Название книги:

Бархатные коготки

Автор:
Сара Уотерс
Бархатные коготки

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Sarah Waters

TIPPING THE VELVET

Copyright © 1998 by Sarah Waters

All rights reserved

© Л. Ю. Брилова, перевод, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019 Издательство ИНОСТРАНКА®

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

Слова благодарности

Спасибо всем, кто читал «Бархатные коготки» на различных стадиях готовности и делал критические замечания; это прежде всего Салли Оу-Джей, а также Маргаретта Джолли, Ричард Шаймелл и Сара Хопкинз. Спасибо Кэролайн Холлидей, Монике Форти, Джудит Скиннер и Николь Пол – все они, пока создавалась книга и впоследствии, ободряли меня и помогали советом; спасибо моему редактору в «Вираго» Салли Эбби и моему агенту Джудит Марри. И наконец, спасибо Лоре Гауинг, поделившейся со мной многими удивительными познаниями, касающимися истории и любви. Данная книга посвящается ей.

Часть первая

Глава 1

Доводилось ли вам пробовать уитстейблские устрицы? Если доводилось, вы их, конечно, вспомните. Благодаря какому-то особому изгибу кентского побережья этот местный вид (каковым являются уитстейблские устрицы) не знает себе равных в Англии по размерам, сочности, яркому и в то же время тонкому вкусу. Уитстейблские устрицы пользуются вполне заслуженной славой. Ради них регулярно пересекают Ла-Манш известные гурманы – французы; на кораблях, в бочонках со льдом, эти устрицы доставляются к обеденным столам Гамбурга и Берлина. Да и сам король, как я слышала, специально посещает Уитстейбл с миссис Кеппел, чтобы поесть в частной гостинице устричной похлебки; что же до старой королевы, то она, если верить слухам, ни дня не обходилась без этих устриц, исключая разве что день ее кончины.

А случалось ли вам бывать в Уитстейбле и видеть тамошние устричные ресторанчики? Такой ресторанчик держал мой отец, там я и родилась – припоминаете на полпути от Хай-стрит к гавани узкий, обшитый досками домик, с которого осыпается голубая краска? А выгнутую вывеску над дверью, где объявлялось, что внутри вас ждут «Устрицы Астли, лучшие в графстве Кент»? А может, вам случалось, толкнув эту дверь, шагнуть внутрь, в темное помещение с низким потолком, полное ароматов? Помните: столы с клетчатыми скатертями, доска, где мелом написано меню. Спиртовки, тающие кусочки масла?

А может, вам прислуживала бойкая краснощекая девушка в кудрях? Это Элис, моя сестра. Или это был мужчина, довольно высокий, сутулый, в белоснежном переднике, закрывающем его целиком – с узла галстука по самые ботинки? Это мой отец. А замечали вы, когда распахнется кухонная дверь, даму, что хмурится в облаках пара рядом с котелком, где кипит суп из устриц, или с шипящей решеткой? Это моя матушка.

А не было ли при ней ничем не примечательной девицы, худенькой и бледной, – рукава платья подвернуты выше локтя, гладкие бесцветные волосы вечно лезут в глаза, губы шевелятся, повторяя какую-нибудь песенку от уличного певца или из мюзик-холла?

Это я.

Подобно Молли Мэлоун из старинной баллады, я была рыбной торговкой, потому что тем же занимались мои родители. Они держали ресторан и комнаты над ним; с детства я занималась устрицами, ароматы этого ремесла пропитали меня насквозь. Первые шаги я сделала среди кадок с охлажденными устрицами и бочонков со льдом; прежде мела и грифельной доски мне дали устричный нож и научили с ним управляться; едва выговаривая под руководством школьного учителя алфавит, я знала всю кухню устричного ресторана: с завязанными глазами могла определить по вкусу любую рыбу и рассказать, как ее готовят. Уитстейбл представлялся мне целым миром, Зал Астли – моей страной, устричный дух – средой, в которой я существую. В историю, рассказанную матушкой (меня, мол, нашли младенцем в устричной раковине, когда прожорливый посетитель уже готовился мною позавтракать), я верила недолго, однако за восемнадцать лет ни разу не усомнилась в своей любви к устрицам, и склонности мои и виды на будущее ограничивались пределами отцовской кухни.

Жизнь я вела странную даже по уитстейблским меркам, но неприятной или слишком тяжелой ее не назовешь. Наш рабочий день начинался в семь утра и продолжался двенадцать часов; мои обязанности все это время оставались одинаковыми. Пока матушка готовила, а Элис с отцом прислуживали, я сидела на высоком табурете у кадки с устрицами и терла щеткой, полоскала, орудовала устричным ножом. Некоторые посетители предпочитают сырых устриц, и таких обслужить проще всего: вытаскиваешь из кадки дюжину устриц, смываешь с них морскую воду и кладешь на тарелку с петрушкой или кресс-салатом. А вот для тех, кто любит устрицы вареные, жареные, запеченные в раковине или отдельно, а также пироги с устрицами, трудиться приходилось больше. Нужно было вскрыть каждую устрицу, удалить жабры и переправить ее матушке в котелок, не повредив вкусное содержимое и не расплескав и не испачкав сок. Учтите, что обеденная тарелка вмещает дюжину устриц, что устричный суп – недорогое блюдо, что Зал наш не пустовал и вмещал он пятьдесят посетителей, – и вы сможете прикинуть, какое несметное количество устриц вскрывал ежедневно мой нож, а также представить себе, как краснели и саднили к вечеру мои пальцы, постоянно соприкасавшиеся с соленой водой. С тех пор как я рассталась с устричным ножом и навеки покинула отцову кухню, прошло уже больше двух десятилетий, но до сих пор мои запястья и суставы пальцев откликаются чуть заметной болью на вид бочонка с рыбой и выкрики торговца устрицами, и до сих пор мне чудится запах устричного сока и рассола у меня под ногтями и в складках ладоней.

Я сказала, что в ранние годы у меня в жизни не было ничего, кроме устриц, но это не совсем так. У меня, как у всякой девушки, что растет в маленьком городке и принадлежит к большому старинному семейству, имелись друзья и родственники. Была моя сестричка Элис – моя самая любимая подруга; мы с ней спали в одной постели и делились всеми своими секретами. У меня наличествовал даже кавалер или вроде того – юноша по имени Фредди; он вместе с моим братом Дейви и дядей Джо промышлял в Уитстейблской бухте на смэке.

И наконец, у меня была любовь – можно даже сказать, страсть – к мюзик-холлу; точнее, я любила слушать и напевать песенки. Если вы побывали в Уитстейбле, то вам понятно, что легкой жизни это пристрастие не сулило: ни мюзик-холла, ни театра в городе нет, имеется только одинокий фонарный столб перед гостиницей Герцога Камберлендского, где выступают от случая к случаю группы бродячих певцов и в августе ставит свой балаган кукольник с Панчем и Джуди. Однако в четверти часа езды на поезде от Уитстейбла находится Кентербери, а там мюзик-холл имелся («Кентерберийское варьете»); программы длились по три часа, билет стоил шесть пенсов, и номера, по словам знатоков, бывали лучшие во всем Кенте.

Здание было маленькое и, как я подозреваю, довольно запущенное, но в воспоминаниях я вижу его глазами прежней устричной торговки: стены в зеркалах, малиновые плюшевые сиденья, гипсовые золоченые купидоны, парившие над занавесом. Подобно нашему устричному ресторану, оно имело особенный запах (теперь мне известно, что все мюзик-холлы пахнут одинаково): запах дерева, грима, пива, газа, табака, масла для волос – всего вместе. Девушкой я любила этот запах безотчетно; позднее я узнала, как описывают его менеджеры и артисты: аромат смеха, благоухание аплодисментов. Еще позднее я поняла, что источает его не удовольствие, а горесть.

Однако не стану забегать вперед.

Краски и запахи «Кентерберийского варьете» мне были знакомы лучше, чем другим девушкам, – по крайней мере, в ту пору, о которой идет речь, то есть в последнее мое лето в родительском доме, когда мне сравнялось восемнадцать: в «Варьете» работал Тони Ривз, ухажер Элис, и он доставал нам билеты со скидкой или совсем задаром. Тони приходился племянником директору «Варьете», знаменитому Трикки Ривзу, и потому вроде бы мог почитаться ценной находкой для нашей Элис. Поначалу мои родители отнеслись к нему с недоверием, как к вертопраху: он ведь работал в театре, носил за ухом сигары и бойко рассуждал о контрактах, Лондоне, шампанском. Но Тони рано или поздно располагал к себе каждого: такой он был великодушный, покладистый, добрый и, как все прочие поклонники Элис, обожал ее без памяти и готов был ради нее любить и всех нас.

Так и получилось, что по субботним вечерам нас с Элис частенько можно было застать на самых лучших и популярных представлениях в «Кентерберийском варьете»: подобрав под себя юбки, мы с хором публики повторяли припевы самых веселых песен. Как прочие слушатели, мы имели свои пристрастия. У нас были любимые номера – артисты, которых мы высматривали и приветствовали криками; были любимые песни, которые мы вновь и вновь требовали исполнить на бис, пока у певицы (нам с Элис чаще нравились певицы, чем певцы) не пересыхало горло, так что она могла только молча улыбаться и приседать.

Досмотрев представление и заглянув в душную маленькую контору Тони за будкой кассира, мы уносили мелодии с собой. Мы распевали их в поезде на пути в Уитстейбл, и временами к хору присоединялись попутчики, возвращавшиеся с того же спектакля и такие же веселые. Мы нашептывали эти песенки в темноте, когда ложились спать, видели сны в ритме стихов, с той же мелодией на устах просыпались утром. Нашими стараниями рыбный ужин бывал дополнен чуточкой мюзик-холльного блеска: Элис, разнося тарелки, насвистывала (посетители слушали ее с улыбкой); я, сидя на высоком насесте рядом с миской рассола и орудуя щеткой и ножом, пела песни устрицам. Матушка говорила, мне самое место на сцене.

Правда, она при этом смеялась, и я тоже. Девушки, которых я видела в свете рампы, чьи песни я заучивала и повторяла, на меня не походили. Скорее они были похожи на мою сестру: губы как вишни, на плечах подрагивают кудри, грудь пышная, локти в ямочках, лодыжки (когда их можно разглядеть) стройные, изогнутых очертаний, как пивная бутылка. Я же была высокая и довольно тощая. Грудь плоская, волосы тусклые, один глаз желтовато-серый, другой – серо-голубой. Лицо, однако, безупречно гладкое и чистое, зубы – ослепительно-белые, что, в нашей семье по крайней мере, особым достоинством не считалось: все мы, проводя целые дни среди паров кипящей соленой воды, походили на бесцветных ровненьких каракатиц.

 

Нет, танцевать на позолоченной сцене, в шелковых юбках, под восторги купидонов, полагалось таким девушкам, как Элис; мне подобным следовало в темноте и безвестности наблюдать за ними с галерки.

Так, во всяком случае, я думала тогда.

Описанный выше распорядок жизни: вскрывать, чистить, готовить, подавать, а по субботним вечерам посещать мюзик-холл – это главное, что мне запомнилось с детства, но, разумеется, распространялся он только на зимнее время. С мая по август, в пору размножения британских устриц, когда их нельзя трогать, смэки спускают паруса или выходят в море ради другой добычи; поэтому устричным ресторанам по всей Англии предписано либо изменить меню, либо временно закрыться. От осени до весны дела у моего отца шли очень недурно, однако не настолько блестяще, чтобы он сумел на лето закрыть лавочку и устроить себе отпуск, и все же, как многие уитстейблские семейства, чье существование зависит от моря и его щедрот, мы в теплые месяцы заметно сбавляли темп, жили свободней и веселей. Ресторанная публика редела. Вместо устриц мы подавали крабов, камбалу, сельдь, а нарезать рыбное филе куда приятней, чем, как зимой, без конца скрести и вскрывать раковины. Окна у нас бывали открыты, дверь кухни распахнута; ни париться над котлами, ни коченеть у бочонков с устрицами не приходилось; морской бриз приносил прохладу, хлопанье парусов и треск подъемных блоков, доносившиеся с бухты, успокаивали слух.

В год, когда мне исполнилось восемнадцать, лето выдалось теплое, и чем дальше, тем сильней припекало солнце. Отец порой на несколько дней доверял ресторан матушкиному попечению, а сам, установив на берегу палатку, торговал моллюсками. При желании мы с Элис могли бы посещать Кентерберийский мюзик-холл хоть каждый вечер, но, подобно июльской публике, не спешившей в наш душный ресторан угоститься жареной рыбой и супом из омаров, мы сникали и морщились при одной мысли о том, чтобы надеть на себя перчатки и шляпки и час или два высидеть в спертой атмосфере мюзик-холла Трикки Ривза, под ярким пламенем люстр с газовыми рожками.

Вы, верно, думаете, что между работой рыбного торговца и менеджера мюзик-холла нет ничего общего? Ошибаетесь. Как моему отцу приходилось менять ассортимент, чтобы угодить заевшимся клиентам, так и Трикки должен был делать то же самое. Он распустил половину своих артистов и нанял множество новых в мюзик-холлах Чатема, Маргита и Дувра, а еще – самое умное – заключил недельный контракт с настоящей лондонской знаменитостью – Галли Сазерлендом, одним из лучших комических певцов, способным собрать полный зал даже среди самого жаркого кентского лета.

В первый же вечер выступлений Галли Сазерленда мы с Элис отправились в мюзик-холл. К тому времени у нас было заключено соглашение с дамой из билетной кассы: при входе мы с улыбкой ей кивали, а потом неспешно следовали мимо ее окошка в зал и выбирали любое, какое вздумается, место. Обычно мы усаживались где-нибудь на галерке. Я никак не могла понять, чем хорош партер, что за удовольствие сидеть где-то на уровне лодыжек артистов и смотреть на них, задрав голову, сквозь легкую подвижную дымку жара над софитами рампы. Из амфитеатра смотреть было удобней, но лучше всего, на мой вкус, – с галерки, даром что это самые дальние места; особенно полюбились нам с Элис два места в центре переднего ряда. Здесь ты не просто смотришь выступление, здесь ты в театре: видишь всю сцену и все сиденья; а как удивительно наблюдать лица соседей и знать, что твое выглядит так же – в причудливых отсветах рампы, с усмешкой на влажных губах, словно демон из какого-нибудь адского ревю.

Да, при первом выступлении Галли Сазерленда жара в Кентерберийском мюзик-холле стояла поистине адская: когда мы с Элис перегнулись через ограждение галерки, чтобы поглазеть на нижнюю публику, нам в нос так шибануло табаком и пóтом, что мы отпрянули и закашлялись. Театр, как и рассчитывал дядя Тони, был почти полон, однако настораживающе тих. Зрители переговаривались шепотом или и вовсе молчали. Оглядывая с галерки амфитеатр и партер, нельзя было увидеть ничего, кроме волнующегося моря шляп и программок. Когда оркестр заиграл первые такты увертюры и свет в зале померк, колыхание не замерло, а только замедлилось, люди выпрямились в креслах. Тишина говорила уже не о вялости, а об ожидании.

Мюзик-холл был заведением старомодным и, как было принято в 1880-х годах, имел ведущего. Это был, разумеется, сам Трикки; он сидел за столиком между партером и оркестром и объявлял номера, призывал к порядку разошедшихся зрителей, провозглашал здравицы в честь королевы. На голове цилиндр, в руках молоток (ни разу не видела ведущего без молотка), перед носом кружка портера. На столике у него стояла свеча; пока на сцене шли выступления, она горела, в антрактах и после концерта ее гасили.

Трикки был некрасивый человек с очень красивым голосом: одновременно мелодичный и отчетливый, тот ласкал слух, как кларнет. В вечер первого выступления Сазерленда Трикки нас приветствовал и посулил незабываемое удовольствие.

– Есть у вас в груди легкие? – спросил он. – Приготовьтесь кричать во всю мочь! Руки-ноги при вас? Готовьтесь топать и хлопать. Бока на месте? Вы их надсадите! Слезы в запасе имеются? Прольются ведрами! Глаза? Открывайте их шире и удивляйтесь! Оркестр, прошу. Осветители – будьте любезны. – Он с размаху треснул молотком по столу, пламя свечи опало. – Я представляю вам удивительных, музыкальных, забавных-ПРЕЗАБАВНЫХ, – Трикки вновь стукнул по столу, – Рэндаллов!

Занавес дрогнул и стал подниматься. Задник сцены изображал морской берег, на доски был насыпан настоящий песок, и по нему прогуливались четверо ярко разряженных артистов: две дамы (брюнетка и блондинка) с зонтиками и двое высоких джентльменов, один с гавайской гитарой на ленте. Очень мило они спели «На взморье все девицы – загляденье», потом гитарист исполнил соло, а леди, приподняв юбки и показывая кончик мягкой туфельки, заплясали на песке. Для начала они вполне сошли. Мы зааплодировали, Трикки снисходительно поблагодарил нас за одобрение номера.

Далее выступал комик, затем телепатка – дама в вечернем платье и перчатках; ее муж обходил зрителей с грифельной доской, приглашая писать мелом цифры и имена, а она, стоя с завязанными глазами, отгадывала.

– Вообразите, – внушал он, – что ваша цифра в языках алого пламени плывет по воздуху и через лоб моей жены проникает прямо ей в мозг.

Мы сдвинули брови и покосились на сцену, где телепатка, слегка качнувшись, прижала ладони к вискам.

– Это Сила, – пожаловалась она. – Сегодня она действенна, как никогда. Ах, она просто обжигает!

Вслед за ней вышли акробаты – трое мужчин в костюмах с блестками; они совершали кульбиты через обруч и забирались друг другу на плечи. Коронный их номер заключался в том, что они выстроили из своих тел кольцо и в таком виде под мелодию оркестра прокатились по сцене. Мы похлопали, однако для акробатических номеров было слишком жарко, и номер шел под постоянное шарканье ног и шепот: прислужников посылали с заказами в бар, они возвращались с бутылками, стаканами и кружками, которые шумно передавали по рядам, мимо голов, коленей, тянущихся пальцев. Я взглянула на Элис: она обмахивалась снятой шляпкой, щеки ее пылали. Я сдвинула свою шляпку на самый затылок и навалилась на ограждение, уперев подбородок в костяшки пальцев. Было слышно, как Трикки поднялся на ноги и при помощи молотка призвал зрителей к тишине.

– Леди и джентльмены, – выкрикнул он, – теперь вас ждет кое-что особенное. Немножко эллегантности и светского тона. Если у вас в стаканах шампанское, – продолжил он с иронической насмешкой, – прошу их поднять. Если пиво – что ж, пиво ведь пузырится, так? Выше стаканы! А главное, громче хор приветствий, ибо я представляю вам, прямиком из Феникс-театра в Дувре, нашего местного, кентского петиметра, нашего миниатюрного франта из Фавершема… Мисс Китти… – Бац! – Батлер!

Раздался шквал аплодисментов, к которому подмешались отдельные пьяные выкрики. Оркестр грянул какую-то веселую мелодийку, раздался скрип и шелест поднимаемого занавеса. Я невольно открыла глаза – распахнула их шире, – подняла голову. Жара, вялость – все было забыто. Темноту на голой сцене прорезал лишь один розоватый луч, падавший на девушку, самую удивительную – я поняла это с первого взгляда! – какую я когда-либо видела.

Конечно, мы и прежде видели на сцене «Варьете» женщин в мужском платье, однако в 1888 году в провинциальных концертных залах такое зрелище оставалось редкостью. Когда, полгода назад, Нелли Пауэр пела нам «Последнего денди», она была одета как балерина: трико в обтяжку и много золотой бахромы; лишь тросточка и котелок указывали на то, что она изображает мужчину. На Китти Батлер не было ни трико, ни блесток. Она оправдывала выражение Трикки: это был самый настоящий франт из Уэст-Энда. Одета она была в костюм, прекрасный мужской костюм своего размера, с блестящими шелковыми манжетами и лацканами. В петлице красовалась роза, из кармана свешивались бледно-лиловые перчатки. Под жилетом сияла белизной крахмальная сорочка со стоячим воротничком высотой в два дюйма. На шее белоснежный галстук-бабочка, на голове – цилиндр. Когда певица, приветствуя публику веселым «Хелло», сорвала его с головы, под ним оказалась превосходная стрижка.

Наверное, именно волосы привлекли меня в первую очередь. Мне и прежде попадались женщины с короткими волосами, но они были из больницы или тюрьмы либо сумасшедшие. С Китти Батлер у них не было ничего общего. Ее волосы облипали голову, как шапочка, специально для нее сшитая искусной модисткой. Я бы назвала их коричневыми, только это чересчур невыразительное слово. О таких волосах поется в песнях: каштановые или красновато-коричневые. Может, это был цвет шоколада, только шоколад не блестит, а волосы Китти Батлер сияли в свете рампы, как тафта. На затылке и над ушами они слегка вились; когда мисс Батлер чуть повернула голову, надевая цилиндр, мне бросилась в глаза полоска бледной кожи на затылке, между воротником и линией волос, и, несмотря на пекло в зале, меня бросило в дрожь.

Юнец из нее получился, по-моему, прехорошенький: лицо – совершенный овал, большие глаза под темными ресницами, пухлые розовые губы. Фигура стройная, мальчишеская, хотя легкие, но несомненные округлости, каких не бывает у мальчиков, виднелись на груди, животе и бедрах; и к тому же я вскоре заметила на туфлях двухдюймовый каблук. Тем не менее ходила она как мальчик, стояла тоже – на самом краю сцены, с надменно поднятой головой, ноги широко расставлены, руки небрежно засунуты в карманы, – и пела мальчишеским голосом, мелодично и удивительно верно.

При ее появлении в перегретом зале все преобразилось. Подобно мне, все соседи выпрямились и сияющими глазами уставились на сцену. Подбор песен был очень хорош: вроде «Опрокинем чарки, парни!» и «Любимые и жены», которые уже приобрели известность благодаря последователям Г. Г. Макдермотта, а потому мы все позднее смогли подхватить припев, хотя слышать их в исполнении не мужчины, а девушки в штанах и галстуке было захватывающе необычно. Между песнями Китти Батлер непринужденно-доверительным тоном общалась с публикой, обменивалась двумя-тремя пустяковыми словечками с Трикки Ривзом, сидевшим за директорским столом. В разговоре, как и в пении, голос ее был сильный и чистый, удивительно мягкий. Произношение менялось: то обычный для мюзик-холла кокни, то театральная манерность, то простецкий кентский говор.

На выступление было отведено, как обычно, около четверти часа, но Китти Батлер еще два раза заставляли бисировать. Напоследок она исполнила лиричную песню: балладу о розах и потерянной любви. Во время пения она сняла шляпу и прижала к груди, потом вынула из петлицы цветок, поднесла к лицу и как будто немного всплакнула. Откликаясь на неожиданные ноты нежности в мальчишеском голосе, публика испустила дружный сочувственный вздох.

Внезапно Китти Батлер подняла глаза и поверх пальцев посмотрела на нас: она вовсе не плакала, она улыбалась и вдруг откровенно, шаловливо подмигнула. Проворно приблизившись к краю сцены, она стала высматривать в партере самую хорошенькую девушку. Когда такая нашлась, певица вскинула руку, и в огнях рампы над оркестровой ямой полетела роза, прямо в подол красавице.

Мы словно обезумели. Публика ревела, топала, а Китти Батлер, галантно помахивая шляпой, удалилась со сцены. Мы ее вызывали, но новых выходов не последовало. Занавес упал, заиграл оркестр; Трикки стукнул молотком по столу и затушил свечу – перерыв.

 

Я, прищурившись, уставилась вниз: мне хотелось разглядеть девушку, получившую цветок. Большего счастья, чем принять розу из рук Китти Батлер, я себе не представляла.

Как все прочие, я в тот вечер пошла в «Варьете» посмотреть Галли Сазерленда, но, когда он наконец появился, жалуясь на жару в Кентербери и утирая лоб гигантским платком в горошек, и своими комическими куплетами и кривляньем стал исторгать у публики смех пополам с потом, я, против ожидания, осталась равнодушна. Мне хотелось одного: чтобы, бросая небрежно-вызывающие взгляды, по сцене вновь прошлась мисс Батлер и спела про шампанское и крики «ура» на скачках. От этих мыслей я не находила себе места. Наконец Элис (смеявшаяся над гримасами Галли не меньше всех других) шепнула мне на ухо:

– Что с тобой?

– Жарко, – отозвалась я. – Пойду вниз.

Элис осталась досматривать номер, а я медленно спустилась в пустое фойе, прижала лоб к прохладному стеклу двери и стала напевать про себя песню мисс Батлер «Любимые и жены».

Вскоре рев и топот публики возвестили об окончании номера Галли, и появилась Элис; она все так же обмахивалась шляпкой и отдувала от розовых щек прилипшие локоны.

– Заглянем к Тони, – кивнула она мне.

Вслед за ней я отправилась в комнатушку Тони, где от нечего делать стала крутиться в кресле за столом, пока хозяин стоя обнимал Элис за талию. Немного поболтали о мистере Сазерленде с его платком в горошек, а потом Тони спросил:

– А как вам Китти Батлер? Правда, недурна? Если и дальше будет так заводить публику, обещаю, дядя продлит с ней контракт до Рождества.

Я замерла.

– В жизни не видела лучшего номера, – воскликнула я, – ни здесь, ни в других местах! Трикки сделает глупость, если отпустит ее, так ему и передай.

Рассмеявшись, Тони со мной согласился, но при этом, как я заметила, подмигнул Элис, а потом с глуповато-влюбленным видом задержал взгляд на ее милом лице.

Я скосила глаза в сторону, вздохнула и простодушно заметила:

– О, вот бы еще увидеть мисс Батлер!

– Увидишь, будь спокойна, – отозвалась Элис, – в субботу.

Мы собирались в субботний вечер посетить «Варьете» всей компанией: с отцом, матушкой, Дейви, Фредом. Я сдернула с рук перчатки.

– Знаю. Но субботы еще ждать и ждать…

Тони снова рассмеялся:

– Да ладно, Нэнси, кто сказал, что тебе придется так долго дожидаться? По мне, так приходи завтра, да и в любой другой день. Если не найдется места на галерке, устроим тебя в ложе у сцены – глазей оттуда на мисс Батлер, сколько тебе угодно!

Наверное, он хотел произвести впечатление на мою сестру, но у меня при этих словах екнуло сердце.

– О Тони, в самом деле?

– Конечно.

– И в ложе?

– Почему нет? Между нами, леди Позолота да сэр Плюш все время прозябают там в одиночестве. Сядешь в ложу, пусть зрители смотрят и воображают, как бы сами были важными птицами.

– Как бы Нэнси не вообразила себя важной птицей, – фыркнула Элис. – Нам такие мысли не по чину.

Она рассмеялась, Тони плотнее обхватил ее за талию и наклонился – поцеловать.

Думаю, городской девушке не совсем пристало посещать мюзик-холл в одиночку, однако в Уитстейбле на это смотрели не так строго. Матушка, выслушав меня на следующий день, ограничилась тем, что сдвинула брови и неодобрительно качнула головой; Элис со смехом объявила, что я спятила: она не собирается просидеть весь вечер в раскаленном, душном помещении, чтобы еще раз полюбоваться девушкой в штанах, – тем более мы видели ее номер и слышали песни не далее как в предыдущий вечер.

Меня потрясло ее равнодушие, но втайне порадовала мысль о том, чтобы увидеть мисс Батлер на этот раз в одиночку. И еще я, не желая в этом признаваться, была взволнована обещанием Тони посадить меня в ложе. В предыдущий вечер на мне было вполне затрапезное платье, теперь же (дела в ресторане шли вяло, и отец позволил нам закрыться в шесть) я надела воскресный наряд, в который облачалась при выходах с Фредди. Когда я, разодетая, спустилась вниз, Дейви присвистнул; пока мы ехали в Кентербери, я раз или два ловила на себе мужские взгляды. Но я – по крайней мере, в тот единственный вечер! – их не воспринимала. Добравшись до «Варьете», я, как обычно, кивнула кассирше, но на моем любимом месте на галерке предоставила потеть кому-нибудь другому, а сама устремилась к сцене, к позолоченному, обитому алым плюшем сиденью. И тут, чувствуя себя не в своей тарелке под любопытными или завистливыми взглядами всего беспокойного зала, я высидела Веселых Рэндаллов, шаркавших ногами под вчерашние песни, комика с его шуточками, телепатку с ее ужимками, акробатов с их прыжками.

И вот Трикки снова представил публике нашего местного, кентского петиметра, и я затаила дыхание.

На этот раз, когда она крикнула «Хелло!», толпа откликнулась мощным радостным эхом: не иначе, подумала я, весть о ее успехе распространилась по округе. Теперь я, разумеется, смотрела на нее сбоку, и это было немного странно, однако, когда она, как накануне, прогуливалась по краю сцены, мне почудилась в ее походке особенная легкость, словно восхищение публики дало ей крылья. Опершись пальцами о бархат непривычного сиденья, я подалась вперед. Ложи «Варьете» располагались очень близко к сцене – от певицы меня отделяло меньше двадцати футов. Мне были видны все восхитительные детали ее костюма: часовая цепочка между пуговицами жилета, серебряные запонки на манжетах; со старого места на галерке я не могла их разглядеть.

Ее черты я тоже видела отчетливей. Уши – маленькие, не проколотые. Губы – теперь я видела, что ярко-розовые они не от природы, а от грима. Зубы – молочно-белые; глаза – шоколадно-коричневые, как волосы.

Номер длился, как мне показалось, одно мгновение – оттого, что я знала, чего ожидать, а также не столько слушала, сколько рассматривала певицу. Ее снова вызывали на бис – два раза, и под конец она, как и прежде, исполнила чувствительную балладу и бросила в зал розу. На этот раз я разглядела, кто ее поймал: девушка в третьем ряду, в соломенной шляпе с перьями и в желтом атласном платье с вырезом и короткими рукавами. И эту хорошенькую девушку, совершенно незнакомую, я в ту минуту готова была возненавидеть!

Я перевела взгляд на Китти Батлер. Подняв свой цилиндр, она проделывала заключительный приветственный взмах. Заметь меня, подумала я. Заметь! По совету мужа телепатки я выписала эти слова в голове алыми буквами и раскаленными, пылающими направила прямо в лоб певице. Заметь меня!

Она обернулась. Сверкнула глазами в мою сторону – заметить только, что ложа, вчера пустая, теперь занята, – потом нырнула под опускающийся темно-красный занавес и исчезла.

Трикки потушил свечу.

– Ну что, – начала Элис, когда я вошла в зал (в нашей квартире, а не в устричном ресторане на нижнем этаже), – как выступала сегодня Китти Батлер?

– Небось точно так же, как в прошлый раз, – предположил отец.

– Ничего подобного, – ответила я, стягивая перчатки. – Еще лучше.

– Ну и ну! Если так пойдет дальше, какова же она будет в субботу!

Элис глядела на меня, губы ее подрагивали.

– Хватит терпения дождаться субботы, Нэнси?

– Хватит, – отвечала я нарочито безразлично, – только зачем? – Я повернулась к матушке, которая шила, сидя у пустого камина. – Ты ведь не будешь против, если я завтра снова поеду в «Варьете»?

– Снова? – изумленно повторили все домашние.

Я смотрела только на матушку. Она подняла голову и взглянула на меня озадаченно и чуть хмуро.

– Почему бы и нет, – протянула она. – Но право, Нэнси, проделать такую дорогу ради одного-единственного номера… К тому же в одиночку. А не может ли Фред тебя проводить?


Издательство:
Азбука-Аттикус
Книги этой серии:
Поделится: