался Орешек. – Я лечу прямо в море. И буду путешествовать.

И в ту же минуту высокая Волна подхватила его.

– Куда ты меня несешь? – спросил он ее.

– Далеко-далеко. На другой берег моря. Я плыву в чудесную страну, там голубые скалы и лазурное небо. Высокие горы и зеленые леса. А ароматы там такие, что словами не передать.

– А какие там люди?

– Там живут добрые люди. Они растят виноград и пшеницу, красивые цветы и душистые травы. Они трудолюбивы и смелы.

Еще много интересного рассказала новая знакомая. Но вот солнце нырнуло в воду. А в небе застыла желтая монетка луны.

– Я хочу спать. Спокойной ночи. Волна, – зевнул Орешек и заснул. Снилась ему в эту ночь далекая страна. Она была похожа на ту рощу, в которой он родился и вырос. В которой родились его бабушка и дедушка и вся-вся семья.

– Просыпайся, соня, – улыбнулось Солнышко, – посмотри как красиво кругом.

Открыл Орешек глаза. Улыбнулся. Завертел головой по сторонам.

Весело плескалась его знакомая Волна. Ветерок носился бескрайней синью. То там, то здесь, он рябил воду.

Тут на гребне соседней волны Орешек увидел попутчика.

– Привет, Инжир, – кивнул он.

– Доброе утро, Миндаль, – ответил ему сосед.

И поплыли они рядом. Смотрят однажды – на горизонте горы и лес высокий.

– Ура! – закричали новые друзья. – Мы приплыли в далёко-далёко. Это и есть та чудесная страна! Это о ней говорила Волна!

Тут шторм поднялся. Понеслась Волна к берегу.

– Ой, страшно, – захныкал Инжир. – Я разобьюсь о скалы.

– Не бойся, друг. Мы с тобой крепкие, – успокоил его Миндаль, – когда тебя выбросит на берег, ты старайся повыше в гору забраться.

А Волна поднялась, встала во весь рост и говорит:

– Я вас подальше на берег высажу. Только, чур, не плошать. Хватайтесь за ветки. Прячьтесь за камни. А то снова в море попадете.

– Хорошо! – сказал Миндаль.

– Спрячемся за камни! – поддержал его Инжир.

И прыгнули они на землю.

– До свидания, Волна. Спасибо тебе за все! – закричали.

А Волна улыбнулась:

– Растите высокими и крепкими. Людям помогайте. Будьте счастливы на новой родине.

И поплыла своей дорогой.

Скоро настала зима. Спрятались малыши наши под землю. Снежок их одеялом белым укрыл и сказал:

– Спите пока. А весной мой брат разбудит вас.

Пришла весна. Застучал по земле Дождик:

– Тук-тук! Тук-тук! Миндаль! Инжир! Вставайте! Мой брат Снежок велел разбудить вас.

А лежебокам нашим хорошо в земле теплой. Лежат себе.

– Тук-тук! – торопит их весенний Дождик.

Встали они, и потянулись зелёными росточками вверх. А Солнышко увидело их, удивилось:

– Какие вы большие! Прямо не узнать!

Стали малыши подрастать. Осмотрелись. Раззнакомились с соседями. Сперва с теми, что поближе.

– Я – Дубок.

– А я – Сосна.

– Меня зовут Земляничник, – скромно опустив глазки, сказало маленькое деревце. И его тонкая кора смущенно порозовела.

– Потом еще друзья появились. Вначале даже имена трудно было запомнить. Имена-то простые: Тисс и Бук, Яблоня и Боярышник. Их предки жили в этой земле с давних времен.

Так лето и прошло. А еще через лето зашумели деревья:

– Смотрите! У Инжира плоды!

– Какие они крупные!

– Нужно об этом людям сказать. Пришли люди, говорят:

– Ничего слаще не ели. Вот это дерево так дерево. Молодец, Инжир!

Засмущался Инжир. Неловко ему стадо. Ведь это были первые слова человека, обращенные к нему.

Иногда по вечерам, когда на землю опускалась прохлада, деревья рассказывали друг другу разные истории.

Однажды слово взял старый мудрый Дуб:

– Триста лет живу я на свете. Много знаю. От деда своего вот что слышал. Давным-давно земли нашей не было.

– Как не было? – удивился Миндаль.

– А так, не было. Бушевало здесь Море. Только из глубины его вдруг стал подниматься Остров. Большой-большой. Не понравилось это Морю и бросило оно сердито Острову:

– Подниму волны могучие. Разобью тебя в камни мелкие.

А Остров возьми да скажи:

– Не сердись на меня, Море буйное. Не губи меня, одинокого. Нет у меня отца-матери. Некому за меня заступиться.

– Вот еще, – заупрямилось Море. – Зачем нужен мне Остров незваный. Только и будешь, что мешать мне гулять да резвиться.

Другой бы в ссору полез, а Остров мудрым оказался:

– Возьмем силы наши в руки разума.

Не войны хочу, не побоища.

Воевать-то что – дело глупое,

Силой тот берет, кто рассудком слаб.

Мы ж с тобой будем мудрыми,

Мудрым быть – в мире-счастье жить.

Коль согласно ты – слушай, что скажу тебе.

– Говори уже. А решим потом.

– Буду я тебе впредь товарищем,

Коль устанешь ты иль решишь уснуть,

Буду я покой твой всегда беречь.

От ветров и гроз в бухтах спрячешься,

Летом у песков золотых отогреешься,

Много лет пройдет, обживусь здесь я.

Зацветут холмы, зашумят леса.

Будет польза всем. И тебе, и мне.

Призадумалось Море буйное. Тихо молвило:

– Завтра дам ответ.

А наутро руки стиснули. Крепко обнялись.

И с тех пор живут в дружбе Море с Островом.

Как-то просит Остров:

– Много лет прошло. Дружны мы с тобой.

Есть согласие. Польза тоже есть.

А прошу тебя просьбу выполнить.

– Если в силах я, дело сделаю,

О чем просишь ты, для меня закон.

– Расцвела земля. Птиц, зверья не счесть.

Только вот беда – мало зелени.

Мало зелени, в сердце грусть-тоска.

Пусть ко мне идут люди добрые

Из земель чужих семена несут.

Расселю их всех, дам пристанище,

Лишь бы край родной лесом славился.

– Я-то что смогу? Не пойму никак.

– Ты волну гони. Землю, камни рой.

И в пролив бросай между мной с землей.

Как наполнится – дело сделано,

Буду с сушей я – одно целое.

– Что ты, друг. Кем же станешь ты?

– Как потом величать тебя?

Половиной ты – Остров Островом

Вполовину же – материк-земля.

– Пусть зовусь я впредь Полуостровом,

Любо-дорого это имя мне.

На том и порешили. И поехало в землю теплую с той поры людей множество. Чуть не со всего света. Нравится им здесь. Дом построить решат – камень под рукой. Теленка и овечку завести – кругом травы сочные. А как взгрустнут, о красивом мечтают.

Деревца растят, сил не жалеют. Цветут те, глаз радуют.


Хорошо живется деревьям. Привольно. Листочками они шелестят, переговариваются:

– Я – Орешек. Меня зовут грецким.

– А вот я африканка, – сказала Пихта, – смотрите, какие у меня короткие иголочки. А еще я всегда зеленая.

Долго бы они еще говорили, как вдруг раздался шум. Затрещали ветки.

Несется кабан дикий, молодые деревья ломает. Кусты зеленые подминает.

– Догоняй его! Заходи сбоку! – слышно сзади.

Уходит кабан от погони. Бегут по следу люди. В руках копья длинные. За плечами луки тугие.

Через мгновенье все стихло.

– Охотники, – объяснил молодой Дубок, – пропитание себе добывают.

Ничего не поняли Миндаль и Инжир:

– Разве они питаются не так, как мы?

– Ну что вы, малыши, – рассмеялись соседи, – это нам нужна только Водичка и Солнышко. А человек любит еще мясо и плоды наши.

В этот день Миндаль и Инжир узнали много удивительных вещей. А когда за верхушку Сосны спряталось Солнце, раздались голоса:

– Удачная была сегодня охота.

– Много мяса принесем мы нашим сородичам.

– Путь еще неблизкий. Давайте отдохнем, – предложил кто-то.

– Привал так привал, – согласились другие.

– А ты садись на эту шкуру, – позвали охотники самого младшего.

– Ты заслужил сидеть на шкуре своей добычи.

– Удачной была твоя первая в жизни охота.

– Метким было твое копье, Кипарис.

– Ты первым настиг свирепого секача.

– Молодец!

Кипарис улыбнулся и робко сел. Внимание старых охотников ему приятно. Он расправил усталые плечи. Прислонился к тонкому стволу Миндаля.

– Ой! – от неожиданности вскрикнул Миндаль.

Юный охотник мигом обернулся:

– Извини, деревце. Я чуть было тебя не сломал. Как зовут тебя?

– Миндаль.

– Ты ведь живешь здесь недавно?

– Да. Я приплыл с того берега моря.

– Ну, хорошо. Подрастай. Тебя здесь никто не будет обижать. А я стану приходить к тебе в гости. Хорошо?

– Конечно! Приходи! – обрадовался Миндаль.

Посветлели лица охотников:

– У тебя доброе сердце, Кипарис. Сейчас ты сберег молодое деревце. Оно вырастет и накормит тебя.

Скоро люди ушли. А деревья еще долго смотрели им вслед. Стал Кипарис с тех пор к Миндалю приходить. Да не один, а с другом.

– Мне отец подарил Жеребенка. Посмотри, как красив он.

Повел Жеребенок умными глазами. Копытом стукнул:

– Вот какой я!

– Будет теперь у меня два друга, – сказал Кипарис.

Облокотился на Миндаль. Руку положил на гриву Жеребенка.

– Будет теперь трое друзей, – кивнул Миндаль, – Кипарис, Жеребенок и я.

– И-го-го! – заржал Жеребенок, – у меня еще никогда не было друзей. Как это хорошо!

После охоты Кипарис ложился в тени Миндаля и закрывал глаза.

– Я расскажу тебе сказку, – говорило ему деревце.

И рассказывало те удивительные истории, которыми так богат крымский лес.

– Расскажи мне, как ты приплыл сюда.

И Миндаль в который раз вспоминал свое путешествие. Своих далеких собратьев, подружку Волну и журчащий Ручеек, ласковое Солнышко и встречу с Инжиром.

Потом Кипарис бродил по лужайке с Жеребенком. Срывал сочные одуванчики. Клал их на ладонь. А Жеребенок своими теплыми губами нежно забирал их. Закрывал глаза и начинал медленно жевать.

Кипарис набирал букет цветов. Расчесывал гребешком гриву Жеребенка и вплетал в нее яркие звездочки цветов.

– У меня косички, как у девочки.

– И мне сплети веночек, – просил Миндаль.

Тогда Кипарис выбирал самые красивые цветы.

– Покажи, как ты плетешь их.

– Сначала одну косичку. Потом еще одну. Вот и готово.

И повесил на веточку венок.

– Спасибо тебе. Угощайся орешками.

Стук, стук – стучит камень о камень. Разбивает орешки Кипарис.

Один себе. Один Жеребенку. Один себе. Один Жеребенку.

– Сладкие орешки, – приговаривает Кипарис – Вкусные, как бабушкины лепешки.

– Нежные, как мамино молоко, – причмокивает Жеребенок.

Старше становился Кипарис. Однажды на лужайку никто не пришел. Деревья прошептали страшное слово:

– Война… Война…

– Из краев далеких враги пришли…

– Они хотят земли предков Кипариса забрать.

– Они хотят Кипариса в плен увести.

– А Жеребенка на конюшню отдать.

Тревожно стало, неспокойно. Спрашивают деревья друг друга:

– Где Кипарис? Где Жеребенок?

– Что с ними?

Да не знает никто. Как-то вечером прискакал Жеребенок:

– Ушел Кипарис с врагом биться. Нам велел его дожидаться. Обещал, как за лето подрасту, в осень меня с собой взять. На бой с врагом.

– Ты ешь побольше. Да в беге тренируйся. Чтоб к осени сильным быть, – наставляют его деревья.

– Будешь с Кипарисом по горам скакать. Врагов с земли нашей прогонять.

Потянулись дни длинные. Слышит однажды Миндаль голоса тревожные:

– Раненых везут. Кипарис среди них.

Собрали деревья листья да цветки целебные:

– Это для раненых.

Тут люди пришли. Что смогли – принесли.

– Берите мед лесной. Он враз больного на ноги ставит.

– Держите варенье из ореха грецкого. Он силу возвращает.

– Здесь инжир сушеный. От всех болезней лекарство.

А три подружки – Роза, Лаванда и Герань сказали:

– Возьмите масло наше целебное. Без него человеку никак нельзя.

Тут еще люди пришли. Еще раненым передачи сложили.

– Вот лепешки горячие, желудёвые. Это детишки желудей насобирали. Мы их подсушили. В ступке потолкли да в печи испекли, – говорят женщины.

– Кушайте. Поправляйтесь.

– Чтоб кровь не текла и ожог не болел – вот вам подорожник. На места больные положите. Сразу легче станет.

Еще много лекарств лесных люди принесли. Берут их раненые, говорят:

– Спасибо, люди добрые.

– Не нас благодарите, а друзей, что в лесу да поле растут.

Улыбнулись воины. А как все лекарства лесные употребили, так и выздоровели. Да только не сразу на войну поехали. На коней сели. Кипарис на Жеребенке дорогу указывает. Поскакали с лесом проститься, говорят:

– Спасибо вам, друзья верные. Если бы не вы, то по сей день нам не встать. Уходим нынче на войну. А вы растите – сил набирайтесь.

И ускакали. Времени всего ничего прошло, голоса раздались:

– Едут! Воины едут!

– С победой возвращаются!

Смотрит Миндаль, а впереди войска – Кипарис. В доспехах боевых. Плечи широкие да стан стройный.

– В бою первым был, – говорят о нем товарищи, – все войско за собой вел.

Так война и кончилась.

Тут из-за моря купцы приплыли:

– В честь победы привезли мы вам подарок. Семена дерева дивного. Посадите – не пожалеете.

И точно. Выросли из тех семян деревья славные.

– Какие они чудные. Зеленые круглый год.

– А какие они красивые.

– Как сказочно благоухает их хвоя.

– Жаль, что имени их мы не знаем.

– Давайте сами придумаем.

Думали-думали. Да только все не то. А Миндаль возьми да и скажи:

– Они стройные, как Кипарис.

Подхватили люди разом:

– Кипарис! Кипарис!

Так и назвали его. Миндалю за подсказку спасибо сказали.

С тех пор живет в Крыму это дерево. А про юношу смелого уже редко кто вспоминает. Разве что скажет кто-нибудь: «Стройный, как Кипарис».

Вот такую историю услышал я в крымском лесу.

А как книжку эту написал, дай, думаю, понесу ее на книжную фабрику. Чтоб напечатали. Пока собирался, решил в лес сходить. Что написал, друзьям-деревьям почитал.

Послушали они. Сказали, что понравилось. И еще одну историю мне рассказали. Очень просили, чтобы я вам ее передал.

Вот она, история эта.

Было это по ту сторону гор. Давний случай. И не при отцах наших. И не при дедах. А еще раньше.

Так слушайте.

Пришел как-то раз в лес мальчишка. Один пришел. Вида он обычного. Рубашка холщовая да штаны короткие.

К дубу старому подошел. Посмотрел по сторонам – нет никого. Ножик вынул и давай закорючки на стволе вырезать. Только толстая кора, не поддается. Надоело ему:

– Пойду что-нибудь еще вырежу.

А дуб ему вслед:

– Ты зачем мне больно сделал?

Только мальчишка этих слов не услышал. Он как раз мимо молоденького кустика шиповника проходил. А тот в это время цвел прекрас¬ными розовыми цветами.

Остановился озорник:

– Дай-ка веточку сорву.

– Не губи меня, мальчик. Посмотри на меня. Мой куст совсем маленький. Я только научился цвести.

– Ха-ха, – засмеялся тот в ответ.

– Не рви мои цветы. Приходи осенью, – снова просит кустик, – на их месте будет много полезных красных ягод.

А проказник взял и назло обломал целую ветку. Потом еще одну.

– Ой! Больно! – закричал Шиповник.

Да как уколет обидчика в палец.

– Ах, так ты меня шипами! Фу, какой нехороший, – и бросил цветущие ветки в траву.

И дальше пошел. Сучок срезал, обстругал его. Меч получился.

– Я – смелый воин!

И давай листья с одного дерева сбивать.

– На врага! Вперед! – и ветки затрещали.

– Ах ты, негодный мальчишка, – ухватило дерево того за рубашку. – Дуб обидел. Шиповник сгубил. Теперь на меня нападаешь!

И давай его колючками колоть.

Хотел мальчишка убежать, да не может. Держит его дерево ветками, точно руками. И колет, и колет.

– Какой ты воин! Вредитель ты! – приговаривает.

Бросил мальчишка свой меч боевой. И ну высвобождаться. Видит – дело его плохо. Захныкал:

– Отпусти меня, дерево. Я больше не буду.

Только то его не слушает. Держит крепко, да ворчит сердито:

– Будешь знать, как нас обижать!

Захныкал мальчишка пуще прежнего. Идет время, в лесу темно стало. Тут рыбаки из его деревни возвращаются. Мальчишка как закричит:

– Дяденьки, спасите!

Подошли те ближе. Рассмотрели, что к чему. Сразу все поняли:

– Попался. Так тебе и надо.

И хотели дальше идти. Потом сжалились и попросили дерево:

– Ладно уж. Отпусти мальца. Глупый он еще.

Говорят, больше тот мальчишка в лесу не проказничал. А как подрос – умным стал. Не то что сам лес обижать, детям своим наказал друзей зеленых беречь.

А дерево то с той поры прозвали Держидеревом. Что, не видели? В лес пойдите или в парк. Там с ним и познакомитесь.

## Кузнецы с горы Демерджи


В давние-предавние времена жил на земле царь. Был он богатый и мудрый. Владения имел бескрайние. Много дней и ночей проскакать надо, чтобы увидеть их границы.

Было у того царя три сына. Юноши скромные и рассудительные. Любимым был младший.

Вот пришла пора царю умирать. Завещал он старшему реки и озера, поля и долины. Среднему – горы и леса. А младшему отдал землю, красивее которой не было на всем белом свете. Море лазурное у берегов крутых плескалось. Горы-великаны в тучи плечами упирались. В полях травы густые шумели. В лесах зверь да птица гуляли без числа, без счета.

Поселился там молодой царевич. Прожил он жизнь долгую и честную. А как время пришло – передал он ее детям своим, а те своим. Так и шел год за годом.

А посреди страны той расчудесной гора стояла. Была она высокая да красивая. Звали ту гору Фуна. Значило это – дымящаяся. Вот что про нее и места окрестные я вам расскажу.

Было это давно, когда Крым еще Крымом не звался. И море Черное имя другое носило.

Со стороны далекой, из земли, что на краю света, пришли в края южные люди добрые. Люди с руками крепкими, до труда охочие.

Немало дней были они в пути. Далеко ушли от родных мест. Счастье искали, про долю лучшую мечтали. Уж и подковы лошадям трижды сменили. Колеса в телегах новые приладили. Лето прошло, и зима ушла. А люди идут себе и идут. Долго ли, коротко ли, смотрят, а кругом горы высокие. В лесах богатых зайцы да лисы так под ногами и шастают. В долинах сады цветущие да виноградники зеленые. По выгонам стада тучные. Смотрят путники – глаз радуется.

Тут навстречу охотники идут. Поздоровались. Спрашивают те:

– Мы – охотники. Птицу ловим. Зверя бьем. Мясо едим и впрок солим. Шкуры вычиняем да одежду какую–никакую мастерим. Тем и живем. А вы кто будете?

– А мы род Демерджи. По-вашему – кузнецы. Издалека идем. Долю хорошую себе ищем. На земле умеем работать, со скотиной управляться. Но всего лучше мы дело кузнечное знаем.

– Нужное ремесло у вас, люди Демерджи. У охотников нужда большая в ножах острых да наконечниках тонких. Что были у нас, все поизносились да пообломались. А можете помочь нам?

– Ведаем мы, как из камня железного металл добывать. Знаем, как печи да горны плавильные строить. А что ножи да наконечники для копий и стрел – так для нас это – безделица. Будет камень железный в местах здешних, будет вам все, что пожелаете.

На том и распрощались. Пошли охотники своей дорогой. А Демерджи – своей. Идут, по сторонам смотрят. Знатоков камней в разведку посылают.

Смотрят – в поле крестьяне пашут. Спрашивают те:

– Мы – крестьяне. Пшеницу сеем. Зерно себе впрок готовим и на продажу даем. В садах груши да персики растим. В огороде зелень разную. Тем и живем. А вы кто будете?

– А мы род Демерджи. По-вашему – кузнецы. Издалека идем. Долю хорошую себе ищем. На земле умеем работать. Со скотиной управляться. Но всего лучше мы дело кузнечное знаем.

– Ой, как нужны ваши руки в краях наших. Земля твердая, что тот камень. Как ее пахать без плуга железного? Как в хозяйстве управляться без утвари острой? Сможете горю нашему помочь?

– Ведаем мы, как из камня железного металл добывать. Знаем, как печи да горны плавильные строить. Сделаем для вас, что скажете. Вот только камень железный найдем.

На том и распрощались. Крестьяне к работе вернулись, а Демерджи дальше пошли.

Еще три дня идут. Смотрят, а впереди море синее, красоты неописуемой. А на берегу люди сидят. Поздоровались. Спрашивают те:

– Мы – рыбаки. Лодки строим и рыбу ловим. Сколько нужно себе берем, а другое в продажу даем. Тем и живем. А вы кто будете?

– А мы – род Демерджи. По-вашему – кузнецы. Издалека идем. Долю хорошую себе ищем. На земле умеем работать. Со скотиной управляться. Да и рыбу немного удим. На крючок. А можно и сеткой. Но всего лучше мы дело кузнечное знаем.

– Хорошее ремесло у вас. Есть у нас нужда в крючках с хитрым жалом. И якоря для лодок наших нужны. Сможете нам подсобить?

– Ведаем мы, как из камня железного металл добывать. Знаем, как печи да горны плавильные строить. Сделаем для вас крючки да якоря. Дайте только время камень железный найти.

Поняли Демерджи, что будь ты хоть какого рода–племени, почет тебе по рукам твоим идет. Разве что разбойник да лентяй-лежебока руками своими ни до чего не способен. А если ты Человек, то дело, людям нужное, для рук своих найди. А из дел многих одно-единственное, что по душе тебе, делай других лучше. А что руками своими сделаешь – тем гордись.

В труде и слава, и радость придет. Подумали так Демерджи, а тут и мальчонка Демка, что в помощниках у старика-мастера ходил, камень железный приволок.

– Где нашел? – спрашивают.

– Вот на той горе, что шапку надела, – и пальцем тычет.

Смотрят Демерджи, а и верно. На верхушке горы шапка-облако. Да так справно надета. Ну на самую на макушку.

– Пойдем, Демка. Покажешь место, где камень сыскал. И пошли они в горы. На место выходят, а там камня железного видимо-невидимо.

Обошли мастеровые место кругом. Находке радуются, мальчонку похваливают.

– Молодец, – говорят, – Демка. На этом месте печи поставим.

Загордился мальчонка. Ходит такой важный:

– А уголь на печь где брать будете? – спрашивает.

– А вон в том лесочке, что за бугром. Свалим дерево, веток да поленьев нарубим. В яму глубокую побросаем. Костёр разведём, а сверху травой да глиной покроем. Отверстия для воздуха оставим. А как огонь разгорится, мы их засыплем. Остынет костер – готов уголек.

– А меха из чего шить станете? – не унимается мальчонка.

– В лес пойдем. На зверушку силок поставим. Или еще как добудем. Шкуру вычиним. Вот тебе и мехи для поддувала.

Хотел Демка еще чего спросить, ученость свою показать, да только братка старший – шлеп его по затылку:

– Ты хоть место богатое и нашел, а нос не задирай. Ты ж кузнец, а не кто нибудь.

Покраснел Демка и слово себе кузнецкое дал никогда больше не задаваться.

Так и решили люди Демерджи в этих краях поселиться. Трудиться мужчины стали на горе. Там как нельзя сподручнее этим заниматься. А селение разбили в долине. Тепло здесь. Ветер не такой сильный, как на вершине. Мало-помалу обжили склон. Года не прошло, а плоды рук человеческих видны издали. Дома поднялись. В трубах дымок. Двери крепкие тепло держат.

Ещё год прошел. Потом ещё. За ним ещё время пролетело. Потянулись к Демерджи крестьяне да охотники, дровосеки да рыбаки. Кому только не выходила нужда к кузнецам обращаться! Чуть не со всей земли приморской шли пешком да ехали на лошадях люди к кузнецам.

Подрос мальчонка Демка. Решил старшим помогать. Стал, как другие Демерджи, в кузнице трудиться. Чего только не было здесь. Главная из главных – печь. Растопят её мастеровые. Мехами воздух свежий в поддувало нагонят, чтобы ярче горело. Пышет жаром, что чудище сказочное.

Руду железную, перед тем как в печь забросить, промоют. Для этого тут бассейны да корыта каменные. Вода весь мусор прочь уносит.

– Теперь камень железный богатым сделаем,– приговаривают кузнецы и смешивают руду с известью.

Много секретов знают кузнецы. Со стороны дело вроде и не хитрое. Знай себе бросай руду в печь да жди, когда железо потечет. Поспевай формы нужные подставлять. Да только это с виду дело простое. Как в любом ремесле. Чтоб железо получить, многому научиться нужно. Настоящим кузнецом человек лишь к концу жизни становится.

Так сложилось в жизни мальчонки Демки, что из подмастерья стал он мастером. Стройным юношей у печи стоял. Дело родительское продолжал. Как идут мимо люди, так с приветом кивают ему:

– Здравствуй, Демер!

А как ещё время прошло – годы взяли своё. На манер других кузнецов вчерашний мальчонка бороду отпустил. Выучился тайнам кузнечным. Трудился других не хуже.

Проходят люди. Машут рукой:

– Здравствуй, Демерджи! Золотые у тебя руки.

А он железо льет да молотком постукивает. Не поспевают за ним помощники шлак из мастерской выносить.

Заметил как-то Демерджи, что готовый клинок крепче становится, если его второй раз нагреть. Помощники печь раздуют. Докрасна клинок накалят. А мастер клещами в огонь и в воду клинок.

Так славно трудился род Демерджи, что не было вещи, что они выковать не могли. И выходили из рук умелых мотыги и серпы, ножи виноградные и орала, топоры да молоты, иглы и гвозди.

Научились кузнецы из меди и бронзы делать наконечники стрел и копий, шлемы и панцири, украшения и конскую сбрую, монеты и инструменты медицинские, зеркала да сосуды разные. Из свинца тяжелого отливали гири и грузила. Да всего и не перечтешь.

Придумали кузнецы себе инструмент немудреный. Клещи да молотки с деревянными ручками, ножовки да зубила, наковальни железные и напильники, камни точильные да шлифовальные.

Шел мимо как-то с брани воин. Силы на исходе. От слабости ноги едва передвигает. Меч от сечи долгой затупился. Кольчуга копьем вражьим да саблей посечена.

– Заходи, ратник. Водицы испей. Хлеба-соли откушай. Поведай, куда идешь, – говорят ему Демерджи.

– Напали на нашу землю враги. Жен да детишек хотели в полон увести. Добро, трудом нажитое, пограбить. А землю так и вовсе себе забрать. Да поднялись мы. Долго бились, пока последнего за море не прогнали. Иду вот домой из похода. Да подпортил враг кольчужку. А кольчужка-то не простая. Десять мастеров заморских тридцать дней и тридцать ночей над ней трудились. Говаривали, что она одна на весь свет такая. Сносу ей не будет. Уж не подсобите ли мне? Не возьмется ли кто из вас кольца порубленные заменить?

Посмотрел Демерджи – работа нелегкая. Да ратника выручать надо.

– Отдохни с дороги, воин бесстрашный. В горах наших здоровье к тебе вернется. Воздух чистый силы удвоит. А через три дня приходи за работой.

Сказал так. Взял кольчугу и пошел. Развел огонь в печи, вытянул из железа проволоку да в кольца её заплел. Два дня на свет не выходил.

А в третий день молотком постукивает. Счет кольцам про себя ведет. Одно к другому, как зернышко к зернышку, укладывает. А как ратника увидел, с рук на руки кольчугу отдал.

Посмотрел ратник и диву дался:

– Новее новой кольчужка вышла. Блестит на солнце, точно чешуя рыбья. Давай, кузнец, испытаем работу твою. Кинжалом кольчужку порубим.

И пошел натягивать её на бревно.

– Неладное дело ты затеял, воин. Не на бревно – на меня надевай работу мою. Руби кинжалом нещадно.

– Не могу, кузнец. А как ненароком разрублю железо? Ой и беда выйдет. Быть тебе мертвым.

Да не послушался Демерджи, надел кольчугу.

Ударил ратник в первый раз. Ничего кольчуге не сделалось. Во второй раз ударил. Искры посыпались. Ударил в третий. Кинжал острый зазубринами покрылся.

А кузнец стоит и усмехается. Отдает кольчугу и спрашивает:

– Ну как, хороша моя работа?

– Ох и великий ты мастер, Демерджи. Славные у тебя руки.

Поблагодарил его и пошел своей дорогой.

А Демерджи вернулся в кузню. С земли поднял кольчугу заморскую и сказал:

– Значит, могут кузнецы наши ковать кольчуги не хуже мастеров заграничных. Коль хозяин подмены не заметил, видать, на славу мы дело свое делать умеем.

Тут к кузне ребятишки подбежали да просят:

– Расскажи нам, дяденька, про ремесло твоё.

Другие перебивают:

– Про железы разные, что есть на белом свете.

Посадил кузнец ребят в круг. Рядом пламя в печи пляшет. Глядит на него Демерджи – улыбается. Огонь в ответ ему язычок показывает. Тут мастер речь повел:

– Старинное ремесло наше. Ещё в древних Афинах храмы возводили. Да не простые, а в честь богов – покровителей кузнецов. Имя им Гефест и Афина – Эргана. Для них устраивали праздники пышные. По сей день чтим мы богов. Посмотрите в наши кузни. На стенах их – фигуры. Знают мастеровые: труженику доброму завсегда бог в помощь придет. Без железа человеку никак нельзя. Это сейчас, что ни воин, то с мечом железным да в кольчуге каленой. А раньше с чем на войну пойдешь? Палицу из ветки крепкой смастерил, вот тебе и оружие. А как поле вспахать? Плуга железного не было. А деревянный для пахаря одно мучение. Да и топоры с ножами были не лучше. Всё из камня. Что это за топор? Стали люди в древности замечать камешки блестящие. Бьешь его, а он не колется. Посильнее ударишь, он плоским или еще каким становится. Было это серебро да золото. Стал его человек в дело пускать.

Смеются мальцы:

– Значит, пращуры наши ножи и топоры из золота мастерили?

– А вот и нет. Потому как золото мягкое. Какой из него топор? А вот украшение или утварь какую сотворить из него можно. А однажды по случаю упал в костер камень цвета зеленого. Остыл костер, а там – красные слитки. То была медь. Но и она была для оружия мягкая. Смешали ее как–то с оловом-металлом и получилась бронза. И пришла она на смену камню. А потом стали и железо добывать.

Перебивают кузнеца малыши:

– Знаем! Знаем! Это ты камень железный на Фуне нашел и с родичами его плавить стал!

Кивает бородой Демерджи:

– Верно это. Как верно и то, что в земле нашей спрятаны богатства великие. Ходил я в Корчев-город. Там видел камни железные, что в море стоят. Высотой они с дерево. Забирал с собой и плавил камень железный цвета бурого размером с горошину. А как рыбачил на море Сурожском, находил на дне камней железных множество.

Много ещё чего в тот день рассказал кузнец ребятишкам. А время между тем бежало. Трудились Демерджи рук не покладая. Ещё краше стал цветущий край. Ещё звонче запели свои песни веселые птицы. Ещё звонче зазвучали голоса счастливых людей.

Даже боги, видя такие прекрасные перемены, радовались у себя на небесах этому человеческому счастью.

Но однажды темной дождливой ночью в селение ворвались чужаки. Долго они следили из-за дальних скал, чем можно здесь поживиться.

Набросились на деревню. Побежали женщины на вершину горы за помощью к мужьям. А чужаки настигли их и говорят:

– Вдоволь вы пожили на этой земле. Теперь властелинами этих краев будем мы. А вы, несчастные кузнецы, будете ковать нам мечи и стрелы. С этим прекрасным оружием мы уничтожим все живое в этих местах. А если откажетесь – умрете первыми.

Вдруг грянул гром. Черным стало небо. Оглянулись в страхе захватчики.

Вышел тогда Демерджи и сказал:

– Эта земля, как прекрасный цветок, создана для радости и счастья. Оставайтесь здесь. Трудитесь со всеми. Будьте равными среди равных. Пусть придет в ваше сердце покой.

Зло засмеялись в ответ чужаки:


– Что за глупые слова? Разве счастье не в шуме битвы? Разве радость не в предсмертном крике врага?

Вскочили на коней и понеслись. Во второй раз грянул гром, и с неба послышались слова:

– Опомнитесь! Не заставить вам силой ковать оружие, что понесет смерть. Не лишайте жизни невинных. Одумайтесь!

Захохотали захватчики. А кузнецы бросились к своим мастерским. Затушили горны. Стали крушить печи. Взялись за оружие и вышли на смертный бой. Но не равны были силы. Слишком много стояло на Фуне чужаков.

День бьются Демерджи с врагом, другой бьются. Но даже перед лицом смерти твердо отвечают:

– Не будем ковать оружие для захватчиков.

Увидели, наконец, кузнецы, что не совладать им с пришельцами.

Грянул гром, и свершилось невиданное превращение.

– Чем врагу покориться да оружие ковать, станем лучше камнем горным, – воскликнули Демерджи.

И стали люди каменными глыбами. Крепкими и могучими. Ни дать ни взять – кузнецы.

Так и стоят они с тех пор на склоне горы. И как память о бесстрашных Демерджи, что жизнь свою отдали, лишь бы не лилась кровь людская, кружит с тех пор над горой шапка–облако. Как и встарь, зовут места эти именами кузнецов. А гору-красавицу Фуну в память о людях добрых стали звать по-новому – Демерджи.

Через много лет в месте том, где стояли жилища Демерджи, решили люди новое поселение поставить. Не один год строили. От улицы центральной переулки протянули. Дома из камня дикого подняли, покрыли их черепицей.

А на случай, коль враг нагрянет, крепость возвели. И церковь красивую. Светлую и просторную. А как работу закончили, собрали всех мастеровых да спросили:

– Кто из вас в этой стройке самый главный?

Поднялись землекопы:

– Мы с товарищами в земле твердой и скалистой ровные траншеи под фундаменты вырыли. Глубокие они и надежные. Крепость да церковь хоть тысячу лет простоят. А коль фундамент – основа здания – значит, мы и есть самые главные.

Тут каменотесы говорят:

– Спору нет. Нужен труд ваш. Да только стены толстые из камня векового сложены. Это мы его в горах дальних повыломали да пообтесали. Камень – главное в таком деле.

Перебивают их каменщики:

– Обтесать глыбу дело нехитрое. Вы попробуйте стены эти уложить, чтоб волос человеческий в щель не пролез. Раствор хитрый замесите, чтоб камень к камню прирос намертво.

Усмехаются плотники:

– Фундамент да камень – вещи нужные. А как обойтись без нашего труда? Это мы ворота неприступные изготовили. Двери да окна укрепили. Наличники с редким орнаментом вырезали. Красота! Разве не она главная?

Вышел тогда в круг мудрец столетний и подозвал к себе землекопа:

– Кто сделал твою лопату?

– Конечно, кузнецы, – ответил тот.

– А кто инструмент каменотесам и каменщикам выковал?

– Кузнецы, кто же ещё?

– А чем управляетесь с деревом вы, плотники? – спрашивает мудрец.

– Топорами да резцами, молотками да гвоздями, что сотворили кузнецы, – отвечают те.

Повернулся тогда мудрец к кузнецам. За все время спора эти скромные люди с закопченными лицами не проронили ни слова.

– Слушайте все. Они в этой стройке самые главные. Без их труда никому не обойтись. Спасибо вам, люди-кузнецы.

И поклонился мудрый старец им в пояс.

## Как Человек в Крыму Здоровье нашел


Далеко-далеко за лугами некошеными да степями нехожеными Человек жил. Сколько лет тому, уж никто и не помнит. Добрый был Человек, работящий. За что ни возьмется – все ладно выходит. И пахарь он, и кузнец. Дом поставить? Никто лучше не сработает. А беда в страну придет – грудью за землю родную стоит.

Вот славный какой был Человек!

Все бы хорошо, но пришла беда, откуда не ждали. Годков-то Человеку всего ничего, а тут хвороба-злодейка пристала. Кашлем душит, слабиной мучает. И так Человек ей противится. И этак. Да всё окаянную одолеть не может. А из больного какой работник? Говорит он в сердцах:

– Ох и худо мне! Уж пора пришла хлеб убирать. Ждут не дождутся часа своего колосья наливные. Да не в силах серп держать. Потух горн кузнечный. Дом покосился. Ох и худо мне!

Тут навстречу старичок идет. Сухонький да маленький. Бородка клинышком, и глаза с прищуром из-под очков смотрят.

– Знаю я, Человек, как горю твоему помочь, – говорит старичок. – Ведаю я, что хвор ты от работы тяжкой. Мало спишь да несытно ешь. Знаю, что раны покоя не дают. Это потому, что ты Здоровье свое потерял.

– Какое-такое Здоровье? Что за слово мудреное? – спрашивает Человек.

А в те времена слово «здоровье» люди не слышали. А коли слова такого не ведали, то и цены ему не знали. Это уже потом Человек умным стал. Понял, что нет ничего его дороже.

А старичок тем временем бороду поглаживает да Человека наставляет:

– Вот теперь тебе это самое Здоровье сыскать нужно.

– А какое оно да где прячется? – спрашивает Человек.

– Запоминай, что скажу. Слышал я о краях благодатных. Там хворь-кручину напрочь забудешь. Вот только далеко это. Сам-то я там по молодости не был. А по старости, видать, не судьба там побывать. А ты иди, – и стал путь-дорогу сказывать.

– В центре стороны той южной, на берегу моря синего, у гор высоких селение найдешь. Оно одно такое, не спутаешь. И как сыщешь его – и тебе, и всем людям польза великая будет. Потому как там и будет то, что тебе нужно.

Сказал так и исчез.

– Ну и чудеса, – прошептал Человек.

Собрался и пошел. Путь неблизкий, да Человек одолел его. Потому, что думал не о себе только, а и о других людях. Кому плохо. Кому тоже Здоровье требуется.

Долго ли, коротко ли, приходит Человек на место. А народ там весь красивый да приветливый. На щеках румянец. Стан гибкий да стройный.

– Откуда пошли эти люди? Дай спрошу, – говорит Человек.

И вот что он узнал.

Во времена далекие собрались в Константинополе-городе мореходы. Совет держали: где найти новые земли богатые и плодородные. В какую сторону плыть? Взял тогда слово самый бывалый из всех бывалых:

– Много лет я хожу под парусом. Много земель разных видел. Лежат по ту сторону моря Эвксинского – моря Черного, земли цветущие. Не видел я края краше и душе ближе. Дорога туда опасная. Путь неблизкий. Но коль суждено доплыть туда – будем мы самые счастливые во всей стране нашей – Византии.

Выслушали его остальные. Еду да питье загрузили на корабли и вышли удаче навстречу.

Долго плыли, да вдруг случился невиданный шторм. А как солнце выглянуло, недосчитались моряки половины кораблей.

Дальше плывут. Тут буря налетела. Паруса порвала. Мачты поломала. А как стих ветер, то качался на волнах лишь один корабль уцелевший.

– Паруса зашить! Мачты крепить! – командует капитан.

Тут повар подходит и говорит:

– Вода на исходе. Еды на день пути осталось. Чем людям кормиться?

– Питьё и еду беречь. А как паруса поставим, даст Бог с ветром попутным землю увидим.

Но случилось так, что беды их только начинались. Из трех мачт лишь одну наладить удалось. Поднялся по ней матрос-дозорный. По сторонам глядит.

– Не видать ли земли? – спрашивают его.

– Нет, не видать, – отвечает матрос.

День прошел. За ним еще. Но вот уже выпита последняя вода, съедена последняя еда. Под парусом единственным идет корабль – не знает куда. Сбился с курса капитан, блуждает в неизвестности.

Снова поднимается зоркий матрос на мачту. Еле ногами перебирает, слабыми руками едва держится.

– Не видать ли земли? – спрашивают его.

– Нет, не видать, – отвечает чуть слышно матрос.

Потеряли люди счет времени. Не звучат на палубе голоса веселые. Пали духом слабые. Поддерживают товарищей те, в ком сил побольше.

А тут еще случилась болезнь на корабле. Вначале один занемог. За ним другой. А ведь каждый знает – какой из больного матрос? Ни тебе на мачту залезть, ни со снастями управиться. А уж кораблю верную дорогу указать, про то и речи нет. Великая беда – болезнь.

Говорят тогда товарищи дозорному:

– Поднимись на мачту. Посмотри – не видать ли землю?

Только нет сил встать на ноги. Совсем ослабел матрос. Тогда мальчишка-поваренок вызвался помочь:

– У меня глаза зоркие. Ноги проворные. Я товарища заменю.

Влез наверх. Смотрел, смотрел, а снизу спрашивают:

– Не видать ли земли?

– Земли не видать. А по правую руку туман идет. Густой, точно молоко.

Совсем закручинились путники.

– Вот тебе и земля цветущая, – переговариваются друг с другом.

– Наверное, смерть наша пришла.

И еще день прошел. И еще ночь ушла. Застыло море, паруса не шелохнутся. Не видно кругом ни зги. Стали матросы друг с дружкой прощаться, землю родную да детишек своих вспоминать. Как вдруг ветерок потянул. Туман на глазах стал таять. Глядят матросы, а вокруг море бескрайнее. А непоседа-поваренок враз на мачту забрался. Только пятки засверкали. Влево посмотрит да вправо, и как закричит:

– Ялос! Ялос! Берег!

И была это цветущая Таврида. Земля сказочная, куда так стремились греческие мореходы.

Ступили они на берег да так от слабости и упали. Совсем силы кончились. Сбегал тогда поваренок к источнику.

Испили студеной воды. Грудью полной задышали. А тут солнце теплом припекает. Не поймут моряки:

– Что за чудеса?! Возвращается к нам здоровье. Приходят вновь силы.

Минуло лишь несколько дней, а они, как прежде, сильные и крепкие.

И сказал капитан:

– Место это не только видом своим чудесное. Слабых оно поднимает. А сильных еще сильнее делает.

И решили они здесь остаться навсегда. Построили дома крепкие. А поселение свое назвали Ялта, что значит берег.

Счастливо зажил Человек на земле южной. Немало времени прошло. Окреп он и загорел. Да не все ладно в этих краях выходило. Слышит однажды Человек – пушки гремят. Дым черный солнце ясное застилает. Поднялся на гору высокую. Смотрит, а в Севастополе-городе война идет. То напали на столицу нашу черноморскую враги английские да французские, турецкие да сардинские. И хотят они наш русский город себе забрать. Да не тут-то было. Поднялись солдаты да матросы и давай с неприятелем биться. Свистят пули, рвутся снаряды. С той и с другой стороны убитых да раненых множество. А по улицам города всадник скачет. Фуфайка да сапоги мужицкие. Старая шинелька солдатская на ветру развевается. Хоть с виду и простоват, а знают защитники города, что это сам профессор хирургии Пирогов. А с ним рядом помощники его. Тоже хирурги.

До всего дело есть Николаю Ивановичу. Он и в госпиталях порядок наведет. И как лекарство дают да как кормят – проверит. К больным приходил других раньше. А уходил последним. Но главная его работа – операции делать. Чтоб раненый боли не чувствовал, применил Пирогов хлороформ. Это наркоз такой. А еще изобрел гипсовую повязку. Попадет солдату пулей или осколком в ногу. Что делать? А повязка пироговская тут как тут. Наложат ее поверх раны, и не нужно ничего ампутировать. Скольким людям он Здоровье вернул – то и подсчитать трудно.

Как-то осматривает Пирогов раненых. А среди них матрос. Матрос как матрос, вида обычного. Присмотрелся Пирогов и спрашивает:

– Никак геройский матрос Петр Кошка?

Кивает в ответ раненый. Через силу улыбается:

– Вот штыком в живот подранили. Как воевать теперь?

Оказалось, что ночные охотники-матросы до утра были в рейде. Подкрались незаметно и черной смертью бросились на неприятеля. На штыки его, проклятого! Чтоб знал, как на землю чужую зариться. А еще бывало: матрос Кошка то пленных возьмет, то в секрете ночь проведет, и все про врага выведает. И все ему нипочем. А тут на тебе – рана штыковая.

Решил Пирогов вылечить матроса. А в Севастополе знали: коль за дело взялся Николай Иванович – быть больному на ногах.

Так оно и случилось. Долго потом еще от матроса Кошки враги удирали.

А еще хирург Пирогов мечтал, чтобы на поле сражения и в госпиталях больным и раненным воинам женщины помогали. Ведь заботливые руки и чуткое сердце ой как нужны солдату. И тому, кто в поле раненый лежит. И тому, кто прикован к постели.

– Да где это видано, чтобы женщину послать на передовую? – кричали царские генералы. – Нечего им в войске делать. От женщин в армии одни беспорядки.

А Пирогов знай свою линию гнет. Добился-таки, и в октябре 1854 года родилась первая в мире община сестер милосердия.

Полевой госпиталь. Ночь. В мрачной палате мечется раненый. Какой уж день заснуть не может. Тяжко ему. Раны кровавые мучают. Жажда всего иссушила. Подходит к его кровати женщина. Повязки поправляет да пить дает. И становится легче солдату. Не один он здесь, не заброшен. Есть, оказывается, близкий человек рядом, что о нем позаботится.

– Сестричка, посиди со мной, – просит солдат, – тяжко мне, сестричка…

Так родилось в Севастополе слово новое – сестра милосердия. И звучало оно нежно и ласково. Как звучит порой имя родного и близкого человека.

Смотрит Человек – что это там за мальчишка под пулями бегает? Вот одного перевязал. К другому несется. Худенький такой и проворный. Куртка матросская нараспашку. Вихры темные разметались. Не берет его пуля-злодейка. Ну и смелый парень! Тут один матрос закричал:

– Даша, сюда беги! Подсоби служивому!

И с другой стороны зовут:

– Давай сюда, дочка. Осколком поранило. Кровь хлещет.

Оказалось, что вовсе это и не мальчишка. А была это дочь матросская – Даша, сирота круглая. Когда напали враги на землю русскую, решила девушка:

– Не буду дома сидеть, коль беда пришла. Чем смогу, помогать землякам буду.

Продала домишко, продала стол да лавку, кровать да кастрюли. А больше ничего и не осталось девушке после матери-покойницы. Купила себе лошадь. Собрала тряпок чистых и за войском поехала.

Ехала – не боялась. Под огнем неприятельским раны перевязывала. Знала Даша, что дело правое она затеяла. Верила, что одолеют врага воины русские. И стали звать-величать девушку – Даша Севастопольская. Полюбилась она нашим ратникам, и была им подлинной сестрой, сестрой милосердия.

А хирург Пирогов в Крыму почти год провел. Рук не покладая, со своим и помощниками трудился. А как устроил раненых по лазаретам – пошли они на поправку. Тут и войне конец.

Стали люди думать: как сил набраться? Одни двинулись на север. Там леса густые да мороз трескучий. Другие поехали на реки раздольные.

А один доктор по фамилии Дмитриев вещи собрал да в Ялту переселился.

– Ну и крошечная деревушка Ялта, – дивится доктор. – Домики маленькие, одноэтажные. Да и тех раз два и обчелся. Церковь на холме да пристань деревянная. А как ехать в Ялту – намучаешься. Дороги железной нет. На лошади не один день тащиться надо. Редкие пароходы заходили, да и то летом.

Вот какую картину невеселую увидел Дмитриев.

Решил в Ялте Владимир Николаевич бороться с болезнями. Он даже знал как. Стал ездить по Южному берегу. Все примечает, все записывает да приговаривает:

– Какое место чудесное. Яйла ветер с севера не пускает. Хорошо! Солнце горячее землю нагревает! Хорошо! А море дышит на берег теплым своим дыханием. Без лекарств тут лечиться можно. Здорово!

Стал доктор тогда статьи да книги о климате южном писать. Читают люди да диву даются:

– Что же это получается? Мы раньше за Здоровьем по заграницам ездили, а тут курорт прекрасный совсем рядом.

Сперва один больной приехал. Помогло ему. Потом еще стали приезжать. И им тоже легче стало. Что тут началось за границей! Сердятся врачи:

– Этот Дмитриев нас совсем без работы оставит. Плакали наши денежки.

Ругаются хозяева гостиниц:

– Если русские в Крым будут ездить, кто же тогда нам платить будет?

А сердитее всех повара да продавцы:

– Не сидят в ресторанах клиенты русские. Не тратят деньги в магазинах наших. Все в Крым везут! Какой плохой этот русский доктор! Какая плохая Ялта!

Посмеивается доктор Дмитриев:

– Наш Крым не хуже вашего самого расчудесного курорта. А то, что у вас гостиницы побогаче и официанты при бабочках, это ничего. И у нас скоро такое будет.

А люди работящие стали тогда о Крыме заботиться. Сказали железнодорожники:

– А ведь правду врачи толкуют. Давайте дорогу протянем в Крым. Чтоб сподручней Человеку за Здоровьем ехать. Тут строители пришли и тоже говорят:

– Давай, ребята, за работу! Построим гостиницы и санатории не хуже заграничных.

Собрал Дмитриев однодумцев. Посоветовались они и говорят:

– Ведь солнце, море и воздух творят чудеса. Но это тогда, когда они в умелых руках. Многое умеем мы – российские врачи. А сделаем для Человека еще больше.

Доктора работали, не покладая рук. Да только денег на все нужды не хватало. Мало думала страна и министры про Здоровье человека. Плохое время было. Особенно тяжело приходилось крестьянам да учителям, бедным врачам да рабочим.

А богачи, у которых деньги большие были, строили себе в Крыму дома и дачи. Так и жили.

Решили как-то ялтинские доктора – Елпатьевский и Дмитриев с товарищами:

– Следует для бедноты санаторий открыть. А где взять денег?

Написал Чехов воззвание с просьбой присылать деньги на постройку. На дело благородное пожертвовали не только художник Айвазовский и писатель Лев Толстой. Переводы шли со всей России. Трудовой люд отдавал последнее, лишь бы больше бедных больных приехало на лечение. Так и родился в Ялте санаторий «Яузлар».

Как-то к дому Чехова привезли молодого мужчину. Был он худ и бледен. Рассказал, что служит сельским учителем. Что очень болен и хочет лечиться в «Яузларе». Рассказал еще, что шел пешком из Севастополя. Даже денег на проезд не было. Но сил хватило только до середины дороги.

Пожалел его Чехов. Сперва у себя в доме приютил. Потом к знакомому доктору устроил. Больной стал поправляться. Да так быстро. Даже доктор «обижаться» начал. Учитель выпивал по одиннадцать стаканов молока. Вот что значит климат крымский!

Антон Павлович Чехов писал: «Хорошо, если бы каждый из нас оставлял школу, колодезь или что-нибудь вроде, чтобы жизнь не проходила и не уходила бесследно в вечность». Писатель Чехов оставил людям замечательные книги. Доктор Чехов передал крымчанам дух справедливости и милосердия, любви и сострадания.

Доктор Бобров был хирургом. Мечта его – открыть на берегу моря санаторий для детей. Для таких, которые считались неизлечимыми. Болезнь эта – костный туберкулез. Его возбуждал крошечный коварный микроб. Вместе с воздухом или пищей он проникал в организм. И годами лежали больные дети прикованными к кроваткам. Слабые, с изуродованными костями – они погибали. А если и удавалось выжить, то оставались калеками.

– Как хорошо бы привезти в Крым больных малышей. Крымский климат и хорошее питание спасут их.

Выхлопотал Бобров с помощниками место пустынное у Алупки. Стали деньги собирать. Кто сколько может. Отдают бедняки последнее, да только плохо идет сбор. А толстосумы-богачи так и вовсе ничего не пожертвовали. Ругается Бобров:

– Ведь не для себя же стараемся. Будут дети здоровые – и России, и всем нам светлее жить будет. Что за люди такие богачи? В карты деньги просадят, в ресторанах прогуляют, а ближнему в беде не помогут.

Но время прошло, и настал день долгожданный. Приехали первые пациенты. Смотрят, а для них уютная санаторная усадьба с каменной оградой да дом двухэтажный. Впервые в Европе на морском берегу открылся санаторий для детей. Давайте и мы с вами запомним его день рождения – 16 апреля 1902 года.

Прошло всего несколько лет, а слава о Боброве шла по всей стране. Приезжали в Крым больные. Кто ходить не мог – бегать начинал. У кого руки не поднимались – в мяч играл других не хуже. Тысячи ребят нашли в Крыму свое Здоровье.

А как умер доктор Бобров, дело его продолжил врач Изергин. Появилась своя электростанция, рентгенкабинет и даже бассейн с морской водой.

– Мечтаю построить такое здание, – говорил Петр Васильевич, – чтобы дети купались в море воздуха. Чтоб все время обвевал морской ветерок и согревало солнышко.

Тяжело, ох как тяжело было содержать санаторий. Но самое трудное было впереди. Началась гражданская война. В Крым хлынули немцы, англичане и французы. Дети оказались отрезанными от родителей.

– Где взять деньги на продукты? – задавал себе вопрос Изергин, – ведь нужно спасать ребятишек от голодной смерти.


И собирал вместе с другими врачами кое-какие вещи. И садился в телегу, и в снег, и в дождь ехал по деревням. То там картошки добудет. То там соли выменяет. А по дорогам в те времена ездить было опасно. Нападали грабители, убивали прохожих.

Ехал однажды Петр Васильевич с мешком крупы из Ялты в Алупку. Вечерело. Вдруг из темной пещеры выскочили три бандита. Винтовки наперевес. Ухватил один лошадь и стал выпрягать ее. Другие по телеге шарят. Увидели мешок, потянули к себе. Бросился доктор на грабителей и давай кричать:

– Не отдам! Не отдам! Мое хоть все берите. А это – для детей голодных.

Скалят зубы в ответ бандиты. Вдруг выходит из пещеры главарь шайки. Глаза злые, винтовку в грудь наводит.

«Ну, – думает Изергин, – смерть моя пришла».

И еще крепче за детские продукты уцепился. А главарь глянул в лицо Изергина и дружкам команду дал:

– Ну! Оставь! Не видишь… Это ж доктор из Алупки, что детей лечит!

Вот какие времена были. Да прошли они. Собрались как-то ученые и говорят:

– Солнце, морская вода и воздух – великие лекарства. Чтобы правильно этими лекарствами пользоваться, давайте институт построим. Давайте думать, как лучше Человека лечить. Интересно, что на это врачи скажут?

А врачи тоже посоветовались и отвечают:

– Хорошо лечит крымский климат. Из всех лекарств – это самое лучшее. Давайте вместе это лекарство изучать и применять. Давайте строить институт.

И построили. Было это в 1914 году, в Севастополе. И назвали его – Институт физических методов лечения.

Год работает институт, два работает. Стараются ученые. За ними врачи не отстают. А лучше других трудится директор – известный профессор Александр Ефимович Щербак.

Говорит он:

– Восемь лет мы с вами рука об руку проработали. Больных вылечили столько, что и подсчитать трудно. И раз такой наш институт хороший, нужно ему имя присвоить. Имя человека славного и достойного.

– Давайте назовем именем Сеченова, – говорят медсестры, – нет на всю Россию ученого известней.

– Такого института, как у нас, нигде на земле нет. Один он во всем мире. И ученый Сеченов – основатель русской физиологии, тоже один, – говорят врачи.

– А еще Сеченов изучал нервную систему и работу человеческого мозга…

– Учение Сеченова сделало революцию в науке психологии…

И стали заслуги Сеченова перечислять. Уж вечер на дворе, а бурлит собрание. Так и присвоили институту имя Ивана Михайловича Сеченова.

Идет по Севастополю нянечка или профессор, рабочий или еще какой сотрудник. Про них просто так и говорят:

– Это – сеченовцы.

И имя это звучало гордо. А в Ялте тоже врачи и ученые собрались и еще один институт построили. Так и работали они на пользу Человеку много лет.

Как вдруг напала на страну нашу свободную сила несметная. Летят самолеты с крестами черными. Ползут по земле русской враги страшные. Да не растерялись сеченовцы. Больных по домам отправили. Сами оружие взяли.

– Или нам по углам отсиживаться, коль Родина в опасности. Или нам врага страшиться. Помогать будем фронту, – решили дружно.

А фашисты наступают. Вот и первые раненые пошли. Уложили доктора их на койки и давай делом заниматься. Под пулями да снарядами лечат бойцов краснозвездных.

Тут приказ вышел: эвакуировать институт. И поехали врачи и медсестры в тыл.

Долго ехали и устроились в городке далеком. Был это курорт Боровое.

Наступают фашисты. Радуются злые генералы:

– Вон сколько раненых в эшелонах на восток едет. Это наши бомбы дело злое делают.

А сеченовцы рукава закатали. Не успеет боец-красноармеец на лечение приехать, а уже на поправку идет.

– Что это за сила такая у русских? Что это за врачи такие, – орут фашисты, – сколько ни стараемся их уничтожить, а они все крепкие и здоровые.

А из Борового на фронт бойцы возвращаются. Оружие в руки – и еще крепче фашистов бьют.

Так медики боролись с немцами, пока последнего с нашей земли не выгнали. А как война кончилась, вернулись оба института в Ялту. Подумали ученые:

– Зачем порознь работать? Давайте объединимся в один институт.

Так и трудятся с той поры вместе. Дела свои добрые продолжают. Как-то позвали врачи к себе архитекторов. Те Дворец Здоровья придумали.

С колоннами высокими да окнами светлыми.

Плотников да каменщиков пригласили. Те взяли лучшие из лучших доски да камни, паркет да цемент.

Строили, строили и Дворец Здоровья построили. Так и стоит он на холме высоком. Холме Поликуровском.

Издалека его видать.

Пришел однажды сюда врач молодой. Шагами широкими похаживает. По сторонам глазом хозяйским посматривает. И думает – что еще сделать, чтоб Человеку жилось лучше. А врачи-товарищи с уважением к нему:

– Профессор наш. Академик Сергей Сергеевич Солдатченко.

А уважение, как известно, не по чину дается. Его умом-разумом да делами нужными заслужить надо.

И знает Человек, пока Врачи настоящие в этих краях трудятся, найдет он в Крыму Здоровье свое.

Уезжает Человек окрепший да веселый. Земле славной в пояс кланяется. Тепло южное в сердце хранит да врачей не забывает. И говорит напоследок:

– Спасибо тебе, земля крымская.

## Легенда об Узун-Сырте


Узун-Сырт – колыбель отечественной авиации. Есть у этой горы, раскинувшейся близ Феодосии, еще одно имя – Петра Клементьева, в память о погибшем тут в 1924 году молодом летчике.

Тысячи юношей и девушек обрели здесь крылья. Со склонов Узун-Сырта стартовали будущие выдающиеся авиаконструкторы Олег Антонов и Сергей Королев, Александр Яковлев и Михаил Тихонравов, Сергей Ильюшин и десятки авиаторов, чьи имена золотыми буквами вписаны в историю нашей Родины.

Давным-давно на земле Тавриды, в том месте, где горы встречаются с морем, завели спор чайки с орлами – кто дольше продержится в воздухе.

Пенится море. Брызжут волны, бьют об угрюмые скалы. Над пучиной носятся стрелами чайки. Смеются над орлами, хохочут:

– Ха-ха-ха!

Свищет ветер, гнет к земле вековые деревья. Да нипочем он орлам большекрылым – парят себе в вышине. Попробовали было орлы-первогодки на смех поднять собратьев своих морских. Приструнил их вожак:

– Не к лицу нам, гордым орлам, смеяться над соперниками.

Смолкли птицы, сели на землю. Стали сил набираться. Никогда прежде не видела Таврида столько крылатых.

Вот ночь прошла. Ветер стих. Все ждут начала. А как солнце вынырнуло из-за моря, берег был белым от числа несчетного чаек. Куда ни кинь взор – все белым-бело. Серыми стали холмы голубые от орлов молчаливых.

Тут клич раздался. Взмахнули крыльями птицы. Над родной стихией, морем безбрежным, кружатся игривые чайки. Легко понеслись в поднебесье орлы. Над долиной зеленой, горой, изогнувшейся длинным хребтом, реют они величаво.

Разбежавшийся ветер морской обтекает красавицу гору, держа на своих плечах птиц.

Вот уже солнце в зените, а спору не видно конца-краю. Ни одна, даже самая слабая, птица, не покинула лагерь собратьев.

А как солнце устало и стало за море садиться, тут средь чаек заметилась тяжесть и усталость в полете. Взмахи иных становились все реже. Ветер могучий крепчал между тем, затрудняя движенья. Вот уж брызги соленые каплями слез накатились на перья. Так одна за другой стали чайки садиться на волны и гальку. Обессилел вожак. Грудь вздымалась, а сердце, готовое вырваться от досады, стучало что мочи. Понял он, что в споре не первый.

Ну, а что же орлы? Тут и звезды зажглись, а они все летают. Нипочем им ни ветер, ни ночь.

С криком горечи чайки на них свой взор устремили, разом головы подняв в небо ночное. Ничего не поймут возбужденные птицы. Где же звезды? Почему не сверкают?

Высоко в поднебесье, ветру навстречу могучие крылья расправив, встали ровной струной орлы над отрогом. Набегающий ветер бросал к небесам свои силы. Натолкнувшись на гору, устремлялся он ввысь и держал на плечах своих птиц величавых.

День прошел, а орлы все летают.

Два прошло, а им все нипочем.

Победили парители в споре, доказав свое совершенство. Говорят, что кто-то из птиц до сих пор там летает, очарованный счастьем парения.

В память о том историческом споре гору ту окрестили орлы Узун-Сыртом. Значит это – «длинный хребет». А местности дали название чайки – Коктебель. Что по-птичьему значит – край холмов голубых.

Минули годы. Шел как-то по местам этим путник. Солнце светило ярко. Ветер дул сильно. Очаровал человека склон-великан. Залюбовался он парящими над ним птицами. И крепко задумался. С чего это орлы, ни разу крыльями не взмахнув, часами летают над Узун-Сыртом? Было это в начале двадцатого века. А путника звали Константин Арцеулов. Необычный был человек. За что бы ни брался, все выходило отменно. Особенно хорошо рисовал. Дар этот, видно, перешел к нему от деда – выдающегося художника Ивана Константиновича Айвазовского. Но больше всего на свете он любил летать. Одним из первых в России он стал строить планеры – простейшие летательные аппараты без мотора для полета человека. Разгонишь такую птицу со склона ветру навстречу, и летишь. Вот беда только, что гор высоких да пригодных для полетов мало. Если бы перед горой была широкая долина, где ветер смог бы набрать силу. Еще нужно, чтобы был крутой склон. Натолкнется на него поток и понесется ввысь.


Посмотрел Арцеулов на гору, всплеснул руками:

– Да ведь Узун-Сырт – это просто находка!

Именно такую гору искал молодой летчик. Обрадовался, стал рассказывать знакомым о потоках восходящих.

Однажды шел он с художником и поэтом Максимилианом Волошиным из Коктебеля в Феодосию. Объяснял особенности горы, а потом взял да предложил товарищу подбросить шляпу над головой. Хоть была она тяжела, подхватило ее, как пушинку, да бросило высоко-высоко.

Что стало со шляпой, не знаю, да только через несколько лет приехали на гору планеристы. Убедил их Арцеулов, что лучшего места для состязаний не найти.

Было это в 1923 году. Сдружились люди с Узун-Сыртом. Часто меж собой величали его просто – Гора.

Сядет пилот в кабину. Друзья растянут резиновый жгут – амортизатор. Как из большой рогатки выстрелят планер. Возьмет пилот один руль –повернет направо или налево. Другой руль возьмет – выше поднимет свою птицу или вниз полетит.

Вначале летали недолго – всего несколько секунд. Потом несколько минут. А научившись, парили часами, как птицы.

Завидовала Гора людям и их смекалке. Ведь спортсмены сами мастерили свои планеры из дерева. Склеят реечки да досточки. Скрепят болтами да гайками. Крылья тканью обтянут, краской покрасят – и в полет.

Смелые люди – планеристы. Они и конструкторы, и испытатели. Научатся летать на планере, потом за штурвал самолета садятся.

Но это только в сказке все хорошо да гладко. Бывало и такое, хоть и очень редко, что ломались в воздухе планеры. Парашютов тогда не хватало. Не все летчики даже на больших самолетах с ними летали. И если беда случалась – горе было великое.

Как-то стоял яркий день. В небе висели белые барашки облаков. Десятки друзей наблюдали за полетом Петра Клементьева. Удачно вел он свой самодельный планер. Как вдруг его бросило вверх.

– Значит, в сильный поток попал,– догадались товарищи.

Тут раздался треск. Сложились крылья. В обломках планера рухнул паритель на землю…

Плакали парни, слез не стесняясь. Жалко друга – летчика бесстрашного. Да слезами горю не поможешь.

– В память о погибшем хорошо бы назвать его именем Гору, – предложили пилоты.

Согласился Узун-Сырт, мудро рассудил:

– Пусть будет у меня два имени. Что в этом плохого? Вправду ведь, дела и память – самое великое, что оставляет на земле после себя Человек.

Схоронили Петра Клементьева, но дела своего не бросили. Сотни пришли на смену одному. Время было такое – без крыльев человеку никак нельзя.

Еще крепче взялись за учебу планеристы. Летать стали выше. Летать стали дальше.

Приехала как-то на Гору девушка. Глаза задорные, улыбка веселая. Сама красивая да высокая. Первой стала приходить на учебу. Больше всех книжек читала. А летать научилась – залюбуешься.

Год прошел, говорят ей:

– Научилась всему, что нужно. Теперь ты равная среди равных.

А она настырная, трудом да упорством вперед вырывается. Починить если что – лучше других сделает. Взлетит в небо голубое – не угонишься.

Еще год прошел, говорят ей:

– Научилась тому, что знают лучшие. Теперь ты равная среди лучших.

А седой Узун-Сырт возьми да спроси ее:

– А что, планеристка Маргарита Раценская, лучшей в мире среди девушек быть по плечу тебе?

Призадумалась та. Лучшей быть – летать других дольше.

Ничего в ответ не сказала. Ушла думу думать.

Прошло время в тренировках упорных, занятиях трудных. Как–то говорит Маргарита товарищам:

– Сил набралась и знаний хватает. Дольше всех хочу над Горой летать.

Вот однажды утром осенним села Маргарита в планер. Шлем застегнула, приборы проверила. Дорога под облаками предстояла долгая – от рассвета до заката. Такой был мировой рекорд. И Раценская решила его побить.

Взмахнули на старте флажками. Словно птица, взметнулся планер со склона. Посмотрела вокруг. Рядом, точно в вальсе кружат ее друзья. От одного края Горы к другому летает Маргарита. Час прошел. Другой прошел. Пригревает солнце. Горячий воздух поднимает ввысь ее планер. Облака совсем рядом. Бегут стрелки по циферблату. Так прошло еще время. Трудно сидеть в кабине, тесно. Занемели руки, отекли ноги. Да встать нельзя.

Смотрит Маргарита, а рядом орел летит. Он в сторону – она за ним. Он вверх – она туда же. Так и летали они рядом, в одном потоке.

Так день и прошел. Солнце садиться стало. Быстро стемнело. Чтобы Гору лучше видно было, костры зажгли.

Летит Маргарита, песни поет да шоколад жует. Посмотрит на крыло – огонек горит. Вниз поглядит – фары машин да костры видит.

Тут ветер стихать стал. Посадила она планер, а навстречу товарищи. Целуют, поздравляют:

– Молодец, Маргарита!

А на следующий день газеты написали – она установила мировой рекорд. Пробыла в воздухе почти шестнадцать часов.

Вот так Маргарита!

Но тут грянула война. Задумались планеристы – как помочь стране? На птицу без мотора пушку да пулемет не поставишь, чтобы врага с воздуха разить. Бомбы не загрузишь, чтобы сбросить на неприятеля сверху.

На выручку пришла Гора и подсказала:

– Давайте на больших планерах грузы возить. Как маленький буксир тянет большую баржу, так самолет за собой будет по воздуху тянуть планер с солдатами да боеприпасами.

Так и решили планеристы.

– Да куда вам без пушек, – сказали истребители.

– Да не справитесь без брони. Убежать не успеете, моторов-то нет,–говорили штурмовики.

– Как нападут на вас в воздухе враги-фашисты, одни щепки полетят от ваших деревянных планеров,– сказали бомбардировщики.

Усмехнулись тогда планеристы. И видно было, что хитрость они какую-то удумали. Да об этом до поры до времени никому не говорили. А секретному замыслу научила их Гора.

Скрывали – скрывали они свою хитрость, да партизаны про их смекалку рассказали. Когда враг нашу землю занял, задумались партизаны – откуда брать продовольствие да боеприпасы? Самолет в лесу на поляну не сядет. Как быть? А планеристы возьми и предложи – давайте будем всякие нужные вам грузы по ночам привозить. А аэродром нам не нужен. Сесть сможем на полянку. Летим мы высоко. Мотора нет – нас не слышно. Огни на крыльях не включим – не видно нас.

– Точно бабочки ночные,– пошутили некоторые.

Так всю войну помогали планеристы партизанам.

Вот какой совет дала им Гора.

Отгремели бои. Стали слетаться на Узун-Сырт спортсмены. Заведут самолет, заревут моторы. Подхватят планер – и в небо. Отцепится планерист и давай от облака к облаку путешествовать.

Хорошо!

Да вот беда. Уж больно велики крылья у планера. Для старта на буксире за самолетом большой аэродром нужен. Да и самолетов на всех не хватает. А летать очень ребятам да девчонкам хочется.

Думали-думали. Вот если бы такие крылья придумать, чтобы в пакет сложить, на плечо, и в горы. Там эту птицу собрать – и в полет.

А Гора возьми и подскажи:

– А вы вместо дерева тонкие трубки из металла приспособьте. А на крылья ткань попрочнее.


Поломали ребята голову, подумали. На завод пошли – легкие трубки алюминиевые нашли. На фабрику пошли – материал прочнее прочного попросили. Болтами скрепили, тросами растянули. Каркас получился. Сшили крылья из материи – воздушный парус вышел. А чтоб управлять сподручней – треугольную трапецию устроили.

Красота!

На пригорок забрались да ветер выждали. Пристегнулся умелец к трапеции. Поднял в руках сильных машину свою расчудесную. Изловчился и побежал. Подхватил его ветер и поднял над землей. Летит Человек, радуется. А Гора советует, как вправо повернуть, да как влево.

Коротким был полет. Так ведь все первое всегда быстро происходит.

Научились летать одни. Потом научили других. А те еще кого научили. Так и пошло с тех пор.

Вот только никак не могли найти название своей чудо-птице. Когда русские слова все перебрали, стали пробовать иностранные. Да все нескладно получалось.

Так бы до сего дня летали на птице без названия да, говорят, снова Гора выручила. Вот как дело было.

Закончились однажды полеты. Положили ребята свои крылья на траву. Сели чай пить. Вспоминали кто как летал. Вдруг что-то как послышалось. Одни говорят – чайник пыхтел. Другие – будто из долины донес ветер слово незнакомое: «Дельта… Дельта».

Посмотрели ребята на своих чудо–птиц. А ведь и правда. Крыло похоже на греческую букву «дельта». Подумали и решили, что назовут свои крылья – «дельтаплан».

А Гора прозвала тех мальчишек дельтапланеристами. Вначале необычно было. Уж больно длинное слово. Теперь все привыкли.

Те ребята уже выросли, но все равно приезжают. Так было. Так будет всегда. Пролетят годы, и их дети, а потом дети их детей тоже приедут. Потому, что любовь к Горе передается. Переходит, как светлое чувство благодарности за минуты счастья, название которому – полет.

Вспоминаю, как однажды Гора удивилась. Было это в конце 1988 года. Пришел я с друзьями на склон. За плечами – рюкзаки большие.

Тогда, наверное, Гора сказала:

– Туристы пожаловали!

Вот только не стали мы палатки ставить. Достали из рюкзаков и расстелили на земле свои чудо-самолеты. Были это не то парашюты, не то планеры. Пристегнули подвесные системы, дождались встречного ветра. Разбежались и полетели!

Ну и чудеса!

Вот если б ковер-самолет полетел, и то удивления меньше было бы. А тут вроде матраца большого. А строп-паутинок видимо-невидимо. Потянешь правой рукой – повернешь направо. Левую руку наклонишь – влево улетишь. А отпустишь обе руки – вверх к облакам понесешься.

Услышала Гора, как меж собой мы птицу эту диковинную парапланом называли. Не думала, не гадала, что на таком вот самолете летать можно. Подумала, подумала Гора и решила, что людей этих парапланеристами назовет. Так и пошло с той поры.

Месяц прошел, другой. А нас все больше да больше.

И решили мы объединиться и создать Ассоциацию парапланеристов СССР «Союз». А автору этих строк пилоты оказали доверие и выбрали президентом молодой организации.

Тут стали нам задавать вопросы:

– Где можно научиться летать на параплане?

И родилась на Горе «Школа парапланеристов «Коктебель». А первыми инструкторами стали Евгений Белоусов и четыре Сергея: Жукарин, Белорусов, Шеленков и Рожко.

Смотрит на нас Гора, усмехается. Ну все как когда-то у планеристов. Сначала сверху вниз сигали да секунды считали. Потом с утра до ночи летать стали. Научились, значит.

– Вот это птица так птица. Всем самолетам самолет,– решила Гора.

Ни аэродрома с буксировщиком не нужно, как у планера. Ни труб длинных, как в дельтаплане. Рюкзак на плечо, да летай сколько душе угодно. Был бы ветер покрепче, да желание посильнее.

Не нарадуется Гора, глядя, как ловко все у парапланеристов получается. А сама провожает их взглядом и думает:

– Как велик Человек. Как мудра его мысль. Как любить нужно землю свою, чтобы ввысь уноситься с мечтой о небе, а на землю стремиться с любовью к Родине своей великой.

Течет время. Уходят из жизни люди-птицы.

Собрались однажды летчики и поставили на каменном выступе Узун-Сырта памятник. А на нем слова: «Пионерам советского планеризма, конструкторам, пилотам – в честь 50-летия. 1923 – 1973». Кто бы ни ехал мимо, обязательно увидит его.

Собрались планеристы, люди неравнодушные, сердцем окрыленные, и решили создать музей легендарной Горе. И родился Музей планеризма прямо на вершине, в планерном центре.

Долгое время собирал я материалы и экспонаты об истории дельтапланерного и парапланерного спорта. Собрались вместе пилоты и построили в центре Феодосии «Музей свободного полета». Его торжественное открытие состоялось 22 сентября 1990 года. Первые пятнадцать лет мне посчастливилось возглавлять его дружный коллектив.

Сказочная Гора. Небывалое место. О седом Узун-Сырте говорят сразу три молодых музея. Заслужил, значит.

Решил я сделать ещё одно доброе дело для Горы. Собрался и написал для вас, ребята, эту историю.

## Сказка старого Аю-Дага


Когда я работал вожатым в «Артеке», пошли мы однажды с отрядом в поход на Медведь-гopv. День был солнечный, жаркий.

Долго шли, устали. А на вершину поднялись, сил и вовсе нет. Сделали привал. Кто бутерброд жует, кто песни поет. Тут ветерок задул, прохладой потянуло. И вроде как голос раздался.

Притихли ребята, прислушались. Прислушался и я. А голос все громче. Это мы уже потом узнали, что Медведь-гора один раз во сто лет говорить начинает. И услышали мы историю интересную. Хотел я ее раньше рассказать, да все никак собраться не мог. Только сейчас и решился. Так вот, слушайте.


Давным-давно, когда на земле не было богатых и бедных, на морском берегу в густых лесах жили люди и звери. Дружно жили. В нашем медвежьем племени всегда мир да покой. Да и что делить? Еда в те времена была в достатке.

Хлеб и виноград Человек растил. Пичуги мошек клевали да песни щебетали. Я, тогда еще молодой медведь, с друзьями-товарищами грибы да ягоды собирал. Зверюшку какую когда-никогда промышлял. А любимым нашим делом было мед добывать. Бывало, и сам всласть поешь, и Человека угостишь.

Благодарит Человек, улыбается. Дело вроде как и безделица, да только от дела доброго и самому в радость и другим приятно.

Долго так жили. Случился как-то шторм. Море Черное, когда сердится, много беды творит. Так и в тот раз. Свистит ветер, грохочут волны. Гляжу, далеко-далеко корабль тонет. Помочь бы, да не доплыть. Из наших медведей кто посмелей, вплавь собрался. Да куда там. И Человеку не поможешь, и сам голову положишь.

А наутро, когда солнце встало, глядим – обломки корабля на берегу. А среди них сверток. А в нем что-то шевелится. И голосок такой тоненький-тоненький. Смотрим, а там маленькая девочка.

Вытерли мы ее насухо. Переодели да накормили. Жалко стало, одна осталась в живых со всего корабля, а стихию победила.

Полюбилась она нам и назвали мы ее Никой. На языке Человека имя это – Победа.

Жила Ника среди нас – горя не знала. Песни пела да хозяйством потихоньку занималась. Год за годом шел. Все старше становилась Ника. Минуло ей шестнадцать.

Как-то собрались мы с братьями-медведями в горы. Любимицу нашу дома оставили. Простились и строго-настрого наказали быть осмотрительной.

Пошла Ника купаться. Глядит, а на берегу – лодка. В ней молодой красивый юноша. Рассказал он, как еще подростком угнали его разбойники в рабство. Продали на другой берег моря. Но рвался юноша в родные места. Отважился однажды бежать. Сел в лодку и поплыл. Много дней носило его по волнам. Кончилась пища и выпита последняя вода. К счастью, прибило его к берегу.

Не знала Ника, как мы отнесемся к чужестранцу. Спрятала его в месте укромном, под скалой прибрежной.

С того дня стала навещать его каждый день. Еду и питье приносила. Развлекала как могла. Рассказала Ника о своей жизни. Рассказал юноша о своей. О том, как живут люди в его краях. И чем больше они узнавали друг друга, тем ближе становились их сердца. Она пела ему свои песни, он ей – свои.

Так прошло время. И однажды Ника и юноша поняли, что любят друг друга. И решили бежать. Ведь скажи они нам о своем решении, ни за что бы мы их не отпустили.

Смастерили они мачту с парусом и к лодке приладили. Впрок еды заготовили и стали ждать ветра попутного.

Хорошо помню тот день. Я с друзьями как раз отдыхал после охоты. Вдруг гляжу, а от берега лодка отчалила. И в ней – Ника. В нашу сторону смотрит, рукой машет, а на глазах слезы.

Бросились мы к морю. Ужасен был наш гнев. Страшен был рев. Заметались мы по берегу, видя, что теряем навеки любимицу нашу. Но все дальше и дальше неслась в даль голубую лодка.

Что было после – не помню. Обессилев, упал я на берег. Так закончился день. Пришла ночь. В свете звезд я понял все. Понял, что любовь к юному пришельцу, любовь к Человеку, победила в Нике привязанность к нам.

Настало утро. Но так велико было мое горе, что сил подняться уже не было.

Вот и лежу я здесь с тех пор.


Медведи из этих мест ушли и разбрелись по горам. До сих пор в память о моих товарищах некоторые места Крыма названы их именами. На горе Басман – шахта Медвежья. Пещеры у Ай-Петри зовут Аю-Тешик и Аю-Коба. Значит это – медвежье ухо и медвежья пещера. Около Старого Крыма – Аю-Кая – медвежья скала.

Не знаю, как справился бы я со своей потерей, если бы не забота Человека. Велик его ум. Добро живет в его сердце. В том месте, где последний раз ступила на берег Ника, построил он свое жилище. Это как раз у моей левой передней лапы. Счастливо зажили по соседству со мной люди. Свое поселение они назвали Партенит. Год от года оно становилось все больше. Каменным домам с черепичными крышами стало тесно в долине. Они стали подниматься все выше и выше к вершине. Радовался я такому соседству и помогал Человеку, чем мог. Прошло много десятков лет, и на моей спине выросло целое городище. Прижались в нем друг к другу шесть поселений. Выжить в те времена помогла Человеку вера в Бога. В благодарность ему одна за другой встали на вершине шесть церквей.

Сейчас в это трудно поверить, но в этих землях жили печенеги и тавры, римляне и скифы, сарматы и византийцы, русичи и греки, армяне и генуэзцы. Да всех и не упомнишь. И каждый из народов земле обетованной в разное время давал свои имена: Дори, Таврия, Скифия, Готия…

Я помню те давние времена, когда вокруг, сколько хватало глаз, не было ни одной дороги. В этих краях никто ни на чем не ездил. Это было очень давно. Люди ходили пешком, а поклажу свою несли в руках. А вместо привычных дорог были извилистые тропинки.

Я помню те времена, когда тропинки у моих ног стали шире. Это коровы да овцы, прирученные Человеком, переходили с места на место.

Потом Человек сел на лошадь. И пошло-поехало. Но и ехали не только верхом. Приспособили двухколесные арбы и неуклюжие мажары. Человек додумался даже мне па спину проложить дорогу. Ее остатки сохранились до сих пор.

Закипела жизнь в поселениях. Суетятся люди у небольших загонов. Там домашний скот – их главное богатство. Были здесь волы и козы, бараны и лошади, свиньи и коровы. Трудятся люди на крошечных участках рядом с домами, обхаживая инжир да оливки, виноград да рябину. А рядом у пылающих горнов – кузнецы. Они умельцы делать не только наконечники к стрелам да копьям. Мастерят якоря и посуду разную.

Чуть не в каждом доме женщины, что лепили из глины незатейливую кухонную утварь. Трудились прямо на улице у своей печи. Бывало обед готовят, а руки то одну безделушку сделают, то другую. То миску, то кружку – и в печь. Это чтоб крепче была.

А были еще настоящие мастера-гончары. Руки у них золотые. Ну просто кудесники. Замесят глину и хоть что из нее получат.

Нужно дом от дождя и снега укрыть? Вот вам черепица плоская да гладкая.

Нужно ребятишек позабавить? Получайте малыши свистульки да игрушки.

А нужно для хозяйства посуду разную – сделают – заглядишься. Хоть рыбу засолить в ней, хоть вино иль масло впрок заготовить. Творили мастера пифосы и кувшины, амфоры и горшки всевозможные. Все из глины. Вот какие умельцы были.

Гордились рукотворными делами своими. И чтоб слава гончара множилась – ставили клеймо специальное. Знает Человек, что сработано на славу. Радуются люди, мастеров добрым словом поминают.

А какие ловкие были рыбаки. На столе у них не переводились кефаль и устрицы, камбала и смаридия, скарпена, скумбрия, голея.

Славились эти места торговлей. Со всего света вездесущие купцы плыли и ехали к торжищу в Партенитах. Покупали и продавали товара множество. В прибылях уезжали, Медведь-гору словом хорошим поминали.

О краях своих, сердцу близких, люди стали песни слагать, легенды рассказывать. Так родилась одна из них. Это история о скалах-близнецах Адаларах. Вот послушайте.

***

Стоял на моей вершине величественный замок. Далеко видны были его башни. А еще дальше шла слава о его владельцах – князьях Петре и Георгии. Были они близнецами. Перед смертью их мать, княгиня Елена, завещала им жить в мире. Мало бывали братья в замке. Время проводили то на охоте, то в походах. И всегда были они неразлучны. В бою – рядом, на пиру – вместе. Много верных слуг было у молодых князей. Но преданнее всех был старый Нимфолис. Вид имел страшный: борода зеленая, глаза огнем горят, а силища небывалая. Во всем юноши слушались его. Пришла пора Нимфолису умирать. Сказал он:

– Пришел я с вами проститься. Даю вам на прощанье два перламутровых ларца. Вы постигните тайну живущего, узнаете, из чего состоит мир. Но знайте: подарок должен служить только для радости познания. Горе будет, если его приспособить для корыстной цели или насилия.

Бросились братья к ларцам, открыли их. В одном костяной жезл со словами: «Подними его – и расступится море. Опусти его – узнаешь обо всем, что есть в пучине».

В другом – два серебряных крыла с надписью: «Привяжи их – и понесут тебя, куда захочешь, узнаешь там все, что пожелаешь».

Рады братья подаркам. Жить интереснее стало. Захотят – в высь голубую поднимутся. Захотят – на дно морское опустятся.

Но вот услыхали как-то Петр и Григорий, что в далеком славном городе две сестры живут, девушки-близнецы. Красивые и стройные. Смелые такие, что взор свой гордый ни перед кем не опускают.

Налетели братья на город славный. Жителей побили, сестер силой взяли. А силой взятое – не любовью взятое. Насилие и любовь никогда рядом не живут.

Привезли сестер в замок. Да не по нраву гордым орлицам жить в клетке. Отвергли они любовь молодых князей. Ничего не осталось в сердце, кроме презрения и ненависти к братьям.

Решили те любой ценой купить любовь девушек. Пришли и говорят:

– Не заставляйте нас горевать, не мучайте. Скажите, что вы хотите за свою любовь?

Отвернулись гордые девушки, только и сказали:

– Свободу нам раньше дайте, а потом будем говорить на равных.

Отказались братья. И чего только не делали, чтобы заставить их улыбнуться. Сестры оставались холодны и молчаливы.

Решили тогда братья рассказать о ларцах сокровенных. Надеялись этим получить любовь девушек. Ослушались завета старого Нимфолиса, что предметами волшебными нельзя пользоваться для корысти.

В один день подвязал Георгий коню своему крылья. Уселись братья с сестрами, и понеслись ввысь. Летят, облака за спиной оставляют. Громы-молнии мимо проносятся. К вечеру смотрят, а солнце совсем рядом. Вдруг раздался голос старого Нимфолиса:

– Назад!

Задрожал Георгий, повернул коня. Понеслись они вниз, да так быстро, что дух занялся у сестер. Без чувств опустились они на землю. А как в себя пришли, молвили насмешливо и дерзко:

– Не долетели вы до солнца, забоялись. Бежали, как трусливые зайцы. Недостойны вы нашей любви.

Гневно глянули братья. Нахмурили брови.

На другой день запряг Петр коней в колесницу и поехали они к морю. Поднял жезл – расступилась пучина. Понеслись вглубь, где дивный дворец стоял. Явился вдруг Нимфолис и предупредил:

– Петр, замысел твой нечестивый. Приказываю тебе вернуться, не то сам погибнешь и других погубишь.

Не послушался Петр. Только сильнее хлестнул быстроногих коней. Разгневался царь морской. Грянул трезубцем один раз – умерли братья. Грянул второй – сестер убил. Сомкнулась пучина над колесницей. А вскорости в море всплыли тела. Соединились они в камне навеки.

Увидел Человек в море скалы-близнецы и назвал их Адаларами. Смотрят они на серые уступы и думают о том, как скорбно кончаются попытки взять силой что-либо от души человеческой.

***

Но не только в легендах гибли люди. Много раз в этих местах случались битвы кровавые. Это было, когда богатые хотели стать еще богаче, хозяев с земли отцовской выгнать.

Однажды пришли с востока кочевники-хазары. Пядь за пядью подчиняли себе земли крымские. Дань высокую налагали на побежденных. Дошла очередь и до наших мест.

– Не бывать нам под сапогом хазарским, – решили крестьяне да ремесленники.

– Поведу я вас, братья, на битву справедливую, – сказал епископ Иоанн Готский.

Давно знали люди священника. Принимали за брата старшего. Родился он в Партенитах, основал монастырь святых Апостолов на Медведь–горе. Чем не голова восстания?

Схватились с хазарами насмерть. Дрогнул враг. Побежал. Потеснили пришельцев с земли своей.

Но собрались хазары с силой, набежали, лютой смертью замучили зачинщиков. Поля да луга повытоптали. Городище разрушили.

Кто в живых остался, в горы убежали напасть великую переждать. Ну, а мертвых, кого успели, схоронили на спине моей, на поляне широкой.

А как ушли враги, потянулись назад жители. Дома отстроили, поля засеяли. А чтоб от врага уберечься – стену высокую строить начали.

Дело долгое, да в труде кручина забывается. Камень за камнем поднималась крепость.

Вновь зажили люди в родном городище. Покойно им за высокой стеной. Зоркие часовые стояли на башнях. Воины впрок запасали ядра из каменьев тяжелых. Как придет неприятель, несдобровать ему от стрельбы катапульты.

Другие воины укладывали в кучки мелкие галечные пули для пращи. Берегись, враг незваный!

Так и жил со мной рядом все годы Человек.

Мирное время сменялось войной. Не давал теплый наш край покоя захватчикам. Как не хазары, так генуэзцы или половцы, татары или турки несли с собой беду и разрушения.

И карабкались люди в укрепления, где жить было всего безопасней. В долине они трудились. Долина их кормила, одевала. А родной кров был на вершине.

Как появлялся враг на крымской земле, бежали люди ко мне. Стены неприступные, скалы высокие, ущелья непроходимые да леса дремучие берегли Человека от злых завоевателей.

И коль счастье было на стороне партенитцев, уходил неприятель ни с чем.

Однажды пришли в городище захватчики. Людей побили, храм разорили. А еще случилось в то время землетрясение невиданное. Разошлись трещины в моем старом теле. Пропали родники, пересохли источники, и вода навсегда ушла глубоко под землю. Не смог без воды Человек жить на моей вершине. Только и остались там всего несколько человек – крымские греки. Потомки тех православных христиан, руками которых были построены церкви. Но и их русская царица приказала переселить обживать степи возле моря Азовского. Так и ушли отсюда люди. А развалины церквей остались стоять здесь. Но далеко шла молва о красоте их и великолепии. Узнал об этом князь Потемкин. Распорядился две мраморные колонны и резные капители увезти в Екатеринослав. Украсили ими тамошнюю церковь. А услышал граф Воронцов о красотах здешних – увез колонну в свой алупкинский парк.

Грустно мне стало, одиноко.

В гости не пойдешь – стар я стал. А без друзей сами знаете – никак. Вот и сдружился я с ортеки. Это, знаете, птички такие. Их еще перепелками зовут. Знакомство наше чудно началось. Они с приятелями на зиму за море улетали. Там в теплых краях холода переждут, а по весне – обратно. Как-то летят они домой. Видать, долго летят. Некоторые вовсе из сил выбились. Ну, я возьми да скажи, мол, давайте садитесь рядышком, отдохните да сил наберитесь. С тех пор каждый год весной да осенью подолгу у меня гостили. Раздолье им здесь. Я их и от ветра загорожу, и орешками да ягодами накормлю. А они у меня в шерсти, ну в лесу значит, мошек-букашек повыловят. И им сытно, и мне польза. И всегда они по правую лапу от меня садились. Место это решил я назвать Артек. Сами понимаете, что в честь моих друзей–товарищей.

А как-то лет двести тому здесь поселилась таинственная женщина. Шляпа черная. Перчатки черные. На шее шарф черный. И костюм с головы до ног тоже черный. Все было в ней загадочно. Даже имя ее настоящее люди не знали. Она скакала на лошади и говорила по-французски. И никто не знал, кто она и откуда.

Но однажды я проведал о ней страшную тайну. Настоящее имя всадницы этой – графиня де Ла Мотт. Ее далекие предки были не кто-нибудь, а короли Франции. Известный род Валуа. Потом они обнищали. Графиня вышла замуж за жандарма. Денег не хватало, и единственной ее мечтой было быстро разбогатеть. Да вот только наследство ей никто не оставлял, а работать графиня не умела. Да и не положено было графиням в те времена трудиться. То у одного вельможи попросит, то у другого. Так и жила на подачки. Как вдруг случай свел ее с королевой Франции Марией-Антуанеттой. Не захотела графиня жить честно. Задумала ограбить королеву.

Однажды придворные ювелиры сделали для Марии-Антуанетты ожерелье красоты невиданной. Посмотрела королева – залюбовалась. Ничего лучше не встречала она в своей жизни. А как раз в те времена собирался в кругосветное путешествие знаменитый мореплаватель Лаперуз. Не хватало денег капитану, чтоб экспедицию снарядить. Подумала королева и решила по-королевски:

– Чем деньги на красивую безделушку тратить, снаряжу я лучше корабль Лаперузу.

Как решила, так и сделала. А ожерелье велела снести назад ювелирам. Поручила это графине де-Ла Мотт.

Да не тут-то было. Затеяла та игру нечестную, интригу грязную. Почерк ювелиров подделала – расписку королеве от них принесла. Почерк королевы подделала – ювелирам «королевское» письмо передала. Втянула в авантюру и королеву, и короля Людовика XVI, кардинала де Рогана и многих придворных. Даже мистик и чародей граф Калиостро был замешан в этом деле. Но все тайное рано или поздно становится явным.

Поймали графиню, в Бастилию посадили. Но так хитра была воровка, так запутала дело, что в преступлении так и не созналась. Исчезло ожерелье.

Суровым был приговор суда. Жанну де Ла-Мотт клеймили, высекли кнутом на торговой площади в Париже и навечно заточили в крепость.

Только приключения ее на этом не кончились. Бежала она из тюрьмы. Очутилась в Лондоне. Там издала свои мемуары и стала жить припеваючи. Но по пятам шла французская полиция. Снова бежала и на этот раз поселилась в Apтеке. Здесь она и жила до старости.

Кого только не было у меня в гостях. В основном, конечно, люди хорошие и умные. Помню путешественников да ученых, писателей и художников. Всех не перечтешь. Для меня пел Федор Иванович Шаляпин. В здешних местах бывал великий поэт Александр Сергеевич Пушкин. Бродил он тут да гулял. А потом вот что написал:

– В горах дорогою прибрежной

Привычный конь его бежит,

И зеленеющая влага

Пред ним и блещет и шумит.

Вокруг утесов Аю–Дага.

Однажды гляжу – идет человек. Высокий, стройный. Ну, думаю, путешественник в гости пожаловал. А он остановился, огляделся. У ног море плещется. Галька в волне шуршит. Солнце глаза слепит.

Пошел человек по берегу. Посмотрел внимательно направо да налево, вроде искал что-то. Поднялся по склону, а там по аллейке – к старому дому. Тишина кругом, покой. Лишь чайки покрикивают в небе.

Шел тогда 1924 год. Только закончилась гражданская война. Полегли бойцы на войне, стали сиротами дети. Голод в стране, холод. Трудно ребятам без тепла отцовского. Кто о них позаботится?

Но нашлись в стране люди добрые. Решили в Крыму построить лагерь пионерский. Одним из них был Зиновий Петрович Соловьев. Приглянулась ему площадка у моря. Прикинул глазом хозяйским:

– Вот здесь палатки с кроватями поставим. Тут кухню. Тут купаться да загорать.

И застучали у моего подножия молотки, запели пилы. Лихо работали молодые строители.

Как ни жаль было, но артековской тишине и покою конец пришел. Выросли в зелени парка четыре палатки. Полы деревянные, потолки брезентовые, высокие. Тумбочки свежеструганные, лесом пахнут.

Смотрю я, как ладно все выходит. Ничего для пионеров не забыли. Мачта для флага прямая, как струна. Столовая на свежем воздухе. А приболеет кто – изолятор тут же. Электричества нет? Не беда. Чтобы ночью светло было – керосиновые лампы на улице повесили.

Приготовился лагерь, ждет пионеров. Столпились сотрудники на входе, волнуются. На дорогу поглядывают.

Тут закричал кто-то:

– Едут, едут!

Смотрят взрослые, а на телегах ребята мал мала меньше. Ручонки худые, лица бледные. С ними немудреные пожитки в рюкзачках да чемоданчиках. Окружили их, разговорились. Оказалось, что новичков восемьдесят человек.

Вот какие они были, первые артековцы. Потом была первая барабанная дробь. Был первый сигнал горна. И первая пионерская линейка. И день этот первый – 16 июня 1925 года – стал первым днем большой жизни первого на земле детского лагеря.

Зазвучали песни звонкие. Зажглись костры пионерские. Сотнями улыбок засветился этот чудесный уголок земли крымской. Заметил я тогда, что от смеха дети растут быстрее, а взрослые живут дольше. Весело ребятам рядом со мной. Да и мне не скучно.

Однажды темной ночью налетел на лагерь ураган свирепый. Рвал палатки и валил деревья. Напугал до смерти детей страшный ветер. Насквозь промочил ребят холодный ливень.

Да не растерялись вожатые. В мгле непроглядной, вспышках молний и грохоте волн повели артековцев вверх к маленькому поселку. Укрылись от дождя ребята, переждали непогоду.

А утром, когда солнце встало, вернулись к своим палаткам. Смотрят, а палатки исчезли. Кругом на земле подушки и тумбочки, кровати и одеяла валяются.

Засучили рукава ребята и вожатые. Потрудились на славу, и к вечеру лагерь было не узнать.

Задумались после этого взрослые. Решили вместо палаток брезентовых крепкое жилье поставить. Решили – сделали. Так появились у моря голубые домики с блестящими оцинкованными крышами. Засветились электролампочки. Побежала по трубам свежая вода из горных источников.

А еще задумали построить новый лагерь, чтобы дети могли жить в нем круглый год. И родился Верхний лагерь.

Приехал однажды туда писатель Аркадий Гайдар. Любили артековцы и его, и его книги. Познакомился и я с ним. Пригласил в гости. Пришел он. Гляжу – выправка военная. Глаза светлые, добрые. Рассказал мне, что юность свою в боях провел. Саблей острой с врагами насмерть рубился. Как память о походах былых шрамы глубокие носил. Не давали они покоя ему, болью тяжкой мучили.

А я возьми да покажи ему место одно сокровенное. Никому про то не рассказывал, что на спине моей есть камень волшебный – Горячий камень. Кто его на самую вершину снесет и там разобьет на части, тот вернет свою молодость и начнет жить сначала.

Ничего не сказал писатель. Ушел.

На следующий раз приходит и говорит:

– Спасибо тебе, конечно, Аю-Даг. Но что это люди подумают, завидев меня молодым. Не сумел, значит, одну жизнь прожить так, как надо, не разглядел своего счастья и теперь хочет все начать сначала. Да и зачем мне иная жизнь, когда и моя прошла трудно, но ясно и честно!

Согласился я с писателем:

– Верно сказано.

И решил я тогда еще один секрет рассказать. Кто встанет на Горячий камень и желание доброе загадает, то желание обязательно сбудется.

Загадал желание писатель и уехал. Оказалось, что решил он книжку обо мне и об «Артеке» написать. Как загадал, так и исполнилось. А вы не читали книжки эти? «Военная тайна» и «Горячий камень» называются.

А я мечтал, чтобы рос «Артек», чтобы за лето в нем отдыхали сразу тысячи ребят. И моя мечта стала сбываться. Из крошечного палаточного городка он вырос в громадную детскую страну. Взрослые передали лагерю санаторий «Суук-Су». Росли новые здания, хорошела артековская земля.

Но вот однажды…

Встали ребята утром на зарядку. Не поймут, в чем дело. Горны не звенят, музыка не играет. Не смеются вожатые. Посмотрели внимательно и поняли, что случилось что-то страшное. И тут разнеслось по Артеку страшное слово – «Война».

Напал враг на землю нашу. Стал теснить Красную Армию. Хотели мальчиши-артековцы на подмогу прийти, да не берут их на фронт. Малы еще. А враг тем временем город за городом захватывает.

Задумались мальчиши, решили:

– Коль нельзя на фронт – в тылу помогать будем.

И поехали от линии фронта подальше. Вскорости на место приехали. Отдохнуть бы им с дороги. Да не такие люди артековцы. Фронту помощь ой как нужна.

А на полях урожай отменный. Взялись мальчиши за работу. Помогли урожай собрать. Тут и зима наступила.

Слышат мальчиши, а на западе гул канонады. Смотрят мальчиши – полыхают зарницы далекие. Поняли мальчиши – худо приходится Армии Красной. Эшелон за эшелоном мчат на запад пушки да танки. У бойцов лица суровые. А с фронта раненые едут. Стали артековцы в госпитале трудиться, семьям фронтовиков помогать. Уезжают красноармейцы крепкие да здоровые. Благодарят артековцев за дела полезные.

А над «Артеком» тем временем тучи черные. Пляжи фашисты взрывали, кедры да кипарисы рубили, дворец пионерский сожгли. Комнаты светлые и музей артековский под конюшни приспособили. Где раньше строй пионерский ходил, нарыли оккупанты траншеи и окопы. Пылал «Артек», отданный врагу на поругание.

Подошли как-то к моему подножию фашисты. Злобу выместить на горе захотели. Взорвать меня удумали. Да не тут-то было. Повел я плечами могучими и бросил каменья на головы вражьи. Отбежал враг, как пес побитый. Больше ко мне не подходил. А камни те до сих пор у лап моих лежат, как упоминанье о лихой той године.

Однажды приплыл к моему берегу корабль краснозвездный. Увидели его фашисты, вызвали свору бомбардировщиков. Заметались те. Пулеметами да бомбами плюются, а сделать ничего не могут. А корабль наш пушки свои боевые на кресты черные навел и знай себе палит. Вот один стервятник в море рухнул. Только дуга дымная от него и осталась. Вот еще один жизнь свою бесславную кончил. Тут и ночь пришла. Под ее покровом исчез корабль геройский. Только к берегу моему после боя волны вынесли тело матроса погибшего. Хотел я его схоронить, да не успел. Набежали фашисты да втихую закопали героя, чтоб никто про то не проведал. Спрятали под скалой высокой, а холмик могильный с землей сровняли. Только я это место запомнил и сберег до дней светлых. Ведь были они, эти дни победные, уже не за горами.

Загремели пушки советские, задрожали фашисты. Вот она, думают, расплата идет за дела страшные. Бросились враги к Гурзуфу, а оттуда к Ялте и Севастополю. Бегут, спотыкаются. А наши танкисты и пехотинцы уже тут как тут.

Посмотрели на «Артек», ужаснулись.

– Камня на камне враг не оставил. Линейки пионерские уничтожил, дома и парки сжег, аллеи да клумбы разворотил.

Сказал тогда седой красноармеец:

– Как же это надо детей ненавидеть, чтобы такое вот преступление совершить. Разве ж детишки в чем виноваты? Разве ж у немцев у самих детишек нет?

Позвал я тогда в «Артек» людей работящих.

– Давайте, – говорю, – за дело возьмемся. «Артек» из руин поднимем.

Закипела работа. Еще война не кончилась, а ожил лагерь. Запели горны, поднялись флаги на мачтах. Взвились в ночи костры пионерские.

Не всем суждено было вернуться с войны той жестокой. Собрались артековцы, вспомнили товарищей своих погибших и поставили на высокой площадке над морем плиту белую, мраморную. Написали на ней:

«Они были артековцами:

Тимур Фрунзе

Иван Туркенич

Гуля Королева

Володя Дубинин

Рубен Ибарури

Витя Коробков».

Проходят мимо люди – голову склоняют.

На другой артековской круче, у скалы, поставили еще один памятник. В память о Неизвестном матросе, погибшем у артековских берегов. Идут мимо артековцы, минутой молчания героя поминают. И мечтают о мире. И чтобы весь свет об этой мечте знал, посылают по морю письма необычные.

Теперь уже никто не помнит, кто и когда затеял в «Артеке» бутылочную почту. Но традицией это стало. Закупорят ребята в бутылки записки. Белокрылый теплоход повезет их далеко-далеко. И отправит по волнам Черного моря. Подхватит течение такое письмо и будет носить может быть, месяц, может быть, год. Найдет на берегу такое письмо человек где-нибудь в Турции или Болгарии, и прочтет. А там мысли хорошие:

– «Мы хотим мира! Долой фашизм! Да здравствует дружба всех детей планеты!»

***


Однажды посмотрел я в небо. Летит что-то. Высоко-высоко. Звезда не звезда. Для самолета больно далеко. А внизу в лагере вдруг шум раздался. Горнисты общий сбор трубят. Дети смеются, обнимаются. А по радио голос:

– «Говорит Москва! 12 апреля 1961 года в Советском Союзе выведен на орбиту вокруг Земли первый в мире космический корабль-спутник «Восток» с человеком на борту…».

Что тут началось! Вожатые и ребята в ладоши хлопают, песни поют. И решили героя–космонавта Юрия Гагарина избрать почетным пионером «Артека». И послали ему об этом телеграмму.

А время спустя сам, Космонавт № 1 приехал в гости. Да не один, а с Космонавтом № 2 Германом Титовым.

Много лет с тех пор прошло, а встречу эту я хорошо помню. Вспоминаю и других людей замечательных. К лучшим ребятам страны приезжали в гости лучшие люди планеты. Спортсмены и артисты, писатели и композиторы гордились дружбой с артековцами. Никого не удивляло, что взрослые тоже мечтали приехать сюда в гости. И они сразу как бы тоже становились артековцами. А уж артековцев не спутаешь ни с кем. «Артек» и заряд, полученный здесь, – это навсегда. Это тот сказочный родничок, что пополняет силы Человека все годы.

Даже жизнь свою артековцы делят надвое. Первая половина, эта та, что была до «Артека». Вторая – после. А посередине самое главное и светлое – «Артек». И для вас, друзья мои, «Артек» тоже навсегда. А уезжать станете, будете плакать. Даже мальчишки. И всю жизнь будете помнить «Артек». Пройдет время, но обязательно каждый из вас сюда приедет. Кто раньше, кто позже, но приедет непременно.

Тут голос Медведь-горы стал затихать. Прислушались мои ребята, а он все тише и тише. Последние слова были уже не слышны.

Вдруг в стороне раздался шорох. Смотрим, а из дупла громадного дуба старичок маленький выбирается. Увидел нас. Прыг за дерево и бегом.

– Абсолют! Абсолют! – закричали ребята.

Они узнали его. Приходит в лагерь он всегда после обеда. И пока он бродит по Артеку и мурлычет свою песенку, в лагере стоит абсолютная тишина. Все спят.

Посмотрел я на часы. А время на обед собираться. Сложили мы вещи и пошли.

Некоторые, кому я эту историю раньше рассказывал, мне не верили. Не может, видите-ли, каменная гора говорить. Тогда я вместе с отрядом поднялся на Горячий камень и загадал желание:

– Хочу, чтобы напечатали книжку об Аю-Даге.

Загадал, а сам думаю:

– Сбудется обязательно. Ведь если книжки не будет, решат, что я сам все напридумал.

Так и родилась эта книжечка.

А вы после этого хотите верьте – хотите нет. И если есть у вас мечта сокровенная, сделайте как я. Поднимитесь на Аю-Даг, встаньте на Горячий камень, глаза закройте и задуманное произнесите. И если сердце ваше доброе, людям открытое, а желание светлое и помыслы чистые, то оно обязательно сбудется. Вот увидите.

Я это знаю точно!