«Здесь встану!»

Праник решительно скинул рюкзак, сел на землю, вытянув гудящие ноги. Место и впрямь хорошее. Крохотная полянка на опушке, там, где лес переходит в кустарник, встречаясь с луговиной. Родничок журчит, березки, вон… Он сейчас где угодно бы остановился. Просто рухнул бы, где стоял и все. Четверо суток марша по радиоактивным равнинам отняли остатки сил. Там разлеживаться не будешь. Каждая лишняя минута – лишняя доза. Поэтому лучший способ передвижения – бегом. Где пятна почище, можно пару часов поспать, скушать йод и дальше.

Кстати. Праник закинул в рот горсть таблеток, старательно разжевал. Взгляд случайно упал на прибор. На полоску безопасности, что доползла до ярко-оранжевой отметки и останавливаться, судя по всему, не собиралась.

«Да иди ты!» – Праник с растянулся на сухой траве, прикрыл глаза.

Компактный наладонник достался в наследство от прежних времен. Серьезная когда-то была вещица. Топосъемку прибор отображал с детализацией сказочной, с объектами движущимися, не движущимися и скрытыми. Прогнозировал траектории, степень угрозы, рассчитывал маршруты. Мозгов в него напихали столько, что ни одному «айподу» или «айфону» не снилось и в помине. Оно ведь, как в том анекдоте про барабан мастера Страдивари, который скрипки для лохов делал, а для реальных пацанов, такие вот ляльки, да… Еще выдавал прибор массу иной информации, косвенной, но жизненно-полезной, начиная от метеосводок и заканчивая расписанием электричек на каком-нибудь полустанке. Это не говоря уже про встроенный газоанализатор, дозиметр, тепловизор. Обслуживал устройство подотдел ГРУ. Проект со сложной аббревиатурой получил тогда название «Поводырь». Незаменимым подспорьем должен был оказаться прибор разведывательно-диверсионному отряду на территории врага.

Нынче съемку местности проводить некому. Спутники сбиты, вычислительные центры сгорели, электрички не ходят. И метеосводка день ото дня одна и та же: холодно, пасмурно, вероятны радиоактивные осадки.

Вдобавок, случился как-то у Праника один неудачный спор. С одними спорщиками. В результате, сидел теперь в наладоннике осколок его же собственной гранаты – встрял намертво. С одной стороны, обидно, конечно, до нельзя. С другой, еще как посмотреть. Лучше уж в прибор осколок, чем в живот. Так вышло, что оппоненты его тогда умерли. А он, Праник, нет. Хотя и потерял товарный вид и целостность нескольких ребер. Так что, можно сказать, удачный спор для него вышел.

А прибор продолжал работать. В смысле, включался. Но казал, конечно, ахинею, ведомую лишь компьютерному аллаху. Починить его было невозможно, выбросить жалко. Да и жизнь спас, как-никак. Вот Праник его и таскал, как тамагочи. Разговаривал даже иногда. Оно понятно, людей теперь нечасто встретишь. А встретишь таких, что уж лучше бы не встречал…

Из полудремы выдернул бикающий зуммер. Праник с досадой воззрился на шкалу, показывающей красный алый уровень опасности.

«Ну, чего тебе приглючилось, а?»

Обычный армейский, сто раз проверенный дозиметр показывал норму. Вокруг ни души. Тихо, спокойно. Пичужки неиздохшие свистят. Но снова закемарить Праник не смог: под ложечкой заныла тревога. Кряхтя, поднялся на ноги, отошел на полста шагов в сторону – индикатор угрозы слегка опустился вниз. Вернулся назад – снова высшая степень опасности.

– Сука! Разобью!

Праник зло подхватил рюкзак и подорвался прочь, не сводя с прибора глаз. Остановился только когда полоска позеленела.

– Доволен?

«Поводырь» был доволен. Праник – нет. Здесь, на вершине холма дул ветер, пронизывал до костей. Дров нет, костерок не развести. Сегодня не согреться, не смотреть на огонь, облизывающий маленький плоский котелок. А чего случись – прятаться негде и бежать далеко. Праник с тоской поглядел на оставленную полянку в уютной лощине, раздумывая, не вернуться ли.

В этот момент из-за облаков упала звезда. Точнее, показалось, что упала звезда. В вышине раскис шар, похожий на взрыв фейерверка, и в следующую секунду полянка, луговина и добрый кусок леса превратились в полыхающее месиво. Стегнула по перепонкам, опрокинула навзничь ударная волна: пригнуться Праник не догадался. Поднялся, помотал звенящей головой, и часто сглатывая, попытался прогнать из ушей ватную тишину. Площадь в пару гектаров будто пропустили через мясорубку: обугленный бурелом, дымящиеся длани вывороченных корневищ, взрытая земля. Что-то жахнуло серьезное, кассетного типа. Праник не специалист… Откуда? Да Эйнштейн его знает откуда!.. Завалялось где-то и прилетело, мало ли… До хрена еще таких сюрпризов.

Праник глянул на прибор, на зеленую шкалу, сглотнул нервно. Словно извиняясь, тронул острое ребро осколка.

– Надо же…

И поскреб в затылке озадаченно:

– А птичкам-таки пиздец…

Разбитые берцы вращали Землю, приближали горизонт. Вся нынешняя жизнь Праника – путь куда-то. А жизнь прошлую он едва помнил. Иногда перед глазами вставали жена с ребенком, истаявшие в атомном аду. Старенькие родители, убитые мародерами… Дорога заглушала боль. Если дать воспоминаниям волю, они брали за горло. Тогда рука непроизвольно ощупывала рифленую рукоять и тянула к виску пистолет. «Глок» с тремя патронами. С тремя билетами в вечную тьму. Но что-то глубинное, впитанное с молоком матери заставляло разгибать палец на спусковой скобе. Наверное, та же сила, что движет крохотным ростком, пробивающемся к свету сквозь труху и перегной. Сила, которую и называют: жизнь.

Когда становилось совсем плохо, Праник находил дерево потолще, вставал на колени и бился головой о ствол. До тех пор, пока переставал слышать что-либо, кроме гула огромного колокола. Пока не забывал, кто он и откуда.

Праник шел на восток. Заставив себя поверить, что где-то на берегу большой реки есть место, где живут простые и счастливые люди. Шел, чтобы остаться там навсегда. Когда в лицо лепила пурга, когда подгибались от голода ноги, он представлял себе те края в мельчайших деталях. Представлял тайгу, провисающие под тяжестью снега еловые ветки, воздух сухой и чистый до звона, себя представлял в овчинном полушубке бегущим на коротких охотничьих лыжах, отороченных мехом соболя.

Раньше многих почему-то привлекала тема конца мира. То ли как идея очищения общества огнем, возрождения из пепла. То ли как научно-популярные изыскания, дескать, за сколько столетий планета переработает все дерьмо, что оставит после себя человек-разумный, как венец собственного существования. То ли как безумная подростковая блажь: подобрать у мертвого милиционера табельный «ПМ» и отправиться собирать аптечки, заботливо разложенные по углам, неотвратимо превращаясь в постатомного рыцаря, что без страха и упрека крошит в мелкий винегрет банды головорезов. Вот еще несусветная, нечеловеческая глупость! Вверх всплыла мразь, бандиты, зверье. Те, кто меньше всех раздумывал перед тем, как вдавить курок. Те, кого не сковывали совесть и моральные принципы. Уж никак не заигравшиеся тинейджеры.

Разные случались времена. Эпидемии, войны, геноцид, концлагеря. Но такого не бывало никогда. Не то страшно, что голод, что не плодоносит земля, что выжили горстки и роженицы несут уродов. Нет надежды. Истают последние запасы, ветра и дожди разрушат уцелевшие постройки, знания канут в лету вместе с остатками прежних поколений и человечество вернется в первобытный строй. Если выживет вообще.

Праник зло пнул ржавую банку.

И поделом! Все виноваты! Все без исключения, вместе, на зависть задорно, слаженно и в кратчайшие сроки, сковавшие медный таз, накрывший все. Своим попустительством, потворством, превратившись в потребителей нажористых комиксов.

Можно долго рассуждать о паритете, о государствах, о прогрессе, о том, что рядовому обывателю не под силу и не надлежит… Вот если только представить на миг, зажмурившись, что явится с неба ангел, махнет крылами и вернет все назад, мертвых воскресит из пепла, поднимет города из руин. Так воскресит, чтобы те помнили все до капли, всю боль свою, всю безысходность… Что будет? Что будет, сказать?!.. Напильниками перетрут и боеголовки, и средства доставки, и всю остальную хрень в однородную стружку. Бетонные склепы бункеров раскопают ногтями. Над океанами развеют пепел чертежей. И потомков своих заклянут, чтобы те никогда, никогда, никогда!..

Только не явится такой ангел…

Жилище Праник почуял заранее. И не надо тут заканчивать школу прапорщиков – любой бы почуял. Если, конечно, этот любой не слепой глухой инвалид в противогазе. Вон, след от волокуши, то дровишки тащили. Поодаль ветки набросаны, листва подвяла, но не засохла, недавние стало быть. На сучке лоскуток висит с темными пятнами – это кто-то руку рассадил, тряпкой замотал, да зацепился, видать. И конские каштаны, литературно именуемые «лошадкиными какашками», валяются. Что радостно, на удивление. Потому как съеденные лошадки какать не умеют, а значит, не все плохо в селении с продовольствием.

За пригорком открылся поселок: несколько длинных кирпичных зданий под двускатной крышей, бывшая колхозная ферма, коровники или свинарники. Из провисших сводов густо торчали печные трубы, дыры провалов прикрыты где ржавым железом, где кусками шифера – без сомнения, обитали там теперь животные другие. Подле беспорядочно сбились в кучу обтянутые целлофановой пленкой теплицы, похожие издали на грязную овечью отару. Праник не сразу сообразил, что это за матовые купола с выпирающими ребрами грубых каркасов. В селение вела заросшая дорога, выложенная бетонными плитами. Вдоль кривились столбы электропередач с оборванными проводами. Вход преграждал внушительный ров и блокпост с бойницами в стенах, сложенный, не иначе, из тех самых выкопанных плит.

Пискнул прибор, уверенно показывая впереди людей, кров и еду.

– Да что ты! – изумился Праник.

И двинулся к поселку, стараясь держать руки на виду и не делать резких движений.

Встретили его довольно дружелюбно. Трое дюжих хлопцев в телогрейках и с автоматами наперевес попросили «дать подержать» оружие. Уверенно, но вежливо.

– Проходом или дело какое будет? – поинтересовался один, видимо старший.

Праник нерешительно развел руками:

– Еды бы сменял…

– То можно, – охранник кивнул. – Пошли до бригадира! – и по-свойски хлопнул Праника по плечу.

Бригадир, как и положено, отыскался в старой колхозной конторе, на втором этаже, в кабинете за соответствующей табличкой: «БРИГАДИР УЧАСТКА». Все здесь осталось нетронутым, казалось, еще с советских времен: оранжевые шторы, неровный паркет, сейф, выкрашенный масляной краской, длинный лакированный стол с темными пятнами неаккуратно припаркованных сигарет, бюст Ленина, графин с водой. В обстановку органично вписывался стойкий запах перегара. Если бы не короткий, десантного исполнения «калашников», перекинутый через спинку стула, и не кожаная кепка, водруженная на Ильича, ни дать ни взять, поселковая контора эпохи застоя.

Во главе стола восседал дородный лысый дядька. Сопя и отдуваясь, безуспешно гонял по трехлитровой банке одинокий огурец застрявшей в горлышке пухлой пятерней. Отчаявшись, нацедил в граненый стакан мутного рассола, мерно принял. Утер губы рукавом и пояснил простодушно:

– Праздник урожая отмечали вчера.

Звали бригадира Салоп. Имя ли это, фамилия или прозвище Праник переспрашивать не стал. Заметно было невооруженным глазом, что держал здесь всех этот дядька своей пухлой пятерней железно, по манерам, по речевым интонациям и пристальному тяжелому прищуру.

Материальные ценности, предложенные Праником к обмену, осмотрел он без энтузиазма. Покрутил пару осколочных гранат, несколько золотых цепочек, попробовал протолкнуть толстый палец в колечко с камнем, для порядка скорее, уж слишком бросалось несовпадение диаметров. Пачку российских рублей вперемешку с долларами сразу отодвинул брезгливо – бумага. Цикнул зубом, так себе, мол, ценовое предложение.

– Ты пойми правильно, мил человек, на что мне эти цацки?

Праник пожал плечами и сгреб имущество обратно в рюкзак. Чем богаты.

– Инструмент возьму, оружие, патроны, – Салоп повозил ногтем по полировке, – топливо, лекарства, там… Порнуху…

Праник усмехнулся.

– Разве что сам снимусь…

Бригадир поскреб небритый подбородок, о чем-то раздумывая.

– Может, останешься? Сезон сейчас, люди нужны. Оплата харчами. Не боишься работы?

– Не боюсь, – Праник помотал головой.

Что-то подкупило его в этих мужиках. Может открытость и простота, а может просто соскучился по человеческому общению.

– Так что, по рукам? – Салоп подмигнул.

– По рукам.

– А имущество свое здесь можешь оставить. Потом заберешь в целости.

Пахло в бараках плохо. Испарения животных, ароматы пота и давно не мытых тел, ворохи грязного тряпья по углам образовывали неповторимый устойчивый и отнюдь не кислородный коктейль. Вдобавок, было очень душно: берегли тепло. Каждая щелочка забита паклей, двери до пола забраны плотной мешковиной, маленькие мутные оконца обтянуты целлофановой пленкой. Ветерок создавали только изредка пробегающие в полумраке работники. Праник себя к слабакам не относил, но побился бы об заклад, что царившая атмосфера по своей свежести и насыщенности нежными нотками дала бы порядочную фору солдатской казарме после трехдневного марша.

Однако все это не шло ни в какое сравнение с тем, что творилось внутри теплиц. Едва Праник переступил высокий неудобный порог, от едкой нестерпимой вони резануло глаза так, что вокруг поплыли оранжевые круги, а желудок пообещал вернуть весь объем принятого за последние сорок восемь часов. И еще добавить от себя. Покачнувшись, Праник уперся лопатками в дверной косяк, с трудом перевел дух, и усилием воли удержал желудок на месте: он сюда явился восполнить калорийные запасы, а не растратить последние.

– Плохо пахнет – холошо расцет! – сообщил назначенный в гиды местный труженик, по акценту и экстерьеру выдавая в себе уроженца Китайской народно-демократической республики.

Представился он, как Цин. Не «Петя», не «Вова», не «помогайка», как обычно любят ассимилироваться в русскоязычной среде уроженцы поднебесной. Нет, по имени, кратко, но уточнив пару раз, как правильно. Был он невысок, худ, голову имел большую круглую, как шар, с изрядной проплешиной и жидкий хвостик волос, цепляющихся еще за жизнь. Цин так Цин, Праник пожал плечами, запомнить легко, была, помнится, в Китае такая династия. Или эпоха… Или и то, и другое сразу.

Праника определил китаец таскать воду для полива. На заднем дворе фермы старую силосную яму заполняло озерцо желтой жижи, что приобрела свой цвет то ли от сливаемых туда помоев, то ли от кучи драных капроновых мешков с фосфатными удобрениями, размываемой дождями подле.

Праник знал по опыту, что места подобные лучше огибать стороной, потому как дозиметр вблизи них начинал стрекотать, как кузнечик в экстазе размножения, и рекорды показывал небывалые. Цин робкие опасения выслушал скептически и замахал рукой:

– Циста! Циста! – Надеясь, видно, от цирроза печени сдохнуть раньше, чем от накопленной радиации.

Жижу сливал Праник в железное корыто. Там Цин ее щедро бодяжил, перемешивая палочкой, с каким-то порошком из зловещего вида пакетов ярко-кислотной раскраски с иероглифами. Но и этого ему казалось недостаточно. Для пущей забористости на каждое корыто приходилось еще полведра коричневой липкой массы, запах которой не оставлял, так сказать, никаких сомнений в характере происхождения.

– Кавно – хорошо! – делился опытом человек-эпоха и сетовал: – Только мало.

И только после всего живительная влага годилась для полива.

Праник не решался поинтересоваться, не знаком ли пытливый иноземный ум с трудами писателя Войновича, но на всякий случай зарекся местный самогон не употреблять.

А меж тем, еда из земли так и перла. Праник таскал ведра по лабиринтам теплиц, едва разминаясь на узеньких дорожках с усердными аграриями, и давался диву их успехам и достижениям. Под хлюпкими скособоченными каркасами чего только не произрастало: пупырчатые огурцы, увесистые, размером с кулак, помидоры, кабачки, сахарная и красная свекла с рельефной жирной ботвой, картошка, пшеница, наливные просяные метелки, капуста, морковка, редька, именуемая «турнепсой», репчатый лук, укроп, петрушка и Мичурин знает, что еще.

От заката до рассвета все это пропалывалось, окучивалось, подвязывалось и прореживалось, поливалось и отапливалось самодельными печками-буржуйками. В просторных погребах на древесных гнилушках росли грибы. Похрюкивали поросята, кудахтали куры, мычали коровы. На дощатом помосте стригли спутанных овец.

Ночевали работки здесь же. Вповалку. Все скопом, мужчины, женщины, молодые, старые. Кто на матрасе с выпущенными ватными потрохами, кто на охапке сена, кто на старой картонке от холодильника. Кормили два раза в день, без разносолов, но от пуза. Наружу выходили редко, все больше по производственной необходимости. Необходимостей таких было немного, дров привести, да телят попасти. Пожалуй, и все. За порядком следили те самые ребята с автоматами в телогрейках. И не дай бог кому профилонить от работы или поспорить с начальством. На первые разы лишат вожделенной трапезы, а если что посерьезнее – гуляй. Говорят, в лесу сморчки пошли, так ты кушай, поправляйся. Это не самое худшее еще, за воровство или за вредительство могут и почки опустить пониже к земле, а могут и пулю в живот влепить.

Цин, объяснил, что сейчас сезон, поэтому работников много. А на зиму-то многих попросят. Если на хорошем счету был, выдадут кое-какой паек. Обычно, крупы немного да овощей, каких уродилось в избытке. А если не по нраву ты пришелся руководящему составу, так говорят же, сморчки под снегом где-то… Должны быть. Остаться-то многие хотят, потому как тепло, и харч какой-никакой. Вот и стучат друг на дружку, кто назвал товарища бригадира «падлой», кто огурец с грядки скушал под покровом темноты. Но, все больше, конечно, баб-с оставляют. Работящих, само собой, но главное – с несильно завышенной, как некогда принято было говорить, планкой социальной ответственности. Сами же надсмотрщики трудовых подвигов гнушались.

– Что ни день, то праздник урожая у них, – жаловался Цин. – Сожрут сейчас все, а зимой – хер облизывать.

Дней пять пробился Праник в сельскохозяйственном экстазе. И как-то энтузиазм у него поиссяк. Наелся по горло. Не в прямом смысле, а все больше в переносном. Тут как-то выбежал вечерком во двор кислороду глотнуть и столкнулся нос к носу с давешними знакомцами, что при первой встрече к бригадиру его провожали. Поздоровался, как дела, мол, ребята, как служба? А те губы поджали и морды воротят свои. Понимать следует так: негоже нам, значит, дядя, со всякими рабами общаться. Мы, значит, бойцы, а ты – колхозник. Иди говно меси. И так гадко стало на душе, противно. Не такой жизни Праник искал. Хотел просто повернуться и уйти прочь, да вспомнил, что на хранение у него кое-какие вещи оставлены.

У конторы путь преградил часовой. Дохнул в лицо перегаром:

– Совещание у них. Беспокоить не велено.

Через открытые форточки второго этажа явственно слышалось позвякивание посуды и пьяные возгласы.

– Завтра приходи, – часовой зевнул. – После обеда…

Праник усмехнулся. И поймал себя на мысли, что действительно раздумывает над тем, чтобы прийти завтра. Потом, наверное, придется прийти еще через день. Потом еще. Может, ему даже предложат постоять в очереди, или внезапно выяснится, что имущество его куда-то запропастилось. К весне пообещают найти… И значит правы эти вертухаи, не считая его за человека.

– Суп вчерашний будешь?

– Чего? – не понял часовой. – Ты, это, – погрозил пальцем, – смотри!..

И не успел опомниться, как оказался с вывернутой за спину рукой, бережно удерживаемый Праником за неосторожно вытянутый указательный палец.

– Суп, говорю, вчерашний будешь? – повторил Праник и придал охраннику ускорения коленом. – Завтра приходи!

В таком положении они и поднялись наверх. По ступеням побрякивал перекинутый через шею автомат. Неудобно стрелять одной рукой на полусогнутых. Да и пальчик, наверное, больно.

В кабинете у бригадира дым стоял коромыслом. Несколько керосиновых ламп освещали заваленный объедками стол, пьяные лоснящиеся физиономии. Во главе гульбария восседал Салоп. Пышнотелая стряпуха, получив увесистый шлепок по жопе, ставила перед бригадиром дымящуюся миску щей. Кто-то накручивал патефон в углу, кто-то отчаянно матерился, привстав со стула, видимо произносил тост. В воздухе плыла плотная взвесь табака и перегара.

– Вечер добрый! – вежливо поздоровался Праник. – Приятного аппетита.

Присутствующие обернулись к нему, повисла неловкая пауза. В наступившей тишине сучил ножонками незадачливый часовой, шипел от боли и унижения.

– Мне бы вещички забрать, – вздохнул Праник. – Увольняюсь я…

Некоторое время Салоп фокусировал мутный взор, бессмысленно хлопая ресницами, затем побагровел и взревел дурниной, хрястнув кулачищем по столешнице. Если опустить подробности, суть его высказываний справедливо сводилась к следующему: зачем ему кормить роту дармоедов, если те не могут обеспечить в хозяйстве элементарный порядок, и всякий, кто ни попадя, может вот так вламываться в кабинет и мешать принимать пищу.

Впоследствии анализируя происходящее, Праник понял, что совершил серьезную ошибку. Ему следовало либо терпеливо и понуро клянчить свое имущество обратно, либо, уж если попер на рожон, так идти до конца, не ограничиваясь полумерами. А вышло, что он задрался и отпустил контроль над ситуацией. Пришпорил коня и бросил вожжи.

Праника быстро скрутили, выволокли во двор и принялись воодушевленно пинать всем собранием. Слабым утешением являлся тот факт, что присутствующие толкались, мешали друг другу и лупили куда попало. Сопротивляться Праник не пытался, чтобы лишний раз не злить показательно отрабатывающих харчи вертухаев. Да и не больно-то подергаешься под дулами автоматов. Лежал, закрывая голову руками и стараясь не потерять сознание. Некоторые сделали по несколько подходов, стараясь отдышаться в сторонке, но, в целом, устали быстро. Сказывалось изрядное возлияние и обильная жратва накануне. Праника оставили лежать в придорожной канаве, пообещав «в следующий раз открутить башку». Рассасывалась толпа зевак: представление закончилось, завтра рано вставать.

Кто-то приподнял голову, в разбитые губы ткнулся обрезок пластиковой канистры.

– Попей.

Праник узнал китайца.

Попытался сделать глоток, закашлялся. Встал на четвереньки, непослушным языком выталкивая изо рта кровавое месиво с осколками зубов. Вроде ничего не сломано. Повезло. Могли убить.

– Больно? – Цин пытался помочь сесть.

Праник отстранился, сел самостоятельно, стараясь унять головокружение. Дернул щекой, мол, бывало и хуже. Больно будет завтра, Праник знал по опыту. Мышцы задеревенеют, на каждое движение отзываясь мучительным скрипом. Но это не страшно. Заживет.

Китаец поцокал языком:

– Уходить тебе надо!

Праник кивнул, надо. Здесь ему уже ловить нечего. Утра дождется и двинет в путь. Отлежится пока.

Он так и растянулся на земле, прикрыв глаза, время от времени впадая в тревожное забытье. Едва забрезжил рассвет, поднялся на ноги, покачиваясь, сделал несколько шагов. Путь его лежал на восток, к далекому лесу, где еще чернела ночь. Праник задумался. У него в вещмешке не бог весть какой скарб: соль, спички, пистолет, дозиметр, котелок. Без этого придется тяжело. Но можно. В любом случае, ничего из имущества не стоило того, чтобы рисковать жизнью. Свою меру везения он за последнее время исчерпал. Разве что… Праник вспомнил про наладонник и нахмурился.

Сцепив зубы, направился к конторе. Да, он совершил ошибку. Больше не совершит.

В кресле, запрокинув подбородок назад, дремал давешний часовой. Да и не то, чтобы дремал, а откровенно храпел, издавая переливы и бульки. Праник осторожно, на сколько мог, приблизился, стараясь не скрипеть половицами, тщательно примерился, не слишком полагаясь на разбитое тело, и от души вложился в удар. Хрустнула сломанная челюсть, безвольно дернулась голова. А нечего, потому что спать на посту!

Праник подхватил автомат, машинально отстегнул рожок, пробуя пальцем ход подающей патроны пружины. Тугая, нормально. Значит, магазин полный или почти полный. Двинулся вверх по лестнице, тихонько приоткрыл дверь.

Со времени последнего визита обстановка изменилась не сильно. Разве что прибавилось количество объедков на столе. Никто уже, правда, не заводил музыку и матерные здравницы не выкрикивал. Все изволили почивать. Укушавшись, судя по всему, до бесчувствия. На стульях, на полу, или уронив голову в грязную тарелку. Салоп в задранной до подбородка майке дополз до замызганного диванчика и спал методом частичной погрузки, прилипнув к засаленной обивке давно небритой щекой. Все остальное на диванчик взобраться не смогло. Подле на полу растеклась сомнительного происхождения лужа. Праник остановился на пороге, борясь с искушением вдавить курок и, поведя стволом, одной длинной очередью вспороть эти бурдюки с говном.

Первым делом он прошелся по комнате и собрал оружие. Что называется, подальше от шаловливых ручек. От «калашниковых» отстегнул магазины, определил в мешок, найденный тут же. Пригодится. Свой рюкзак отыскался в шкафу, висящим на гвоздике. Правда, вещи на месте оказались далеко не по списку. Видно все, на что упал глаз, сельские труженики беззастенчиво изъяли. Наладонника в рюкзаке не было. Праник обошел кабинет еще раз, уже с лампой в руке, опасно засвечивая в лица спавшим. Решил: плевать! Если кто дернется, тогда он уже без всяких угрызений устроит тут всеобщий групповой аминь. Поиски результата не принесли. Блуждающий взгляд упал на сейф. Точно! Праник подергал дверцу – заперто. Обшарил бригадира. С отвращением извлек из косого кармана мокрых брюк связку ключей. Стараясь не греметь, открыл замок. В качестве компенсации потерянного времени и подорванного здоровья в рюкзак отправился початый цинк с патронами и несколько сигаретных пачек. Сам Праник не курил уже много лет – нечего было, можно сказать: бросил. Сменяет на что-нибудь, благо легкие. Взял пару гранат, похоже, это его же. Повертел пистолет Стечкина в кобуре. Пораздумав, отложил. Тяжелый. Больше глаз ни за что не зацепился: стопка паспортов, дырокол, печати – наследие старых времен; мятые журналы порнографического свойства, какие-то тетради. Прибора в сейфе не было.

Праник присел на спинку дивана. Где-то вдалеке хлопнула дверь, послышались голоса. Ферма просыпалась. Нужно что-то решать. Осторожно отодвинув занавеску, выглянул на улицу. И усмехнулся. Наладонник валялся на подоконнике среди прочего хлама. Живой, работает вот, заляпан какой-то дрянью. Праник бережно вытер прибор рукавом и упрятал в карман. И, не останавливаясь, поспешил прочь. Потому как стремительно светало, а пересекаться с патрулями не хотелось совершенно.

Да, ему повезло. Но этим, в конторе, тоже. И неизвестно еще, кому больше!

Превозмогая ломоту в суставах, Праник старался как можно скорее убраться с открытого пространства. В лесу достать его будет непросто. Погони Праник опасался не сильно. Серьезных ценностей при нем нет. Позаимствованные патроны он, пожалуй, вернет, но предварительно зарядив в автомат. Патронов у него много, поэтому показательного судилища не получится. Чего с него брать-то, по большому счету? Поди, охота кому-то просто так подставлять шкуру под дырки. И даже если товарищ Салоп в безудержном своем похмельном порыве снарядит-таки отряд джигитов вдогонку, очень сомнительно, что те приложат какие-то усилия для того, чтобы его, Праника, отыскать. Праник бы на месте тех самых джигитов постарался бы наоборот, чтобы встреча такая не состоялась никогда.

Рассуждая подобным образом, Праник очень удивился, когда заметил, что от поселка за ним движется какая-то фигура. Пожал плечами:

– В войнушку поиграть захотелось? Ну, вэлкам…

До подлеска оставалось совсем ничего, за полтора десяка лет, что поле не пахалось, молодая поросль отвоевала приличное пространство. Праник выбрал позицию для засады и стал ждать.

Но опасения оказались напрасными, а приготовления излишними. Следом бодро семенил выдающийся агроном-ассенизатор тепличного хозяйства господин Цин. В совершенно единственном экземпляре, зато с кругленьким мешочком за спиной. Праник выпрямился в рост, демонстративно забрасывая автомат за спину.

– Подожди! – китаец махнул рукой и поспешил навстречу. Запыхавшись, стянул вязаную шапочку с помпоном, вытер взопревшую лысину. – Давно уйти хотел. Только один боялся… Еды собрал немножко, – Цин тряхнул рюкзачком. – Просо, сало… Возьми с собой?..

Праник растерялся.

– Дык, я куда иду, сам не знаю…

Он привык скитаться в одиночестве. За себя одного отвечая, и на себя одного полагаясь. Попутчик в планы как-то не входил. Оставалось придумать вескую причину, чтобы вежливо китайца спровадить.

– Возьми, – Цин склонил голову в поклоне.

И этот жест обезоружил Праника совершенно. Он проглотил слова, застрявшие в горле, и вздохнул:

– Ну, пошли…

Старые дороги Праник не любил. Таскается по ним всякий сброд: одинокого путника распотрошить, если повезет, а чаще поскоблить по старым автомобилям. Там подбирать уже давно нечего, но ни на что более фантазии не хватает. Это как холостяцкая яичница: открыл холодильник, почесал яйца, закрыл холодильник. Ритуал… Поэтому, коли лежал путь вдоль какого-нибудь заросшего шоссе, предпочитал Праник топать стороной, метров за сто, лесом, кустами, оврагами. На причитания китайца внимания не обращал, так меньше риск нарваться на засаду.

Подал сигнал наладонник, указывая на чужое присутствие вблизи дороги. Объект в единственном экземпляре, с места не двигается. Праник замедлил шаг, задумчиво постукал ногтем по светящемуся пятнышку. Будь на мониторе точек пять-шесть – это какие-нибудь козлы караулят прохожих, к бабушке не ходи. А здесь… Снайпер-одиночка? Праник опустил флажок предохранителя и бесшумно двинулся к обочине по широкой дуге, не слишком полагаясь на оценки наладонника с куском железа в плате.

В стороне от дорожного полотна стояла огромная высохшая липа. Под раскидистой кроной без листьев, привалившись спиной к стволу и закрыв глаза, неподвижно сидел старик. Подле на холодной земле скрючилась девчушка лет четырнадцати. Праник закинул автомат за спину и негромко покашлял. Девчушка встрепенулась и уселась, обняв колени. Ее била крупная дрожь. Сама щуплая, бледная, острые плечики выпирают, глазища карие огромные. Постатомное дитя, никогда не видевшее солнца. Такие отчего-то напоминали Пранику ростки проросшей в погребе картошки.

– Чего трясешься?

– За… замерзла.

– А это кто с тобой? – Праник опустился на корточки.

– Дед. Он спит.

– Давно?

Девчушка кивнула.

Давно… Праник пощупал старику пульс. Закоченел уже.

– Как звать тебя?

– Аня.

Праник снял с мертвеца потертый пиджак, стащил свитер, штаны.

– Вот. Давай-ка одевай, Аня. Ему без надобности уже…

Повернулся и, не говоря ни слова, отправился обратно в лес, туда, где ждал китаец. Старик в семейных трусах и грязной майке так и остался лежать под высохшим деревом, острый подбородок его смотрел прямо в небо. Была мысль похоронить, но Праник ее отверг. Смысл? Ему усердствовать, зарывать, зверушкам откапывать потом. Нынче ни сил не хватит всех упокоить, ни земли… Вскоре догнала Аня, тихонько пошла позади. Молчал и Праник. Он не звал с собой, но и прогнать прочь не мог. А кто бы смог?

Дед Ане родным не был. Просто прохожий, к которому девчушка прибилась некоторое время назад. Тихая, внимательная, она послушно исполняла все поручения, на трудности не жаловалась, на судьбу не роптала.

Родителей своих Аня не знала.

– Мама, – однажды продемонстрировала бережно хранимое в недрах куртки фото.

Старую журнальную вырезку с улыбающейся белокурой Мэрилин Монро.

– Красивая, – Праник кивнул.

На сердце отчего-то снова накатила тоска. Захотелось завыть. От бессилья, от безысходности. Что же мы сделали?.. Что же мы сделали с собою, сволочи?..

Поселением это можно было назвать вряд ли. Скорее уж лагерем: несколько землянок посреди соснового бора, на крутом берегу мелкой извилистой речки. Праник рассматривал через бинокль сохнущее на веревках тряпье, выводок тощих чумазых детей, что тыкали прутиками с насаженными лягушками в чадящий сырыми дровами костерок. У воды стояла туристическая баня – пирамида из камней внутри каркаса, обтянутого мутной рваной пленкой. Но первым бросался в глаза врытый на пригорке посеревший от времени и дождей столб с какой-то резьбой. Издали он напоминал слегка покосившуюся ракету на стартовом столе, а все больше, надо признать, символ учения товарища Фрейда.

Наладонник насчитал присутствие полутора десятков душ, территориально все в куче, кроме одного. Какой-то обморок, вероятно часовой, шарахался вокруг лагеря по стохастической траектории. Вероятно, сторожил. Устраивать с ним предварительную встречу Праник не стал – просто было лень бегать. Не скрываясь, направился прямиком к землянкам, китаец и девушка шли следом.

По ходу обнаружилась еще одна интересная деталь: с реки не видать, но лагерь опоясывал высоченный частокол с широкими воротами. Хотя для верности следовало сказать: «опоясывал бы». Будь он достроен. Толстым строевого леса столбам с заостренными верхушками позавидовал бы какой-нибудь форт, если бы не одна деталь. Частокол тянулся в обе стороны от ворот на несколько метров и заканчивался ничем. Дальше через равные промежутки шли тычки, обложенные булыжниками, всем своим видом заявляя: забору быть! Праник прикинул, что такого количества бревен с лихвой хватило бы на добротную избу. Или даже на две. А для полного обеспечения проекта пиломатериалами пришлось извести на корню лес в радиусе метров ста. Над воротами на двускатной крыше красовалось не без труда и таланта вырезанное солнце посреди густой росписи языческой символикой. В любом случае, ворота с участком частокола представляли собой наиболее знаменательное и монументальное сооружение в лагере.

Едва завидев чужаков, местные подняли гвалт, замахали руками, забегали. В итоге окружили со всех сторон, угрожающе выставив оружие. Кто-то держал охотничье ружье, кто-то лук с натянутой тетивой, кто-то и вовсе топор или кол. Аборигены смотрели враждебно, но без ненависти. Скорее, в глазах их читался страх. Мужчин и женщин поровну, все примерно одного возраста, лет тридцати-сорока, едва ли старше. Все, включая детей, увешаны фенечками, амулетами, побрякушками, в волосы вплетены разноцветные полоски, перышки, цветы и Перун знает что еще. Многие носили на голове обручи, типа, древние славяне. В общем, фрики на вольном выпасе.

Пауза затянулась, требовалось что-то сказать. Праник и брякнул первое, что пришло на ум:

– Азъ есьм… Житие мое…

Несколько секунд присутствующие недоуменно хлопали ресницами, а потом грохнули взрывом хохота. Обстановка разом потеплела, тетива ослабла, ружья глянули в землю.

– Это не бандиты, – вперед выступила высокая стройная женщина. – Вы же не бандиты?

– Не, – Праник качнул головой, – не бандиты.

Гостей усадили к костру, на огонь отправилось черное видавшее виды ведро, в которое густо полетели пучки трав.

– Чай будем пить, – обнадежила женщина.

Звали женщину вполне себе нормально: Милой. Не Милославой, не Радомирой и не Кленой, как можно было предположить относительно окружающего антуража. Имени своему она вполне соответствовала: личиком симпатичная, голос – низкий приятный. При всем при прочем впечатление кисейной барышни Мила не производила. Сможет, поди, и землянку вырыть, и шкуру с зайца снять, и ножиком с берестяной рукояткой, что висит на поясе, воспользуется, если нужда встанет. В общем, Праник бы с такой в разведку сходил.

Мужчины с уважением косились на автомат, женщины – на Праника. Постепенно завязался разговор.

Они пришли сюда давно, едва отполыхали зарева пожарищ. Пришли строить новый мир – прежний рухнул. Компания чокнутых ролевиков. Забрались в лес поглуше и основали «городище». Решив жить сообща, помогать друг другу, растить детей. Ну и, как в анекдоте: поначалу было трудно, потом стало немного тяжелее. Некоторые ушли, не выдержали. Но, как ни странно, община выжила. Несмотря на скудный рацион, холодные зимы и скуку, местами переходящую в смертную тоску. Видеть одни и те же лица на протяжении долгих лет – то еще испытание. Растили чахлый огородик, собирали и ловили все, что можно зажарить, сварить или сожрать сырым. Грызунов кушали, лягушек, змей, ежиков, жуков в личинках и вставших на крыло, певчих и не очень птиц, мелкую рыбешку. Время от времени удавалось разжиться и дичинкой. Из не же тачали одежду взамен старой, разлезающейся в лоскуты. Кому шкурок не досталось, конструировали наряды из капроновой мешковины и содранного, когда бы не с автомобильных сидений, «кожзама».

Цин огородик осмотрел скептически. После достижений фекального хозяйства жидкие картофельные побеги и нитевидная редька казались пародией на растениеводство. Праник и сам пребывал в странных чувствах. Вот, судя по речам, люди вокруг умные и из себя культурные. Изъясняться стараются манерно, песни поют, украшательствами быта занимаются. В костер не плюют, воздух громко не портят. С этим, с внутренним миром, значит. С богатым. Но как-то все у них… Через домик бурундука…

Взять хотя бы те фенечки из бересты и лыка плетеные. Это сколько ж труда и времени надо потратить! Бусики наборные из просверленных, мать его, разноцветных камушков в шестнадцать рядов. Дудочки-свистульки. Браслетики на запястьях, предплечьях, на щиколотках, на Слава Зайцев знает, чем еще. Расписной фаллос на берегу, забор этот из строевых сосен, на кой он?.. Ладно бы заняться нечем, так живут же в сырых землянках покосившихся, жрать нечего, одежки нормальной нет: дети с голыми руками-ногами ходят, сами грязные оборванные. И зима на носу…

Совместное употребление горькой жидкости из ведра прервал вышедший из лесу человек. Светловолосый парень с карабином. Вероятно, тот самый часовой, что бродил вокруг лагеря.

– Наш вождь, – представила Мила, – Ярик. – И торопливо поправилась. – То есть, Ярослав…

Вон у них как! Вождь, значит, окисляется на посту, а смерды чаи гоняют…

Ярослав, то есть Ярик, с серьезным видом прокашлялся, то ли раздумывая, что сказать, то ли просто привлекая к себе внимание. Мила что-то зашептала ему в ухо, украдкой кивая на пришлую троицу. Ярик снова покашлял и заговорил, обращаясь вроде бы ко всем, но взглядом определив Праника, как альфа-самца.

– Добрым гостям здесь рады всегда! Добро пожаловать в славный град Солнцедар!

Праник изо всех сил старался соответствовать моменту и сохранять серьезное лицо. Надо же, территория внутри забора именовалась в честь знаменитого некогда портвейна.

– А что же вы здесь? – Ярик с укоризной поджал губы. – Прошу на лобное место! Прошу-прошу!..

Соплеменники с неохотой покидали насиженные места, но вождь был неумолим. Возле тотема разожгли большое костровище, дунули в свистульки, Ярик вознес хвалу каким-то богам. На этом торжественная часть мероприятия закончилась, все расселись вокруг. Вождь на центральный пенек, остальные согласно штатного расписания. Ярик пытался о чем-то велеречиво расспрашивать, но беседа не клеилась. Костер быстро прогорел, вдобавок, с реки дул холодный ветер. И аборигены потихоньку потянулись обратно, в уютный закуток. Вождю ничего не оставалось, как покинуть трон и отправиться следом.

– Вот, все у нас так!.. – проворчал один из местных.

Хмыкнул себе под нос, ни к кому вроде бы не обращаясь, но удостоился от Ярика взгляда, полного праведного негодования.

– Это – Зола, – вполголоса пояснила Мила. – Они с Яриком друг друга недолюбливают.

Праник усмехнулся:

– Заметно…

– Зола – прагматик. Считает, что все это игры, пустое…

– Так ли уж он не прав? – Праник пожевал травинку.

– Не знаю, – Мила дернула плечом. – Возможно. Он Ярика подкалывает по поводу и без. А тот злится. Ярик хочет, как лучше. Не глупый же, понимает все сам. Но старается изо всех сил, жилы рвет, – Мила вздохнула. – Что нам осталось? Выживать? И кусок мяса есть предел наших мечтаний?.. Ярик хочет дать большее – будущее, цель. Когда холодно, когда плохо, когда безнадега, он как колодец с энтузиазмом. Многое можно вытерпеть, много вынести, когда теплится в душе надежда… Ну, заносит его временами, не без этого. Но его любят и прощают.

Мила помолчала.

– А Зола… Он тоже хороший. Не из наших, после прибился. Сам из блатных, в татуировках весь. Но добры-ый!.. Попроси – все сделает, последнее отдаст. Здорово помогает нам, зверя бьет, рыбачит. Если бы не Зола, мы бы, наверное, с голоду умерли давно. Они поначалу с Яриком до хрипоты друг на друга орали, до драки дело доходило. Ярик настоял, чтобы Золу из общины исключили и отобрали право голоса. У него даже жилище теперь за оградой…

– Детский сад! – Праник покачал головой. – Штаны на лямках…

Рядом присел Ярик. Помолчал некоторое время и, осторожно заглядывая в глаза, принялся Праника расспрашивать на предмет, где тот служил и, вообще, чем по жизни занимался. Праник также осторожно отвечал, не понимая, к чему вождь, собственно, клонит. Ну, поучаствовал немного. По молодости еще. Ваххабитов гонял по зеленке. Стрелять? Ну, доводилось. Что там особенного? Наливай, да пей… В людей? Так, дорогой, либо ты, либо тебя. Что, другое мнение есть на этот счет?

Мила с Яриком переглянулись.

– Да скажите уже! – не выдержал Зола. Переломил ветку о колено, бросил в огонь. – Почвоведы…

Ярик помялся еще немного и заговорил.

Они жили здесь давно и их никто не беспокоил. Но несколько дней назад к лагерю вышли трое. Вели себя развязано, трясли оружием, кому-то дали в зубы. Выражались нецензурно, отбирали фенечки, хватали женщин за область гениталий. Зола, как назло, пропадал в лесу, и побазарить по понятиям с хулиганами было не кому. Неоднократные настойчивые просьбы покинуть территорию, наглецы, так сказать, игнорировали. И Ярик не придумал ничего лучшего, как садануть одному дуплетом в живот, отчего тот на месте и скончался. Остальных двоих закидали острыми предметами и утыкали стрелами, как ежей. Несмотря на что, правда, тем удалось благополучно скрыться.

Боевую победу отметили всеобщим улюлюканием и плясками вокруг костра. Но постепенно эйфория поутихла и уступила место опасениям, что бандиты могут вернуться в гораздо большем численном составе. Масла в огонь подлил вернувшийся с охоты Зола, заявив, что всех троих нужно было валить обязательно и наверняка. И теперь визит их соратников лишь вопрос времени.

Ярика разрывали противоречия. Он, то пытался убедить всех, что никто сюда больше не явится, то бросался рыть вокруг лагеря окопы.

– Так это ты их в лесу караулил? – не то спросил, не то сделал вывод Праник.

Ярик кивнул. Отнекиваться не имело смысла.

– Что вы хотите от меня? – Праник пожал плечами.

Зола фыркнул:

– Что б ты за них впрягся. Не ясно разве?..

Никто не возразил. Вождь сидел, потупив взор. Потрескивал, выстреливая в небо снопы искр, костер.

– Что нам делать? – нарушила молчание Мила.

Праник вздохнул, устало потер веки. Она ведь не совета просит. Помощи!..

Как-то все встало с ног на голову. В какой-то непонятный момент… Вот сидит, едва заметно покачиваясь, Цин. Он по-русски понимает плохо, смысл разговора давно упустил. Щурится от костра. Нелепо, наверное, звучит: китаец – и щурится. Но Праник в этом мог поклясться. Как кот у печки, глаза прикрыл и мыслями в своей лысой голове далеко-далеко отсюда. За десятки лет. В прошлом, конечно. Сейчас все представляют прошлое, потому что будущего нет. Вот Аня пригрелась и уснула. Ее острые коленки выпирают даже из-под толстых штанов. Что ей снится? Дом. Дом, которого никогда не было. Елка новогодняя, куклы в разноцветных платьицах, косы-бантики…

Если сейчас Праник встанет, эти двое поднимутся и пойдут в ночь вслед за ним. Почему? Почему им так важно видеть впереди себя его спину?

Кто ему эти люди?

Кто ему все эти люди?!

Все эти люди…

Все…

Праник поймал себя на мысли, что принял решение. Неосознанно, спонтанно. Он недоверчиво вглядывался в окружающих, ощущая, как от них тянутся тонкие невидимые нити. Как их голод становится его голодом, их жажда – его жаждой, их тревоги – тревогами его.

Конечно, их найдут, этих творческих ролевиков. Даже не в том дело, что на километры вокруг лес испещрен следами жизни и деятельности. Лагерь стоит у реки. Иди вдоль берега и мимо не пройдешь. Их найдут и перережут.

Праник разлепил губы. Решение осталось озвучить.

– Нужно уходить…

– Вот! – подхватился Зола. – Послушайте нормального человека!

– Уходить? Нет! – Ярик замахал руками. – Это наша земля!.. Категорически, нет…

– За что умирать? – Зола округлил глаза. – За деревянный член?

– Ты… Ты молчи вообще! Здесь твоего голоса нет!

– Да! Отморозки прискачут, прописку проверять не станут!.. Себя не жалко, вон, – Зола кивнул на детей, – о мелких подумай!..

Праник не слушал препирательств, привычно устраиваясь у огня на ночлег. Поймал взгляд Милы. И единственный вопрос, тихий, почти беззвучный. Не услышал, прочел по губам:

– Когда?

– На рассвете, – сглотнул. – У вас ночь, чтобы собрать вещи.

На Ярика было больно смотреть. Вождь осунулся, почернел лицом, будто умер кто-то из близких. После бессонной ночи обошел каждый закуток, погладил каждый столб и покинул лагерь последним, как капитан тонущего судна. Не потраченного труда он жалел, не потерю сырых душных землянок оплакивал. Ярик хоронил цель. Оно ведь, кому блажь, а кому смысл существования.

Праник тоже особого оптимизма не излучал. Ежеминутно останавливался, ожидая, пока подтянется расхристанный цыганский табор, поглядывал на прибор и хмурился. Одно дело скитаться по свету в одиночку, другое – ощущать за собой два десятка душ. Он не имел ни малейшего представления, куда идти. Что ждет их дальше? Радиоактивная пустыня, разлом в земной коре, хищные твари или еще более хищные люди? Понимали ли это плетущиеся позади? Вряд ли. Идти следом всегда проще, чем вести самому. Тяжело это, выбирать дорогу.

Праник все больше жалел о собственной уступчивости, о том, что не смог вовремя сказать «нет». Раздражался частыми остановками и общей несобранностью. Вдобавок точила его смутная тревога, какое-то тянущее беспокойство. Праник приотстал. Долго вслушивался в тишину леса, прикрыв глаза. Очень не нравился ему тянущийся за отрядом след. Не след – колея. Тропинка. Тут Чингачгуком быть не нужно, по такой лыжне их легко отыщет любой желающий. Если дождь не пройдет, неделю продержится, а то и две. Праник поморщился и приладил поперек тропы растяжку. Слабая страховка, но все ж таки.

Привал образовался стихийно. Кто-то притормозил вытряхнуть из обутки мусор. Рядом тут же присел другой поскладней переложить рюкзак, клюющий острым под ребра. И вот уже вся компания попадала следом на землю, как уставшие грачи на провода.

– Куда гонишь-то так? – недовольно поморщился Зола.

Праник не мог объяснить. Глупо конечно, сидели-сидели в своем лагере, никуда не собирались вроде, а тут раз – и в галоп. Час-другой погоды не сделает, очевидно. Но что-то буквально тащило его прочь. Торопило убраться подальше. Праник знал, нужно перейти некий рубеж, там их уже искать станут: игра не стоит свеч.

Он уже открыл было рот, чтобы согласиться, как позади грохнул взрыв, далекий, но вполне отчетливый.

– Отдохнули? – округлил глаза Праник. – Аллюром!..

Вот, на тебе! Случилось! Мысли лихорадочно сменяли друг друга. Итак, сегодня, едва рассвело, из леса к лагерю вышли злые дяди. Прошманали оставленные жилища, помочились на столб. К вящей радости своей обнаружили неостывшие угли и свежий след, манящий вдаль. Праник прокручивал в голове цепочку событий. До растяжки километра два с половиной, едва ли больше. Вероятно, сейчас преследователи обступили неудачника, что неосторожно разбросал фрагменты своего тела вокруг. Может, есть раненые. Тяжелых кончат, возиться с ними никто не будет. Легкие, всего скорее, лягут на обратный курс. Зато остальные с удвоенным энтузиазмом заструятся дальше. Их погонит вперед жажда расправы. Это плохо. Зато теперь они станут смотреть под ноги, что позволит выиграть какое-то время. Это хорошо.

Будь Праник один, он бы ушел. Будь они с китайцем и Аней втроем – тоже. Спутали бы следы, растворились в лесной чаще. Но с таким цирком не убежать и не спрятаться. Первыми начнут уставать дети. Темп станет неуклонно снижаться. И вот позади послышится нецензурная лексика и по деревьям зацокают первые пули. Кого-то зацепит. Скорость упадет окончательно. Их обойдут с боков, как волки, и…

Праник зажмурился. Жестом подозвал Золу. Подождал Милу с Яриком. И изложил свою нехитрую идею.

– Сейчас самые уставшие уходят вправо. По одному, по двое. Шагов через четыреста следующие, в другую сторону, – Праник махнул рукой. – Рассеиваемся, ясно? Елочкой. Идут сколько могут, падают и тихо молятся, чтобы их не нашли. Все, кто в состоянии держать оружие, топают дальше… И ногами шаркайте усердней, эти, – Праник мотнул головой назад, – ни о чем догадываться не должны. Найдете место, достойное своих могил, устраивайтесь на засаду… Так есть шанс, что не всех…

– А ты?

– А я уже, – Праник кивнул, – нашел… – И жестом прервал возможную дискуссию. – Делайте, блин, как сказал. Если хотите жить… Меня не ищите.

– Давай я с тобой? – предложил Зола.

– Не, – Праник покачал головой, – не надо.

Тяжело с несыгранным незнакомцем в паре. Что он выкинет, не знаешь. Уж лучше один. Повернулся спиной и ушел. Растворился среди древесных стволов.

Вот, совесть, странная штука. Праник ловил себя на мысли, что мог сейчас запросто взять и исчезнуть. Его никто никогда не отыскал бы. Он должен что-то этим людям? Ничего он им не должен! Он их даже не знал до вчерашнего дня. Его это проблемы, Праника? Ни хрена это не его проблемы! Он не Чак Норрис, и не Рембо-четыре. Это в них пули не попадают, а если и попадают, то отскакивают… Так твердили логика и разум. И не поспоришь! А только попробуй-ка потом с этим жить! Почему так получается? Да черт его знает почему…

Праник удобно прилег на мягком мху за пригорком, в стороне от вытоптанной отрядом стежки, вытянул гудящие ноги. Здесь вы пойдете, субчики, потому как негде вам идти более. Наладонник считал также, показывая приближение душ десяти-одиннадцати, ползущих плотной вереницей, из-за чего оранжевые точки на экране сливались в «змейку». Праник на всякий случай отключил динамик, чтобы выдать себя писком в самый пикантный момент, и приник к окуляру бинокля. Поглядим пока. Понаблюдаем.

Первым вышагивал тощий расхристанный дрищ. Ватник расстегнут, ремень болтается, ушанка на голове покачивает в такт шагам оторванным ухом. До колен свисает одним концом длинный шарф. Харя чумазая, оттого что поминутно развозит пот грязными руками. Жарко дрищу, торопится. Этот вряд ли занимает высокую ступень в пищевой пирамиде. Так, чепушило. Вперед послали кого не жалко. Следом потянулись экземпляры более матерые. Но не менее живописные. На ком-то старая милицейская куртка, на ком-то драное кожаное пальто кремового раскраса, телогрейки, армейские ватники. У одного на голове белый летный шлем. Хорошо, наверное, в таком. Ветер не продувает, дождь не мочит, не слышно только ничего. Вооружены ребята от души. «Калаши», пистолеты у всех. Тащили даже ручной пулемет, при виде которого у Праника нехорошо заныло внутри. Машинка серьезная, в умелых руках творит чудеса. Куда на таких с луками да гладкоствольными ружьями?

Праник проводил взглядом замыкающую фигуру, вздохнул, прикидывая свои шансы. Выходило немного.

Удивляясь собственной наглости, приладил на тропе растяжку из последней гранаты. Прищурился, замечая ориентиры. После прикрыл глаза, сделал глубокий вдох. Нужно прогнать страх, загнать глубоко в себя. Снять оцепенение с кончиков пальцев. Страх – плохой союзник. По телу пробежала волна мурашек, сердце забилось быстрей, участилось дыхание. Не важно, как Праник выглядел со стороны, сейчас он хитрый, быстрый, дерзкий. Праник покачал из стороны в сторону головой, заставив хрустнуть шейные позвонки, и побежал вдогонку за пестрой компанией неслышной поступью рыси.

Эффект внезапности сыграл свою роль. Его не ждали, позволив приблизиться вплотную. Праник железнул длинной очередью по серым спинам. В упор. Отмечая краем глаза, как пули вырывают из одежды противников клочья ваты. Повисло сизое дымное облако, загавкало по лесу эхо. Рывок. Еще очередь. Меж деревьев, туда, где заметались тени и послышались нелитературные обороты. Снова рывок. Уйти из ответного сектора, иначе не дадут высунуть головы. Пальцы сами, минуя сознание, сменили пустой магазин. Дослали патрон. Раз-два. А теперь зайцем, прочь. В лицо летели щепки и труха – это пули, густо летящие вдогонку, впивались в стволы. Праник радовался: мимо!

– Вот он! Вон!..

Позади рыкнул пулемет.

«Вот он я», Праник согласился. Автомат в его руках плюнул огнем. Сюда, мальчики. Да-да! Сюда именно, между той корягой и кочкой… По ушам стегнуло взрывной волной: сработала последняя растяжка.

Хорошо получилось. Удачно. Праник остановился, перевел дух. Бросил мимолетный взгляд на прибор. Все, козыри иссякли. Его обходили с боков, быстро и грамотно. Загоняли, как лося. Это, правда, Праник и так знал, без наладонника. Ну, ничего, побегаем. Благо, массивчик лесной позволяет. Он в такие игры по молодости наигрался – во! Выше крыши. И в учебке ГРУ, и на зеленке на северном Кавказе.

Немного оторвавшись, остановился, потоптался на месте, кивая своим мыслям. Ножом взрыл большой пласт мха, укрылся им, как ковром. И застыл. Плевать, что намокли штаны и живот, плевать, что за шиворот упало и карабкается по шее какое-то насекомое, наверняка очень мерзкое. Зато со стороны он, Праник, теперь большая кочка. В метре пройдешь – не заметишь. Если ты, конечно, не пограничный пес Мухтар.

Но трое преследователей, в таких жестких прятках искушены не были, и благополучно протопали мимо. И они никогда уже не поймут, откуда за их спинами вырос перепачканный в грязи чужак. Праник спокойно, как в тире, прицелился и погасил мишени. Последним лег тот самый «летчик» в белом шлеме.

Праник наскоро прошманал трупы, ничего особенного. У «летчика» подобрал портсигар и зажигалку. Тревожно забился виброволнами наладонник, проанализировал, значит, раскрытие позиции, спровоцированное беспорядочной стрельбой. Умны-ый!.. Здесь много оперативной памяти иметь не надо, идиоту ясно, что нужно уходить. И не особенно медлить. Или… Праник поскреб затылок, размышляя над неожиданной пришедшей идеей. А почему бы нет? Звезды для него, кажись, легли сегодня удачно. Все срастается, и не воспользоваться, вроде, грех.

Праник торопливо стащил с трупа простреленную куртку, одел вместо подмокшего бушлата, нахлобучил шлем. Прислонился к сосне вполоборота, так, чтобы наблюдать приближение преследователей, и задымил сигаретой. Со стороны ситуация читалась однозначно: чужак отбегался, стоим-курим. Скорбим над потерей боевых товарищей.

Те и потянулись. Как некогда говаривал один генерал, как козлы за морковкой. Притопали один за другим, не почуяв подвоха. И разбрелись себе: кто спиной повернулся, кто устало на корточки присел – набегался, значит. И почти все в одном секторе, только стволом поведи…

– А где?..

Праник неопределенно мотнул головой. «Там…»

И вдавил спусковую скобу, веером опустошив магазин. Рывок в сторону, выход через кувырок. Еще до того, как последние стреляные гильзы коснулись земли. Магазин. Затвор. Сейчас действия опережали мысль, они вбиты на подкорку до автоматизма. Оружие – продолжение тела. Готов. Кому раздать еще? Кто следующий?..

Но все было кончено. Он убил всех. На самом – ни царапины. Чудо.

Праник выдохнул, устало потер веки. Нахлынуло чудовищное напряжение последних минут. Разом обмякли плечи, по телу пробежала нервная дрожь. Откат. Так всегда бывает после боя. Ничего, сейчас отпустит.

Краем глаза Праник уловил движение. Подранок. Тот самый «чепушило» в шапке с оторванным ухом что-то тащит из-за пазухи. Медленно, словно во сне, Праник пытался вскинуть автомат ватными руками и чувствовал, что не успевает, не успевает. Пистолет Макарова, неказистый с виду, сразу внушал серьезность восприятия, если заглянуть со стороны дула. Дуло – это неправильный термин, но у Макарова именно дуло. Нора. Там, блин, может жить хомяк. Выстрелов Праник не слышал. Видел сноп огня и вылетающую из ствола пулю. Видел, да. Как в замедленном кино. Физика и начальная скорость – это одно. А когда стреляют в тебя в упор, ты ее видишь. Горячий свинцовый плевок… Первая. Прошла рядом, не задев. Вторая… Прямиком… в живот… Третьей покинуть ствол Праник не дал.

Волной раскатилась боль. Бок нестерпимо жгло.

«Сука!»

Оказывается, он убил не всех. И чудо длилось так недолго.

Праник ощупал поясницу, выходного отверстия нет. Значит, пуля внутри и это плохо совсем. Из медикаментов у него только кусок грязной марли. Праник сложил ее в несколько раз и кое-как притянул к ране ремнем. Чувствовал он себя на удивление сносно. Борясь с искушением прилечь отдохнуть, поковылял догонять товарищей. Лучше сейчас, на запале, на адреналине. Праник знал, подняться потом будет невозможно тяжело. Можно не подняться совсем.

К своим вышел уже впотьмах. Левая штанина прилипла к ноге – набухшая от крови марля спасала слабо. Убедившись, что его увидели, рухнул, где стоял. Перед глазами плыли круги.

– Врач есть?..

Нет. Только хоровод растерянных бестолковых лиц.

– Акушерка? Ветеринар?.. – Праник пытался шутить. – Уборщицей, может, кто в больнице работал?..

– Я санитаром был, – поскреб затылок Зола, – в морге…

– Позже искусство покажешь… – Праник сглотнул. Ему на самом деле не до шуток сейчас. Самому пулю не достать.

Кто-то взял за руку. Праник скосил глаза – Аня.

– Говори, что делать.

Еще если б он знал, что делать… Эскулап из него хуже, чем балерина. Ну, или такой же.

– Инструмент нужен, щипцы или пинцет. Надо проварить в кипятке. У меня в рюкзаке фляжка, там водки немного, это для рук…

Аня кивала. Спокойно, собранно. Словно речь шла о приготовлении борща. Словно залезть в брюхо к живому человеку было для нее делом повседневным и обыденным.

– Будет мешать кровь. Ее лучше отсасывать через травинку. Блин, темно еще… – Праник поморщился. – Костер разведите поярче… Если совсем труба, ножом сделай надрез и пальцами попробуй. Только не очень-то… шуруй там… На ноги пусть кто-нибудь сядет, и руки держите. В зубы еще дайте дровину. Прикусить…

– Я все сделаю, не волнуйся.

Праник вздохнул. Выбор у него был небогат.

Пока шли приготовления, он время от времени проваливался в забытье. Последнее, что запомнилось перед тем, как свет окончательно погас, – вспышка адской боли и холодные девичьи пальчики, раздвигающие края раны.

«Как же хреново!..»

Первая мысль пульсировала, разрасталась и укрепилась в единственную. Живот горел адским пламенем, во рту пересохло, голова кружилась.

Праника несли куда-то на наспех связанных из веток носилках. Мужчины сменялись на ходу, подставляя плечи под жерди. Деловито бряцали трофейным оружием. Не совсем, значит, олухи. Сообразили собрать…

– Воду ищем, – с носилками поравнялся Зола, предупредил немой вопрос. – Последнюю подбили. Хоть обратно к реке возвращайся… Ты трое суток промаялся в этой, в коме…

В коме… Праник устало прикрыл глаза. Сразу захотелось пить. Зараза!.. Нельзя ему пить. У него сейчас вместо кишечника – сито. Содержимое выйдет в желудочную полость и перитонит обеспечен. Если он еще не цветет и так.

На привале Праник потребовал наладонник. Скрежеща зубами, присел и долго боролся с головокружением. Прибор показывал воду совсем рядом, в нескольких километрах. И, самое интересное, позади, практически там, где шли пару часов назад.

– Нет там воды! – в один голос твердили Ярик и Зола. – И быть не может! Потому как сухо. И только пыль из-под копыт…

Напрасно Праник водил заскорузлым пальцем по экрану:

– Вот, тополинии, метки рельефа, видите? Низина там. Вот значок «синяя капля» – вода, предположительно пригодна для питья…

На него смотрели со смесью жалости и недоверия, вздыхали, качая головой. Праник кипятился, сил на спор не было:

– Прибор не ошибается… Не ошибался… Я жив до сих пор, благодаря ему. И вы, кстати, тоже!..

Рядом опустился на корточки Зола, заглянул в лицо.

– Не кажет ничего тамагочи твой. Ни меток никаких, ни линий… Дай!.. – Зола поддел ногтем крышку аккумуляторного отсека, потряс. Из наладонника посыпалось ржавое крошево, оставшееся некогда от батарей питания. – Глюки у тебя, бред…

Праник сглотнул. Не доверяя глазам, трогал закисшие клеммы. Сквозь пелену тумана медленно проступал скрытый смысл. Прибор не работал. Никогда. Попросту не мог работать. Все, что Праник до сих пор видел на экране, лишь плод его больного воображения. Видимо, жизненный опыт и интуиция делали остальное. Праник молча смотрел на серые облака, ощущая затылком шершавую кору. Сил на спор не осталось.

Рядом присела Мила, взяла за руку:

– Ты уверен?..

Праник покачал головой. Несколько минут назад был уверен. Теперь нет.

– Идем! – Мила утвердительно кивнула. – Веди!

Ага, осталось только указующую длань с носилок выпростать. Как Ленин с броневика. Праник вздохнул. «Веди»… Легко сказать.

Теперь сколько ни вглядывался в черный экран, видел только собственное отражение. Как символично! Действительно, при чем тут прибор? Когда виной всему психические сдвиги, вызванные тяжелыми жизненными потрясениями и избытком одиночества. А может, у него мозговая грыжа. Или галлюциногенные глисты.

– Можно мне посмотреть? – с носилками поравнялась Аня.

– Дарю! – Праник криво усмехнулся. – Носи на здоровье…

Некоторое время Аня сосредоточенно сопела, крутила наладонник в пальцах, тыкала в кнопки. Пару раз споткнулась, не глядя под ноги. И изрекла:

– Нам нужно взять чуть в сторону. Туда…

Праник закрыл глаза. В сторону, значит в сторону. Чего все от него ждут? Он сделал, что мог. У него вообще дырка в животе.

Мимо прошагал Ярик, прошипел зло, выразив общее мнение:

– Разминка для ног! Блажь и дурь!..

Оно и понятно. С точки зрения здравомыслящего человека ситуация абсурдная до крайности. Ладно, все готовы обманываться в ожидании чуда. Так жить проще, представляя, что кто-то возьмет за шкирку и вытащит волшебным образом в безопасное и теплое. Ну, так проходили же там только что сами. Глазами собственными видели: нет воды! Но все равно идут. Не верят, ноют, злятся, но идут. За юной девушкой со сломанным прибором. Почему?

– Восемьсот метров, – объявила Аня.

Над Праником клубилось свинцовое небо. Он по всем законам жанра должен был отдать концы три дня назад. Символично и извергнув на прощание что-нибудь мудрое. Для скрижалей. Ан нет…

– Пятьсот метров, – отсчитывала Аня. – Триста… Сто…

Редкий лесок закончился, вышли на луговину, заросшую кустами лозняка.

– Тридцать. Десять. Здесь… – Аня неуверенно остановилась. – Где-то…

Зола устало опустился на землю, опершись на автомат. С досадой ткнул каблуком в сухой суглинок. Демонстративно раскрошил пальцами красноватые комья, развеяв пыль.

Ни намека на воду вокруг не было. Чуда не случилось.

– Дальше что? – Ярик в сердцах сплюнул, повернулся спиной.

Аня беззвучно плакала. Худенькие плечики ее сотрясались от рыданий. Сзади подошла Мила, попыталась утешить, обняв. Та вырвалась, размазывая слезы по чумазому личику:

– Ничего не понимаю!.. Вот, три метра, – Аня держала наладонник, как распятие. – Метр… Полметра…

– Игры разума, – Ярик закатил глаза. – Может, хватит уже?..

Праник закашлялся, поперхнувшись словами:

– Полметра вглубь…

Надежда слабая, но все же. И повторил севшим голосом:

– Копайте!..

Зола вздохнул и без энтузиазма принялся долбить ножом неподатливую почву. Рядом присела Аня, стала выгребать ладошками сухое крошево.

Праник не видел, что произошло. Просто в какой-то момент Зола поменялся в лице. Суглинок сделался влажным, потом мокрым, затем превратился в жидкую кашицу. И вот, из-под лезвия уже засочилась бурая жижа. Толкаясь локтями, мешая друг другу, ямку с ажиотажем углубляли в две саперные лопаты. Откуда-то натаскали камней, вымостили дно и стенки. И, едва муть чуть-чуть осела, принялись черпать воду мисками, котелками, руками…

В стороне стояла Аня, плакала и улыбалась одновременно, бережно прижимая наладонник к груди. Праник хмыкнул. Это ж раньше бубны были, кости и рамки из лозы. А теперь вон какие девайсы пошли… Даром, что без батареек…

Мила процедила полкружки воды через чистую тряпицу, подала Пранику. И, не говоря ни слова, встала перед ним на колени. В глазах ее блестели слезы. Рядом опустился Цин, склонил лысину. Следом Зола, Ярик, взрослые, дети. Все, как один.

– Э? Вы охренели что-ли? – Праник в недоумении изогнул бровь. – Ну-ка, отставить эту затею! Придурки…

– Ты наш вождь теперь! – прошептал Ярик. – Веди!

– Не… – Праник покачал головой. – Не отмазывайся… Вождь, он видит цель. А я только путь… Ты ведешь за собой. А я могу только куда-то…

– Но ты же нас не… оставишь? – Мила заглянула в лицо.

Праник поднес ко рту кружку, выдохнул воздух, будто собирался пить спирт, и мелкими глотками выцедил содержимое. Вытряс последние капли, задрав подбородок. И который раз за день уставился в небо. Там, в вышине на миг расступились облака, мелькнула голубая полоска.

– Не дождетесь!..