# Похождения Гекльберри Финна

Марк Твен

«Если вы не прочли книгу, озаглавленную «Похождения Тома Сойера», то вы обо мне ровнехонько ничего не знаете. Тут, впрочем, нет ничего особенно законопреступного. Книга была написана Марком Твеном, во обще говоря, довольно правдиво. Понятно, что дело не обошлось без кое-каких прикрас, но ведь на этом, как говорится, свет стоит. Почти все, с кем мне до водилось встречаться, лгали малую толику в тех или других случаях. Исключение из общего правила составляют лишь: тетушка Полли, да вдовушка, да еще, может быть, рыжеволосая красавица Мэри. Тетушка Полли – та самая, что приходится теткой Тому. Про нее и вдову Дуглас рассказывается в упомянутой уже книжке, вообще говоря, правдивой, если не обращать внимания на некоторые в ней прикрасы. Что касается до Мэри, то о ней будет речь впереди…»

## Предостережение

За покушение отыскать побудительную причину появления на свет этого рассказа возбуждено будет судебное преследование. Попытка извлечь из романа какую-нибудь мораль наказуется ссылкой, а за посягательство отыскать в нем затаенный смысл виновные будут расстреляны по приказу автора начальником его артиллерии.

## Глава I

Цивилизуют Гека. – Моисей и камыши. – Мисс Ватсон. – Том Сойер ждет.

Если вы не прочли книгу, озаглавленную «Похождения Тома Сойера», то вы обо мне ровнехонько ничего не знаете. Тут, впрочем, нет ничего особенно законопреступного. Книга была написана Марком Твеном, во обще говоря, довольно правдиво. Понятно, что дело не обошлось без кое-каких прикрас, но ведь на этом, как говорится, свет стоит. Почти все, с кем мне до водилось встречаться, лгали малую толику в тех или других случаях. Исключение из общего правила составляют лишь: тетушка Полли, да вдовушка, да еще, может быть, рыжеволосая красавица Мэри. Тетушка Полли – та самая, что приходится теткой Тому. Про нее и вдову Дуглас рассказывается в упомянутой уже книжке, вообще говоря, правдивой, если не обращать внимания на некоторые в ней прикрасы. Что касается до Мэри, то о ней будет речь впереди.

Обо мне самом кое-что сообщается в «Похождениях Тома Сойера». Там рассказывается, как мы с Томом нашли деньги, спрятанные разбойниками в пещере, и таким образом разбогатели. На долю каждого из нас пришлось по шесть тысяч долларов чистым золотом. Странно было даже смотреть на такую уйму де нег, сложенную правильными столбиками. Судья Тэтчер забрал все эти деньги и отдал их на проценты, вследствие чего они приносили каждому из нас по доллару в день, в продолжение целого года, то есть гораздо больше, чем мы в состоянии были тратить. Вдовушка Дуглас взяла меня к себе в дом, смотрела на вашего покорного слугу как на родного сына и задалась намерением его цивилизовать. Принимая во внимание убийственно правильный и приличный образ жизни вдовушки, мне было у нее до крайности тяжело, и, когда пришлось совсем уж невтерпеж, я от нее сбежал. Очутившись снова в лохмотьях и в большой бочке из-под сахарного песка, я было почувствовал себя опять свободным и довольным, но Том Сойер меня разыскал. Он уговорил меня вернуться к вдовушке и держать себя благопристойно, обещав в награду за это принять меня в шайку разбойников, которую собирался организовать. Ввиду такого заманчивого обещания, я немедленно же вернулся к вдовушке.

Увидев меня, она расплакалась, назвала меня бедным заблудшим ягненком и надавала мне множество других подобных же прозвищ, не имея, впрочем, ни малейшего желания меня оскорбить. На меня опять надели новое платье, в котором я все время обливался потом и чувствовал себя так, как будто все мое тело сведено судорогами. Все вошло опять в прежнюю ко лею. Вдовушка созывала всю семью к ужину по колоколу. Заслышав звонок, надлежало тотчас же явиться в столовую, а между тем, добравшись туда, все-таки нельзя было заручиться немедленно чем-нибудь съестным: приходилось ждать, пока вдовушка, склонив голову, пробормочет малую толику над блюдами, хотя с ними и без того все, по-видимому, обстояло благополучно. Все было сжарено и сварено в меру. Иное дело, если бы подали на стол бочонок какой-нибудь мешанины; тогда заклинания могли бы, пожалуй, оказаться кстати: содержимое лучше бы перемешалось, выпустило бы из себя сок и стало бы вкуснее.

После ужина вдовушка доставала большую книгу и принималась меня учить про Моисея и тростники. Я выбивался из сил, чтобы узнать про него всю подноготную, и с течением времени добился от вдовушки объяснения, что этот самый Моисей давным-давно уже умер. Тогда я совершенно перестал им интересоваться, потому что не спекулирую такими товарами, как мертвецы.

Через весьма непродолжительное время я ощутил желание курить и попросил вдовушку дозволить мне это; она не согласилась – объявила курение нечисто плотной, грязной привычкой и потребовала, чтобы я совсем от него отказался. Люди сплошь и рядом во обще таковы – они увлекаются вещами, о которых ровнехонько ничего не знают. Вот хоть бы госпожа Дуглас: увлекалась Моисеем и постоянно твердила про него, хотя он, сколько мне известно, не доводился ей родней. К тому же от него не могло получиться ни малейшего прока для кого-либо, так как он ведь давно уже умер. При всем том, госпожа Дуглас страшно набрасывалась на меня за курение, в котором все-таки был некоторый прок. А между тем, сама вдовушка нюхала табак и не находила в этом ничего дурного, без сомнения, потому, что делала это сама.

К госпоже Дуглас только что приехала и поселилась на жительство мисс Ватсон, довольно худощавая старая дева в очках. Вооружась азбукой, она напустилась на меня и беспощадно обрабатывала чуть не целый час, пока вдовушка не упросила ее отпустить мою душу на покаяние. Я и в самом деле не мог бы выносить долее такую пытку. Затем, приблизительно с час, стояла смертная скука. Я то и дело ерзал на стуле, а мисс Ват сон ежеминутно меня останавливала. «Сидите смирно, Гекльберри! – Не болтайте ногами! – К чему вы так скрючиваетесь?! – Держитесь прямее! – Не зевайте и не потягивайтесь, Гекльберри! – Неужели вы не можете вести себя благопристойнее?» – говорила она мне, а затем принялась объяснять, что при таком дурном поведении не мудрено угодить в очень нехорошее место, именуемое адом. Я по простоте души решил, что мне не мешало бы там побывать, и откровенно сообщил ей об этом. Она ужасно взбесилась, хотя с моей стороны не было тут ни малейшего дурного умысла. Мне вообще хотелось уйти куда-нибудь; куда именно – было для меня совершенно безразлично, так как я жаждал, в сущности, только перемены. Старая дева объявила, что с моей стороны было очень дурно говорить такие вещи, что сама она ни за что на свете не скажет ничего подобного и намерена жить так, чтобы попасть в место злачное, «идеже праведные упокоиваются». Я лично не видел для себя ни малейшей выгоды находиться в одном месте с нею, а потому решил в уме своем не делать ни малейших к тому попыток. Впрочем, я не стал ей рассказывать о своем решении, так как это могло бы ее только рассердить и не принесло бы мне никакой пользы.

Мисс Ватсон, почувствовав себя пущенной в ход, не могла скоро остановиться и продолжала мне рас сказывать про место злачное. Она уверяла, будто по павшему туда человеку живется прекрасно: он целый день до скончания веков только и делает, что расхаживает себе с арфой и поет. Меня эта перспектива особенно не прельщала, но я не высказал ей своего мнения, а только спросил, как она думает: попадет ли Том Сойер в место злачное или нет? Она тяжело вздохнула и, помолчав немного, ответила в отрицательном смысле. Я этому очень обрадовался, так как мне до чрезвычайности хотелось с ним не разлучаться.

Мисс Ватсон продолжала меня шпиговать; мне это очень надоело и наскучило. Под конец, однако, при звали в комнату негров, принялись читать молитвы и разошлись по спальням. Я ушел в свою комнатку со свечою, которую и поставил на стол, а затем, усевшись возле окна на стул, пробовал думать о чем-нибудь позабавнее, но у меня не выходило ничего путного. Мне стало так грустно, что в эту минуту хотелось даже умереть. Звезды блестели, казалось, как-то печально; из леса доносился грустный шелест листвы; где-то вдалеке кричала сова, разумеется, над покой ником; слышалось завывание собаки и жалобный крик «уйв-поор-вилль», предвещавший чью-то смерть; ветер принимался что-то нашептывать, чего я не мог разо брать, но отчего у меня выступил по всему телу холодный пот. Затем я услышал из леса глухой голос мертвеца, которому надо, но не удается высказать то, что лежит у него на душе. Бедняга не может спокойно лежать в своей могиле и должен бродить по ночам в ненадлежащих местах. Я совершенно упал духом и огорчился особенно тем, что у меня не было под рукой никакого товарища. Вскоре, однако, спустился на меня паук и пополз по моему плечу.

Я поспешно стряхнул его с себя, а он упал прямо на свечу и, прежде чем я успел пошевельнуться, весь сморщился и обгорел. Я знал и сам, что это было страшно дурное предзнаменование и что гибель паука принесет мне несчастье. Это меня до такой степени расстроило, что я чуть не разодрал на себе одежду. Правда, что я тотчас же встал и трижды обошел вокруг комнаты по одним и тем же следам, каждый раз осеняя себя крестом, а затем перевязал клок своих волос ниточкой, чтобы обезопасить себя таким образом от ведьм. Тем не менее я все-таки не мог чувствовать себя совершенно спокойным. Это помогает, когда вместо того, чтобы приколотить найденную лошадиную подкову над дверьми, ее потеряешь, но я никогда не слышал, чтобы можно было подобным же образом предотвратить несчастье после того, как случится убить паука.

Дрожа всем телом, я уселся опять на стул и достал себе трубку, собираясь курить. В доме теперь стояла мертвая тишина, и вдовушка никоим образом не могла узнать о моей проделке. Но вот, по истечении долгого времени, я услышал, как часы где-то далеко в городе начали бить: бум, бум, бум… Они пробили двенадцать раз, и затем все опять стихло и даже стало как будто тише, чем прежде. Вскоре после того я услышал, как внизу, в темноте, в чаще деревьев хрустнула ветка, и, затаив дыхание, стал прислушиваться. Тотчас же после того раздалось оттуда кошачье мяуканье: «Мяу-мяу!..» «Ну, это ладно», – сказал я сам себе и тотчас же ответил в свою очередь: «Мяу-мяу!..» – по возможности мягким и нежным тоном, потушил свечу, вылез из окна на крышу сарая, потихоньку скатился по ней, спрыгнул наземь и пробрался в чащу деревьев. Там, действительно, я увидел поджидавшего меня Тома Сойера.

## Глава II

Мы с Томом счастливо спасаемся от Джима. – Джим. – Шайка Тома Сойера. – Глубокомысленные планы.

Мы шли на цыпочках между деревьями, направляясь к дальнему концу сада и пригибаясь так, чтобы ветки не цеплялись нам за головы. Проходя мимо кухни, я споткнулся о корень какого-то дерева и упал, причем наделал, разумеется, малую толику шума. Мы прилегли к земле и лежали совершенно неподвижно. Джим, рослый негр девицы Ватсон, сидел как раз в дверях, на пороге. Мы различали его совершенно явственно, так как в кухне горела свеча. Он встал, вытянул шею, молча прислушивался с минуту и затем спросил:

– Кто там?!

Не получая ответа, он снова начал прислушиваться, а потом вышел на цыпочках из кухни и остановился как раз в промежутке между мною и Томом. Мы были от него так близко, что чуть не дотрагивались до него. В течение нескольких минут, показавшихся мне очень долгими, не слышно было ни одного звука, а между тем мы все трое почти касались друг друга. Как раз в это время у меня зачесалось возле щиколотки, но я не осмелился почесаться. Вслед за тем у меня страшно засвербило возле уха, а потом на спине, как раз между плечами. Мне казалось, что я просто-напросто умру, если вздумаю удержаться дольше. Кстати, мне доводилось замечать не раз впоследствии за собою это свойство: как толь ко находишься в приличном обществе или на похоронах, пытаешься уснуть, не чувствуя к этому особенной охоты, – короче говоря, каждый раз, когда чесаться совсем некстати, непременно ощущается позыв к этому чуть ли не в тысяче местах. Вскоре, однако, Джим прервал молчание и спросил:

– Кто же ты такой? Где вы?! Разорви пес моих кошек, если я не слышал здесь что-то такое! Ну, ладно! Я уже знаю, что сделаю! Я сяду вот здесь и стану слушать, пока не услышу что-нибудь опять.

Усевшись на тропинке так, что приходился как раз между мною и Томом, он прислонился к дереву и широко раскинул ноги, вследствие чего одна из них чуть не задела за мою ногу. Тогда у меня начал чесаться нос до того, что слезы выступили на глазах, но я все-таки не смел чесаться; затем что-то принялось меня щекотать внутри носа и, наконец, прямо под носом над губою. Не знаю, право, как мне удалось сдержаться и лежать смирно. Такое злополучное со стояние длилось минут шесть или семь, но эти минуты казались мне вечностью. У меня чесалось в одиннадцати разных местах; я чувствовал, что не в силах выдержать ни одной минуты более, а потому стиснул зубы и решился попытать счастья. Как раз в это мгновение Джим принялся тяжело дышать и тотчас же после того захрапел. Я не замедлил тогда успокоиться и прийти в нормальное состояние. Том подал мне сигнал, легонько зачавкав губами, и мы поползли далее на четвереньках. Когда мы отползли футов на десять, Том шепнул мне, что недурно было бы при вязать Джима шутки ради к дереву, но я категорически отказался, объяснив, что негр может проснуться и поднять такой крик, что разбудит весь дом, а тогда откроется мое отсутствие. То́му пришло тут неожиданно в голову, что он захватил с собой слишком мало свечей, а потому он изъявил желание зайти на кухню и позаимствовать там. Я советовал ему воздержаться от подобной попытки, так как Джим мог тем временем проснуться и отправиться туда тоже. То́му хотелось, однако, совершить во что бы то ни стало какой-нибудь рискованный подвиг. Мы вдвоем с ним поэтому пробрались тихонько на кухню и раздобыли там три свечи, в уплату за которые Том положил на стол пять центов. Затем мы вышли из кухни, и мне страшно хотелось убраться оттуда подальше, но я ни как не мог совладать со своим товарищем. Он пополз опять на четвереньках к тому месту, где спал Джим, чтобы сыграть с негром какую-нибудь шутку. Я ждал его с нетерпением, и мне казалось, что он очень медлит, так как всюду кругом стояла мертвая тишина.

Тотчас же по возвращении Тома мы продолжали свой путь по тропинке, обогнули садовый забор и постепенно взобрались по крутому склону холма на самую вершину. Том рассказал мне при этом, что снял с головы Джима шляпу и повесил ее на сучке того самого дерева, под которым спал негр. Джим при этом слегка зашевелился, но не проснулся. Впоследствии Джим уверял, что ведьмы его околдовали, при вели его в состояние невменяемости и разъезжали на нем по всему штату, а затем снова усадили под де ревом и, чтобы устранить все сомнения, повесили его шляпу на сук. На другой день, повторяя этот рассказ, Джим добавил, что ведьмы съездили на нем в Новый Орлеан, и после того, с каждым новым пересказом, все более расширял область своих странствований. Под конец выяснилось, что ведьмы ездили на нем по всему свету, замучили его чуть не до смерти, жесточайше намяли ему спину. Понятное дело, что Джим ужасно этим возгордился. Дело дошло до того, что он почти не удостаивал других негров своим вниманием. Они приходили иногда за несколько верст по слушать его похождения, и он стал пользоваться в их среде необыкновенным уважением и почетом. Совершенно чужие негры стояли иной раз возле забора, разинув рты, и глядели на Джима, словно на какое-то чудо. Когда стемнеет, негры, сидя возле огонька на кухне, всегда толкуют между собой про колдунов и ведьм. Если кто-нибудь заводил такой разговор и пытался выказать себя по этой части сведущим человеком, Джиму стоило только войти и сказать: «Гм, разве вы знаете что-нибудь о волшебстве?» – и словоохотливый негр, словно кто-нибудь закупорил ему горло пробкой, тотчас же умолкал, а затем потихоньку стушевывался в задние ряды. Джим просверлил дырочку в пятицентовой монете и, продев в нее шнурок, носил монету постоянно на шее, объясняя, что это талисман, собственноручно переданный чертом, объявившим, что можно лечить им от всех болезней и, в случае надобности, вызывать колдунов и ведьм. Для этого следовало произнести только маленькое заклинание, которое он держал, разумеется, в секрете. Негры собирались к Джиму со всей округи и отдавали ему все, что у них имелось, только для того, чтобы поглядеть на эту пятицентовую монету, но ни под каким видом не соглашались до нее дотронуться, зная, что она побывала в руках у самого дьявола. Джим, в качестве слуги, пришел в полную негодность: до такой степени он сделался надменным и тщеславным после того, как лично повидался с чертом и возил на своей спине ведьм.

Взобравшись на самую вершину холма, находившегося позади дома госпожи Дуглас, мы окинули взглядом деревушку, лежавшую внизу, и заметили три или четыре огонька, мерцавших в окнах домов, где, вероятно, имелись больные. Звезды над нами сияли еще ярче этих огоньков, а внизу, за деревней, протекала река, шириной в целую милю, величественная и спокойная. Спустившись с холма, мы разыскали Джо Гарпера, Бена Роджерса и еще двух или трех мальчиков, поджидавших нас в старой заброшенной кожемятне. Отвязав лодку, мы сели в нее и спустились вниз по реке, приблизительно на две с половиной английских мили, до глубокой впадины нагорного берега.

Причалив там, мы сошли на берег и дошли до места, поросшего кустарником. Том взял со всех мальчиков клятву не выдавать его тайны, а затем провел нас сквозь самую густую чащу к пещере, находившейся в холме. Там мы зажгли свечи и про ползли на руках и коленях приблизительно шагов с полтораста сквозь низенький узенький проход. Затем этот подземный коридор сделался выше, так что можно было идти уже стоя. Том принялся заглядывать в разные боковые его ходы. Вскоре он нагнулся и исчез в стене, где никто посторонний и не заметил бы существования отверстия. Пришлось пробираться несколько десятков шагов опять по узкому коридору, а затем мы вошли в довольно обширное помещение, мглистое, сырое и холодное. Там мы остановились, и Том обратился к нам со следующим заявлением: «Теперь мы составим шайку разбойников, которая будет именоваться шайкой Тома Сойера. Каждый, кто хочет присоединиться к ней, должен присягнуть на верность товарищам и подписаться под этой присягой собственной своей кровью!» Том вытащил из кармана лист бумаги, на котором была написана присяга, и прочел ее нам вслух. Каждый мальчик принимал на себя клятвенное обещание стоять за шайку и не выдавать никогда ее тайн. Если кто-нибудь нанесет оскорбление мальчику, принадлежащему к шайке, обидчик и его семья немедленно должны быть умерщвлены тем из разбойников, кому это будет предписано атаманом. Получившему такое предписание воспрещается есть и спать до тех пор, пока он не умертвит намеченных жертв и не вырежет у них на груди крест, долженствовавший служить условным отличительным знаком шайки Тома Сойера. Лицам, не принадлежавшим к шайке, запрещалось пользоваться этим клеймом. Против виновного возбуждалось на первый раз судебное преследование, а в случае повторения он приговаривался к смерти. Если бы кто-либо из членов шайки осмелился раз гласить ее тайны, его ожидала страшная участь. Клятвопреступнику сперва перерезали бы горло, а затем сожгли его труп и рассеяли его пепел по ветру, вычеркнули бы его имя собственной кровью из списка разбойников и никогда больше о нем не вспоминали, иначе как с самыми ужасными проклятиями. Лучше же всего признавалось не вспоминать вовсе об изменнике и предать его имя вечному забвению.

Нам всем эта формула присяги очень понравилась, и мы расспрашивали Тома, неужели он сам придумал такую чудную вещь? Он чистосердечно сознался, что кое-что принадлежало ему лично, но большая часть была заимствована из книг, где описывались подвиги сухопутных и морских разбойников. По его словам, каждая порядочная разбойничья шайка непременно имела свою собственную присягу.

Некоторым из нас пришло на ум, что было бы недурно вырезать всю семью мальчика, изменившего шайке. Том признал эту идею блестящей и сделал тут же карандашом соответствующее добавление в присяжном листе. Тогда Бен Роджерс заметил:

– Ну, а вот, например, Гек Финн, у которого нет семьи! Как же мы применили бы к нему этот пункт?

– Да ведь у него есть отец, – возразил Том Сойер.

– Положим, что так, но его отца и с собаками теперь не разыщешь. Прежде, бывало, он пьяный валялся со свиньями в кожемятне, но вот уже около года, как о нем нет ни слуху ни духу.

По этому спорному вопросу возгорелись жаркие прения. Меня хотели было исключить из числа кандидатов в разбойники, ссылаясь на отсутствие семьи или вообще человека, которого в случае моей измены можно было бы зарезать, вследствие чего я оказывался будто бы в более выгодном положении, чем остальные члены шайки. Никто не мог придумать выход из этой ситуации, все мы находились в недоумении и молчали. Я готов был уже расплакаться, как вдруг у меня блеснула счастливая мысль: я предложил за себя в поручительницы мисс Ватсон.

– Если я вздумаю изменить, можно ведь будет ее зарезать!

Все тотчас же радостно воскликнули:

– Понятное дело, можно! Все, значит, теперь в порядке! Гек может поступить в шайку!

Каждый из нас уколол палец булавкой, чтобы до быть для подписи кровь, а я по неграмотности по ставил на присяжном листе крест.

– Ну, чем же будет промышлять наша шайка? – спросил Бен Роджерс.

– Единственно лишь разбоем и убийством, – отвечал Том Сойер.

– Что же будем разбивать? Дома, скотные дворы или…

– Нам неприлично заниматься такими делами! Это было бы не разбоем, а просто грабежом; мы же не грабители, а настоящие разбойники, рыцари большой дороги. Мы будем надевать на себя маски, останавливать дилижансы и кареты, убивать прохожих и отбирать у них деньги и часы.

– А разве непременно надо убивать?

– Разумеется, надо. Это считается лучшим способом разделываться с проезжими. Некоторые авторитеты держатся на этот счет другого мнения, но большинство находит всего уместнее убить, и концы в воду. Впрочем, можно будет приводить некоторых путешественников сюда, в пещеру и держать их здесь, пока они не откупятся.

– Как же они откупятся, когда мы все от них отберем?

– Не знаю, но только так уж принято у разбой ников. Я вычитал про выкуп в книгах, и нам следует принять это к руководству.

– Чем же мы станем руководствоваться, когда не понимаем, в чем дело?

– Мало ли что не понимаем, а все-таки должны руководствоваться. Ведь я же вам говорил, что это написано в книгах. Неужели вам бы хотелось отступить от печатного текста и заварить такую кашу, что потом даже не расхлебаешь?

– Все это тебе хорошо говорить, Том Сойер, но все-таки непонятно, каким образом станут откупаться у нас пленники, когда у них за душой не останется ни гроша? Что мы вообще станем с ними делать? В каком смысле, желал бы я знать, надо понимать слово «откупаться»?

– Должно быть, в иносказательном смысле. Вероятно, мы будем держать их у себя в пещере до тех пор, пока они не умрут своей смертью.

– Ну, вот это я понимаю! Так будет, пожалуй, ладно. Так можно было бы объявить с самого начала, что мы будем держать их здесь, пока не откупятся смертью. Нечего сказать, горькая будет их участь, когда у них кончится все съестное и они убедятся в тщетности попыток убежать отсюда!

– Странные вещи говоришь ты, Бен Роджерс! Разве можно убежать, когда здесь будет находиться часовой, готовый пристрелить их, как только они шевельнут пальцем.

– Часовой!!! Этого еще только не хватало! Неужели кому-нибудь из нас придется сидеть целую ночь без сна для того только, чтобы их караулить! Это было бы уже чистой глупостью! Отчего не взять добрую дубинку и не заставить их ею откупиться сейчас же, как только они сюда попадут?

– Нельзя, потому что в книгах ничего про это не написано! Весь вопрос Бена Роджерса заключается в том, следует ли нам поступать по правилам или же попросту действовать наобум. Ведь те, кто писал книги, знали, надеюсь, как именно следовало поступать? Мы с вами не могли бы их, разумеется, ничему на учить, напротив того, нам следует учиться у них. Поэтому, сударь, мы станем обращаться с пленными, как подобает, – по-печатному.

– Ну, ладно, я согласен на все, но только, без шуток, мне это кажется немного несообразным. Что же, будем мы убивать также и женщин?

– Ах, Бен Роджерс, если бы я был таким невежественным человеком, я все-таки не стал бы задавать столь диких вопросов! Разве можно убивать женщин?! Нет, извините, ни в какой книге не встречается ничего подобного. Женщин приводят сюда, в пещеру, и обращаются с ними до гадости вежливо, так что под конец они влюбляются в нас и не выказывают больше ни малейшего желания вернуться домой.

– Ну, что ж, пусть себе живут! Но только я такими делами заниматься не намерен. В нашу пещеру наберется такая уйма всякого бабья и молодцов, ожидающих выкупа, что в ней не останется места для самих разбойников. Впрочем, продолжайте, господин атаман, я не намерен вам возражать.

Малолетний Томми Барнс к тому времени уснул. Когда мы его разбудили, он пришел в очень дурное расположение духа, расплакался, объявил, что хочет идти домой к мамаше и не желает больше состоять в разбойниках.

Вся шайка принялась над ним смеяться и называть его плаксой. Это его рассердило, и он объявил, что по возвращении домой первым делом выдаст все тайны нашей шайки. Том Смарт дал малютке пять центов для того, чтобы его успокоить, и сообщил, что теперь все мы разойдемся по домам, а на следующей неделе соберемся, чтобы поразбойничать на славу и, без сомнения, убьем тогда немало народу.

Бен Роджерс объяснил, что ему можно отлучаться из дома только по воскресеньям, и выразил желание, чтобы шайка отправилась на добычу в ближайшее первое воскресение. Все прочие разбойники признали, однако, что по праздникам грех заниматься такими делами. Таким образом вопрос этот был улажен. Мы согласились собраться еще раз и назначить в самом непродолжительном времени день первого нашего выхода на большую дорогу. Затем, с соблюдением всех требуемых формальностей, мы выбрали Тома Сойера старшим атаманом и Джо Гарпера – его заместителем нашей шайки и вернулись восвояси.

Как раз перед рассветом я взобрался на крышу сарайчика и влез оттуда обратно в окно своей комнаты. Новое мое платье было все перепачкано и вымазано глиной, а сам я устал, как последняя собака.

## Глава III

Добрая головомойка. – Торжество Благодати. – Игра в разбойников. – Духи и волшебники. – Ложь Тома Сойера.

Утром я получил от старой девы добрую головомойку за то, что осмелился так безобразно выпачкать платье. Вдовушка меня не бранила. Она только вы чистила его самым тщательным образом и казалась при этом до того опечаленной, что я мысленно решил вести себя, если только это мне удастся, хоть некоторое время добропорядочно. Затем мисс Ватсон от вела меня в особую комнату и принялась там усердно молиться за мое исправление, но никакого толку из этого не получилось. Она велела мне молиться каждый день и обещала, что в таком случае мне ниспослано будет все, о чем я буду просить. Так в самом деле, однако, не вышло. Я хотя и пробовал, но у меня ничего путного не выгорало. Однажды я раздобыл себе удочку, но без крючков. Раза три или четыре молился я потом о крючках, но безуспешно. Я решил, что, должно быть, не умею как следует приняться за дело, и, улучив удобную минутку, попросил мисс Ватсон помолиться о ниспослании мне нескольких крючков к удочке. В ответ на мою просьбу она объявила, что я глуп как пробка, но не объяснила, почему именно пришла к такому заключению. Я сам тоже был не в состоянии сообразить, отчего подобная просьба с моей стороны показалась ей до такой степени глупой.

Раз как-то я ушел в лес и, усевшись там, принялся размышлять на эту тему. При этом невольно у меня возникали вопросы самого щекотливого свойства. Если человеку действительно ниспосылается все, о чем он просит, то отчего же отец Уинн не может вернуть себе деньги, потерянные им в неудачной спекуляции со свиньями? Отчего самой госпоже Дуглас до сих пор не была еще ниспослана украденная у нее серебряная табакерка? Уж на что усердно молится мисс Ватсон, а все-таки остается худощавой, как щепка!.. По здравому размышлению я решил, что россказни насчет барышей от молитвы – чистейший вздор. Я так объяснил и вдовушке, но она возразила, что молитвою приобретаются исключительно только духовные блага. Это было для меня совершенно уж темною водою вооблацех, но почтеннейшая госпожа Дуглас рассеяла мрак моего неведения, сообщив, что человек, удостоившийся таких благ, чувствует себя обязанным помогать другим, делает для других все, что может, заботится всегда о других и никогда не думает о себе самом. Для меня лично к числу других принадлежала тоже и мисс Ватсон. Я ушел опять-таки в лес, чтобы удобнее предаться размышлению, но не мог усмотреть ни малейшей выгоды для себя самого из обладания подобными духовными благами. Если бы для кого и мог получиться тут барыш, то именно только для других, а не для меня лично. Под конец я решил, что не стоит ломать свою голову над такими рассуждениями. Будь что будет! Потом, может быть, и выяснится в самом деле, как мне лучше всего по ступить. Иногда вдовушка принималась беседовать со мной и рассказывала о божественном Провидении так, что у меня просто начинали течь изо рта слюнки, но мисс Ватсон на другой же день, бывало, разрушит своими словами и объяснениями решительно все, что было создано перед тем ее сестрою, госпожою Дуглас. Постепенно начало у меня возникать убеждение, что, по всей вероятности, существуют два разных Провидения и что бедняге – простому смертному можно было бы еще жить припеваючи с помощью того Про видения, о котором говорила вдовушка, тогда как с божественным Провидением мисс Ватсон ему пришлось бы пропасть всенепременнейшим образом. Придя к такому заключению, я решил отдаться Про видению вдовушки, если Ему представится во мне какая-нибудь надобность. Вместе с тем, однако, я не мог сообразить, какую выгоду получит Оно от этой операции, так как сознавал себя простым, невежественным, грубым и неблаговоспитанным мальчишкой.

Родной мой отец находился в безвестном отсутствии уже более года, и это обстоятельство было для меня весьма приятно, так как я не имел ни малейшего желания опять с ним свидеться. В трезвом виде папаша имел привычку дубасить меня всегда, как только я попадусь ему под руку, а потому, когда он показывался где-нибудь по соседству, я старался уходить заблаговременно в лес. Недавно распространился было слух, будто мой отец утонул в реке, милях в двенадцати выше нашего местечка. Утопленника признали за моего родителя, так как он был такого же роста, как мой отец, одет в лохмотья и обладал необычайно длинны ми волосами. Лица распознать в точности было нельзя – вследствие долгого пребывания в воде оно успело совершенно уже разложиться. Говорили, будто утоп ленника нашли плавающим на спине. Его вытащили из воды и похоронили тут же, на берегу. Сперва было я поверил, что моей отец и в самом деле утонул, но мне нельзя было долго утешать себя такой мыслью. Обдумав хорошенько, я вспомнил, что утонувшие мужчины никогда не плавают брюхом вверх, и тотчас же сообразил, что вместо моего отца похоронили какую-нибудь женщину в мужском платье. После того меня стали опять мучить тревожные опасения. Мне лично вовсе не хотелось встретиться с папашей, но я был уверен, что он с течением времени непременно явится в нашу деревню.

В течение месяца мы несколько раз играли в разбойников, но потом мне это надоело, и я вышел из шайки. То же самое, впрочем, сделали и все остальные мальчики. Мы никого не ограбили и не убили, и только делали вид, будто занимаемся грабежом на большой дороге. Иногда наша шайка внезапно выскакивала из леса и мужественно нападала на стадо свиней или на телеги, в которых женщины везли овощи на рынок. Но мы при этом ограничивались всегда только демонстрациями. Том Сойер называл свиней золотыми слитками, а репу, морковь и т. п. – драгоценными уборами, украшенными самоцветными каменьями. Совершив такой набег, мы удалялись в пещеру, где каждый рассказывал о своих чудесах храбрости и о том, скольких купцов, путешественников и солдат он убил и смертельно ранил. Я, признаться, не видел во всем этом для себя ни малейшего прока. Как-то раз Том велел одному из наших мальчиков бегать по округе с зажженной палкой, называвшейся у нас «слоганом» и служившей условным знаком для шайки собраться вместе и выступить в экспедицию. Атаман объявил нам, что получил от своих шпионов секретные сведения о приближении богатого каравана. Большая партия испанских купцов и богатых арабов должна была расположиться завтра лагерем в «пустом» ущелье. Караван будет состоять из двухсот слонов, шестисот верблюдов и более тысячи крупных мулов, навьюченных бриллиантами. В охраняющем его отряде насчитывается всего только четыреста солдат. Атаман приказал нам устроить засаду, перебить всех солдат до единого и захватить драгоценности. Нам предписано было отточить сабли, тщательно зарядить ружья и держаться наготове. Надо заметить, что мы принимали такие меры предосторожности каждый раз, когда предстояло совершить нападение на какую-нибудь телегу, нагруженную репой. Сабли наши изготовлялись из длинных щепок, а ружьями служили палки от швабр, пришедших уже в негодность. Несмотря на все наши усилия отточить сабли и зарядить ружья, первыми нельзя было рубить, а вторыми – стрелять. Поэтому мне как-то не верилось, что мы могли справиться с такой толпой испанцев и арабов, но зато мне очень хотелось посмотреть на слонов и верблюдов, и на следующий день, в субботу, я добросовестно занял пост, предназначенный мне в засаде. По сигналу мы устремились из леса и с громкими криками бросились с холма на караван, который должен был находиться внизу. На самом деле мы не нашли там ни испанцев, ни арабов, ни слонов, ни верблюдов. Вместо всего этого мы встретились с праздничной прогулкой младшего класса нашей сельской школы. Мужественная наша атака напугала детвору и заставила ее обратиться в бегство вверх по долине, оставив нам в добычу несколько пирожков и кусок ветчины. Впрочем, Бен Роджерс подобрал, кроме того, растрепанную куклу, а Джо Гарпер раздобыл себе молитвенник и какую-то назидательную брошюрку, но как раз в это время учительница произвела на нас контратаку с такой энергией, что мы побросали решительно все и поспешно ретировались. Я вовсе не видел бриллиантов, о чем и объявил Тому Сойеру. Он принялся, однако, меня уверять, что перед нами были целые горы бриллиантов, принадлежавших испанским и арабским купцам, которые везли их на слонах, вер блюдах и мулах.

– Отчего же мы не видели ничего этого? – спросил я.

– Если бы ты не был таким невежественным молокососом и прочел книгу, озаглавленную «Дон Ки хот», то даже и не стал бы обращаться ко мне с такими смешными вопросами. Во всем виновато тут волшебство, – уверял меня атаман. – Целые сотни солдат, слоны, драгоценности и все такое прочее были тут налицо, но враждебные волшебники, желая нам на солить, превратили в одно мгновение богатый караван в детскую воскресную школу.

Я объявил, что в таком случае нам следовало бы непременно пойти войной на волшебников, но Том Сойер возразил, что такое предложение свидетельствует только о моей крайней молодости и неопытности.

– Прими во внимание, что волшебник может в любую минуту вызвать целую сотню подчиненных ему духов, которые искрошат тебя в мелкие кусочки, прежде чем ты успеешь выговорить такое, например, слово, как «Джек Робинзон». Они вышиною с большое дерево, а толщиною приблизительно с нашу церковь.

– А кто же мешает нам призвать к себе на помощь таких же духов? Разве мы не сможем задать тогда трепку волшебникам?

– Да как же ты их вызовешь, этих духов?

– Доподлинно этого не знаю. Но ведь волшебники вызывают же их каким-нибудь способом!

– Ну да, они принимаются тереть суконной тряпочкой старую жестяную лампу или железное кольцо, и тогда духи являются, смотря по надобности, в одиночку или целыми сотнями и тысячами. Гром гремит, молния сверкает, и все кругом наполняется дымом. Всякое отданное приказание они исполняют сейчас же и беспрекословно. Для них ничего не стоит вырвать с корнями из земли большую сосну и отколошматить ею по голове инспектора воскресной школы или любого другого, столь же влиятельного, человека.

– Что же заставляет их бесчинствовать таким об разом?

– Да вот именно это самое трение лампы или коль ца. Они должны повиноваться тому, кто занимается этим делом, и выполнять все, что он прикажет. Если он велит им выстроить дворец в сорок миль по фасаду из бриллиантов чистейшей воды, наполнить его леденца ми, или тянучками, или чем-нибудь иным в этом роде и принести туда дочь китайского императора, чтобы повелитель их мог на ней жениться, – они обязаны вы полнить его приказание, и притом не позже восхода солнца на следующий же день. Затем, если ты раздобудешь себе такую лампу или кольцо, то можешь приказать духам перевозить тебя вместе с дворцом куда тебе вздумается, из одного конца света в другой.

– Должно быть, эти духи совсем безмозглые дураки, – возразил я своему атаману. – Ведь им было бы гораздо выгоднее оставить такой дворец себе, вместо того чтобы таскаться с ним по свету, исполняя чужие капризы. Если бы я был одним из духов, меня на верное не удалось бы оторвать от собственных моих дел и вызвать к какому-нибудь болвану, который потирает сукном старую жестяную лампу.

– Ты все вздор мелешь, любезнейший Финн. Если бы ты был духом, то должен был бы явиться волей или неволей, как только тебя вызвали трением твоего талисмана.

– Да ведь я был бы тогда ростом с самое большое дерево, а толщиною примерно с церковь. Ну, что же! Если бы мне непременно пришлось явиться, я задал бы вызвавшему меня человеку такую трепку, что он невзвидел бы света Божьего, и отобрал бы у него свой талисман.

– Знаешь что, Гек Финн, с тобою не стоит говорить о подобных вещах. Ты в них понимаешь ровно столько же, сколько свинья в апельсинах!

Дня два или три я размышлял обо всем этом и затем решил произвести опыт. Раздобыв старую жестяную лампу и железное кольцо, я ушел в лес и принялся тереть их поочередно шерстяной тряпочкой до тех пор, пока пот начал литься с меня градом. Я хотел построить себе дворец и продать его, но эти расчеты оказались ошибочными, так как духи не по желали ко мне явиться. Тогда я решил, что все рас сказы про них были чистейшей ложью милейшего моего Тома Сойера. Впрочем, быть может, он и сам верил в своих арабов и слонов, но на меня лично они производили совершенно явное впечатление питомцев младшего класса воскресной школы.

## Глава IV

Медленно, но благонадежно. – Гек и судья. – Суеверие.

С тех пор прошло три или четыре месяца, насту пила настоящая зима. Все это время я почти ежедневно ходил в школу, выучился порядочно читать и малую толику писать. Мне была известна даже таблица умножения от «единожды один – один» до «шестью семь – тридцать пять». Дальнейшего я ни за что не мог вызубрить, даже если бы мне было суждено жить столько же лет, сколько Мафусаилу, и все время не сходить со школьной скамьи. Я в математике не силен и никаких дел с нею иметь не желаю.

Сперва школа была для меня ненавистной, но мало-помалу я к ней привык, и оказалось, что я могу ее выносить. Если она слишком уж мне надоедала, я от нее отлынивал. Тогда на другой день мне устраивали порку, которая производила на меня каждый раз очень хорошее впечатление, так как я чувствовал себя после нее гораздо веселее и бодрее. Чем дольше я посещал школу, тем легче становилось для меня туда ходить. Я начал как будто привыкать к жизни у вдовушки, так что меня там уже менее коробило, чем прежде. Правда, мне казалось еще довольно обременительным жить в доме и спать в постели, но до наступления холодов я время от времени уходил украдкой по ночам в лес и спал там до рассвета. Это доставляло мне в некотором роде облегчение. Прежнее житье-бытье нравилось мне все-таки больше, но я начинал немножко любить и нынешнее свое житье. Вдовушка говорила, что я медленно, но благонадежно продвигаюсь вперед и веду себя очень удовлетвори тельно, так что у нее нет никакого основания очень беспокоиться за меня и стыдиться.

Однажды утром я по нечаянности опрокинул за завтраком солонку и тотчас же схватил щепотку соли, чтобы перекинуть ее себе за левое плечо, дабы пред отвратить угрожавшее мне бедствие. Мисс Ватсон, си девшая как раз напротив, помешала мне выполнить эту необходимую процедуру, воскликнув: «Прочь руки, Гекльберри! Ты совсем не умеешь держать себя за столом». Вдовушка за меня заступилась, но тем не менее я знал как нельзя лучше, что это само по себе не могло отвести неминуемое несчастье. После завтра ка я тотчас же вышел из дома, так как чувствовал себя не в духе. Дрожь пробегала по всему моему телу, когда я задавал себе вопрос: действительно ли стрясется надо мной теперь беда и в чем именно она будет состоять? В некоторых случаях удается предотвратить такую беду теми или иными способами, но я знал, что на этот раз они неприменимы, а потому даже не пытался прибегать к предохранительным мерам. Впрочем, хоть я и был в очень подавленном состоянии, но все-таки внимательно всматривался во все окружающее, ожидая, что вот-вот сейчас со мною случится что-нибудь ужасное.

Спустившись в палисадник, я по ступенькам пере лаза перебрался через высокий забор на улицу. Земля была покрыта пластом свежевыпавшего снега толщи ною, по крайней мере, с дюйм, и на этом снегу я увидел отпечатки чьих-то следов, выходившие из соседней каменоломни. Человек, оставивший после себя следы, подошел к перелазу, постоял некоторое время около него, а затем удалился, идя вдоль садовой ограды. Мне показалось странным, отчего он не зашел в дом, если уже дошел до перелаза? Я никак не мог разъяснить себе это обстоятельство, но оно очень меня интересовало, так что я уже собирался пойти по следу, но предвари тельно нагнулся, чтобы обстоятельно его рассмотреть. На первый взгляд я не заметил ничего особенного, но вслед за тем мне бросилось в глаза изображение креста на левом каблуке сапога. Гвозди с большими шляпками были вколочены в каблук таким именно образом с целью отгонять бесовское наваждение.

В следующее мгновение я поднялся и устремился бегом вниз с холма, оглядываясь временами назад. Я не приметил, впрочем, позади себя никого и ничего подозрительного и благополучно добрался до дома судьи Татчера. Увидев меня, он спросил: «Что с тобой, мой мальчик? Ты совсем запыхался. Ты, может быть, пришел получить проценты со своего капитала?»

– Нет, сударь. Разве мне причитаются какие-нибудь проценты? – осведомился я.

– Да, за первое полугодие. Срок наступил как раз вчера вечером. Тебе следует получить более ста пяти десяти долларов, т. е. целое состояние для мальчика твоих лет. Не лучше ли будет положить эту сумму на проценты вместе с твоими шестью тысячами, потому что если ты возьмешь ее теперь себе, то, разумеется, промотаешь?

– Нет, сударь, я не расположен мотать деньги. Мне не надо ни процентов, ни капитала. Я бы желал, чтобы вы взяли их себе. Я хочу отдать вам все: и шесть тысяч долларов, и причитающиеся за них про центы.

Он с изумлением глядел на меня, как будто не понимая в чем дело, но под конец спросил:

– Что бы это могло значить, милейший мой мальчик?

– Пожалуйста, не расспрашивайте меня, сударь. Сделайте только милость, возьмите от меня эти деньги, – ответил я ему.

– Странно, очень странно! Что же такое случи лось? – продолжал осведомляться судья.

– Пожалуйста, возьмите себе мои деньги и не спрашивайте меня ни о чем, так как вы избавите меня этим от необходимости лгать.

Подумав немного, судья сказал:

– Гм! Кажется, что я понимаю теперь суть дела. Тебе надо продать все твое имущество. Так будет не в пример вернее! Ну, ладно. Я его у тебя куплю.

Написав несколько строк на листке гербовой бумаги, он прочел мне вслух содержание написанного и сказал:

– В документе значится, что ты уступаешь мне все твои имущественные права за условленную цену, которую и получил сполна. Ну, теперь изволь получить с меня доллар и подписывайся под документом.

Я подписался и ушел.

Упомянутый уже Джим, негр девицы Ватсон, был счастливым обладателем комка свалявшейся шерсти. Этот комок, толщиной в кулак, был извлечен из четвертого желудка быка и оказался талисманом, обла дающим волшебными свойствами. Джим утверждал, что там сидит дух, которому известна вся подноготная. Я пошел вечером к этому негру и рассказал ему, что мой папаша, без сомнения, вернулся, так как я собственными глазами видел на снегу его следы. Мне теперь желательно узнать, чего ради он вернулся и собирается ли он здесь остаться. Джим вытащил свой комок шерсти, побормотал над ним, поднял его вверх и уронил на пол. Он шмякнулся довольно крепко на пол и откатился всего лишь на какой-нибудь дюйм. Проделав раза два то же самое и с тем же самым успехом, негр стал на колени, приложил ухо к клубку шерсти и начал прислушиваться. Это оказалось, однако, бесполезным. Клубок молчал и, по словам Джима, не был расположен говорить. При этом он объяснил, что его талисман частенько отказывается открывать будущее, если не получит соответствующего денежного вознаграждения. Я сообщил Джиму, что у меня имеется старая истертая фальшивая монета в четверть доллара, которая никуда не годилась, так как медь уже слегка виднелась сквозь тонкий слой накладного серебра. Впрочем, если бы даже медь и не просвечивала, монету никто бы не принял, так как она стала слишком уже жирной на ощупь и каждый сразу мог бы догадаться, что она фальшивая (я решил в уме своем ничего не говорить про доллар, полученный от судьи). Может быть, впрочем, что комок шерсти согласится принять эту монету, так как, пожалуй, не сумеет отличить ее от настоящей серебряной. Джим понюхал поданный ему мною квартдоллар, попробовал на зуб, потер и объявил, что постарается всучить монету комку шерсти, выдав ее за настоящие деньги. Он объяснил, что он разрежет сырую картофелину, положит в нее фальшивый квартдоллар и продержит его там всю ночь. К следующему утру меди совсем не будет видно. Монета перестанет быть жирной на ощупь, и не только комок шерсти, но и жители нашего местечка, не задумываясь, примут ее за настоящую. Я и сам знал, что с помощью картофеля можно до биться такого результата, но в данную минуту как-то упустил это из виду.

Положив фальшивые четверть доллара в комок шерсти, Джим опять опустился на колени и прильнул к этому комку ухом. На этот раз негр объявил, что его талисман действует совершенно исправно и рас скажет мне всю мою судьбу, если только мне интересно узнать ее. «Пусть говорит», – объявил я. И действительно, комок шерсти принялся рассказывать Джиму, а Джим немедленно передавал это мне. Он объявил:

– Ваш старик отец не знает теперь и сам, что будет делать. Иной раз ему приходит на ум уйти, а потом он думает, что лучше, пожалуй, остаться. Для вас лучше всего сидеть совершенно спокойно в ожидании, пока старик на что-нибудь решится. Вокруг него летают два ангела: один из них белый, такой блестящий, а другой – совсем черный. Белому ангелу иной раз удается провести его немножко прямой дорогой; но как только подлетит черный ангел, ваш старичок сейчас же сбивается с пути. Никто теперь не может сказать наверняка, который из ангелов уведет его под конец с собою. Для вас самих, напротив, все обстоит благополучно. У вас в жизни будут большие неприятности и большие радости. С вами будут приключаться время от времени разные беды и не счастия, вы будете даже прихварывать, но каждый раз будете выздоравливать, и все окончится благополучно. На вашу жизнь будут иметь влияние две девушки, одна блондинка, другая брюнетка, одна богатая, другая бедная. Вы сперва женитесь на бедной, а потом мало-помалу и на богатой. Вам надо держаться возможно дальше от воды и воздерживаться от рискованных поступков, а то, чего доброго, как это предвидит ко мок шерсти, вас могут еще, пожалуй, повесить.

В тот же самый вечер, когда я со свечой в руках вошел в свою комнату, там сидел уже мой отец собственной персоной.

## Глава V

Отец Гека. – Любящий родитель. – Раскаявшийся грешник.

Входя в комнату, я запер за собой дверь, а затем, обернувшись, увидал его. Раньше я очень боялся отца, так как он меня беспощадно дубасил. И на этот раз мне показалось, будто я его боюсь, но в следующую минуту я убедился в своей ошибке. Меня, в сущности, только ошеломила неожиданная встреча с ним, – до того неожиданная, что в первую минуту как будто даже дух захватило, но тотчас же я убедился, что о каком-нибудь серьезном страхе перед отцом у меня и речи не было.

Отцу было уже лет под пятьдесят, и это бросалось в глаза. Волосы были у него длинные, косматые, обильно смазанные жиром. Они ниспадали ему прямо на лицо, так что его глаза блестели сквозь них, словно из-за решетки или, вернее, сквозь чащу кустарника. Волосы эти были совершенно черными, без малейшей примеси седины. Длинные взъерошенные усы и бакенбарды были тоже черны, как смоль. В тех местах, где можно было разглядеть лицо, на нем не замечалось и тени румянца. Оно отличалось чрезвычайной бледностью, но не такой, какая встречается у других людей. На эту белизну противно и страшно было глядеть, так как она напоминала собой белизну некоторых лесных жуков или же белобрюхой акулы. Что касается одежды, то она была вся изо драна и висела лохмотьми. Отец сидел, перекинув одну ногу на другую, так что щиколотка ноги покоилась на колене. Сапог на этой ноге был дырявый, и сквозь отверстия в нем торчали два пальца, которыми мой отец время от времени шевелил. На полу валялась его шляпа – старая, черная войлочная шляпа с измятой, вогнутой вовнутрь тульей.

Я стоял и глядел на отца. Он, в свою очередь, глядел на меня, откинувшись на спинку стула и слегка раскачиваясь взад и вперед. Поставив свечу на стол, я окинул взглядом комнату и увидел, что окно рас крыто. Отец, значит, влез ко мне в комнату по крыше сарайчика. Пристально оглядев меня с ног до головы, папаша проговорил наконец: «Ишь ведь, подумаешь, каким он ходит щеголем! Даже рубашки носит с на крахмаленными воротниками! Ты, должно быть, считаешь себя очень важной персоной, настоящим богачом».

– Может быть, считаю, а может быть, и нет! – возразил я ему.

– Не советую говорить со мной в таком тоне! Ты за мое отсутствие страшно заважничал и начал поднимать нос. Вижу, что мне придется порядком по сбивать с тебя спесь. Говорят, будто ты сделался человеком ученым, умеешь даже читать и писать? Уж не считаешь ли ты себя умнее отца оттого, что он не занимался такими глупостями? Я вышибу из тебя всю эту дурь. Скажи на милость, кто мог вбить в твою голову, будто тебе приличествует заниматься такими сумасбродными вещами? Желал бы я знать, кто именно осмелился это сделать?

– Вдовушка! Она велела мне ходить в школу.

– Так, значит, вдова Дуглас заварила всю эту ка шу? Ну, а по чьему приказанию она позволила себе вмешаться в дело, которое ее вовсе не касается?

– Никто ей ничего не приказывал.

– Ну, ладно, я проучу ее за вмешательство! Ну, а ты, любезный, слушай, что я тебе говорю: брось школу! Я задам им перцу за наглую дерзость воспитывать мальчишку так, чтобы он глядел свысока на отца и считал себя умнее родителей! Посмей ты только еще таскаться в школу! Я отучу тебя от этой мерзости! Твоя мать не умела ни читать, ни писать и умерла безграмотной. Никто из твоей семьи грамоте не учился. Я сам человек безграмотный, а ты теперь позволяешь себе так возноситься над нами! Нет! Я этого ни за что не потерплю. Слышишь ты это!!! Ну-тка, теперь покажи мне, пострел, как ты читаешь?

Я взял книжку и принялся читать что-то такое про генерала Вашингтона и войну за освобождение. По слушав меня с полминутки, он вырвал у меня книгу, швырнул ее об стену и сказал: «Довольно, теперь я вижу, что ты умеешь читать. Сперва, было, я немного сомневался, но теперь, дружище, пойми, что я не потерплю больше таких фокусов. У меня, ты сам знаешь, расправа коротка. Я буду присматривать за тобой, голубчик, и если подмечу, то задам тебе такую лупку, что твоей милости небо покажется с овчинку. Уж не собираешься ли ты поступить в пасторы? Хорош сынок, нечего сказать!» Взяв со стола раскрашенную синей, желтой и красной краской картину, он спросил:

– А это еще что?!

– Я получил это в награду за прилежание и успехи.

Он тотчас же разорвал картинку и объявил:

– Я не в пример лучше награжу тебя за прилежание, попотчевав ремнем из коровьей шкуры! Небось останешься доволен!

Он еще с минутку сидел, шевеля губами и бормоча себе что-то под нос, а затем сказал:

– Этакий, подумаешь, раздушенный франт! Чего у него только нет в комнате?! Кровать с простынями и одеялами, зеркало, коврики на полу, а между тем родной его отец спит вместе со свиньями в заброшенной кожемятке! Нечего сказать, хорош сынок!.. Ручаюсь, что прежде, чем ты от меня отделаешься, я отучу тебя от таких мерзостных затей и прихотей! Нечего тебе чваниться перед отцом и воображать себя Бог знает какой важной птицей! Говорят, кстати, будто ты стал богатым человеком. Нут-ка, что ты мне на это скажешь?

– Скажу, что это чистая ложь!

– Гляди мне прямо в глаза и берегись меня обманывать! Ты все равно меня, брат, не проведешь! Я не из таковских, а потому лучше и не пытайся врать. Я здесь в местечке уже целых два дня, и все мне рассказывали, что ты страшно разбогател. То же самое говорили мне и на реке, вдали отсюда, вниз по течению. Это и заставило меня вернуться. К завтрашнему дню изволь до стать мне все деньги! Они мне нужны.

– Денег у меня нет.

– Ты лжешь!!! Они у судьи Татчера! Изволь взять их у него завтра утром! Они мне нужны.

– Говорят же вам, что денег у меня нет. Спросите об этом у судьи Татчера. Он подтвердит это.

– Ладно! Я у него спрошу и заставлю раскошелиться, если он не хочет, чтобы я его самого притянул к суду. Ну, а сколько у тебя денег в кармане наличными? Подавай их сюда!

– У меня всего лишь один доллар, да и тот мне нужен…

– Меня вовсе не интересует, на что ты хотел его истратить! Отдай мне его сейчас, говорят тебе! Пони маешь?

Взяв у меня доллар, он испробовал зубом его доброкачественность и объявил, что сходит сейчас же в местечко за водкой, так как в течение целого дня ничего спиртного не пробовал. Выбравшись на крышу сарайчика, он снова просунул голову в окно и выругал меня за то, что я важничаю и пытаюсь сделаться умнее его. Я думал уже, что любящий родитель мой ушел, но он неожиданно вернулся, просунул голову в окно и посоветовал мне помнить про запрещение ходить в школу, так как устроит для меня где-нибудь по соседству засаду и отдует меня на все корки, если я вздумаю таскаться в такое непотребное место.

На следующий день, напившись пьяным, отец по шел к судье Татчеру, наговорил ему дерзостей и требовал, чтобы судья отдал ему мои деньги. Убедившись, что ему не удалось застращать Татчера, почтеннейший мой родитель поклялся, что принудит его судебным порядком вернуть деньги.

Желая избавить меня от напасти, судья и вдовушка подали в суд прошение и ходатайствовали о назначении надо мной опеки. Новый наш судья, однако, поступил недавно на службу и не знал моего старичка отца. По этому он объявил, что без крайней необходимости суд не вправе вмешиваться в отношения между родителями и детьми и разрушать семью. Было бы тяжким грехом отбирать от отца единственного его сына. При таких обстоятельствах судья Татчер и вдовушка оказались не в состоянии мне помочь и вынуждены были признать родительские права моего отца.

Это доставило моему папаше величайшее удовольствие: от радости он не мог даже усидеть на месте и объявил, что отдерет меня ремнем так, что у меня на всем теле не останется живого места, если я не раз добуду ему где-нибудь деньжат. Я занял тогда у судьи Татчера три доллара, получив которые, отец тотчас же напился пьяным и в таком виде начал слоняться по улицам местечка, устраивая всюду безбожный скандал: он кричал, ругался и, стащив где-то железную сковородку, колотил в нее нещадно, как в барабан. Таким образом бесчинствовал он чуть не до полуночи, когда его изловили и отвели в участок. На следующий день его препроводили в суд и засадили в тюрьму на целую неделю. Отец объявил, что совершенно доволен обои ми приговорами, вынесенными судьей, так как ему все-таки сохранили власть над сыном. Это вознаграждает его за все. По выходе отца моего из тюрьмы новый судья возымел намерение сделать из него человека. Он взял моего папашу к себе в дом, одел его опрятно, сажал обедать и ужинать со своей семьей и вообще благодетельствовал ему, как говорится, вовсю. После ужина судья принимался беседовать с папашей насчет трезвости и разных иных добродетелей, так что под конец мой старичок расплакался и объявил, что был до тех пор безумцем и сумасбродно губил свою жизнь, но теперь начнет ее сызнова и станет таким человеком, знакомства с которым никто стыдиться не будет. Он высказал надежду, что судья поддержит его в этом решении и не станет презирать за прежнее безумие. Судья изъявил моему папаше готовность расцеловать его за эти слова и залился от умиления слезами. Жена его тоже расплакалась. Папаша сказал тогда, что ближние до тех пор его не понимали. Судья объявил, что искренне этому верит. Старик сообщил во всеуслышание, что падший человек нуждается в сочувствии, судья подтвердил это, и все вместе пролили слезы. Когда пришла пора расходиться по спальням, папаша мой встал и, протягивая руку, сказал: «Взгляните на нее, почтеннейшие дамы и джентльмены! Возьмите ее и пожмите хорошенько! Рука эта до сих пор была рукою свиньи, но теперь она стала совсем иною: это рука человека, начавшего новую жизнь, – человека, который скорее умрет, чем вернется на прежний свой греховный путь. Заметьте себе эти слова и не забывайте, что они сказаны мною! Рука эта теперь чистая, и вы можете пожать ее без боязни».

Все один за другим пожали папаше руку и расплакались. Жена судьи пришла в такой экстаз, что даже поцеловала эту руку. Тогда мой старик подписал клятвенное обещание не брать в будущем хмельного в рот, поставив по неграмотности под ним крест. Судья объявил, что никогда еще в жизни не испытывал такого священного восторга, как в эту минуту, и вообще совсем растаял. Затем они устроили старику постель в лучшей парадной комнате. Ночью его начала страшно томить жажда. Он влез на крышу парадного подъезда, а оттуда спустился по колонке на улицу. Променяв в соседнем питейном доме свой сюртук на кувшин сорокаградусной водки, он взобрался обратно в парадную залу и провел очень весело ночь в беседе с кувшином. Под утро папаша был уже пьян, как сапожник, когда задумал вылезти опять на улицу. На этот раз, однако, он свалился с крыши подъезда, сломав себе левую руку в двух местах, и непременно бы замерз до смерти, если бы, с восходом солнца, его не увидели и не подобрали. Заглянув тогда в парадную комнату, нашли ее загаженной до такой степени, что надо было с осторожностью осматриваться, чтобы безопасно поставить на пол ногу.

Судье после того немножко взгрустнулось: он объявил, что моего старика отца можно было бы, пожалуй, исправить доброй ружейной пулей, но что другие исправительные средства навряд ли подействуют.

## Глава VI

Отец возбуждает судебное преследование против судьи Татчера. – Гек решается бежать. – Он обдумывает план побега. – Политическая экономия. – В бреду.

Старик вскоре вылечился, встал на ноги и тотчас же возбудил против судьи Татчера иск, требуя себе от него мои деньги. Одновременно с этим он принялся охотиться за мной, чтобы наказать меня за то, что я продолжал ходить в школу. Раза два ему удалось меня изловить и вздуть, но в большинстве случаев я от него благополучно убегал, так что он оставался с носом. Прежде мне не доставляло большого удовольствия ходить в школу, но теперь я решил, что назло папаше буду посещать ее аккуратно. Судебное разбирательство идет у нас, в Америке, как известно, черепашьим шагом, а что касается иска, предъявленного моим отцом, то он, по-видимому, совсем не трогался с места. При таких обстоятельствах мне приходилось время от времени занимать у судьи два или три доллара и отдавать их папаше, чтоб избавить себя от беспрестанной порки. Получив деньги, отец аккуратно каждый раз напивался и столь же аккуратно затевал в городе скандал, за что его неукоснительно сажали в тюрьму. Все это он выносил безропотно, так как подобная жизнь приходилась ему как нельзя более по вкусу.

Он принялся слишком уж часто бродить возле дома вдовушки, и госпожа Дуглас объявила ему, наконец, что если он не оставит ее в покое, то дело, пожалуй, кончится для него очень плохо. Это его окончательно взбесило, и он решил показать вдовушке, кто настоящий хозяин Гека Финна. Приняв такое решение, он подкараулил меня однажды весною, изловил и посадил в лодку. Проплыв мили три по реке вверх по течению, мы причалили к покрытому густым лесом Иллинойскому берегу. Тут не было никакого жилья, за исключением старого блокгауза, находившегося в такой чаще, где его можно было разыскать только зная на верное, что он там стоит. Отец держал меня все время при себе, так что мне никак не удавалось от него убежать. Мы жили в самом блокгаузе, а на ночь он запирал дверь на замок и ключ клал себе под голову. У отца имелось ружье, которое он, вероятно, где-нибудь стащил. Мы занимались охотой и рыбной ловлей.

Временами он запирал меня в блокгаузе и отправлялся мили за три вниз по течению, где и обменивал рыбу и дичь на водку; по возвращении домой он напивался, приходил в веселое настроение и задавал мне добрую трепку. Вдовушка разузнала под конец, где я находился, и подослала одного из своих знакомых, чтобы выручить меня, но папаша пригрозил застрелить его, как собаку, и таким образом заставил вернуться ни с чем. Вскоре после того я привык к житью в блокгаузе, и оно стало мне нравиться, за исключением, разумеется, побоев, довольно часто вы падавших на мою долю.

Мне жилось там действительно недурно. Я весело и беззаботно лежал целый день на брюхе, курил, удил рыбу и не имел надобности корпеть над книгами, долбя заданные уроки. Так прошло месяца два или больше. Платье на мне выпачкалось и ободралось, и я начал изумляться, каким вообще образом могло мне нравиться пребывание у вдовушки, где приходилось каждый день мыться, есть ножом и вилкой с тарелок, причесываться, ложиться спать и вставать в определенное время, постоянно сидеть над книгами и вы носить ехидные нападки злющей старой девы, мисс Ватсон. Я не чувствовал ни малейшей потребности туда вернуться. Вдовушка не любила крепких слов, а потому я совсем было перестал употреблять в разговоре проклятия, но у папаши я опять к ним привык, так как он не имел против них ровнехонько ничего. В окрестном дремучем лесу, вообще говоря, я чувствовал себя прекрасно.

Постепенно, однако, папаша стал уже слишком злоупотреблять вырезанным им специально для меня хлыстом из очень прочной и эластичной американской орешины. Обращение его со мной сделалось совершенно невыносимым, и чаша моего долготерпения переполнилась. К тому же он стал уходить в последнее время надолго из блокгауза, оставляя меня взаперти. Раз как-то отец не возвращался целых трое суток. Я ужасно соскучился в одиночестве и решил, что он, наверное, утонул и мне придется погибнуть в блокгаузе, откуда я ни под каким видом не выберусь. Мне стало положительно страшно, и я принялся обсуждать вопрос: каким образом мог бы я оттуда уйти. Перво начально никак не удавалось придумать сколько-нибудь подходящего способа. Сквозь окно в блокгаузе не могла проскользнуть и собачонка. Печная труба оказалась до такой степени узкой, что я не мог в нее пролезть. Двери были сколочены из толстых, массивных дубовых плах. Уходя из блокгауза, папаша никогда не оставлял в моем распоряжении ножа или какого-нибудь другого режущего инструмента, с помощью которого я мог бы высвободиться из заключения. Надо полагать, что я более сотни раз обыскивал все углы и закоулки в блокгаузе: я употреблял на это все мое свободное время, которое все равно надо было как-нибудь убить. На этот раз, впрочем, удалось кое-что найти: мне попалась на глаза старая заржавевшая пила без ручки, засунутая между потолочной балкой и брусьями, из которых была сколочена крыша. Смазав пилу салом, я тотчас принялся за работу. В заднем конце блокгауза была приколочена к бревнам лошадиная попона, чтобы защитить свечу, стоявшую на столе, от сквозного ветра; забравшись под стол, я приподнял попону и принялся выпиливать кусок нижнего бревна, достаточно большой, чтобы можно было пролезть в сделанное таким образом отверстие. Работа эта была долгая и трудная, но она все-таки приближалась к концу, когда я услышал в лесу выстрел из отцовского ружья. Я старательно скрыл все следы своей работы, опустил попону на место и спрятал пилу. Вскоре после того мой родитель вернулся в блокгауз.

Он оказался в обычном дурном расположении духа и рассказал мне, что ездил в город, где решительно все его дела идут из рук вон плохо. Адвокат папаши уверял, что непременно выиграет ему процесс и до будет деньги, если только иск дойдет до судебного разбирательства. К сожалению, имеется возможность отложить его в дальний ящик, чем судья Татчер, без сомнения, воспользуется. Ходили также слухи, будто вдовушка собирается вторично подать в суд просьбу о том, чтоб отобрать меня от отца и отдать ей под опеку. Полагали, что на этот раз просьба ее будет уважена. Это меня очень встревожило, так как я вовсе не хотел возвращаться к вдовушке, которая, разумеется, опять примется меня обтесывать и просвещать, – заставит ходить в тесной куртке, застегнутой на все пуговицы, и ежедневно зубрить уроки. Что касается моего старика, то он начал ругаться и проклинать ее, причем осыпал проклятиями все и вся, что приходило ему на ум, повторяя эту операцию многократно, дабы вполне увериться, что не сделал никаких упущений. Он закончил чем-то вроде общего проклятия, относившегося разом ко всем, кого он не знал по имени, а потому называл: «Как бишь их». Отослав всех этих незнакомцев в тартарары и водворив их там самыми страшными заклинаниями, папаша наконец оставил их в покое и принялся снова поносить вдовушку.

Он объявил, что посмотрит, как ей удастся заполучить меня у него; он будет смотреть в оба, и если попытаются сыграть с ним какую-нибудь шутку, то он упрячет меня в шести или семи милях от блокгауза в такое место, где они меня и с собаками не отыщут. В первую минуту заявление это подействовало на меня очень неприятно, но я тотчас же сообразил, что не стану дожидаться, пока папенька приведет свой план в исполнение. Отец послал меня к лодке, чтобы при нести оттуда привезенные им вещи. Там оказался мешок маисовой муки весом в пятьдесят фунтов, окорок ветчины, изрядный запас пороху и пуль, кувшин с водкой вместимостью в четыре галлона, старая книга и две газеты, предназначавшиеся на пыжи, и некоторое количество пакли. Я отнес порядочный груз в блокгауз, а затем вернулся к лодке и присел на ее нос, чтобы отдохнуть. Тщательно обсудив свое положение, я решил уйти, захватив с собою ружье и не сколько удочек. Разумеется, надо будет все время скрываться в лесу, не оставаясь долго на одном месте, но пробираясь все дальше и дальше, преимущественно ночью. Можно тогда жить охотой и рыболовством и уйти под конец так далеко, что ни отец, ни вдовушка меня ни за что не разыщут. Я рассчитывал, что папаша в эту ночь напьется до такой степени, что мне никто не помешает совсем пропилить отверстие в стене блокгауза и вылезти оттуда. Я был вполне убежден, что он напьется в стельку. Эти мысли до такой степени меня завлекли, что я ужасно замешкался. Вероятно, я просидел бы еще долго у лодки, если бы отец не кликнул меня и не спросил: «Что я, сплю или, может быть, утонул?»

Я снес тогда все остальные вещи в блокгауз. Начинало уже смеркаться. Пока я варил ужин, мой старик хлебнул разочек или два из кувшина и таким образом маленько согрелся, а затем принялся опять ругаться. Он пьянствовал уже и в городе, как называли из вежливости нашу деревню, и пролежал целую ночь в водосточной канаве. Благодаря этому на него стоило посмотреть. Человек, коротко знакомый с Библией, мог бы принять его за недоделанного Адама: он со стоял, казалось, целиком из глины и грязи. Каждый раз, когда спиртные пары начинали разбирать папашу, он обыкновенно принимался бранить на чем свет стоит правительство. Так и теперь он объявил:

– И это еще называют правительством!!! Потрудитесь только взглянуть на него и посмотрите, что это за мерзость. Вот, например, хотя бы наши законы! Они годятся только на то, чтобы отобрать от отца родного его сына, – ребенка, воспитание которого стоило Бог весть каких хлопот и издержек! И вот, когда этот малыш начинает подрастать, так что может кое-как работать и служить отцу хоть маленькой подмогой, закон отбирает его прочь и оставляет беднягу отца без всякой поддержки. И это называют правительством!!! Мало того!!! Закон стоит за старого судью Татчера и помогает ему лишать меня законной моей собственности! Вот каковы наши законы!!! Человек с капиталом более шести тысяч долларов должен, благодаря им, сидеть, с позволения сказать, в такой конуре, как этот блокгауз, и разгуливать в платьях, при личных какому-нибудь одичалому кабану! Нечего сказать, хорошее правительство. Понятно, что при таком правительстве человек не может добиться признания законного своего права. Иногда мне приходит на ум раз и навсегда покинуть здешние места. Без шуток, я говорил уже им об этом! Говорил прямо в лицо под лому старику Татчеру! Я говорил всенародно! Целые сотни свидетелей могут подтвердить это под присягой! Я изъявил готовность за два цента оставить эту не годную страну и никогда более сюда не возвращаться. Именно таковы были мои собственные слова! Взгляните только на мою шляпу, говорил я, если только ее можно назвать шляпой. Она ведь ни на что не похожа! Тулья проносилась чуть не насквозь, а все остальное налезает мне чуть не на подбородок. Когда я надеваю эту шляпу, можно подумать, что я ношу у себя на голове кусочек печной трубы. Так вот, говорю я, какую шляпу приходится мне носить! Кабы у нас был суд праведный и скорый, ведь я оказался бы одним из первых богачей в нашем городе! Да, поду маешь, чудное у нас правительство! Право, чудное! Подумай только! Сюда приехал из Огайо свободный негр, мулат, почти такой же белый, как я сам. Он носил чистую накрахмаленную рубашку и модный блестящий цилиндр. Во всем городе не было человека, одетого таким щеголем! Чего только у него не было! Золотые часы с цепочкой, трость с серебряным на балдашником, ну, одним словом, как на него посмотреть, подумаешь, что это богатейший седовласый на боб во всем штате! Мало того, утверждали, будто он состоит где-то профессором в университете, может говорить на всех языках и знает всевозможные науки! Это еще не все! Говорили, будто у себя на родине он может участвовать в выборах и подавать голос. Это уже вывело меня совершенно из себя. Я думал, к чему же придут в таком случае Северо-Американские Со единенные Штаты? Как раз на этот день были назначены выборы, и если бы я не был тогда слишком пьян, я непременно отправился бы тоже на голосование, но когда мне сказали, что у нас имеется такой штат, в котором дозволяется этому негру тоже подавать голос, я отступился и объявил, что никогда больше не стану участвовать в голосовании. Это были собственные мои слова, сказанные во всеуслышание! Пусть Соединенные Штаты теперь пропадают. Мне это совершенно безразлично, я все-таки, пока жив, не стану более участвовать в выборах. И как этот негодяй негр позволял себе важничать! Он не хотел посторониться и уступить мне дорогу, пока я не столкнул его с тротуара. Я говорил всем и каждому: почему этого негра не схватят и не продадут с аукциона? Что же, спрашивается, мне ответили? По закону этого негра нельзя было продать, пока он не прожил в штате полгода. Между тем для него срок этот еще не вышел. Но опять-таки, какое это правительство, коли оно не может продать с аукциона свободного негра, который не прожил в штате шести месяцев! Оно называет себя правительством, – позволяет считать себя таковым и, пожалуй, думает, что оно в самом деле правительство, а между тем сидит сложа руки целых шесть месяцев, прежде чем примет, наконец, надлежащее решение продать с публичного торга заважничавшего бродягу, дьявольского мерзавца и негодяя негра, который разыгрывает из себя профессора, ходит в чистых на крахмаленных рубашках и…

Папаша был в таком возбуждении, что не обращал ни малейшего внимания на то, куда именно носили его старые, расслабленные, пьяные ноги. Вследствие этого он наткнулся прямёхонько на бочонок с соленой свининой, через который и полетел вверх тормашками, причем жестоко ободрал себе обе ляжки. Он заключил поэтому свою речь букетом избраннейших непечатных выражений, направленных большей частью против негров и правительства, хотя, конечно, кое-что перепало также и на долю бочонка. Папаша долго прыгал по блокгаузу, сперва на одной ноге, потом на другой, придерживая то одну, то другую ляжку, а потом, обозлившись, дал изо всех сил такого пинка левой ногой бочонку, что тот даже загрохотал. Поступок этот со стороны моего родителя оказался не совсем благоразумным, так как левый сапог у него просил есть, выражаясь техническим термином; из него именно и торчали два пальца. Папаша расшиб их теперь так, что взвыл совсем по-звериному, бросился прямо на грязный пол и, ухватясь за окровавленные пальцы, принялся кататься из стороны в сторону, разражаясь великолепнейшими проклятиями, перед которыми все прежние отступали положительно на задний план. Он сам, по крайней мере, хвастался этим впоследствии. Ему доводилось слушать отборнейшую ругань старика Соуберри Хагана, и он уверял, будто ему удалось теперь превзойти старика, но весьма возможно, что в данном случае мой родитель позволил себе прихвастнуть.

После ужина папаша серьезно принялся за кувшин с водкой, объявив, что там ее достаточно, чтобы на питься два раза допьяна, а в третий раз до белой горячки. Это была, впрочем, его любимая поговорка. Я надеялся, что не более как через час он совсем свалится с ног, и тогда можно будет выкрасть у него ключ или же выпилиться на волю. Папаша пил очень добросовестно и наконец свалился на свою постель, но все-таки мне положительно не везло: ему не уда лось крепко заснуть. Напротив того, его сон был очень тревожен: он стонал, бормотал, размахивал руками и ногами, приподнимался, дико озирался кругом, снова опускался на одеяло и снова принимался стонать. Тем временем меня самого начала одолевать такая дремота, что глаза у меня положительно слипались, несмотря на все мои усилия этому воспрепятствовать. Под конец совершенно незаметным для себя образом я за снул, не успев даже погасить свечи.

Не знаю, сколько именно времени я спал, когда ужасающий вопль заставил меня проснутся. Это вопил мой родитель, который с диким, растерянным видом прыгал, как бешеный, по всему блокгаузу и кричал, что его жалят змеи. Он чувствовал, как они обвивались вокруг его ног и вползали ему на тело. От этого именно он откалывал такие отчаянные прыжки, испуская столь дикие вопли. Он уверял, будто одна из змей укусила его прямо в щеку, но я, при всем старании, не мог увидеть ни одной змеи. Очевидно, что змеи ему только мерещились. Вдруг он вскочил и принялся бегать по блокгаузу, крича во все горло: «Сними ее прочь, прочь! Она жалит меня прямо в затылок!» Никогда еще мне не случалось видеть на глазах у человека такое дикое, испуганное выражение. Вскоре, однако, отец утомился и, тяжело дыша, по валился на землю, а вслед за тем начал с изумительной быстротой кататься с боку на бок по полу, бешено вертясь кругом, отпихиваясь и отталкиваясь от чего-то руками, причем вопил и кричал, будто в него уже вцепились когтями черти. Мало-помалу, однако, он утомился и лежал некоторое время совершенно смирно, продолжая лишь потихоньку стонать. Наконец он совсем умолк и затих. Из леса доносилось до меня завывание сов и волков, благодаря которому окружавшая тишина казалась мне еще более страшной. Папаша лежал совершенно смирно в уголке. Постепенно он как будто очнулся, слегка приподнялся на локте, склонил голову набок, начал прислушиваться и потихоньку проговорил: «Это смерть! Топ, топ, топ!.. Они идут за мною, но я не хочу умирать!.. Они уже здесь!.. Они до меня дотрагиваются! Руки прочь! Они ведь такие холодные! Пустите меня!!! К чему я вам нужен?! Оставьте меня, беднягу, еще пожить». Он ползал на четвереньках, упрашивая кого-то отпустить его душу на покаяние, завернулся в одеяло и укатился под стол из сосновых досок, упрашивая и моля оставить его в живых, а затем принялся жалобно плакать. Папаша укутался с головой в одеяло, но я все-таки слышал, как он всхлипывал.

По прошествии некоторого времени он выкатился, однако, из-под стола, вскочил на ноги, свирепо осмотрелся кругом и вдруг, схватив со стола нож, неожиданно бросился на меня. Он гонялся за мною по всему блокгаузу, называя меня ангелом смерти и уверяя, что если зарежет меня, то я за ним более не приду. Я молил отца о пощаде, уверяя его, что я Гек, но он хрипло рас смеялся, объявив, что его не проведешь, и с диким ревом и проклятиями продолжал гоняться за мною. Поворачиваясь, чтобы увильнуть от папаши и проскользнуть под его вытянутой рукой, я чуть было не попался. Он ухватил меня за шиворот, и я уже думал, что настал мой конец, но, к счастью, мне удалось с быстротой молнии выскользнуть из куртки и таким образом спастись от занесенного уже ножа. Отец вскоре устал, сел на пол, прислонившись спиной к двери, и сказал, что отдохнет с минутку, а потом уж меня зарежет. Положив под себя нож, он добавил, что чуточку поспит, дабы подкрепиться маленько, и тогда уж расправится со мной по-свойски. Он и в самом деле уснул. Я взял тогда стул с продавленным сидением, осторожно вскарабкался на него, чтобы не делать лишнего шума, и снял со стены ружье. Попробовав в стволе шомполом, я убедился, что ружье заряжено, а затем, водворив шомпол на место, положил ружье на бочку с репой, нацелился в папашу и уселся за бочкой выжидать, когда он проснется и вздумает на меня броситься. Время тянулось для меня до невозможности медленно.

## Глава VII

Поджидаю отца. – Сижу взаперти. – Собираюсь бежать. – Бросаю труп в воду. – Вырабатываю план действий. – Отдыхаю.

– Эй, ты, мальчик, проснись, что ты там делаешь?

Я раскрыл глаза и осмотрелся кругом, стараясь уяснить себе, где я именно нахожусь. Оказалось, что солнце давно уже взошло и что я порядком выспался. Папаша, очевидно, чувствовавший себя не совсем здоровым, стоял надо мною и глядел угрюмо.

– Что ты делал с ружьем? – спросил он меня.

Сообразив, что отец, без сомнения, не имеет ни малейшего представления о собственных своих проделках, я ответил:

– Кто-то ломился к нам в двери, так я на всякий случай снял со стены ружье, чтобы было чем обороняться.

– Отчего же ты не разбудил меня?

– Я пробовал вас будить, но мне это не удалось: я никак не мог вас растолкать.

– Ну, ладно! Нечего тут растабарывать. Сходи на реку и посмотри, нет ли на удочке рыбки к завтраку. Я тоже сейчас вернусь.

Он отпер двери, и я, проворно шмыгнув из блокгауза, направился к берегу реки вверх по течению. Подходя к берегу, я заметил, что по реке плывут бревна, целые деревья, вырванные с корнем, куски древесной коры и тому подобная всякая всячина. Это свидетельствовало, что вода прибывала. Если бы я был теперь в городе, то, без сомнения, мог бы заработать хорошие деньги. Июльское половодье было для меня всегда счастливым временем. Как только вода поднималась, река каждый раз несла с собою массу бревен, обломки плотов, состоявших зачастую из дюжины бревен, связанных вместе, так что стоило их только ловить и продавать на лесные дворы или на лесопильни. Я шел вдоль берега, следя одним глазом за папашей, а другим за тем, что плыло мимо меня по реке, когда вдруг заметил, что приближается челн, великолепнейший челн, длиною сажени в две. Он плыл прямо по течению, скользя по воде, как утка. Я, не раздеваясь, бросился в воду головою вниз, как лягушка, и поспешно поплыл к челну, признаться, ожидая, что кто-нибудь лежит там на дне. Эту шутку нередко проделывают в наших местах, чтобы одурачить человека: бывало, поплывешь к лодке, которая кажется совершенно пустой, и собираешься за нее ухватиться, как вдруг хозяин ее встает и разражается громким хохотом. На этот раз, однако, челн действительно сорвало откуда-то с пристани и унесло вниз по течению. Я взобрался в этот челн и отвел его к берегу.

– Ну, – думаю, – то-то обрадуется мой старик! Он выручит за челн, наверное, долларов десять.

Подплыв к берегу, я убедился, однако, что папаши нет по соседству. Поэтому, когда я причалил в маленькой глубокой бухточке, совершенно закрытой от взоров густым лозняком, у меня мелькнула совершенно иная мысль. Я решил тщательно спрятать эту лодку и воспользоваться ею для своего побега. Вместо того, чтобы блуждать по лесу, я спущусь по реке миль на пятьдесят и расположусь где-нибудь лагерем. Это будет для меня гораздо спокойнее и удобнее, чем странствовать Бог знает в какую даль пешком.

Я был очень близко от нашей пристани, и мне казалось, будто слышны шаги моего старика, но тем не менее я успел спрятать лодку, а затем осторожно выбрался и, выглянув из-за куста плакучей ивы, увидел папашу довольно далеко от меня на тропинке. Он как раз целился из ружья в птицу. В следующее затем мгновение раздался выстрел. Очевидно, что отец ничего не заметил. Когда он подошел ко мне, я усердно старался вы тащить донную удочку. Он маленько побранил меня за медлительность, но я рассказал ему, что упал в реку и что это именно задержало меня. Он ведь и без того мог увидать, что я весь промок, а потому мои объяснения предупредили расспросы с его стороны. Мы изловили пять больших рыб и вернулись домой.

После завтрака мы легли поспать, так как оба порядком устали, но я, вместо того чтобы спать, начал думать о том, как было бы хорошо, если бы удалось удержать каким-либо образом папашу и вдовушку от розысков. Это оказалось бы гораздо вернее, чем прятаться от них, хотя бы даже на почтительном расстоянии. К тому же, мало ли что может случиться? Как хорошо ни прячься, а все-таки, чего доброго, разыщут. В течение некоторого времени я никак не мог придумать ничего путного. Папаша, в свою очередь, спустя несколько ми нут встал, испил немножко водицы и сказал:

– Если кто-нибудь вздумает в другой раз бродить около блокгауза, разбуди меня непременно, слышишь ты? Он приходил, наверное, с недобрым умыслом. Следовало бы его пристрелить. Смотри же, в следующий раз разбуди меня непременно!

Затем отец снова улегся и заснул, но его слова пода ли мне как раз ту мысль, которой мне недоставало: я сознавал теперь возможность устроиться так, что никому не придет в голову меня разыскивать. Около полудня мы с отцом вышли опять из блокгауза и направились вдоль берега; вода в реке быстро прибывала и несла с собой много лесных материалов. Между прочим, в на шу сторону направлялся обрывок бревенчатого плота из девяти связанных друг с другом бревен; мы пустились за ним на папашиной лодке, пригнали его к берегу, а затем пообедали. Другой человек на месте папаши обо ждал бы еще денек и попытался бы наловить побольше бревен, но такой образ действий был не во вкусе моего родителя; для него было достаточно и девяти бревен на один раз. Он должен был немедленно плыть в город и продать их там. Поэтому он запер меня на замок, сел в свою лодку и отплыл, примерно так в половине четвертого пополудни, ведя за собою на буксире плот. Я думал, что он навряд ли вернется до следующего утра, и, обождав, чтобы он отъехал на приличное расстояние, вытащил спрятанную мною пилу и принялся допиливать законченное почти отверстие в блокгаузе. Прежде чем папаша успел переехать через реку, я вылез уже из проделанной мною дыры. Он и его плот виднелись еще вдали на воде в виде маленького, едва заметного пятнышка.

Взяв мешок с маисовой мукой, я отнес его к бухте, где спрятан был мною челн; раздвинув ветви и лозняк, я уложил его туда. Затем я поступил таким же образом с окороком ветчины и кувшином с водкою; забрал весь имевшийся у папаши запас кофе и сахара, пороху, пуль и материала для пыжей. Кроме того, я прихватил ведро и флягу, жестяную миску и черпак, старую свою иглу, два одеяла, чугунный котелок, кофейник, удочки, спички и тому подобное, одним словом, все, что имело ценность хотя бы одного цента. Таким образом, блокгауз был совершенно пуст; топор оказался бы мне очень полезен, но в блокгаузе его не было: единственный топор, имевшийся у отца, был спрятан в штабеле дров, и я, на основании высших соображений, решился не брать его с собою. В заключение я отнес в свою лодку ружье, и таким образом у меня все было в должном порядке.

Пролезая многократно сквозь пропиленное отверстие и протаскивая сквозь него такую массу вещей, я оставил около него слишком заметные следы. Надо было скрыть их по возможности лучше, что я и сделал, тщательно разровняв песок и прикрыв им опилки. За тем я вставил выпиленный кусок бревна обратно на место, засунул под него три камешка, так как бревно было немножко кривое и не касалось земли, и опять подровнял песочек. С расстояния полутора или двух аршин человек, не знавший, что из бревна выпилен ку сок, ни за что не мог бы этого приметить; кроме того, дыра находилась в задней стене блокгауза, и вряд ли можно было ожидать, чтобы кто-нибудь стал осматривать ее сколько-нибудь тщательно. Я шел к своему чел ну каждый раз окольным путем, по тропинке, а затем спускался с нашей пристани в воду и пробирался по мелкому месту вдоль берега, не оставляя после себя ни каких следов. На всякий случай я прошелся еще раз этим путем и, остановившись на берегу, окинул тщательным взглядом реку. Не заметив ничего подозрительного, я взял из лодки ружье и ушел в лес с намерением поохотиться за кое-какими птицами, когда мне попался навстречу дикий поросенок. Свиньи, которым удается бежать с ферм в прериях, быстро дичают в наших местах. Застрелив поросенка, я принес его в блокгауз, захватив по дороге топор. С помощью этого топора я выломал двери блокгауза, причем беспощадно их из рубил и расколотил; притащив поросенка в блокгауз чуть не к самому столу, находившемуся у задней стены, я надрубил ему топором горло и положил его наземь для того, чтобы он там хорошенько истек кровью. Я употребил слово «наземь» потому, что дощатого пола в нашем блокгаузе не было, а его место занимала плотно утрамбованная земля. Взяв затем старый мешок, я положил туда парочку больших камней, весивших как раз столько, сколько я мог утащить, проволок мешок от того места, где лежал поросенок, до дверей и оттуда через лес до берега реки и там утопил его на глубоком месте. Нетрудно было заметить, что по земле что-то такое протащили. Я жалел, что не было со мною Тома Сойера, так как знал, что он непременно заинтересовался бы таким предприятием и изукрасил бы его гениальными изобретениями своей собственной фантазии. Навряд ли кто-нибудь мог сравниться с Томом Сойером по этой части.

В заключение я вырвал у себя из головы несколько волос, старательно окровянил топор, приклеил волосы кровью к его обуху и забросил топор в угол; затем по добрал поросенка, обхватил его полами своей куртки и прижал к своей груди для того, чтобы он не мог по нечаянности упасть. Таким образом я осторожно отнес его к реке на изрядное расстояние от дома вниз по течению, а затем бросил в воду. Тут пришла мне в голову новая блестящая мысль: я вынул из лодки мешок с мукой и отнес его назад в блокгауз. Поставив мешок на место, где он обыкновенно стоял, я прорвал у него на дне дыру пилою. Необходимо заметить, что у нас в блокгаузе не было ножей и вилок, так как папаша при приготовлении обеда и потреблении такового пользовался исключительно лишь своим большим складным ножом. Затем я протащил мешок шагов на сто по траве и сквозь лозняк, на восток от дома, к мелководному озеру миль в пять шириною, изобиловавшему камышом, а в это время года также утками. Из озера выходила с противоположной стороны речка, или проток, который впадал, разумеется, куда-то, но только не в на шу реку. Мука, просыпаясь помаленьку из дыры, образовала маленькую дорожку, которая вела к озеру; я бросил возле этой дорожки точильный брус моего отца в надежде, что его найдут оброненным как бы случайно. Завязав потом дыру веревкой, чтобы мука не могла более из него высыпаться, я отнес мешок и пилу назад в свой челн.

К этому времени уже стемнело, а потому я спустился в челне вниз по реке и остановил его под ивами, нависшими над водой, в ожидании, пока взойдет месяц. Для большей безопасности я привязал челн к стволу одной из ив, немножко закусил и улегся на дне челна, чтобы выкурить трубку и разработать план дальнейших действий. Я рассуждал сам с собою, что прежде всего, разумеется, пойдут по следу, оставленному мешком с камнями, до берега и начнут разыскивать мой труп; по том, без сомнения, доберутся по мучной дорожке до озера и примутся тщательно исследовать проток, который вытекает оттуда, в надежде найти разбойников, которые убили меня и ограбили блокгауз. Убедившись в моей смерти, никто не станет отыскивать меня в реке; разыскивать мой труп тоже никто не станет, а потому в самом непродолжительном времени оставят меня в покое. Ну и прекрасно! Я, значит, могу устроиться на жительство, где мне угодно. Джексонов остров будет для меня отличным пристанищем: я знаю его, как свои пять пальцев, и, кроме того, его никто никогда не посещает. Оттуда я могу переправляться ночью на лодке в город и запасаться там необходимыми для меня пред метами. Да, остров Джексона – самое подходящее для меня место.

Я порядком устал, а потому, придя к упомянутому решению, немедленно же заснул. Проснувшись, я не мог в первые минуты выяснить, где именно нахожусь. Я даже немного испугался и, усевшись в челне, начал тревожно оглядываться кругом, но вскоре вспомнил все, что требовалось, чтобы дать себе ясный отчет в положении дел. С того места, где я находился, можно было проследить на несколько миль течение реки; месяц светил так ярко, что я мог бы сосчитать все бревна, бесшумно скользившие, словно черные тени, в нескольких шагах от берега. Всюду стояла мертвая тишина; очевидно, что было уже очень поздно. Вдохнув в себя воздух, можно было чувствовать это по запаху: каждый, кому случалось бывать в наших местах, без сомнения, поймет, что я хочу этим сказать, а потому меня не особенно тревожит незнание совершенно правильных выражений для моей мысли.

Зевнув хорошенько, я потянулся, чтобы расправить свои члены, но только лишь собрался отвязать лодку и пуститься в путь, когда до меня донесся раздававшийся на воде шум. Тщательно прислушиваясь, я не замедлил выяснить себе его причину: это был глухой, равномерный стук весел, работавших в уключинах. Его можно было расслышать лишь благодаря полной тишине, царившей кругом. Выглянув из-под завесы ивовых ветвей, я действительно увидел вдали лодку, плывшую через реку, направлявшуюся к тому берегу, у которого я находился. Сколько именно было там людей, я не мог различить. Лодка постепенно приближалась, и когда на конец поравнялась со мною, я убедился, что в ней си дел всего лишь один человек. Я сейчас же решил, что это, быть может, папаша, хотя и не рассчитывал, что он вернется так рано. Лодку снесло ниже меня по течению, а затем, идя вдоль берега, она начала опять подниматься вверх, пользуясь тем, что у самого берега течение почти незаметно. Она прошла так близко от меня, что, протянув ружье, я мог бы дотронуться до человека, который ею управлял. Это был действительно мой отец, и к тому же совершенно трезвый; я заключил это из того, как он работал веслами.

Не теряя времени, я в следующую минуту бесшумно, но быстро поплыл по течению, держась все время в полосе тени, которую отбрасывал нагорный берег. Проплыв таким образом мили две с половиной, я повернул к середине реки и отошел от берега приблизительно на четверть мили или несколько более, так как знал, что придется вскоре проезжать мимо пристани паромной переправы. Если бы я плыл вблизи берега, то меня могли бы, пожалуй, увидеть с пристани и окликнуть; теперь же я укрылся между деревьями, которые несло вниз по течению, и, улегшись на дне челна, предоставил ему плыть вместе с ними.

Лежа там, я отдыхал и с наслаждением курил трубку, вглядываясь в безоблачное небо, раскинувшее надо мною свой полог. Никогда прежде я не воображал себе небо таким неизмеримо глубоким, каким оно представлялось мне теперь, когда я глядел на него в ясную лунную ночь, лежа на дне своего челна. Изумительно также, как далеко можно слышать на воде в такие тихие, ясные ночи. Я как нельзя лучше слышал раз говор на пристани у переправы и мог совершенно явственно различить каждое слово. Кто-то из пере возчиков заметил, что теперь время близится к долгим дням и коротким ночам, а товарищ заметил ему на это, что нынешняя ночь кажется ему особенно короткой. Оба они тогда рассмеялись. Шутник повторил еще раз свою остроту, которая опять вызвала смех. Затем оба перевозчика разбудили третьего, чтобы по тешить его той же самой шуткой, но он только за ворчал и попросил оставить его в покое. Первый из перевозчиков объявил, что познакомит с этим крылатым словцом свою старуху жену, которой оно, наверное, очень понравится, хотя ему самому случалось говорить еще более хлесткие и сильные слова. Кто-то заметил, что теперь около трех часов ночи и что, вероятно, рассветет не позже чем через неделю. Голоса посте пенно от меня удалялись, и я перестал уже различать отдельные слова, но все еще слышал неясный гул разговора, прерывавшийся по временам смехом.

Я спустился тогда уже намного ниже переправы. Усевшись в челне, я увидел Джексонов остров в двух с половиною милях вниз по течению. Остров этот, поросший высокими деревьями, стоял как раз посередине реки, в виде темной, сплошной громады, напоминавшей собою большой пароход с незажженными фонарями. Отмель, находившаяся перед островом, совершенно не была видна. Вода прибыла уже настолько сильно, что совершенно закрыла эту отмель. Течение вскоре принесло меня туда. Челн мой промчался мимо передней части острова с быстротою коня, пущенного вскачь, а затем попал в излучину, где вода как будто совсем не двигалась. Я причалил к острову со стороны, которая обращена к Иллинойскому берегу, и направил свою лодку в хорошо известную мне глубокую впадину. Мне пришлось для этого раздвинуть ветви нависших над нею ив. Когда я привязал свой челн в глубине этой бухты, никто, без сомнения, не мог бы его увидать с реки. Поднявшись на береговую кручу острова, я добрался до переднего его мыса и, усевшись на бревно, выброшенное там на берег, принялся глядел на величественную реку, увлекавшую с собою множество бревен и деревьев, вырванных с корнями. Оттуда я перенес свой взор на город, находившийся на расстоянии трех миль, так что можно было явст венно различить три или четыре мерцавших там огонь ка. Чудовищно громадный бревенчатый плот с водруженным на середине его фонарем находился приблизительно в миле от меня вверх по течению и быстро спускался к острову. Я следил за его приближением, и когда он почти поравнялся со мной, на нем раздалась команда: «Работай веслами на корме! Поворачивай голову влево!» Команда слышалась так явственно, как если бы хозяин плота стоял как раз возле меня.

На небе появилась уже узенькая серая полоска, предвещавшая рассвет, а потому я ушел в глубь леса и расположился там вздремнуть перед завтраком.

## Глава VIII

Сон в лесу. – Попытка поднять мертвое тело. – Настороже! – Занимаюсь исследованием острова. – Безвыходный сон. – Нахожу Джима. – Бегство Джима. – Предзнаменования. – Одноногий негр. – Валаам.

Когда я проснулся, солнце стояло так высоко, что, без сомнения, шел девятый час. Лежа на траве в прохладной тени, я думал о разных предметах, чувствуя себя совершенно довольным и спокойным. Сквозь один или два просвета доходили до меня солнечные лучи, но вообще-то высокие и развесистые деревья бросали от себя густую тень. Местами лишь виднелись маленькие светлые пятнышки, там, где свет проникал сквозь листву. Эти светлые места слегка колыхались от легкого ветерка. Парочка белок, сидя на соседней ветке, принялась, завидев меня, лопотать самым дружественным образом.

Меня охватило чувство приятной лени, так как я знал, что незачем вставать и готовить завтрак. Потом я опять было вздремнул, когда мне показалось, будто я слышу глухой звук «бум» где-то вдали, вверх по течению. Я проснулся и, приподнявшись на локте, стал прислушиваться. В скором времени звук этот повторился. Я вскочил, подбежал к одной из прогалин и, спрятавшись в кустах, увидел сквозь отверстия в листве густые клубы дыма, расстилавшиеся на воде приблизительно на уровне переправы. Тут же был и паром, переполненный людьми и спускавшийся вниз по реке. Я сразу понял, в чем дело. В это мгновение снова раздался выстрел и с борта парома вырвался клуб белого дыма. Это стреляли из пушки над водой, для того чтобы мой труп поднялся на поверхность.

Я сильно проголодался, но мне нельзя было за жечь огонь, так как, чего доброго, его могли бы заметить с парома. Поэтому я сидел смирно в кустах, любуясь пушечным дымом и прислушиваясь к грохоту выстрелов. Река была тут шириною с милю; она представляла собою в летнее время приятное зрелище, а потому я был бы не прочь любоваться охотой за моими собственными останками, если бы только под рукой имелось что-нибудь съестное. Я вспомнил тогда существующий у нас обычай погружать деревянные стаканчики с ртутью в целые хлеба и спускать их на воду в надежде, что они приплывут прямо к мертвецу и остановятся над затонувшим телом. Я решился поэтому глядеть в оба и, если замечу по соседству какой-либо из хлебов, немедленно его изловить. Зная, что течение проходит близ Иллинойского берега острова, я перебрался туда, и мне не пришлось разочароваться. Большая двойная булка плыла прямо ко мне, и я ее чуть не изловил длинной палкой, но, к сожалению, поскользнулся, и она проплыла мимо.

Я занял позицию как раз в том месте, где течение подходит всего ближе к берегу. Это было мне как нельзя лучше известно. Вскоре приплыла другая большая булка, и на этот раз я не дал маху. Благополучно вытащив ее из воды и вынув вколоченный в булку деревянный колышек, выбросил стаканчик с ртутью и тотчас же принялся уплетать булку так, что у меня лишь за ушами трещало. Это был на стоящий белый хлеб, приготовленный в булочной, из лучшего сорта крупчатой муки и употреблявшийся исключительно местной нашей знатью, а не дрянная жесткая лепешка из маисовой муки, какою утоляет свой голод простонародье. Выбрав себе удобное местечко в чаще кустарника, я уселся там на бревно и принялся закусывать булкой и наблюдать за паромом. Я чувствовал себя как нельзя более довольным своей участью; при этом у меня мелькнула мысль, которая произвела на меня весьма сильное впечатление: мне представилось совершенно ясно, как вдовушка, пастор или другой столь же благочестивый человек молились о том, чтобы этот хлеб меня разыскал. Не подлежало сомнению, что в молитве был некоторый прок. Я решил, впрочем, что она бывает услышана лишь в том случае, когда исходит от людей вроде вдовушки или пастора; таким же сорванцам, как я, не стоит молиться, тем более что пришлось бы ходатайствовать о выполнении чего-нибудь доброго или благочестивого.

Закурив трубку, я продолжал с любопытством следить за поисками, производившимися на реке. Паром плыл по течению, и я решился не упустить случая посмотреть, кто именно на нем едет: паром должен был подойти почти вплотную к острову, в том самом месте, куда плыл хлеб. Когда паром приблизился достаточно близко к острову, я загасил трубку, пробрался ползком к тому месту, где занимался перед тем ловлей хлеба, и залег за бревном на маленькой прогалинке, возле самого берега. Бревно было с развилиной, сквозь которую я мог удобно наблюдать.

Паром все более приближался и подошел наконец так близко, что с него можно было перебросить лодку и сойти по ней на берег. Почти все мои хорошие знакомые оказались на пароме: мой папаша, судья Татчер, Бекки Татчер, Джо Гарпер, Том Сойер, старушка его, – тетка Полли, Сид, Мэри и многие другие; решительно все толковали про убийство, но капитан прервал этот разговор приказанием: «Гляди теперь в оба! Течением сносит тут все к самому острову; мальчика, может, прибило к берегу, и труп его зацепился где-нибудь за кусты. Я, по крайней мере, надеюсь найти его там».

Я лично не разделял этого мнения. Все находившиеся на пароме столпились около перил с моей стороны и, перевесившись через них, пристально вглядывались в кусты, окаймлявшие берег острова. Я как нельзя лучше видел всех и каждого, но меня никто не мог разглядеть.

Затем капитан скомандовал нараспев: «Посторонитесь! Пли!»

Пушка, стоявшая на пароме, выпалила прямо в меня. Я на мгновение оглох от страшного грохота и чуть не ослеп от дыма, так что счел себя убитым. Если бы пушка была заряжена ядром или картечью, то этим выстрелом, пожалуй, и удалось бы добыть труп, который так старательно разыскивали. В следующее затем мгновение я сообразил, что, к счастью, остался цел и невредим. Паром поплыл дальше и вскоре исчез из виду, обогнув переднюю оконечность острова. Я слышал, как временами палила пушка, но звук выстрела доносился до меня все слабее, и приблизительно через час он сделался совершенно неслышным. Остров тянулся в длину мили на три. Я думал, что паром, доплыв до нижней его оконечности, отказался от дальнейших поисков. На самом деле он обогнул остров и начал подниматься под парами по протоку, отделявшему остров от Миссурийского берега, продолжая время от времени стрелять из пушки. Убедившись в этом, я перешел на другую сторону острова и продолжал наблюдать за поисками. Поравнявшись с мысом, паром прекратил пальбу и направился к Миссурийскому берегу, где все мои знакомые вышли на пристань и вернулись в город.

Теперь я знал, что мой план вполне удался. Ни кто больше не станет за мной охотиться. Я вытащил свои пожитки из челна и устроил себе уютную лагерную стоянку в лесной чаще: свои одеяла я рас кинул в виде шатра, для того чтобы остальные мои вещи не промокли в случае дождя. Поймав на удочку большую щуку, я распластал ее пилою, а вечером, незадолго до захода солнца, развел в своем лагере костер и приготовил себе ужин, после которого за бросил на ночь удочку в надежде поймать что-нибудь к завтраку.

Долго еще после того, как стемнело, я сидел около своего лагерного костра, курил трубку и чувствовал себя совершенно довольным. Мало-помалу, однако, одиночество мне как будто наскучило. Я встал, вышел на берег и, усевшись там, начал прислушиваться к говору струй, пробегавших мимо. От нечего делать я принялся считать звезды, а также и проплывавшие мимо бревна и плоты. Наконец меня стало клонить ко сну, и, вернувшись в палатку, я лег в устроенную там себе постель. Когда человеку скучно, сон является для него самым надежным средством, чтобы убить время. Арифметика оказывается тут очень полезной: как только начнешь считать звезды, так сейчас же и заснешь.

Подобным образом провел я на острове трое су ток; день походил на день, а ночь на ночь. Никакой разницы подметить было нельзя. На четвертый день, однако, я решился тщательно осмотреть весь свой остров. Я был, если можно так выразиться, един ст венным и неограниченным его властелином, а потому мне следовало с ним хорошенько ознакомиться. Всего более побуждало меня к этой экскурсии желание убить время. Я нашел на острове много спелой превосходной земляники, недозревшего винограда, зеленой еще смородины, брусники и черники. С течением времени эти ягоды, разумеется, должны были мне пригодиться.

Я слонялся по лесу в чаще до тех пор, пока, по моим расчетам, не добрался почти до противоположного конца острова; со мной было ружье, но я не стрелял, так как захватил его лишь на всякий случай для личной обороны. Впрочем, я хотел на обратном пути подстрелить себе что-нибудь на ужин по соседству от моей стоянки. Как было упомянуто, я находился близ противоположного конца острова, когда вдруг чуть не наступил на змею солидных размеров. Она принялась от меня удирать, скользя по траве и между цветами, но я побежал за нею, рассчитывая улучить удобную минуту и размозжить ей выстрелом голову. Таким образом я неожиданно набежал прямо на пепел слегка еще дымившегося костра.

Сердце у меня забилось так сильно, что я положительно ощутил боль в груди. Не вдаваясь в более обстоятельные исследования, я потихоньку опустил взведенный курок ружья и неслышными шагами, на цыпочках, как можно быстрее скрылся в лесной чаще. Временами я на мгновенье останавливался и начинал прислушиваться, но моя грудь дышала так учащенно и тяжело, что положительно препятствовала мне различать посторонние шумы. Я отошел тогда немного дальше и снова начал прислушиваться, но так же неудачно. Вообще я находился в очень возбужденном состоянии: каждый пень казался мне человеком, а когда я наступал на хворостину и она подо мною ломалась, у меня захватывало дыхание и я с трудом мог удержаться на ногах. Вернувшись к своей лагерной стоянке, я почувствовал сильнейший упадок духа. Руки у меня окончательно опускались, но я сказал самому себе, что мешкать и лентяйничать теперь не время, а потому уложил все свое имущество обратно в челн, чтобы оно не могло попасться кому-нибудь на глаза. Затем я погасил костер и разбросал золу кругом так, что можно было думать, будто она осталась от про шлогодней стоянки, а затем влез на дерево.

На этом дереве я просидел, должно быть, часа два, но ничего не видел и не слышал со своего наблюдательного поста. Мне мерещилось, впрочем, будто я видел и слышал множество всевозможных страшных вещей. Во всяком случае, нельзя было вечно сидеть на дереве. Сообразив это, я под конец с него слез, но все время не выходил из чащи и держался настороже. Питаться я мог только ягодами и остатками от своего завтрака.

К ночи я сильно проголодался, а потому, когда совсем уже стемнело, воспользовался тем, что месяц еще не взошел, и переплыл с острова на Иллинойский берег, находившийся приблизительно в четверти мили от меня. Там я ушел в лес и сварил себе ужин, но только я решил расположиться на ночлег, как вдруг услышал отдаленный конский топот. Он все более приближался, и вскоре я мог различать доносившиеся вместе с ним человеческие голоса. Поспешно убрав свои пожитки в челн, я сам отправился лесом на разведку, причем шел с крайней осторожностью. Пройдя всего лишь несколько шагов, я услышал:

– Нам лучше всего будет остановиться здесь, если только найдем удобное место для ночлега. Лошади совсем истомились. Здесь, кажется, будет недурно.

Я, разумеется, поспешил бесшумно удалиться и отплыл обратно на остров. Привязав челн на прежнем месте, я решил, что всего безопаснее будет выспаться, не выходя из него.

Я спал, нельзя сказать чтобы особенно много: разные мысли мешали мне уснуть, к тому же каждый раз, когда я пробуждался, мне казалось, будто меня хватают за горло. При таких обстоятельствах сон не мог меня подкрепить. Дело дошло до того, что я убедился в невозможности вести более такую жизнь. Надо было выяснить во что бы то ни стало, кто именно находился вместе со мною на острове. Я ре шил разузнать это или погибнуть и, приняв такое решение, почувствовал себя значительно лучше.

Взявшись за весла, я оттолкнулся от берега всего лишь на шаг или на два, а затем пустил свой челн вдоль острова, держась все время в тени. Ночь была ясная, лунная, и вне теневой полосы было почти так же светло, как и днем. Я плыл таким образом около часа, причем всюду кругом стояла непробудная тиши на. Доплыв почти до оконечности острова, я почувствовал, как поднялся порывистый, легкий, прохладный ветерок, являвшийся несомненным указанием, что ночь близится уже к концу. Несколько ударов весла заставили челн выскочить носом на прибрежный песок. Взяв с собою ружье, я вышел из лодки и пробрался в лес, доходивший почти до самого берега. Сев там на сваленное бурей дерево, я принялся наблюдать сквозь листву за рекой и небом. Вскоре месяц закатился, и вся река окуталась непроглядным мраком. Вслед за тем, однако, над вершинами деревьев показалась светлая полоса, предвестница наступающего дня. Схватив ружье, я направился потихоньку в ту сторону, где встретил вчера костер, причем через каждую минуту или две останавливался и прислушивался. В течение некоторого времени мне как будто не везло; по крайней мере, я никак не мог найти этот костер, но под конец действительно заметил вдали между деревьями мерцание огонька и стал осторожно к нему приближаться. Я продвигался при этом очень медлен но, но все-таки подошел под конец достаточно близ ко, чтобы убедиться, что возле костра лежал человек. В первое мгновение у меня зубы начали стучать от страха. Человек этот, завернувшись с головой в одеяло, лежал так, что голова его чуть не жарилась в огне. Я спрятался за кустами всего лишь в трех шагах от него и не сводил с него глаз. Занималось уже серенькое утро. Через некоторое время незнакомец зевнул, потянулся, сбросил с себя одеяло и оказался Джимом, тем самым рослым негром, принадлежавшим мисс Ватсон, с которым читатель уже познакомился. Можно представить себе, как я обрадовался, убедившись в этом.

– Хелло, Джим! – воскликнул я, выпрыгнув из кустов.

Он, в свою очередь, вскочил и принялся с растерянным видом таращить на меня глаза, а затем упал на колени, протянул с умоляющим видом ко мне руки и проговорил: «Пожалуйста, не обижайте меня! Я ведь никогда не делал ничего дурного мертвому человеку. Я всегда любил мертвецов и оказывал им всяческие услуги. Уйдите, пожалуйста, назад в реку, в назначенное вам место, и не делайте ничего дурного старику Джиму, который всегда был вашим приятелем!»

Мне удалось вскоре растолковать почтенному негру, что я еще нахожусь в числе живых. Я очень обрадовался при виде Джима уже потому, что не чувствовал себя более одиноким. Вместе с тем я имел полную уверенность, что он не станет никому рассказывать о моем убежище. Я все время говорил, а негр молча сидел и глядел на меня. Наконец я сказал:

– Теперь совсем уж рассвело, и нам не мешает позавтракать. Подбрось-ка свежего хворосту в огонь!

– К чему же разводить костер? – спросил он. – Уж не к тому ли, чтобы поджаривать землянику? Впрочем, у вас ведь имеется ружье. Быть может, с его помощью мы добудем себе покушать что-нибудь получше сырой земляники и брусники.

– Неужели ты кормишься здесь только земляникой и тому подобной дрянью?

– Я не мог раздобыть тут ничего!

– А давно ты на острове, Джим?

– Я попал сюда на следующую ночь после того, как вас убили.

– И все время пробыл здесь?

– Точно так!

– И ты все время ничего не ел, кроме такой дряни?

– Ровнехонько ничего.

– В таком случае ты, должно быть, страшно проголодался?

– Я, кажется, мог бы съесть, не во гнев вам будет сказано, даже мертвеца, если он не особенно протух. А вы, сударь, давно уж на острове?

– С той самой ночи, когда меня убили!

– Скажите на милость! Чем же вы жили? Впрочем, у вас есть ружье. Да, ружье – хорошая штука. Вы что-нибудь застрелите, а я пока разведу огонь.

Я провел Джима к тому месту, где стоял мой челн, и пока Джим разводил костер на поросшей травой полянке между деревьями, я достал муку, свинину, кофейник, сковороду, сахар и жестяные кружки. Негр почувствовал ко мне благоговейный ужас, немедленно сообразив, что все это добыто с помощью волшебства. Закинув удочку, я немедленно вытащил здоровенную камбалу. Джим выпотрошил ее своим ножом и поджарил.

Приготовив завтрак, мы улеглись на траве и съели его горячим. Особенно усердно работал челюстями Джим, чуть не умиравший перед тем от голода. Впрочем, по правде говоря, мы оба поели с большим аппетитом, а затем, насытившись, предались сладостному ничегонеделанию.

Помолчав некоторое время, Джим спросил:

– Скажите, однако, на милость, Гек, кто был убит в блокгаузе, если вы остались в живых?

Я объяснил ему тогда свою проделку, и он нашел ее очень ловкой. По его мнению, даже Том Сойер не придумал бы более хитрого плана. Тогда я, в свою очередь, спросил:

– А ты, Джим, по какой причине очутился здесь и как ты сюда попал?

Негр, очевидно, почувствовал себя очень неловко и с минуту ничего не отвечал, а затем проговорил:

– Пожалуй, лучше было бы об этом не рассказывать.

– Отчего же, Джим?

– Да так! У меня на это есть причины. Впрочем, ведь вы меня не выдатите, Гек, если я вам расскажу всю правду?

– Будь я проклят, если сделаю это, Джим!

– Ладно! Я верю вам, Гек… Я… я в бегах!

– Быть не может!

– Помните, вы обещали не рассказывать никому? Помните, вы поклялись не выдавать меня, Гек!

– Да, поклялся! Я сказал, что не выдам тебя, и сдержу свое слово. Право, я его сдержу не хуже честного индейца. Меня, конечно, назовут низким и подлым аболиционистом[1] и станут презирать за то, что я тебя прикрываю, но мне это безразлично! Я никому ничего не расскажу, тем более что никоим образом туда не вернусь! Ну, теперь расскажи мне все подробно про твой побег.

– Видите, как это случилось. Старая барышня, то есть эта самая мисс Ватсон, постоянно меня шпиговала и обращалась со мной довольно-таки крутенько, но всегда говорила, что ни под каким видом не про даст меня в низовье реки, в Орлеан. Заметив, однако, что к ней в последнее время часто похаживает работорговец, я начал маленько беспокоиться. Раз поздно вечером я подкрался к двери, а дверь эта была немножко приотворена, и вот я слышу, как старая барышня говорит вдове, что собирается продать меня в Орлеан. Ей и самой было это не по нутру, но, с другой стороны, за меня дают восемьсот долларов, а против такой крупной суммы денег она устоять не может. Вдова пыталась отговорить свою сестру от этой сделки, и они поспорили друг с другом, но я не стал дожи даться, чем у них кончится разговор, а поспешил улепетнуть из дома подобру-поздорову. Прежде всего я спустился с холма к берегу в надежде воспользоваться там чьей-нибудь лодкой, но на берегу было тогда еще очень людно, а потому я спрятался в старой, полуразвалившейся бочарной мастерской, чтобы обо ждать, пока все разойдутся по домам. Представьте себе, я просидел там целую ночь и все-таки не мог улучить такой минутки, когда бы никого на берегу не было. Приблизительно так к шести часам утра начали плыть мимо меня лодки. Часам же к восьми или к девяти на каждой из них говорили, что ваш папаша приехал в город объявить о том, что вас убили. Эти лодки были переполнены дамами и джентльменами, ехавшими осматривать место убийства. Случалось, что они приставали к берегу немножко отдохнуть, прежде чем переправиться через реку, так что из слышанных разговоров я узнал все подробности убийства. Мне было очень жаль, Гек, что вас убили, но теперь я об этом нисколько не жалею.

Я пролежал в бочарной целый день за досками и очень проголодался, но не испытывал никакого страха. Я знал, что старая барышня и вдова пойдут сейчас же после завтрака слушать проповедь в открытом поле и их не будет целый день. Им было известно, что я с раннего утра ухожу на пастбище присмотреть за скотом. Утром мое отсутствие не могло броситься им в глаза. Поэтому они могли узнать про мой побег лишь вечером, после того как стемнеет. Прислуга тоже не могла ничего заметить, потому что каждый раз, когда господ нет, наш брат отправляется тоже погулять по случаю праздника. Как только опять стемнело, я вышел на дорогу и прошел по ней мили две или больше до того места, где не было домов. К этому времени я уже обдумал, как мне следует поступить. Я сказал самому себе: «Если ты, Джим, попробуешь уйти по дороге, то тебя выследят собаки, если же ты украдешь лодку, чтобы переплыть на другой берег, они сейчас же заметят, что лодки нет, и сообразят, что ты переехал на ней через реку. Им не трудно будет переправиться туда с собаками и опять-таки разыскать твой след. Тебе, дружочек Джим, надо по пасть как-нибудь на плот. Он не оставляет, по крайней мере, никаких следов».

На реке показался из-за мыса огонек. Завидев его, я тотчас полез в воду, дождался подплывшего ко мне бревна и, держась за него, переплыл больше чем пол дороги через реку. Там встретилось мне множество деревьев, снесенных половодьем и плывших вниз по течению. Прячась между ними и отталкиваясь от них, я держался против течения до тех пор, пока не по дошел плот. Тогда я подплыл к его корме и ухватился за нее. Небо заволокло тучами, так что одно время сделалось порядочно темно. Я воспользовался этим, чтобы влезть на плот и улечься на доски. Плотовщики собрались все посередине, около фонаря. Вода в реке поднималась, и течение сделалось очень быстрым, так что я рассчитывал проплыть на этом плоту за ночь миль двадцать пять, а перед рассветом спуститься потихоньку с него в воду, переправиться на Иллинойский берег и укрыться там в лесах. Мне, однако, не везло. Как раз в то время, когда мы поравнялись с этим самым островом, я видел, что к корме плота направляется человек с фонарем. Дожидаться его, разумеется, было незачем, а потому я спустился с плота и поплыл к острову. Я думал, что можно пристать к нему в любом месте, но это оказалось гораздо труднее сделать, чем я ожидал, так как берег там очень крутой; мне пришлось порядком-таки поплавать кругом острова, прежде чем я нашел удобное местечко. Я ушел здесь в лес и решил, что не стану более пробовать счастья с плотами, на которых горят фонари. При мне имелась трубка в кожаном кисете и несколько спичек в фуражке; они не намокли, и поэтому я чувствовал себя очень хорошо.

– Однако ж тебе приходилось все время жить без хлеба и мяса. Отчего же ты не ловил черепах?

– Да как же их поймать? Они мигом убегут, а камнем в них ночью не попадешь; днем же разве можно за ними охотиться?

– Пожалуй, что и так! Тебе, разумеется, надо было все время скрываться в лесу. Ты ведь слышал, как они палили из пушек?

– Понятное дело, слышал! Я знал, что они стреляют из-за вас. Я видел, как они подъезжали сюда, и смотрел на них из кустов.

Несколько молоденьких пташек пронеслось мимо. Пролетев немного, они присаживались на мгновенье, а затем вспархивали опять. Джим усмотрел в этом верное предзнаменование близкого дождя. Он объяснил мне, что когда молодые куры начинают вспархивать и перелетать таким образом, наверное пойдет дождь, и что эту примету можно, без сомнения, распространить на всех молодых птиц. Я хотел изловить нескольких птичек, но Джим ни за что мне этого не позволил, объяснив, что это значило бы накликать на себя верную смерть. Когда его собственный отец был очень болен, кому-то из семьи вздумалось поймать птичку; бабушка объявила тогда, что отец непременно умрет, и он немного времени спустя после того в самом деле умер.

Джим сообщил мне, что никогда не следует считать съестные припасы, из которых собираются готовить обед, так как это приносит несчастье. Столь же опасно вытряхивать скатерть после захода солнца. Если хозяин улья умрет, то об этом следует сообщить пчелам не поз же, как на следующее утро, до рассвета, в противном случае они ослабеют, перестанут работать и перемрут. Джим уверял, будто пчелы не жалят идиотов, но я ему не поверил, так как много раз имел дело с пчелами и они ни за что не хотели меня ужалить.

Я уже и раньше слышал о некоторых приметах, но все-таки далеко не о всех. Джиму же были известны решительно все приметы и предзнаменования; по край ней мере, он уверял меня в этом. Я сказал ему, что все приметы на поверку выходят как будто дурными, и спросил, нет ли также хороших примет. Он ответил:

– Хороших примет очень мало, да и те почти совершенно бесполезны. Какой вам толк знать заранее, что вас ожидает счастье? Ведь вы же не станете заботиться о том, чтобы от него отбояриться. – Он присовокупил:

– Если у вас на волосатых плечах волосатые руки, то это верное предзнаменование, что вы когда-нибудь разбогатеете. Пожалуй, что такая примета пригодна еще на что-нибудь, по крайней мере, на будущее время. Понятно, что вам, может быть, долго придется жить в бедности и вы, чего доброго, могли бы с отчаяния лишить себя жизни, если бы не знали вперед, благодаря этой примете, что когда-нибудь разбогатеете.

– А ведь у тебя у самого, Джим, волосатые руки на волосатых плечах?

– К чему задавать такой вопрос? Вы это, чай, видите сами.

– Ну, что ж? Очень ты богат?

– Теперь нет. Но я был уже раз богатым и на верное опять разбогатею. Однажды у меня имелось четырнадцать долларов, но я начал спекулировать и спустил решительно все.

– На чем же ты спекулировал, Джим?

– Первоначально на скоте.

– На каком именно?

– На рогатом. Я купил себе на спекуляцию больную корову за десять долларов, да потом и закаялся, потому что корова издохла на моих руках.

– Так что ты потерял десять долларов?

– Нет, не совсем. Я потерял лишь около девяти, потому что продал шкуру за доллар и десять центов.

– У тебя, как я вижу, осталось пять долларов и десять центов. Что же, ты пустил их тоже в оборот?

– Разумеется, пустил. Вы знаете ведь одноногого негра, принадлежавшего старичку мистеру Брадишу. Так, видите ли, он устроил у себя банк и объявил, что каждый, кто положил туда доллар, получит в конце года четыре доллара. Вся наша братия, негры, сейчас же и принесли к нему свои сбережения, но денег у них было очень мало. Я один оказывался крупным капиталистом. Я потребовал от банкира, чтобы он заплатил мне более чем четыре доллара за доллар, пригрозив, что в противном случае сам открою банк. Этот негр очень боялся моей конкуренции и уверял, что двум банкам нечем было бы жить, а потому принял мои пять долларов, обещав уплатить за них в конце года тридцать пять. Эта комбинация была для меня очень выгодна, так как я сейчас нашел помещение для будущих моих тридцати пяти долларов. Один из моих знакомых, негр Боб, изловил бревенчатый плот по секрету от своих хозяев. Я купил у него этот плот, обязавшись уплатить в конце года тридцать пять долларов. Кто-то украл, однако, только что купленный мной плот на следующую же ночь, а на другой день после того одноногий негр объявил, что его банк лопнул. Таким образом, никто из нас денег не получил.

– А что же ты сделал с десятью центами, Джим?

– Я собирался было их прокутить, но как раз в это время мне привиделся сон, приказывавший отдать эти деньги негру по имени Валаам, которого в шутку зовут Валаамовым ослом, потому что он не то поло умный, то не совсем дурак. Говорят, однако, будто ему везет, а как вы видите сами, мне не везло. Вот именно кто-то во сне мне посоветовал, чтобы я отдал Валааму десять центов, уверяя, будто Валаам поместит их с барышом для меня. Валаам и в самом деле взял деньги, а потом пошел в церковь к обедне. Проповедовавший там пастор говорил, что кто подает милостыню бедным, тот дает в долг самому Господу Богу и вернет свои деньги назад сторицей. Уверения эти так подействовали на Валаама, что он сейчас же отдал десять центов бедным и после того ждал все время, какие из этого получатся барыши.

– Ну и что же? Они получились, Джим?

– То есть ровнехонько ни единого гроша. Ни мне, ни Валааму не удавалось потом раздобыть ни единого цента. На будущее я никогда не стану давать в долг иначе, как под верное обеспечение. Пастору хорошо говорить, что вернешь свои деньги сторицею! Если бы я мог вернуть хотя бы только мои десять центов, я бы и то подпрыгнул от радости и сказал бы, что мне везет.

– Ничего, Джим! Все перемелется, мука будет. Тебе ведь известно самому, что рано или поздно ты все-таки разбогатеешь.

– Положим, что так. А знаете ли, меня и теперь можно, пожалуй, назвать богатым. Я сам себе хозяин, а между тем меня ведь оценили в восемьсот долларов. Если бы эти деньги были в моем кармане, я бы на первое время совершенно ими удовлетворился.

## Глава IX

Пещера. – Плавучий дом. – Счастливая находка.

Мне хотелось тщательно осмотреть одно местечко, найденное мною как раз посередине острова, когда я занимался исследованием своих владений. Мы с Джимом отправились туда и не замедлили прийти, так как весь остров имел в длину всего лишь три мили, а в ширину четверть мили.

Это был довольно длинный крутой холм, или гора, футов в сорок вышиною. Мы с трудом добрались до вершины вследствие крутизны склонов, поросших к тому же частым кустарником. Карабкаясь по этой горе и осматривая ее со всех сторон, мы разыскали под конец в скалистой ее вершине пещеру, вход в которую находился со стороны, обращенной к Иллинойскому берегу. В ней удобно поместились бы две или три порядочные комнаты. Вышина оказывалась тоже до статочной для того, чтобы Джим мог всюду стоять и ходить, нисколько не нагибаясь. В пещере было сравнительно прохладно. Джим советовал снести туда не медленно наши пожитки, но я объявил, что не намерен лазать на гору всякий раз, когда возникнет в них надобность.

Джим возразил на это, что если мы припрячем хорошенько челнок и уложим все наши пожитки в пещеру, то хорошо сделаем, так как если кому-нибудь вздумается случайно навестить остров, то наши пожитки все равно разыщут лишь разве с собаками. Кроме того, птички предсказали ему, что пойдет дождь, а мне, разумеется, не желательно, чтобы мои вещи промокли. Эти доводы показались мне достаточно убедительными. Поэтому мы вернулись назад, сели в челн, доплыли в нем до того места Иллинойского берега нашего острова, которое приходилось как раз против пещеры, и выгрузили там все пожитки. Поблизости мы разыскали бухточку в чаще ивняка, куда и спрятали свой челн. Затем мы занялись ужением и, поймав несколько рыб, начали готовить обед. Вход в пещеру был достаточно велик, чтобы можно было туда вкатить сорокаведерную бочку. По одну его сторону скала образовала небольшой плоский уступ, очень удобный для устройства кухонного очага. Мы сложили этот очаг из камней и немедленно же при готовили там обед. Вместо ковра мы покрыли пол пещеры нашими одеялами и уселись на них обедать. Все прочие наши пожитки мы уложили в порядке около задней стены пещеры. Небо вскоре покрылось мрачными тучами, и началась гроза с громом и молнией, так что недаром птички предвещали бурю. Не медленно пошел и дождь, обратившийся вскоре в бешеный ливень. Никогда еще до тех пор я не видывал такого сильного ветра. Вообще разыгралась настоящая летняя буря. Стояла страшная темень, и всё вне пещеры приняло синевато-черный, очень приятный, впрочем, оттенок. Дождь падал такой сплошной массой, что деревья, стоявшие невдалеке, виднелись как будто сквозь дымку тумана или сквозь паутину. Ветер налетал такими порывами, от которых деревья сгибались, словно тростинки, оборачиваясь бледной, ниж ней стороной листьев кверху. После каждого подобного бешеного порыва дождь еще больше усиливался, и деревья начинали размахивать ветвями, словно в состоянии невменяемости. В то самое мгновение, когда все кругом приняло самый густой темно-синий оттенок, вдруг, словно по мановению волшебного жезла, разливается всюду яркое сияние и вы на один миг видите пригибающиеся верхушки деревьев, находящихся в нескольких милях от вас. В следующий миг все снова погружено во мрак и раздается страшный удар грома, который начинает затем раскатываться и грохотать, словно ниспадая с неба вниз, в преисподнюю. Можно было подумать, что с неба вниз по лестнице катают громадные пустые бочки, прыгающие с одной ступени на другую.

– Как славно здесь, Джим! – сказал я. – Мне здесь так хорошо, что я ничего лучшего даже и не желаю. Передай-ка мне еще кусок рыбы и горячую маисовую лепешку.

– А ведь без Джима вы не были бы здесь, – воз разил негр. – Вы сидели бы там, в лесу, без обеда, под таким дождем, который промочил бы вас до костей. Вот что было бы с вами, мой голубчик! Цыплята знают заранее, когда время идет к дождю, да и птичкам это известно, дитятко!

Вода в реке продолжала прибывать в продолжение еще десяти или двенадцати дней, так что под конец вышла из берегов. Она затопила низменные части острова, а также Иллинойский берег на глубину трех или четырех футов. С Иллинойской стороны река имела теперь ширину в несколько миль, но Миссурийский берег находился от нее по-прежнему на рас стоянии полумили, так как представлял собою нечто вроде стены, спускавшейся в реку обрывистой кручей.

Днем мы обыкновенно плавали в челноке по острову. Даже в самое жаркое время дня, когда солнце беспощадно пекло на открытых местах, в лесной чаще стояла приятная тенистая прохлада. Нам приходилось поминутно поворачивать челн, чтобы пробираться между деревьями; в иных местах путь преграждали виноградные лозы, свешивавшиеся таким густым по логом, что приходилось сворачивать перед ними и отыскивать другой, более свободный проход. На каждом старом обвалившемся дереве сидели во множестве кролики, змеи и тому подобные твари. После того как наводнение на острове продержалось день или два, они настолько проголодались, что стали совсем ручными: можно было подъехать прямо к ним и взять их в руки, если бы это было угодно. Впрочем, я говорю лишь про млекопитающих, так как змеи и черепахи немедленно в таких случаях бросались в воду. Наружный выступ перед нашей пещерой служил, однако, главным сборным пунктом для четвероногого населения острова. Если бы нам заблагорассудилось, мы могли бы приручить множество различных зверь ков. Раз ночью мы поймали одно из звеньев большого бревенчатого плота с настилкою из превосходнейших сосновых досок, в две с половиною сажени длиною и полторы сажени вышиною. Настил возвышался над водой дюймов на шесть или на семь и представлял собой плотно сколоченную ровную палубу. Днем за частую плыли мимо нашего острова половодьем бревна и доски, но мы их не трогали, так как не смели показываться на реке при дневном свете. В другой раз, ночью, выехав на лодке перед рассветом как раз к переднему мысу острова, мы увидели плывший мимо сруб двухэтажного дома, который значительно уже покосился. Дом этот несло довольно далеко от нас, по направлению к Иллинойскому берегу, но мы все-таки его нагнали и взобрались туда через окно. В верхнем этаже было слишком темно, чтобы рас смотреть что-нибудь, а потому мы привязали челнок к срубу и остались в челноке ожидать рассвета.

Начало светать, прежде чем мы доплыли до окна в срубе. Заглянув тогда через окно, мы увидели в комнате верхнего этажа кровать, стол, два деревянных стула и много всяких пожитков, разбросанных по по лу; на стене висело разное платье, а в дальнем углу на полу лежало что-то похожее на человека. Джим на всякий случай окликнул этот предмет:

– Эй, вы!

Предмет не трогался с места, поэтому я окликнул его, в свою очередь, также безуспешно, а затем Джим категорически объявил:

– Он не спит! Он умер! Сидите здесь, в челне и не трогайтесь с места, а я зайду туда поглядеть.

Он влез в окно, подошел к трупу и после тщательного осмотра сказал:

– Он мертв и раздет дочиста. Его застрелили сзади, прямо в спину, должно быть, дня два или три назад. Войдите сюда, Гек, но только не глядите на его лицо, оно слишком уж страшно!

У меня не было ни малейшего желания глядеть на него. Джим накрыл мертвеца кое-какими старыми лохмотьями, но это было с его стороны совершенно лишней предосторожностью, так как я все равно ничего бы не увидел. На полу валялась колода засаленных, грязных карт и бутылка из-под водки. Там же лежала пара масок, изготовленных из старого сукна. Стены были покрыты самыми невежественными надписями и рисунками, сделанными углем. На одной стене висели два старых, грязных ситцевых платья, шляпка и несколько женских рубашек и юбок. Там было еще кое-что из мужского платья. Мы забрали с собой весь этот гарде роб и уложили его в челн, рассчитывая, что он может пригодиться. Я захватил также валявшуюся на полу пе струю соломенную шляпу, какие носят в наших местах летом мальчики. Мы нашли бутылку с молоком, к ко торой приспособлена была соска из тряпки для грудного ребенка. Мы охотно бы ее взяли, но она оказалась разбитой. В комнате оказался большой ветхий сундук и старый чемодан с оборванными петлями. Оба они были раскрыты, но в них не оставалось ничего сколько-нибудь пригодного. Судя по тому, как были разбросаны пожитки, мы пришли к заключению, что жильцы этого дома очень торопились его бросить и многое даже не успели захватить с собой.

Мы нашли старый жестяной фонарь, мясницкую тяпку без ручки, совершенно новый большой складной нож, за который в любом магазине пришлось бы заплатить два доллара, целую пачку сальных свечей, жестяной подсвечник, плетеную флягу, жестяную чаш ку, старый, порядком уже истрепанный тюфяк, женский несессер[2] с иголками, булавками, воском, нитка ми, пуговками и тому подобными мелочами, топор, несколько гвоздей, лесу от удочки, толщиною в мой мизинец, с несколькими чудовищными, прикрепленными к ней крючками, целый большой сверток клеенки, кожаный собачий ошейник, лошадиную подкову и несколько аптекарских склянок с лекарствами, но без этикеток. Мы забрали все это с собой и собирались уже уходить, когда я разыскал довольно порядочную еще скребницу, а Джим – старый-старый скрипичный смычок и одну ходулю. Подножка от нее была отломана, но тем не менее ходуля эта была еще довольно новая, хотя и оказывалась для меня слишком длинной, а для Джима очень короткой. Все наши усилия отыскать другую ходулю остались тщетными.

Как бы ни было, мы, во всяком случае, нагрузили свой челн богатой добычей; когда мы уселись в него сами и, отчалив от двухэтажного сруба, продолжали плыть по течению, оказалось, что нас снесло на четверть мили ниже острова и что совершенно уже рас свело. Я велел поэтому Джиму лечь и накрыл его тюфяком. Это было сделано мною из предосторожности, так как если бы он сидел в лодке, то его издали уже признали бы за негра. Я направил свой челн к Иллинойскому берегу, причем меня снесло еще, по крайней мере, на полмили вниз, но затем, держась возле берега, где течение было почти незаметно, я поднялся опять вверх, на целую милю. При этом с нами не случилось ничего достопримечательного, и мы благополучно вернулись к себе на остров, не попавшись никому на глаза.

## Глава X

Сокровище. – Старик Ганк Бэнкер. – Я переодеваюсь.

После завтрака я хотел потолковать с Джимом об убитом и уяснить себе, при каких обстоятельствах с ним покончили, но Джим не пожелал толковать со мной на эту тему; он объявил, что это принесло бы нам несчастье; кроме того, мертвец может, чего доброго, зайти к нам, и такие посещения войдут у него, пожалуй, в привычку. Покойник, которого не похоронили, должен был, по мнению Джима, чувствовать несравненно большую склонность к бродяжничеству, чем мертвец, которого своевременно уложили в гроб и зарыли в могилу. Соображения эти показались мне довольно рассудительными, а потому я не решился настаивать и спорить с Джимом, но мысль моя про должала работать, и я все-таки томился желанием узнать, кто именно застрелил этого несчастного и чего ради совершено это злодейство.

Осмотрев привезенные нами платья, мы нашли восемь долларов серебряной монетой, зашитых в под кладке старого плаща, служившего одеялом. Джим заключил отсюда, что хозяева дома украли плащ, так как если бы они знали, что в нем зашиты деньги, то не бросили бы его. Я, со своей стороны, пришел к убеждению, что они же и совершили убийство, но Джим упорно отказывался говорить об этом. Я позволил себе тогда заметить ему:

– Ты уж чересчур веришь приметам. Вспомни только наш разговор насчет того, что я принес в пещеру змеиную шкуру, найденную мною третьего дня на вершине этой горы. Ты говорил ведь тогда, что дотрагиваться руками до змеиной шкуры самая дурная примета, какую только можно себе представить. Между тем, к чему она привела? Мы добыли с тех пор множество разного домашнего скарба и в довершение всего нашли деньгами восемь долларов. Я бы сердечно желал, Джим, чтобы на меня каждый день обрушивались такие несчастья.

– Успокойтесь, голубчик! Повремените немножко! Не хвастайтесь преждевременно; несчастье еще при дет. Тогда вспомните, что я вас предостерегал, но будет уже поздно!

И действительно, беда не замедлила на нас об рушиться. Разговор этот происходил во вторник, а в пятницу, после обеда, мы с Джимом лежали на траве, на самой верхушке горы. Табак у меня в кисете весь вышел, и я спустился в пещеру, чтобы набить кисет свежим табаком. Найдя там гремучую змею, я ее убил и сложил на одеяле в ногах у постели Джима, свернув в клубок, так что она казалась живой, – рассчитывая позабавиться ужасом, в который придет Джим, когда увидит ее там. К вечеру, однако, я совершенно забыл про змею, и когда Джим, не дождавшись, пока я зажгу свечу, бросился прямо на одеяло, оказалось, что там лежала товарка убитой змеи, которая его и укусила.

Он вскочил, взвизгнув от боли. Тем временем свеча загорелась, и первое, что мы увидели при ее свете, была змея, свернувшаяся спиралью и приготовившаяся броситься опять на кого-нибудь из нас. Я укокошил ее мгновенно ударом палки, а Джим схватил папашин кувшин с водкой и с жадностью принялся ее пить. Он был босиком, и змея укусила его как раз в пятку. Виною всему этому была соб ственная моя глупость; мне следовало помнить, что если оставить где-нибудь мертвую змею, ее товарка непременно приползет и обовьется вокруг нее. Джим попросил меня оторвать у змеи голову, а с туловища содрать кожу и кусочек его поджарить. Я исполнил его желание. Он съел изрядный кусок змеи и вы разил надежду, что после того выздоровеет. Я потихоньку вышел из пещеры и вышвырнул остатки обеих змей в кусты. Я вовсе не хотел, чтобы Джим узнал про мою неосторожность, из-за которой, как уже упомянуто, случилась вся беда.

Бедняга негр усердно потягивал водку из кувшина. Время от времени он приходил как будто в состояние невменяемости, корчился, словно в судорогах, и за вывал самым отчаянным образом. Но как только воз вращалось к нему сознание, он снова принимался пить водку. Стопа у него сильно распухла, и опухоль распространилась мало-помалу на всю ногу. Вскоре, однако, он совсем опьянел, и я пришел тогда к убеждению, что он благополучно выздоровеет. Тем не менее, лекарство показалось мне хуже болезни. Я бы скорее примирился с укусом гремучей змеи, чем с папашиной водкой.

От совместного действиях их обоих Джиму пришлось пролежать четверо суток. Опухоль тогда у него совершенно прошла, и он оказался опять на ногах. Я дал себе зарок никогда впредь не дотрагиваться собственными руками до змеиной шкуры, так как убедился, сколько зла от этого произошло. Джим, в свою очередь, высказал надежду, что в будущем я не стану с таким презрением относиться к приметам. При этом он объявил, что брать змеиную шкуру в руки до чрезвычайности дурная примета и что мы навряд ли отделались от последствий столь неосторожного моего поступка. Он присовокупил, что готов охотнее тысячу раз глядеть через левое плечо на новый месяц, чем единожды взять змеиную кожу в руки. Мне пришлось лично убедиться в справедливости его слов, хотя я всегда держался того мнения, что глядеть через левое плечо на новый месяц является одним из неосторожнейших и безрассуднейших поступков, возможных для человека. Старик Ганк Бэнкер проделал однажды эту штуку и вздумал еще хвастаться, будто не верит приметам. И что же вышло на поверку? Года через два после этого он напился пьян, свалился с высокой башни, построенной для приготовления дроби, и разбился так, что поломал себе все кости. Вместо гроба его уложили между двумя створками ворот от овина[3] и похоронили таким образом. Я сам не присутствовал на его похоронах, но мне о них рассказывал папаша. Понятное дело, что если Ганк Бэнкер превратил себя в блин, то эта напасть приключилась с ним именно оттого, что он позволил себе такое дурачество, как глядеть на молодой месяц через левое плечо.

Дни проходили за днями, и река снова вернулась в свои берега. Мы с Джимом насадили на один из громадных крючков нашей лесы кролика, с которого предварительно содрали шкуру, и поймали на эту наживу сома величиною в человеческий рост, так как он имел в длину шесть футов два дюйма и весил более двухсот фунтов. Мы, разумеется, не могли тот час же вытянуть его на берег, так как он, без со мнения, утащил бы нас обоих в реку, и предпочли поэтому сидеть сложа руки, наблюдая, как он бился и метался до тех пор, пока, наконец, не выбился совершенно из сил. Мы нашли у него в желудке медную пуговицу, клубок и множество всякой дряни. Разрубив клубок топором, мы обнаружили внутри него катушку. Джим объявил, что она, должно быть, давно уже проглочена, так как успела обрасти всякой дрянью и обратиться в целый клубок. Думаю, что в Миссисипи навряд ли случалось когда-нибудь пой мать более крупную рыбу. Джим уверял, что он в жизнь свою еще не видал такого сома. Если бы мы могли отвезти его в город, то выручили бы за него крупную сумму: такую громадную рыбину продают там на рынке по фунтам. Каждое хозяйство берет себе по несколько фунтов. Сомовина в нашей реке бела, как семга, и из нее получается прекрасное жарко́е.

На следующее утро я объявил Джиму, что жизнь наша становится скучной и вялой и что мне необходимо немного встряхнуться. Я решил поэтому переправиться через реку и посмотреть, что делается в городе. Джим одобрил мое решение, но посоветовал выполнить его, когда уже стемнеет, и соблюдать при этом крайнюю осторожность. Всесторонне обсудив упомянутое решение, он спросил, нельзя ли мне будет воспользоваться имеющимся женским платьем и одеться молоденькой девушкой? Мы укоротили одно из ситцевых платьев, и я влез в него, засучив предварительно брюки до колен; Джим застегнул крючки, находившиеся позади, и объявил, что платье сидит на мне превосходно. Надев на себя шляпу, я завязал ее лентами под подбородком, и если бы тогда кто-нибудь вздумал заглянуть мне в лицо, ему пришлось бы для этого нагнуться и влезть головой в раструб шляпки. По мнению Джима, никто не узнал бы меня и днем в таком наряде. Я целый день практиковался ходить в женском костюме и посте пенно приобрел некоторую сноровку, хотя Джим все-таки уверял, будто я не умею ходить, как девушка. Особенно неуместной находил он мою привычку подбирать платье, чтобы засовывать руки в карманы брюк. Я принял это замечание к сведению и старался с ним сообразоваться.

Переехав на челноке к Иллинойскому берегу, я, как только стемнело, переправился через реку в город немного ниже пристани и у самого берега дал отнести челнок течением, так что причалил уже на окраине. Привязав там лодку, я пошел вдоль берега. При этом я заметил, что в маленьком домике, в котором давно уже никто не жил, горит свеча.

Меня заинтересовало, кто именно там поселился, а потому я подошел к окну и заглянул в комнату. На простом сосновом столе стояла свеча, при свете ко торой вязала чулок женщина лет под сорок. Лицо ее было мне незнакомо, из чего я заключил, что она, должно быть, приезжая, так как я знал в лицо реши тельно все население нашего местечка. Возможность переговорить с незнакомкой была для меня тем более соблазнительной, что я чувствовал некоторый упадок духа, начиная уже раскаиваться, что приехал. Я опасался, что меня узнают по голосу и задержат. С этой незнакомкой я не подвергался подобному риску, а между тем, если она пробыла в нашем городке два дня, то, без сомнения, успела узнать всю подноготную и может сообщить мне в подробностях все, что меня интересовало. Я смело постучался поэтому в дверь и решил при этом ни на минуту не забывать, что играю роль девушки.

## Глава XI

Гек и незнакомка. – Допрос. – Я попадаю впросак. – Выпутываюсь, утверждая, будто иду в Гошен. – Предупреждаю Джима, что нас собираются разыскивать.

– Войдите, – предложила незнакомка, и я вошел. Затем она сказала:

– Присядьте, – и я сел. Она окинула меня с ног до головы маленькими блестящими глазками и спросила:

– Как вас зовут?

– Сара Уильямс.

– А где вы живете? Должно быть, здесь, по соседству?

– Нет, сударыня! В Пеккервиле, в семи милях отсюда, вниз по течению. Я всю дорогу шла пешком и очень устала.

– Должно быть, также и проголодались? Я сейчас отыщу вам что-нибудь съестное.

– Нет, сударыня! Я теперь сыта. Дорогой я действительно проголодалась, так что мне пришлось остановиться в двух милях отсюда на одной ферме, чтобы закусить. Я там порядочно позавтракала и более теперь не голодна, но зато немного замешкалась. Мамаше моей нездоровится, и она послала меня к дяде Абнеру Муру сказать, что у нас в доме нет ни денег, ни провизии. Он живет, говорят, в верхнем конце города. Я здесь никогда еще до сих пор не бывала. Быть может, вы его знаете?

– Нет, я никого еще здесь не знаю. Сама я здесь недавно, менее двух недель. До верхнего конца города далеконько, а потому вам лучше здесь переночевать. Снимите-ка с себя шляпку!

– Нет, я только немножко отдохну, а потом пойду дальше, темноты я не боюсь, – возразил я.

Незнакомка объявила, что не отпустит девушку-подростка идти поздней ночью одну в такую даль. Вскоре, примерно так часа через полтора, должен вернуться ее муж, которого она и пошлет со мной в качестве провожатого. Затем она принялась рассказывать мне про мужа и про своих родственников в верховьях и низовьях реки. Ей с мужем жилось гораздо лучше до переезда в наш город. Теперь же они видят, что ошиблись в расчетах, но дело уже сделано. Что с воза упало, то и пропало! Под конец я начал было опасаться, что сделал ошибку, войдя к ней за справками. Мало-помалу она, однако, повела речь про папашу и про мое убийство, и тогда я стал очень охотно слушать ее болтовню. Она рассказала про то, как мы с Томом Сойером нашли по шесть тысяч долларов каждый (увеличив, впрочем, эту сумму до десяти тысяч), затем начала говорить про моего отца, которого назвала неисправимым пьяницей и бродягой; обо мне лично незнакомка дала тоже не особенно лестный отзыв, а потом начала рассказывать, где именно меня убили. Я позволил себе осведомиться:

– Кто же именно это сделал? К нам в Пеккервилль тоже дошли слухи об убийстве, но у нас не знают, кто именно убил Гека Финна.

– Здесь многим тоже очень бы хотелось узнать наверняка, кто его убил. Некоторые подозревают, что это сделал сам старик Финн.

– Неужели! Быть не может!!!

– Сперва почти все были, признаться, такого мнения. Он навряд ли узнает когда-нибудь, что его жизнь висела на волоске и что с ним собрались было уже расправиться судом Линча. К вечеру, однако, напали на другой след и решили, что убийцей Гека был не кто иной, как беглый негр Джим.

– Как же он мог…

Я остановился, благоразумно решив лучше подо ждать. Женщина продолжала, не обращая ни малейшего внимания на то, что я ее прервал.

– Этот негр сбежал в ту самую ночь, когда убили Гека Финна. За поимку его обещана награда в триста долларов, а за поимку старика Финна двести долларов. Старик явился в город утром и сообщил про убийство. Он был вместе с другими на пароме, пока разыскивали труп, а после розысков, которые так ни к чему и не привели, ушел и пропал без вести. Вечером в тот же день собирались над ним учинить расправу, а его уж и след простыл. Между тем на другой день оказалось, что негр сбежал; из расспросов узнали, что он пропал без вести часов в десять вечера, накануне убийства бедного Гека. Понятное дело, его сейчас же и заподозрили в убийстве. В то самое время, когда все напали, так сказать, на новый след, явился на другой день в город старик Финн и со слезами на глазах принялся умолять судью Татчера, чтобы дали ему денег на производство поисков; он уверял, что негр скрывается в Иллинойсе и что он непременно его найдет. Судья имел неосторожность дать ему кое-что. Старик в тот же вечер напился, и его видели здесь в городе в тот же день еще около полуночи с двумя очень подозрительными на вид незнакомцами, вместе с которыми он и ушел отсюда. С тех пор он сюда не возвращался. Думают, что он вернется, лишь когда возбуждение немного поутихнет. Теперь подозрение падает опять преимущественно на него: думают, что он сам убил мальчика и обставил дело так, чтобы свалить дело на разбойников. Смерть Гека ему во всяком случае на руку, так как он может теперь вы требовать себе деньги сына без судебного разбирательства. Полагают, что он такой человек, от которого это можно ожидать. Во всяком случае, это хитрая бестия! Если он обождет так с годок, то дело его окажется в шляпе. Никаких улик против него нет. Всё к тому времени успокоится, и он без всяких хлопот заграбастает капитал своего сына.

– Пожалуй, что и так, сударыня. Никаких препятствий к этому, кажется, не будет. Ну, а этого самого негра теперь никто не подозревает в убийстве?

– Нельзя сказать, чтобы его не подозревали. Многие считают его убийцей! Впрочем, его скоро поймают и, без сомнения, заставят тогда признаться во всем!

– Неужели его еще и теперь разыскивают?

– Какая вы, однако, наивная девочка! Разве триста долларов валяются каждый день на земле, чтобы никто не постарался их подобрать! Существует предположение, что негр прячется где-нибудь здесь поблизости. Я тоже так думаю, но никому насчет этого не рас сказываю и стараюсь держать язык за зубами. Не сколько дней тому назад я разговорилась со стариком и старушкой, что живут здесь рядом в бревенчатом домике; они уверяли, будто никто почти не посещает соседнего островка, который называют здесь Джексоновым островом. «Живет там кто-нибудь?» – спросила я. – «Нет, никто не живет». Я ничего не возразила, но призадумалась. Дело в том, что я могла бы побожиться, что за день или два перед тем видела на острове близ переднего мыса дым, откуда заключила, что если негр там и прятался, то он успел уже убежать оттуда куда-нибудь подальше. Все-таки мой муж с хорошим своим приятелем рассчитывает побывать на острове. Он уезжал по делам вверх по реке и сегодня вернулся. Как только он прибыл сюда, я ему сейчас же рассказала все мои подозрения.

Я до такой степени смутился, что не мог усидеть спокойно. Мне непременно следовало бы чем-нибудь занять свои руки. Взяв со стола иголку, я пробовал вдеть в нее нитку; руки у меня, однако, дрожали так, что я никак не мог попасть концом нитки в иголку. Хозяйка замолчала, и я, взглянув на нее, заметил, что она, в свою очередь, глядит на меня очень пристально и слегка улыбается.

Положив иголку и нитку на стол, я поспешил обнаружить к предмету разговора интерес, который и на самом деле к нему ощущал.

– Триста долларов – большие деньги, – сказал я, – хорошо было бы, если б их могла заполучить моя мамаша. Надеюсь, что ваш супруг, сударыня, собирается побывать сегодня же вечером на острове?

– Понятное дело, сегодня же ночью! Он ушел теперь в город со своим товарищем, чтобы раздобыть лодку, а если можно, то и другое ружье. Они поедут на остров сейчас, после полуночи.

– Отчего бы им лучше не обождать до утра? Днем ведь, кажется, было бы виднее?

– Разумеется, виднее, да только не им одним, но и негру. А вот после полуночи он, вероятно, заснет, и тогда можно будет беспрепятственно осмотреть лес и отыскать его логовище, особенно если у него разведен на ночь костер. Огонь в темноте далеко виден.

– Я об этом, признаться, не подумал! – отвечал я.

Хозяйка взглянула на меня очень пристально и тем еще более усилила мое смущение. Помолчав немного, она спросила:

– Как, вы говорили, вас зовут, милочка?

– Мм… мм… мм… мм… Мэри Уильямс!

Мне самому казалось, что в первый раз я назвал себя не Мэри, а как-то иначе, а потому я невольно потупил глаза. Мне стало даже теперь довольно явственно представляться, что я как будто назвал себя Сарой. Я чувствовал себя прижатым к стене и опасался, что это, пожалуй, заметят, а потому с нетерпением ждал, чтобы хозяйка сказала еще что-нибудь. Чем больше она молчала, тем хуже я себя чувствовал. Наконец она возразила:

– Да ведь, если я не ошибаюсь, милочка, вы назвали себя сперва Сарой?

– Точно так, сударыня. Полное мое имя Сара-Мэри Уильямс. Поэтому меня называют и Сарой, и Мэри, безразлично.

– Так, значит, у вас два имени?

– Точно так, сударыня!

Я почувствовал некоторое облегчение, но тем не менее искренне желал убраться как можно скорее подобру-поздорову. Я все-таки не смел взглянуть хозяйке прямо в лицо.

Она, в свою очередь, принялась рассказывать мне, какие теперь тяжелые времена, в какой бедности приходится ей жить с мужем и как нагло бегают у них по лачуге крысы. Эти негодные крысы воображают себя, по-видимому, настоящими домовладельцами, а потому нисколько не стесняются, и т. д., и т. д. Это меня опять-таки ободрило. Хозяйка очень долго распространялась о крысах и уверяла, что каждое мгновение какая-нибудь из них высовывает свой нос из дыры, которую они прогрызли в углу комнаты. Хозяйка рассказала мне также, что держит у себя под рукой что-нибудь, чем можно было бы запустить в крысу, и только благодаря этому кое-как еще уживается с ними. Она показала мне свинцовый прут, завязанный узлом, и объявила, что обыкновенно попадает очень хорошо этим метательным орудием, но так как дня два тому назад слегка вывихнула себе руку, то и не знает теперь, не пострадала ли от этого ее меткость? Тем не менее она решилась произвести опыт и пустила свинцовым прутом в первую попавшуюся на глаза крысу, но промахнулась и вскрикнула, сообщив, что рука у нее заболела от сделанного усилия, а затем попросила меня попытать, в свою очередь, счастья. Мне хотелось уйти прежде возвращения мужа хозяйки, но я не смел выказать ей этого. Взяв свинцовый прут, я бросил им в крысу, дерзнувшую высунуть свой нос из дыры, и если бы она не поторопилась ретироваться, то, без сомнения, значительно бы пострадала. Хозяйка отозвалась с большою похвалою о моей меткости и высказала предположение, что в следующий раз я непременно убью крысу наповал. Встав со стула, она принесла назад кусок свинца и, вместе с тем, также моток ниток, который ей хотелось размотать. Хозяйка попросила меня подержать моток, дала мне его в руки и принялась сматывать в клубок, продолжая рассказывать про себя и своего мужа. Внезапно она прервала этот разговор, воскликнув:

– Поглядывайте, однако, за крысами! Вам лучше будет держать свинчатку в подоле, чтобы она была у вас под рукой. – С этими словами она бросила мне свинцовый прут в подол, а я проворно стиснул его ногами. После того она поговорила со мной еще минутку, а затем, взяв у меня нитки, взглянула мне прямо в лицо и спросила меня шутливым тоном:

– Ну, моя душечка, скажи мне теперь серьезно твое настоящее имя?

– Как! Что вы говорите, сударыня!

– Я хочу знать настоящее твое имя. Как тебя зовут: Билл, Том, Боб или, быть может, как-нибудь иначе?

Я дрожал, как осиновый лист, и не знал хорошенько, что мне делать. На всякий случай я возразил:

– Ах, сударыня! Зачем вы так смеетесь над бедной девочкой! Мне это даже обидно. Если я вам мешаю, то сейчас же уйду.

– Нет, ты не уйдешь! Садись и оставайся здесь! Я тебя не обижу и не намерена тебя выдавать! Будь со мною только совершенно откровенен: я сохраню твою тайну и, кроме того, тебе помогу. В случае надобности тебе поможет и мой муж. Я как нельзя лучше догадываюсь, что ты работник, сбежавший от своего хозяина, и, признаться, не вижу в этом ничего дурного. С тобою дурно обходились, и ты навострил лыжи. Клянусь Богом, дитя мое, я тебя не выдам! Будь паинькой и расскажи все как было!

Я объяснил хозяйке, что готов рассказать ей сущую правду, ничего не скрывая, но с тем, что и она, в свою очередь, должна сдержать слово. После такого вступления я сообщил ей, что отец и мать у меня умерли, а затем мировой судья отдал меня в работники из-за хлеба к одному старику-фермеру, скряге и не годяю, который живет в провинции, милях в тридцати от берега реки. Старик обращался со мною так дурно, что я чувствовал себя не в силах выносить этого долее. Воспользовавшись тем, что он уехал денька на два, я убежал от него, позаимствовав старое платье его дочери и выброшенную на чердак шляпу. Мне пришлось потратить три ночи, чтобы пройти эти тридцать миль. Я шел по ночам, а днем прятался и спал. Хлеба и ветчины, захваченных мною в котомку, хватило мне на всю дорогу, так что я и теперь еще вовсе не голоден. Я присовокупил, что рассчитываю на своего дядюшку Абнера Мура, который, наверное, приютит меня у себя. Это и заставило меня явиться прямо в Гошен.

– В Гошен! Да ведь это вовсе не Гошен, дитя мое! Это С.-Питерсбург. Гошен находится в десяти милях дальше, вверх по течению. Кто вам сказал, что это Гошен?

– Человек, с которым я встретился сегодня утром на рассвете, как раз в то время, когда собирался идти в лес, чтобы выспаться. Он говорил, что там, где дорога будет расходиться надвое, я должен держаться правой руки и через пять миль дойду до Гошена.

– Должно быть, он был пьян, так как направил тебя совсем не туда, куда следовало.

– Положим, что он показался и мне как будто навеселе; но теперь ничего уже не поделаешь. Мне пора тронуться в путь, так как я хотел бы добраться к рассвету до Гошена.

– Погоди минутку, я дам тебе кое-что закусить. В дороге это может тебе пригодиться.

Угостив меня остатками обеда, она спросила:

– Когда лежащая корова встает, какой стороной она подымается? Отвечай скорее, не задумываясь!

– Задней стороной, сударыня.

– Ну, а лошадь?

– Передним концом, сударыня.

– С какой стороны дерево больше обрастает мхом?

– С северной!

– Если пятнадцать коров пасутся на склоне холма, сколько из них едят, держа голову в одинаковом на правлении?

– Все пятнадцать, сударыня!

– Ну, ладно! Вижу теперь, что ты и в самом деле жил в провинции, а то я думала, что опять меня надуваешь. Как тебя в самом деле зовут?

– Джордж Петерс, сударыня.

– Старайся не забывать этого, Джордж, а то, чего доброго, ты по нечаянности назовешь себя перед ухо дом отсюда Александром и, когда я тебя уличу в забывчивости, дашь себе двойное имя Джордж-Александр. Советую тебе также не щеголять перед женщинами в этом старом плаще. Ты слишком плохо играешь роль девочки, хотя мужчину, быть может, еще и одурачишь; заметь себе, дитя мое, что когда вдеваешь нитку в иглу, не следует держать нитку неподвижно и насаживать иголку на нее. Напротив того, держи неподвижно иголку и вдевай нитку в ее ушко. Так всегда делаем мы, женщины; мужчины же поступают обыкновенно наоборот. Если ты, в роли девочки, хочешь бросить чем-нибудь, например в крысу, тебе надо подняться на цыпочки, занести руку над головой со всей возможной для тебя неловкостью и промахнуться по крайней мере ар шина на три в сторону. Когда ты бросаешь, рука у тебя должна остаться выпрямленной от самого плеча, совершенно так, как если бы она поворачивалась там на шарнире; так всегда делают девочки. Напротив того, мальчишка поворачивает всегда при этом руку в кисти и локте, занося ее не вверх, а в сторону. Заметь себе так же, что девочка, стараясь поймать что-нибудь в подол, расставляет колени, а не сдвигает их вместе, как сделал это ты, ловя брошенную мною свинчатку[4]. Я сразу же догадалась, что ты мальчик, как только ты стал вдевать нитку в иглу, и придумывала другие испытания, единственно только для более полной проверки своего первого впечатления. Теперь, милейший мой Сара-Мэри-Уильямс-Джордж-Александр Петерс, отправляйся к своему дядюшке или куда тебя Бог несет, а если с тобою приключится что-нибудь неладное, пошли сказать об этом госпоже Юдифи Лофтус, то есть мне самой, и я постараюсь как-нибудь тебя выручить. Держись той дороги, что идет вдоль реки, а в следующий раз, когда задумаешь бежать, запасайся, на всякий случай, башмаками и чулками. Береговая дорога здесь каменистая, и ты порядком, должно быть, собьешь себе ноги, пока доберешься до Гошена.

Я прошел вдоль берега вверх по течению шагов с пятьдесят, а затем повернул назад и осторожно до брался до того места, где стоял на привязи мой челнок, значительно ниже дома Лофтусов. Сев в челн, я под нялся на нем вверх по течению, значительно выше переднего мыса острова, и лишь после того поплыл через реку. Тем временем я снял с себя шляпку, так как не нуждался в искусственных приспособлениях, чтобы скрывать свое лицо. Когда я находился приблизительно на середине реки, я услышал бой часов на церковной колокольне и остановился, чтобы вслушаться. Удары колокола доносились слабо, но явственно, и я сосчитал ровно одиннадцать. Причалив к переднему мысу, я, несмотря на усталость, не позволил себе передохнуть, а поспешно вошел в лес, где находилась прежняя моя стоянка, и развел там на высоком, сухом пригорке большой, яркий костер. За тем я вскочил обратно в свою лодку и, с величайшим усердием работая веслами, быстро спустился на пол торы мили ниже. Там я сошел на берег и пробрался сквозь лес вверх по холму в пещеру. Джим лежал там совершенно спокойно, объятый крепким сном. Я его разбудил и сказал:

– Вставай, Джим, и пошевеливайся скорее! Нельзя терять ни минуты! Напали на наш след.

Джим не стал меня расспрашивать и не сказал ни единого слова, но из того уже, как он работал в течение ближайшего получаса, можно было составить себе ясное представление о том, до какой степени он испугался. К тому времени все без исключения наши пожитки были уже на плоту, совершенно готовом к отплытию из-под покрова свешивавшихся над ним ивовых ветвей. Необходимо добавить, что тотчас же по прибытии моем в пещеру мы потушили горевший у входа костер и не позволяли себе зажечь вне пещеры хотя бы даже фонарь.

Отведя челнок на некоторое расстояние от берега, я внимательно осмотрел реку. Если на ней и плыла где-нибудь лодка, то ее все же нельзя было бы заме тить, так как при звездах, в темную ночь, вообще нелегко что-нибудь различить вдали. Мы с Джимом вывели плот из бухточки и пустили его вниз по течению, держась темной полосы близ берега острова, не осмеливаясь разговаривать друг с другом даже шепотом до тех пор, пока не оставили за собой остров.

## Глава XII

Медленное плавание. – Заимствования. – Пристаем к пароходу, потер певшему крушение. – Заговорщики. – Нравственное поучение. – Охота за лодкой.

Было уже, вероятно, около часа ночи, когда мы оставили наконец остров, и плот наш, казалось, еле двигался. Если бы за нами погналась лодка, мы рас считывали пересесть в челнок и переправиться в нем на Иллинойский берег. Хорошо, что такой погони не было, так как мы не подумали даже уложить заранее в челнок ружье, удочку и какие-нибудь съестные припасы. Мы слишком торопились, чтобы обдумать все как следует, хотя в действительности было очень безрассудно поместить все наши пожитки только на плот.

Если Лофтус с товарищем приехали ночью на ост ров, то они, без сомнения, нашли разведенный мною костер и караулили возле него целую ночь, поджидая Джима. Во всяком случае, нам они не помешали, и если мне не удалось их обмануть устройством костра, то в этом нельзя меня обвинить. Я сделал все что мог, чтобы их провести.

Как только начало светать, мы привязали плот к так называемой буксирной косе в большой бухте на Иллинойском берегу. Нарубив топором ветвей хлопкового дерева, мы прикрыли им плот, так что он производил впечатление маленького берегового мыска. Буксирной косой называют у нас в реке песчаную косу, густо поросшую хлопковыми деревьями, торчащими из нее наподобие зубьев какой-нибудь огромнейшей бороны.

По Миссурийскому берегу тянулись горы, а по Иллинойскому – густые леса. Фарватер шел тут ближе к Миссурийскому берегу, а потому нам нечего было опасаться случайной встречи с кем-нибудь. Мы про стояли целый день, следя за плотами и пароходами, плывшими вниз по течению близ Миссурийского берега, тогда как пароходы, шедшие вверх, держались середины реки, где им не так трудно бороться с течением. К тому времени я пересказал Джиму уже весь свой разговор с госпожой Лофтус. Джим объявил, что она ловкая баба и что если бы она сама отправилась на поиски, то ни под каким видом не осталась бы сторожить костер, а привела бы с собой ищеек и принялась с ними разыскивать наши следы.

– Отчего же она не посоветовала мужу захватить с собой собак? – осведомился я у Джима.

– Без сомнения, ей это и пришло в голову, но лишь в то время, когда ее муж собрался ехать на остров, – возразил Джим.

Я же полагал, что самому Лофтусу пришлось идти вторично в город за собакой и что лишь благодаря этому обстоятельству он и его товарищ замешкались. В противном случае, мы не находились бы теперь на буксирной косе в пятнадцати или шестнадцати милях ниже С.-Питерсбурга, а вероятнее всего, были бы теперь уже в этом городе, или, вернее, деревушке. Я, со своей стороны, объявил, что мне совершенно безразлично, по какой именно причине нас не удалось изловить. Меня интересует преимущественно сам факт, что это не удалось. Все остальное трын-трава.

Едва только начало смеркаться, мы позволили себе выглянуть из чащи хлопковых деревьев и окинули при стальным взглядом всю реку как вверх, так и вниз по течению. Ровнехонько ничего на ней не было видно, а потому Джим, сняв несколько верхних досок плота, вы строил из них изящный шалаш, в котором можно было укрываться от грозы и непогоды и сохранить пожитки сухими. Джим сделал в шалаше пол, подняв его на фут или на два над уровнем плота, так что наши одеяла и прочие пожитки не подвергались более опасности промокнуть от волн, вздымаемых пароходами. Как раз по середине шалаша мы наложили поверх пола пласт глины, толщиной в полфута, и огородили этот пласт стенкой, выложенной тоже из глины. Там мы решили раз водить костер в холодную и сырую погоду. Благодаря шалашу костер этот оказывался скрытым от посторонних глаз. Изготовив себе запасное рулевое весло на случай, если которое-нибудь из двух других обломится, за вязнет или вообще по каким-нибудь причинам придет в негодность, мы укрепили у себя на плоту коротенький шест с развилиной, чтобы вешать на нем фонарь, так как по закону полагалось вывешивать зажженный фонарь каждый раз, когда показывался пароход, шедший по течению. Для пароходов, идущих против течения, предписывалось зажигать фонари лишь на так называемых разъездах. Вода в реке стояла еще довольно высоко, и многие отмели находились под водой, а потому пароходы, шедшие вверх по реке, не всегда придержи вались фарватера, а зачастую шли стороной, где течение значительно слабее.

Во вторую ночь мы плыли часов семь или восемь, причем течение несло нас со скоростью приблизительно четырех миль в час. Мы занимались рыбной ловлей, беседовали друг с другом, а по временам купались и плавали возле плота, чтобы освежиться и прогнать от себя дремоту. Было что-то торжественное в нашем путешествии вниз по течению такой громад ной, спокойной реки. Мы преимущественно лежали на спине и глядели на звезды, почти не осмеливаясь нарушать окружавшую тишину, а потому обыкновенно не решались говорить громко и очень редко хохотали, ограничиваясь в большинстве случаев сдержанным хихиканьем. Погода стояла, вообще говоря, превосходная, и с нами не приключилось ничего достопримечательного ни во вторую, ни в третью, ни в четвертую, ни даже в пятую ночь.

Каждую ночь мы плыли мимо городов; некоторые из них стояли на мрачных склонах холмов и производили впечатление яркой полосы огоньков. С реки нельзя было отличить отдельных домов. В пятую ночь мы проплыли мимо Сен-Луи, погруженного в такой же непробудный сон, как и весь остальной мир. В Питерсбурге я слышал, будто в Сен-Луи живет от двадцати до тридцати тысяч человек, но это представлялось мне не правдоподобным, и я поверил такой многочисленности населения только в эту пятую ночь, увидев, как далеко раскинулись там уличные фонари. Никакого звука от туда до нас не доносилось; все словно вымерло.

Каждый вечер, часам к десяти, я выходил обыкновенно на берег в какой-нибудь деревушке и по купал центов на десять или на пятнадцать муки, свинины или иных съестных припасов. Если мне при этом попадался цыпленок, плохо сидевший на насесте, то я его также забирал. Папаша всегда, бывало, говаривал, что никогда не следует упускать случая захватить с собой цыпленка. «Если он не нужен тебе самому, то, наверное, пригодится кому-нибудь другому, а добродетель никогда не остается без воз награждения». Мне никогда не случалось видеть, чтобы цыпленок не понадобился самому папаше, но все-таки он строго придерживался вышеприведенной поговорки.

Утром, до рассвета, я забирался на баштаны[5] и поля, засеянные кукурузой, чтобы позаимствовать от туда арбуз, дыню, полусозревшие початки кукурузы и тому подобное. Папаша всегда говорил, что в этом нет ничего дурного, если имеешь намерение когда-нибудь расплатиться. Вдовушка, напротив, объявила заимствование просто-напросто воровством и утверждала, что ни один порядочный человек себя до того не допустит. По мнению Джима, и вдовушка, и мой отец, оба были до некоторой степени правы. Поэтому он находил, что для нас лучше всего будет заранее отказаться от двух или трех видов плодов или овощей, дав себе слово не заимствовать их более. Тогда можно будет с чистой совестью заимствовать плоды и овощи, принадлежащие к другим видам. Мы обсуждали этот вопрос целую ночь, плывя по реке вниз по течению, и находились в недоумении, от чего именно нам следует отказаться: от арбузов, дынь канталуп или чего-нибудь другого? К рассвету мы пришли на этот счет к удовлетворительному решению и объявили, что не станем заимствовать помидоры и хрен. До тех пор совесть наша была не совсем спокойна, но теперь мы чувствовали себя настоящими праведниками. Я был очень рад, что мы остановились на этом решении, так как не особенно интересуюсь хреном, а помидоры могли созреть не раньше как месяца через два или три. Временами нам удавалось застрелить утку или гуся, позволявших себе проснуться слишком рано утром или же не отправиться своевременно на ночлег вечером. Вообще, принимая во внимание все обстоятельства дела, мы порядком-таки роскошествовали. В пятую ночь, после того как мы спустились ниже Сен-Луи, нас захватила страшная буря с громом и молнией, причем дождь лил положительно как из ведра. Забравшись в шалаш, мы предоставили самому плоту заботиться, как знает, о своей участи. При блеске молнии можно было разглядеть впереди большую реку, тянувшуюся совершенно прямо и окаймленную с обеих сторон высокими утесами. Выглянув однажды при блеске молнии, я крикнул Джиму: «Взгляни-ка, пожалуйста, что там такое!» Это был пароход, разбив шийся о скалу. Нас несло течением прямо к нему. Беспрерывно сверкавшая молния позволяла разглядеть пароход как нельзя лучше. Он сильно накренился, причем всего лишь часть палубы виднелась над водой. Можно было заметить, что на шканцах все содержа лось в идеальной чистоте и исправности: возле большого колокола стояло кресло, на спинке которого еще висела мягкая войлочная шляпа. Было уже часа три или четыре пополуночи; буря еще продолжалась, и все кругом имело такой таинственный вид, что я ощутил неудержимое стремление, которое на моем месте испытал бы всякий дру гой мальчик при виде парохода, потерпевшего крушение, грустно лежавшего на острых камнях, тор чавших посередине реки. Мне страшно захотелось взобраться на пароход, пошарить там немножко и посмотреть, не найдется ли чего-нибудь интересного. Поэтому я сказал:

– Пристанем к нему, Джим.

Негр снова упрямился и возражал:

– Я вовсе не намерен так сумасбродствовать! За чем будем мы приставать к разбившемуся пароходу?! «Дурак тот, кто суется в беду», – говорится в хороших книгах. Того и гляди, что для нас выйдет там в чужом пиру похмелье! Еще может быть, что на разбитом пароходе оставлен караульный.

– Какой там караульный! – возразил я. – Там не чего караулить, кроме буфета и капитанской каюты. Я думаю, что даже твоя бабушка навряд ли согласилась бы рисковать своей жизнью из-за подобных пустяков в такую ночь, как нынешняя, когда пароход ежеминутно может разбиться на куски, которые тотчас же подхватит и разнесет бурное течение.

Джим не нашелся, что ответить, а потому промолчал. Тогда я добавил:

– Прими во внимание, что мы могли бы, пожалуй, позаимствовать что-нибудь путное в капитанской каюте. Наверное, там найдутся сигары, за которые заплачено наличными деньгами по пять центов за штуку. Ка питаны здешних пароходов все люди богатые: они получают по шестьдесят долларов в месяц жалованья и не станут торговаться из-за какого-нибудь цента, если им, например, придутся по вкусу сигары. Засунь-ка себе свечу в карман, Джим! Я ни за что не успокоюсь, пока мы не осмотрим обстоятельно этот пароход. Неужели ты думаешь, что Том Сойер упустил бы такой редкий случай? Нет, он бы его не упустил ни за какие коврижки! Он сказал бы, что это интересное приключение, и так бы и назвал это – приключением. Том взобрался бы на разбитый пароход, даже если бы знал, что там ждет его неминуемая гибель. И с каким шиком сделал бы он все это! Он стал бы потом всю жизнь гордиться таким подвигом. Ведь в некотором роде он оказался бы в положении Христофора Колумба, открывающего Новый Свет! Жаль, что с нами нет теперь Тома Сойера!

Джим поворчал немного, но уступил. Он объявил, однако, что в связи с близостью парохода, потерпевшего крушение, нам следует разговаривать как можно тише и только шепотом. Сверкнувшая при этом молния показала, что мы подошли уже вплотную к пароходу. Мы уцепились за веревку, свисавшую с во́рота[6], и при вязали к ней плот. Палуба была поднята с этой стороны очень высокой; взобравшись на нее, мы осторожно спустились вниз по ее скату к левому борту и направились к буфету, осторожно ощупывая дорогу ногами и широко раскидывая руки, чтобы не наткнуться как-нибудь на ванты, так как в темноте их совершенно нельзя было разглядеть. Вскоре мы добрались до перед него люка и спустились по лестнице. Вслед за этим мы оказались у раскрытых дверей капитанской каюты, но в то же мгновение, к величайшему своему изумлению, увидели в буфете свет и услышали там сдержанные голоса.


Джим прошептал, что чувствует себя не в своей тарелке, и посоветовал мне удалиться вместе с ним восвояси. Я одобрил его решение и собирался уже вернуться назад на плот, как вдруг услышал жалобный голос, который проговорил:

– Пожалуйста, не обижайте меня, ребята, я вас не выдам!

Другой голос возразил ему довольно громко:

– Ты лжешь, Джим Тернер! У тебя это вошло в привычку! Ты всегда требовал себе больше законной доли добычи, и тебе постоянно уступали, так как ты божился, что в противном случае нас выдашь. На этот раз ты повторил ту же самую шутку, но дело твое не выгорело. Мы прекрасно знаем, что ты самый подлый изменнический пес во всей округе!

Тем временем Джим отправился к плоту; во мне же разгорелось любопытство, и я сказал себе самому, что Том Сойер при таких обстоятельствах ни за что бы не попятился назад. Поэтому я и остался посмотреть, что будет дальше. Я стал на четвереньки в узеньком коридоре и пополз осторожно к буфету, так что под конец между мною и буфетом осталась всего лишь одна парад ная каюта. Я увидел там человека со связанными рука ми и ногами, лежавшего на полу; над ним стояли двое других: один из них держал в руке тускло горящий фо нарь, а другой был вооружен пистолетом. Этот последний, нацелившись из пистолета прямо в голову незнакомца, лежавшего на полу, сказал:

– С каким удовольствием я его пристрелю! По крайней мере, хоть одной подлой вонючкой будет меньше.

Человек, лежавший на полу, вздрагивал, ежился и упрашивал:

– Пожалуйста, не делай этого, Билль. Я вовсе не собирался на вас доносить.

Каждый раз, когда он говорил это, человек с фонарем смеялся и возражал:

– Ты ведь еще не убит! Если бы ты попробовал когда-нибудь донести на нас, тебя бы давно уже не было в живых! – Затем, обращаясь к товарищу, он добавил: – Как он теперь молит нас о пощаде! А ведь если бы нам не удалось свалить его с ног и связать, он убил бы нас обоих и, спрашивается, за что? Так себе, за здорово живешь! Единственно лишь за то, что мы хотели получить следовавшую нам по закону долю. Надеюсь, что теперь, Джим Тернер, ты не станешь грозить никому больше! Убери свой пистолет, Билль!

– Это вовсе не входит в мои соображения, Джек Паккарт! Я нахожу, что его следует убить. Он сам ведь убил совершенно таким же образом старика Гатфильда. Разве ты находишь, что он не заслужил смерти?

– Я не хочу, чтобы его убивали, и у меня имеются на это свои причины.

– Благослови Бог твое сердце за эти слова, Джек Паккарт! Я всю жизнь буду помнить твою доброту! – проговорил чуть не с рыданием в голосе человек, лежавший на полу.

Паккарт не обратил никакого внимания на его слова. Повесив фонарь на гвоздь, он вошел в темный коридор, где я находился, и дал Биллю знак следовать за собою. Я отполз шага на два со всевозможной для меня поспешностью, но пароход так сильно накренило, что я не мог слишком быстро подаваться вперед. Опасаясь, что меня, чего доброго, нагонят и изловят, я заполз в первую же попавшуюся каюту правого борта. Джек Паккарт следовал за мною почти по пятам и, дойдя до той самой каюты, обратился к шедшему за ним товарищу со словами:

– Иди сюда, нам здесь удобнее будет переговорить!

В следующее мгновение он вместе с Биллем был в каюте, но прежде чем они вошли туда, я забрался уже в дальний ее угол на верхнюю койку, сердечно сожалея, что не удалился своевременно с парохода. Оба негодяя прошли в тот самый угол, где я спрятался, и, придерживаясь руками за боковую решетку койки, принялись беседовать друг с другом. Я не мог разглядеть их в темноте, но от них обоих так разило водкой, что я чутьем угадывал, где каждый из них находился. К счастью, я сам водки не пью, но, впрочем, если бы я даже и пил, то в данную минуту это не могло бы мне повредить. Все время, пока они стояли возле меня, я от страха почти не осмеливался дышать; кроме того, сомневаюсь, чтобы кто-нибудь мог вообще дышать, слушая то, что они говорили друг другу. Разговор между ними был очень серьезный и оживленный, хотя они и вели его вполголоса. Билль, непременно хотевший убить Тернера, сказал:

– Джим обещал нас выдать и выдаст! Если бы мы согласились даже уступить ему обе наши доли, то теперь, после ссоры, в которой мы его так отпотчевали, это ни к чему бы не привело. Так же верно, как то, что мы оба родились в свое время на свет Божий, он донесет на нас и воспользуется помилованием, обещанным доносчику. Вот именно ввиду всего этого я и хочу избавить его от всех дальнейших хлопот и неприятностей.

– Я совершенно разделяю твое мнение, – спокойно и хладнокровно согласился Паккарт.

– А я, черт возьми, начал было уже в этом сомневаться! Ну, в таком случае нам не о чем и спорить! Пойдем и укокошим его сейчас же!

– Обожди минутку! Я не успел еще высказать свое мнение. Послушай, любезнейший, застрелить человека, разумеется, можно, но существуют способы отделаться от него более удобным образом, если уж надо решиться на такую крайность. Я, со своей стороны, хочу обратить твое внимание только на одно обстоятельство: совершенно безрассудно делать такие вещи, за которые полагается в награду веревочная петля, если можно достигнуть своей цели иным способом, при котором не подвергаешься никакому риску. Правильно я говорю?

– Понятное дело, правильно! Не знаю только, как ты рассчитываешь применить твои рассуждения к нашему случаю?

– Очень просто! Я предлагаю пошарить здесь хорошенько на пароходе, подобрать в каютах все, что мы оставили еще там, а затем съехать на берег и спрятать нашу добычу в надежное место. Затем мы обождем на берегу. Могу поручиться чем угодно, что не пройдет и двух часов, как этот пароход разобьет в щепы и унесет все остатки по течению. Теперь ты, разумеется, поймешь, к чему я все время клоню. Он утонет и должен будет винить за это единственно только самого себя. Я нахожу такую комбинацию гораздо выгоднее убийства. Вообще, я не расположен убивать никого, если можно обойтись без этого. Лишнее убийство безрассудно и безнравственно! Верно ведь я говорю? Разве я не прав?

– Положим, что так. Я не намерен против этого спорить. Допустим, однако, что пароход не разбило в щепы и не разнесло волнением. Что будем мы тогда делать?

– Ничто не помешает нам тогда вернуться сюда, на пароход, и принять какое-нибудь другое решение. Во всяком случае, совесть у нас будет тогда спокойнее. Мое мнение – обождать! Торопиться ведь ни к чему.

– Ну, что же, я на это согласен! Примемся же скорей за работу!

Они ушли, а я выскользнул вслед за ними, обливаясь холодным потом, и поспешил выбраться на палубу в носовой части, где привязан был наш плот. Там сто яла такая темень, что нельзя было ничего различить. Нагнувшись за борт, я шепотом позвал Джима, и, к величайшему моему удивлению, он оказался рядом со мной, но отвечал на оклик голосом, похожим скорее на стон. Я не обратил сперва на это внимания и сказал:

– Живее пошевеливайся, Джим! Нам некогда теперь дурачиться и ныть. Здесь на пароходе шайка убийц. Если мы не разыщем их лодку и не спустим ее вниз по течению так, чтобы лишить этих молодцов возможности покинуть этот пароход, одному из них придется очень плохо. Нам непременно надо найти эту лодку; тогда всем им несдобровать! В самом лучшем для них случае, полиция притянет их к ответственности. Поторопись же, приятель! Я осмотрю левую, а ты правую стороны, начиная с того места, где при вязан наш плот, и…

– Ах ты, Господи! Откуда же я стану начинать, когда теперь нашего плота нет и в помине? Он оторвал ся и уплыл, так что теперь мы остались сидеть без него.

## Глава XIII

Спасаются с разбитого парохода. – Караульный. – Идем ко дну. – Глу бокий сон.

У меня перехватило дыхание, и я чуть было не лишился чувств. Мы, значит, оказывались прикованными к пароходу, потерпевшему крушение, и притом очутились в обществе грабителей и убийц. Впрочем, нам некогда было сентиментальничать. Теперь было безусловно необходимо отыскать лодку и воспользоваться ею самим. Поэтому мы принялись за свой обход, но только пошли для большей безопасности оба вместе, вдоль правого борта. Вследствие наклонного положения палубы мы с трудом лишь держались на ногах и подвигались вперед очень медленно, так что когда, наконец, добрались до кормы, мне казалось, будто мы шли туда целую неделю. Не было никаких следов лодки. Джим объявил, что навряд ли будет в состоянии идти дальше: от страха ноги у него подгибались. Я объяснил ему, что все равно необходимо идти, так как если мы останемся на разбитом пароходе, то непременно погибнем. Это на него подействовало, и кое-как мы поплелись дальше. Левый борт был под водой, доходившей почти до люков на палубе. Нам было тут еще труднее держаться на ногах, но, цепляясь кое-как, придерживаясь за решетки, которыми были огорожены люки, и перебираясь ползком от одного люка до другого, мы добрались наконец до главного люка и возле него нашли лодку. Увидев ее, я невыразимо обрадовался и в следующее мгновение оказался бы уже там, но как раз в это время дверь главного люка отворилась и один из разбойников вы сунул оттуда голову, всего лишь в расстоянии какого-нибудь аршина от меня. Я считал себя совершенно пропавшим, но он снова юркнул вниз и крикнул:

– Убери прочь этот проклятый фонарь!

Тотчас же разбойник вернулся, бросил в лодку какой-то мешок, сошел туда сам и уселся в лодке. Это был Паккарт. Немедленно после того Билль вы шел на палубу и тоже сел в лодку. Паккарт, понизив голос, проговорил:

– Ну, теперь у нас все готово! Отчаливай.

Я до такой степени ослаб, что едва мог держаться на четвереньках. Руки и ноги мои скользили по мокрой наклонной плоскости. В это время Билль спросил:

– Послушай-ка, ты его обыскал?

– Нет! Ну, а ты?

– Я тоже упустил это из виду, а между тем он ведь получил уже свою долю наличных денег!

– Ну, а как ты думаешь? Он не заподозрит, какую именно штуку мы собираемся с ним выкинуть?

– Может быть, и не заподозрит. А впрочем, нам во всяком случае надо отобрать у него деньги. Пойдем-ка! Что за толк забирать с собой всякий хлам, а деньги оставлять на съедение рыбам.

С этими словами они вылезли из лодки и взобрались опять на пароход.

Дверь люка за ними захлопнулась, так как она находилась на правой стороне, приподнятой вверх. Через какие-нибудь полсекунды я был уже в лодке, а Джим прыгнул туда вслед за мною; вынув складной нож, я поспешно перерезал веревку, и нас тотчас же понесло течением. Мы не дотрагивались до весел и не решались говорить друг с другом даже шепотом, едва осмеливались дышать. Лодка наша быстро скользила в мертвом молчании. Вот мы уже миновали кожух парохода… В следующее мгновение мы оставили за собой корму, а еще через одну или две секунды затонувший пароход оказался уже на безопасном расстоянии от нас. Мрак поглотил его бесследно, а мы были спасены и сознавали, что нам больше ничто не угрожает… Отплыв до вольно далеко по течению, мы увидели на мгновение фонарь, сверкнувший, словно искра, в дверях буфета. Мы сообразили тогда, что негодяи убедились в отсутствии своей лодки и начали сознавать себя в таком же отчаянном положении, как и Джим Тернер.

Неф взялся за весла, и мы пустились в погоню за нашим плотом. Теперь только впервые я начал жалеть негодяев, оставшихся на пароходе. Мне при шло на ум, каким ужасным должно было оказаться даже для убийц сознание безвыходности своего положения и неминуемой гибели, долженствовавшей постигнуть их с минуты на минуту. Я сказал себе самому, что хотя для меня это и не желательно, но ведь и я сам могу, чего доброго, стать когда-нибудь убийцей. Каково было бы мне тогда очутиться в таком положении? Ввиду этих соображений я сказал Джиму:

– Как только мы увидим на берегу свет, мы сейчас пристанем саженях в ста выше или ниже его, в таком месте, где тебе можно будет удобно спрятаться с лодкой, а я отправлюсь на разведку и расскажу какую-нибудь сказку, чтобы послать к разбившемуся пароходу подмогу. Этих негодяев свезут тогда на берег; им нет ни малейшей надобности тонуть, так как для них гораздо приличнее умереть на виселице.

Этой блестящей идее не суждено было осуществиться. Вскоре поднялась опять буря, и притом еще сильнее прежней. Дождь лил как из ведра, и нигде на берегу нельзя было подметить огонька, так как, без сомнения, все давно уже спали. Мы плыли вниз по течению и тщетно старались разглядеть сквозь тьму опередивший нас плот на реке или же какой-нибудь огонек на берегу. По прошествии довольно долгого времени дождь перестал, но небо оставалось покрытым тучами, из которых иногда сверкали молнии. При блеске одной из них мы увидели какой-то темный предмет, плывший впереди нас, и направились к нему. Оказалось, что это и был наш плот. Мы очень обрадовались, когда взошли на него. Вскоре после того мы заметили огонек далее, вниз по течению, на правом берегу. Я сказал Джиму, что поеду на этот огонек. Лодка была до половины на гружена добычей, награбленной разбойниками, оставшимися на пароходе. Мы свалили ее всю в кучу на плоту, и я приказал негру плыть с ним дальше, а потом, отойдя мили две, зажечь фонарь и не тушить его до моего возвращения. Затем, принявшись работать весла ми, я быстро направился к огоньку. Приближаясь к нему, я увидал еще три или четыре огонька на склоне холма. Там оказалась целая деревушка. Подойдя к береговому огоньку, я поднял весла и стал осторожно плыть по течению. Оказалось, что передо мной был фонарь, прицепленный к флагштоку двойного парома. Я обо шел кругом весь паром, разыскивая караульного, и за давал себе вопрос, где именно может он спать. Под конец мне удалось его разыскать на носу; он сидел на бимсах, нагнувшись вперед и опустив голову себе на колени. Встряхнув его раза два или три за плечо, я принялся плакать. Он вскочил, как будто слегка испугавшись, но увидев, что имеет дело только со мной, зевнул, потянулся и сказал:

– Ну, что там такое?! Не плачь, мальчуган! В чем дело?

Я ответил ему, рыдая:

– Папаша, мамаша, сестрица и… – от полноты чувства я не мог продолжать, голос у меня словно оборвался.

– Черт возьми! Не принимай так близко это к сердцу. У всех нас бывают маленькие неприятности. Что же такое с ними случилось?

– Они теперь там… где им вовсе быть не следует. Вы, что ли, здесь караульный?

– Да, – ответил он с самодовольным видом. – Я капитан, хозяин, шкипер, лоцман, караульный и старший матрос в одном и том же лице. По временам я представляю собою даже груз и пассажиров. Я не так богат, как старик Джим Гориббак, а потому не могу быть таким безрассудно великодушным и расточительным, как он, и бросать всюду вокруг себя деньги, как делает это его милость. Но я не раз говорил Гориббаку, что не поменялся бы с ним своей участью. Мне нравится жизнь паромщика. Я провалился бы лучше в тартарары, чем жить в двух милях от реки или от города, где никогда не может случиться ничего интересного. Если бы мне вручили все его капиталы и дали бы еще столько же в придачу, то я все-таки ни под каким видом не согласился бы на такой обмен! Да, черт возьми, не согласился бы!

Я прервал словоохотливого паромщика, заявив:

– Они все теперь в очень неприятном положении и…

– О ком ты говоришь?

– Разумеется, о папаше, мамаше, сестрица и мисс Гукер. Если вы возьмете ваш паром и отправитесь туда, вверх по течению…

– Куда же именно? Где они?

– На разбившемся судне!

– На каком?

– Да ведь там только одно и есть!

– Неужели на «Вальтере Скотте»?

– Так точно!

– Ах ты, Господи! Да каким же образом они по пали туда? Чего им там было нужно?

– Да они попали туда не нарочно.

– Это уж само собой разумеется! Но ведь в таком случае им не спастись, если их не снимут оттуда безотлагательно! Как же могло случиться, что они попали в такую переделку?

– Самым естественным образом! Мисс Гукер по ехала в гости в соседний городок, немножко повыше этих мест…

– На Бутскую пристань!

– Да, именно! Она поехала туда в гости и как раз под вечер стала переправляться со своей негритянкой через реку на конном пароме, чтобы переночевать у своей приятельницы… как бишь ее… Право, не помню! Волнением сорвало у них руль и понесло их паром вниз по течению, кормою вперед. Проплыв таким образом мили две, он наткнулся на разбитый пароход; перевозчик, негритянка и лошади мгновенно утонули, но мисс Гукер ухватилась за какую-то снасть и взобралась на палубу. Приблизительно через час после того, как стемнело, подошли и мы к этому месту с нашей торговой шнявой[7]; в темноте мы заметили раз битое судно только тогда, когда нас на него уже нанесло. Шнява опрокинулась, но все мы спаслись, за исключением Билля Уипля, а это был прекраснейший человек на свете. Уж лучше бы, кажется, утонул я сам вместо него!

– Клянусь Георгом, это самый поразительный случай, о каком мне приходилось вообще слышать! Что же вы делали там, на разбитом пароходе?

– Мы кричали во все горло и подавали разные сигналы. Но берег оттуда далеко, и никто не обращал на нас внимания. Папаша сказал тогда, что кому-нибудь из нас надо отправиться на берег и прислать нам помощь. Я один только умел плавать, а потому мне пришлось попытать счастья. Мисс Гукер сказала, что если я не найду помощи тут же на берегу, то пусть я пройду сюда и разыщу ее дядю, а он уже сделает надлежащие распоряжения. Я пристал к берегу приблизительно в миле отсюда вниз по течению, и с тех пор все время тщетно старался уговорить кого-нибудь оказать помощь людям на разбившемся пароходе. Все отказывались и говорили, что в такую ночь, и при таком течении, с их стороны было бы безумием плыть к пароходу. Все посылали меня на паровой паром. Вам действительно будет нетрудно…

– Клянусь Джексоном, я готовь взяться за дело и, понятно, сейчас же разведу пары. Желал бы я знать только, кто заплатит мне за это? Как ты думаешь, при деньгах теперь твой папаша?

– Ах, пожалуйста, не беспокойтесь! Мисс Гукер лично сказала мне, что ее дядюшка Гориббак…

– Как, черт возьми, он ей приходится дядюшкой! Послушай, голубчик, иди сейчас же на этот огонек, что через дорогу; оттуда поверни на запад и, пройдя четверть мили, увидишь гостиницу. Там тебе покажут дорогу к Джиму Гориббаку, и он немедленно выдаст чек, по которому я могу получить деньги. Только смотри, поторопись, так как ему, разумеется, желательно узнать как можно скорее об участи своей племянницы. Скажи ему, что прежде чем он успеет до ехать до города, я спасу ее с разбитого парохода. Ну, теперь поворачивайся живее, а я сам забегу сейчас за угол разбудить машиниста.


Я направился к указанному огоньку, но как только хозяин парома скрылся за углом, я, в свою очередь, вернулся назад, разыскал свою лодку и, держась вдоль берега, поднялся шагов на шестьсот вверх по течению, а затем спрятался с нею между стоявшими там барками, нагруженными дровами. Я не мог успокоиться до тех пор, пока не увидел собственными глазами, что паром тронулся в путь. Принимая во внимание все обстоятельства дела, я чувствовал себя очень до вольным тем, что так хлопотал об участи разбойничьей шайки. Мне казалось, что немногие на моем месте стали бы так заботиться об этих мошенниках. Мне очень хотелось, чтобы вдовушка узнала про мой по ступок. Я решил, что она очень бы гордилась помощью, оказанной мною таким негодяям, потому что она сама, да и другие добрые люди из ее знакомых, особенно интересуются, как я заметил, негодяями и мошенниками.

В скором времени я увидел плывшие по реке об ломки разбитого парохода; очертания его представлялись во мраке неопределенными, но тем не менее у меня пробежал по всему телу холодный трепет. Я быстро пустился им наперерез и через минуту убедился, что навряд ли кто-нибудь мог остаться на пароходе в живых. Весь пароход был уже почти под водою; я обогнул его кругом и пробовал окликнуть людей, которые могли бы там находиться, но не по лучил никакого ответа: на пароходе была мертвая тишина. Мне немножко взгрустнулось по поводу гибели оставшихся там негодяев, но, впрочем, я не особенно горевал, так как находил, что сделал решительно все, чтобы только выручить их из беды. Тем временем начал подходить паровой паром, успевший уже раз вести пары, поэтому я поплыл наискось, держась на середине реки, вниз по течению и, рассудив, что скрылся уже из виду, перестал грести. Тогда, оглянувшись назад, я увидел, что паром деятельно разыскивает останки мисс Гукер. По крайней мере, он не сколько раз обошел вокруг разбитого парохода. Ка питан знал, что дядюшка этой барышни будет ему очень благодарен, если он разыщет ее живую или мертвую. Тем не менее паром вскоре отказался от дальнейших поисков и направился к берегу. Я в свою очередь, приналег тогда на весла, и мой челнок по мчатся стрелой вниз по течению реки.

Тем не менее мне казалось, что прошло ужасно много времени, прежде чем я заметил фонарь на нашем плоту. Когда я увидел его огонек, он представлялся мне где-то в неизмеримо далеком расстоянии. Когда я наконец доплыл до плота, небо начало уже принимать на востоке светло-серый оттенок. Мы на правились поэтому к первому встречному острову, спрятали свой плот в ивняке, утопили лодку, а сами улеглись в кусты и заснули мертвым сном.

## Глава XIV

Нам везет. – Гарем. – Французский язык.

Проснувшись уже довольно поздно, мы произвели тщательный осмотр пожиток, похищенных разбойниками с парохода, потерпевшего крушение. Там на шлись сапоги, простыни, разная одежда и множество других предметов, в том числе изрядное количество книг, подзорная труба и три ящика сигар. Мы с Джимом никогда еще в жизни не чувствовали себя такими богачами. Сигары оказались превосходными. Мы провели весь вечер в лесу, беседуя друг с другом; я, кроме того, читал книжки; вообще мы оба благо душествовали. Я рассказал Джиму все свои приключения на пароходе и на пароме, напирая на то, что такие события можно и в самом деле назвать приключениями. Он возразил, что никаких приключений не желает, и сообщил мне, в свою очередь, что когда я отправился в буфет, а он вернулся назад на палубу, чтобы спуститься на плот, то чуть не умер от испуга, убедившись, что плот исчез. Бедняга считал, что для него тогда все бесповоротно пропало: если его не спасут, то он непременно утонет, а если спасут, то, без сомнения, отправят назад к мисс Ватсон, с наложенным платежом, а она непременно уж тогда продаст его на юг. Я нашел, что он рассуждал очень здраво; вообще, когда нам случалось спорить с Джимом, он зачастую брал надо мной верх, так как обладал замечательным для негра умом.

Я много читал Джиму про королей, герцогов, графов и тому подобных; о том, как нарядно они одеваются, а также и про изящные их манеры и про то, как они называют друг друга «ваше величество» и «ваша светлость», вместо того чтобы говорить друг другу «милостивый государь». Глаза у Джима разгорелись. Он, очевидно, заинтересовался тем, что я ему читал, и сделал очень остроумное замечание:

– Я, признаться, не думал, чтобы их была такая уйма: я до сих пор слышал только о ветхозаветном царе Соломоне, да еще про тех королей, которые находятся в карточных колодах. Ну, а сколько при мерно получает король жалованья?

– Сколько он получает? Да сколько угодно! Если он хочет, то может брать себе хоть по тысяче долларов в месяц! Ну, разумеется, он берет себе всегда столько, сколько нужно. Ему ведь принадлежит решительно все.

– Тогда, значит, королям весело живется! Ну, а какую же за это жалованье с них требуют работу, Гек?

– Ровнехонько никакой! Впрочем, как бы тебе это сказать понятнее? Короли сидят каждый в своем государственном совете!

– Неужели?!

– Разумеется, сидят; то есть, значит, сидят себе совершенно спокойно, кроме того времени, когда приключится война. Тогда они идут воевать. В мирное время они возлежат на диванах, курят кальян, или же забавляются соколиной охотой или, наконец… Ш-ш… Что это за шум?

Мы вскочили и принялись осматриваться. Оказалось, что это был шум от колес парохода, находившегося далеко еще от нас вниз по течению и огибавшему мысок. Поэтому мы успокоились и вернулись к нашей прежней теме разговора.

– Да, – продолжал я, – по временам, когда королям становится скучно, они заводят ссоры с парламентами; если какой-нибудь депутат вздумает тогда супротивничать, – сейчас ему голову долой. По боль шей части, однако, короли заняты у себя в гаремах…

– Где именно?!

– В гаремах!

– А что такое за штука, гарем?

– Место, где султан держит своих жен. Разве ты никогда не слышал про гарем? Ну, хоть бы про тот, что имелся у царя Соломона? Он держал там целый миллион жен.

– Да, теперь припоминаю. Я… я немножко того… запамятовал… Гарем – это такой дом, где пропасть всякого бабья. Воображаю себе, какой адский крик и шум должен там быть постоянно в детской! Кроме того, эти жены всенепременно ссорятся промеж со бою. Значит, там всегда стоит дым коромыслом и поднимается настоящий содом. А еще уверяют, что царь Соломон был самым умным человеком на свете! Я этому положительно не верю, просто уж потому, что умный человек ни за что не захотел бы жить в таком кромешном аду. Нет, он ни за что бы не обзавелся гаремом! Он лучше бы устроил себе на эти деньги какую-нибудь фабрику, например, хоть меднокотельное заведение, если бы ему уж так нравился шум. Тогда, коли шум надоест, можно при остановить работу на этой фабрике. А ведь бабье так разойдется, его ничем не заставишь замолчать.

– Все-таки он был умнейший из людей. Мне говорила об этом сама вдовушка, – возразил я.

– Мало ли что говорила вдовушка, а я все-таки не считаю вашего Соломона умным человеком. Ему случалось выкидывать подчас очень сумасбродные штуки. Помните, как он собирался разрубить младенца на две половины?

– Да, мне рассказала про это госпожа Дуглас.

– Ну, что ж? Как вам понравился его приговор? Неужели он не поразил вас своей глупостью? Ну, вот рассудите сами. Пусть для примера, скажем, этот пень будет одной женщиной, вы сами – другой, я – Соломоном, а этот кредитный билет ценностью в один доллар – ребенком. Каждая из вас предъявляет на него свои права. Что же теперь, спрашивается, делаю я? Навожу я справки между соседями, чтобы разузнать, кому из нас принадлежит кредитный билет, и передать этот билет, то есть ребенка, здоровым и невредимым законной владелице, как должен был бы поступить каждый здравомыслящий человек? Нет, я, вместо того, разрываю кредитный билет на две половины; первую отдаю вам, а вторую – другой женщине. Соломон именно так ведь и хотел распорядиться с ребенком. Теперь позвольте вас спросить, на какой прах может годиться оторванная половина кредитного доллара? Ведь на нее ничего нельзя купить! Точно также и половина ребенка ни на что не годится. Если бы мне предлагали целый миллион таких половинок, я не дал бы за них ни гроша.

– Ты, любезнейший Джим, мелешь, с позволения сказать, чистейший вздор и попал прямо пальцем в небо. Иными словами, ты не понял самой сущности дела.

– Кто? Я-то? Ну, уж извините! Вы, голубчик, зубы мне не заговаривайте! Если в чем-нибудь имеется малая толика ума, я сейча́с это признаю, но там, где вижу одну только глупость, ни за что не стану назы вать ее умом. Спор между женщинами шел о целом ребенке, а не об одной его половине, и человек, который думает разрешить такой спор одною половинкой ребенка, доказывает этим только, что голова у него набита соломой. Пожалуйста, не говорите мне, Гек, ничего про Соломона: я знаю этого вашего Соломона, как свои пять пальцев!

– А все-таки я повторяю, что ты не понял здесь самой сути.

– Отвяжитесь вы от меня с вашей проклятой сутью! Поймите, что я говорю не то, что на ум взбредет, а по здравом размышлении. Если хотите знать настоящую суть дела, то я вам ее укажу, и вы увидите тогда, что она лежит глубже, чем вы думали. Все объясняется воспитанием, которое было дано Соломону. Возьмите, например, человека, у которого всего один или два ребенка. Неужели вы думаете, что он станет рассекать детей надвое или, вообще, расходовать их задаром? Понятное дело, что ему нельзя позволить себе такой роскоши. Он дорожит детьми и знает им цену! Возьмите опять человека, у которого в доме бегает пять миллионов ребятишек. У него получится совсем иное воспитание. Одним больше, одним меньше, – для него уже не так важно. Он, пожалуй, согласится разрубить которого-нибудь из них пополам, словно котенка или французскую булку. Он мог бы, без всякого ущерба для себя, проделать эту штуку над десятью или двадцатью ребятишками. Этим и объясняется, что он так безрассудно решил спор между двумя женщинами.

Я в жизни никогда еще не видал такого упрямого негра. Если он забьет себе что-нибудь в голову, то из него уж обухом этого не вышибешь. Навряд ли какой-нибудь другой негр был худшего мнения о царе Соломоне, но этому горю пособить я не мог, а потому, оставив Соломона в покое, принялся рассказывать Джиму про Людовика XVI. Я сообщил, что французы довольно давно отрубили этому королю голову, а маленького мальчика, дофина, которому следовало тоже стать королем, засадили в тюрьму, где он, говорят, и умер.

– Жаль бедняжку!

– По другим известиям, мальчику удалось бежать из тюрьмы и пробраться сюда, в Америку.

– И прекрасно. Боюсь только, что он здесь очень соскучился. Здесь ведь, кажется, Гек, не водятся ко роли?

– Нет, не водятся.

– Он, значит, не мог найти для себя подходящей должности. Чем же он здесь кормился?

– Я этого обстоятельно знать не могу. Быть может, он поступил в полицию, или же стал обучать здешний народ говорить по-французски.

– Скажите на милость, Гек, разве французы говорят не по-нашему?

– Нет, Джим, ты не понял бы у них ни словечка. Как есть ни единого словечка!

– Но вот этого я уж никак в толк не возьму. Как же могло это случиться?

– Не знаю как, но только сущая правда, что их нашему брату никоим образом понять нельзя. Я вычитал из книжки малую толику из их болтовни, и все, при знаться, выходит по-нашему какая-то белиберда. Поло жим, например, подходит к тебе человек и говорит: По ли ву франзи? Что ты тогда подумаешь?

– Я ничего ровнехонько не подумаю, а прямо съезжу его хорошенько по башке. Разумеется, в том случае, если он белый, я промолчу, но негру ни за что не позволю так надо мною издеваться.

– А между тем тут нет ни малейшей ругани: он только спрашивает тебя, умеешь ли ты говорить по-французски.

– Отчего же он не скажет этого по-человечески?

– Он так именно и говорит, но у него так уж выходит по-французски.

– Это до чрезвычайности смешно и глупо. Я не хочу даже и слышать о таких безрассудствах. Тут нет ни капельки здравого смысла.

– Послушай, однако, Джим, разве кошка говорит по-нашему?

– Нет, не говорит.

– Ну, а корова?

– Тоже нет.

– Ну, а кошка умеет говорить по-коровьи, или же корова по-кошачьи?

– Нет, не умеет.

– Надеюсь, ты находишь естественным и законным, что они говорят на разных языках и не наказывают друг друга?

– Разумеется, нахожу.

– Ведь точно так же естественно и законно для кошки и коровы говорить не по-нашему.

– Положим, что так.

– В таком случае, отчего ты не находишь естественным и законным для француза говорить не по-нашему? Ответь-ка мне на это, любезнейший.

– Позвольте вас спросить, Гек, разве кошка человек?

– Нет.

– В таком случае, зачем же она станет говорить по-человечески? Точно так же корова ведь не человек и не кошка.

– Это само собою разумеется.

– Ну, значит, ей незачем говорить по-человечески или по-кошачьи. Иное дело француз: он ведь человек?

– Да.

– В таком случае, отчего же он, распроклятый, не говорит по-человечески? Потрудитесь-ка ответить на этот вопрос!

Видя, что негра все равно не переспоришь, я не стал тратить попусту слов и замолчал.

## Глава XV

Гек теряет из виду плот. – В тумане. – Сонный негр. – Гек разыски вает плот. – Грешно дурачить человека.

Мы рассчитывали ночи через три прибыть в Каир, на границе Иллинойского штата, где в Миссисипи впадает река Огайо, до которой нам именно и хотелось добраться. Мы хотели продать там плот, пересесть на пароход и подняться вверх по Огайо, в так называемые свободные штаты, где нам не угрожали уже никакие неприятности.

На вторую ночь поднялся страшный туман, и мы, не желая наткнуться на что-нибудь, направились к ближайшей буксирной косе, чтобы привязать там свой плот. Я сел в челнок и поехал вперед с причалом, но на песчаной косе не оказалось ни одного порядочного дерева. Там росли все только какие-то прутики. Я обмотал веревку вокруг одного из них, находившегося как раз на оконечности песчаной косы, но течение было там очень сильное, и плот пронесся мимо с такой быстротой, что вырвал деревце с корнями и увлек его с собою. Дымка тумана тотчас же окутала плот. Я до такой степени смутился и перепугался, что с полминуты простоял в каком-то оцепенении, а тем временем плот успел уже совершенно скрыться из виду. Туман был до того густой, что в двадцати шагах нельзя было ничего разобрать. Прыгнув в челн, я сейчас же бросился к корме и, схватившись за весло, постарался дать челну ход назад. Челн, однако, мне не повиновался, на что имел полное основание, так как я второпях забыл его отвязать. Поспешно вскочив, я бросился отвязывать челн, но был в таком возбуждении, что руки у меня тряслись до того, что я с трудом был в состоянии развязать узел.

Как только наконец челн мой тронулся, я пустился в погоню за плотом, держась вдоль песчаной косы и усердно работая веслами. Это было в сущности очень удобно, но, к сожалению, коса тянулась всего лишь саженей на шестьдесят, а миновав ее, я сейчас же врезался в густую массу белого тумана, где не было ни малейшей возможности различить что-либо перед собой или же по сторонам. И зрячий, и слепой оказались бы там в совершенно одинаковом положении.

Сообразив это, я решил, что будет благоразумнее всего положить весла: в противном случае я рисковал наткнуться на мель, песчаную косу или на что-нибудь подобное. Мне приходилось сидеть смирно и плыть по течению, а в таком положении, в каком я находился, чрезвычайно неприятно сидеть сложа руки. По пятно, что я пытался перекликаться с Джимом и прислушиваться к его откликам. Случалось по временам, что до меня доносились откуда-то словно очень далекие отголоски, и ко мне возвращалась опять бодрость духа. Я опять хватался за весла и разгонял челнок так, что он мчался стрелой. В то же время я внимательно прислушивался, но когда снова доходил до меня отклик, я каждый раз убеждался, что плыву не к нему, а вправо или же влево от него. При таких обстоятельствах я, несмотря на все свои усилия, не нагонял плота, так как шел зигзагами, тогда как он плыл все время прямо вперед. Мне приходило в голову, что дурень Джим сделал бы очень хорошо, если бы догадался бить все время в железную сковороду. Этого он, однако, не сделал, а меня особенно смущали промежутки между откликами. Мужественно работая веслами, я дошел наконец до того, что услышал от клики позади себя. Тут уже я пришел окончательно в недоумение; одно из двух: или это кричал не Джим, а кто-нибудь другой, или же я с челноком описал полный оборот.

Положив весла, я опять услышал возглас, раздавшийся позади меня, но опять уже с другого места; каждый раз он менял свое направление, но тем не менее я добросовестно на него отвечал до тех пор, пока, наконец, он не стал раздаваться впереди меня, и я сообразил, что течение повернуло мой челнок опять куда следовало. Я, значит, держался надлежащего курса, если только перекликался с Джимом, а не с кем-нибудь другим. Узнать его голос в тумане я, разумеется, не мог, так как туман обладает способностью страшно изменять видимые формы и звуки.

Мы продолжали обмениваться окликами, а через минуту я чуть не налетел на крутой берег, на котором виднелись неясные очертания громадных деревьев. Течение отбросило меня влево и с ревом помчалось мимо, сквозь группу деревьев, росших прямо из воды; через секунду или две все вокруг уже снова было окутано непроницаемой завесой белого тумана, в ко тором замирают все звуки. Я сидел совершенно тихо в своем челноке, прислушиваясь к биению собственного сердца и задерживая дыхание чуть ли не до тех пор, пока сосчитал целую сотню ударов сердца.

Тогда я отказался от дальнейших попыток что-нибудь услышать и сообразил, в каком именно положении находились дела: крутой берег, мимо которого я плыл, принадлежал острову, который Джим, без сомнения, обогнул с другой стороны; он не представлял ни малейшего сходства с песчаной косой, которую можно обогнуть в десять минут; на нем рос настоящий большой лес, который встречается лишь на островах приличных размеров. Такой остров мог иметь в длину миль пять или шесть при ширине более полумили.

Приблизительно с четверть часа я совершенно смирно сидел в лодке, насторожив уши. Течением несло меня прямо, со скоростью четырех или пяти миль в час, но это не могло мне даже прийти в голову. Напротив того, кажется, будто бы лодка стоит неподвижно на воде, и если на мгновенье увидишь мелькнувшее мимо дерево, то это вовсе не вызывает мысли, как быстро плывешь сам, а напротив того, невольно задерживаешь дыхание и думаешь: куда это так скоро умчалось дерево! Тому, кто не представляет себе, до какой степени тоскливо и одиноко чувствует себя человек в таком тумане, особенно же в ночную пору, я посоветовал бы проверить это самому, путем личного опыта.

Затем, приблизительно с полчаса, я временами по давал голос; под конец до меня стали доноситься издали отклики; я пробовал направляться на них, но мне это не удавалось. Я немедленно сообразил, что попал в место, изрезанное косами и бухтами. Мне случалось смутно различать такие косы по обе стороны моего челнока; иногда они сходились так близко, что между ними оставался едва лишь узкий проход, иногда же я только догадывался об их присутствии по шороху и шуршанию, с которым речные волны разбивались о валежник и прибрежные кусты. Пробираясь в настоящем лабиринте, я перестал наконец опять слышать отклики, и если временами пытался подавать голос, то делал это исключительно для успокоения совести и с целью несколько развлечься, так как чувствовал себя в гораздо худшем положении, чем когда товарищи завязывали мне глаза во время игры в жмурки. В тумане звук значительно меняет свое направление, словно отражаясь и переходя с места на место.

Мне приходилось четыре или пять раз поспешно отталкиваться от берега, чтобы не наскочить на встречавшиеся маленькие островки; надо полагать, что и плот наталкивался по временам на берег, так как в противном случае он успел бы уйти от меня так далеко, что утратилась бы всякая возможность услышать с него отклик. Не подлежало, однако, сомнению, что он плыл все-таки скорее моей лодки.

С течением времени лодка моя вышла опять на открытое место, но я не слышал более откликов и не видел никакого сигнала. Я решил, что Джим наскочил, вероятно, в тумане на какое-нибудь дерево, росшее в воде, причем плот его разбился и он сам, быть может, утонул. Я к тому времени до такой степени утомился, что вынужден был лечь на дно челнока и отказаться от дальнейшей борьбы с судьбой. Я не имел намерения засыпать, но меня так клонило ко сну, что я не мог удержаться и решился на минутку вздремнуть.

Я спал, должно быть, значительно больше одной минутки, так как, проснувшись, увидел ярко сиявшие на небе звезды; туман совершенно уже рассеялся, и челнок мой плыл кормою вперед по широкой, могучей реке. Я не сразу сообразил, где именно нахожусь; мне казалось, что я все еще сплю, и когда я начал вспоминать то, что со мной случилось, эти воспоминания как будто воскресали из бездны давно прошедшего.

Река была здесь чудовищной ширины, и по обеим ее берегам тянулся, сколько я мог различить при свете звезд, непрерывной стеной высокий густой лес. Всматриваясь вниз по течению, я заметил на воде маленькое черное пятнышко и пустился за ним в погоню. По дойдя к нему ближе, я убедился, что это была пара бревен, связанных вместе. Зато я увидел вдали другое пятнышко, тоже обманувшее мои ожидания, и наконец третье, оказавшееся нашим плотом, который я так долго разыскивал.

Нагнав плот, я убедился, что Джим спит сидя, опустив голову на колени и придерживая рукою кормовое весло. Другое весло было сломано, и весь плот покрыт листьями, мелкими ветвями и грязью. Несомненно, ему пришлось выдержать трудное плавание. Я пристал к плоту под самым носом Джима и, плотно привязав лодку, принялся зевать и потягиваться, причем задел негра слегка кулаком по носу, и спросил его:

– Эй, Джим! Скажи на милость, долго я спал? Отчего ты не разбудил меня раньше?

– Праведный Боже! Неужели это вы, Гек! Так вы, значит, не умерли? Не утонули? Значит, вы вернулись опять? Нет, это было бы слишком уж хорошо! Позвольте мне поглядеть на вас и пощупать, действи тельно ли это вы? Нет, вы и в самом деле не умерли! Вы вернулись назад в добром здравии! Да! Это тот самый прежний Гек! Ей-богу, тот самый! Как это только Господь вас спас!

– Что с тобой, Джим? Уж не напился ли ты пьян?

– Я!.. Напился пьян!.. Да разве здесь можно на питься!.. Разве здесь поднесет кто-нибудь чарочку бед ному негру?!

– Так чего же ты порешь такую чушь?

– Я-то… порю чушь?!

– Ну, да! Отчего ты рассказываешь о моем воз вращении и мелешь всякий вздор, как если бы я и в самом деле пропадал с плота!

– Гек! Гек Финн! Взгляните мне в глаза! Прямо в глаза!.. Ну, теперь скажите мне, разве вы не уезжали прочь на лодке?

– Уезжал! На лодке?! Не понимаю, право, что ты хочешь этим сказать? Я никогда не отлучался с плота! Мне ведь и некуда было даже отлучаться!

– Послушайте, Гек! Тут что-то такое неладно. Сам ли я говорю с вами? А если нет, то куда же я девался? Кто я такой и что со мною творится? Вот что именно мне и хотелось бы разузнать!

– Мне кажется, что ты, Джим, так и остался Джимом! Это для меня не подлежит ни малейшему сомнению, хоть ты и несешь околесицу.

– Мне очень важно знать, я ли тут с вами или не я? Отвечайте мне, по крайней мере, хоть на этот вопрос! Брали ли вы причал от плота на лодку, чтобы привязать плот возле косы?

– Мне и в голову это не приходило! Какая там коса! Я никакой косы не видел!

– Вы не видели песчаной косы, поросшей молодыми хлопковыми деревьями?! Припомните хорошенько! Причал еще отвязался, и плот уплыл вниз по реке, а вы с лодкой остались в тумане!

– В каком тумане?!

– В самом что ни на есть настоящем тумане! В нем не было видно ни зги, как если бы человеку глаза выкололи! Разве вы не кричали и я не откликался вам до тех пор, пока мы не заблудились между островами? То есть заблудился, собственно говоря, один из нас, но другой был тоже не в лучшем положении, так как не знал, где именно находится. Ведь меня же и самого не раз наносило течением на острова, так что я чуть не утонул вместе с плотом. Ведь все эти ужасы, милейший мой Гек, происходили на самом деле? Прошу вас ответить на это!

– Ну, знаешь, Джим, то, что ты говоришь, превышает мое понимание. Я не видел ни тумана, ни островов, а про ужасы, которые ты рассказываешь, я знать не знаю, ведать не ведаю! Помнится, я сидел здесь целую ночь и беседовал с тобою до тех пор, пока ты минут десять тому назад не заснул. Я тоже последовал твоему примеру. Ты не мог за это время напиться пьяным, а потому, без сомнения, видел все эти страхи во сне.

– Да разве можно в какие-нибудь десять минут видеть во сне такую уйму разных приключений?

– А, все-таки ты видел их во сне, потому что на самом деле их не было!

– Однако же, Гек, мне вспоминается все это так же ясно, как…

– Как бы ясно тебе это ни было, а все же это один только обман сновидения. Мне ведь как нельзя лучше известно, что я все время был здесь с тобой!

Джим минут пять ничего не говорил, но в это время, очевидно, предавался глубоким размышлениям, а затем объявил мне:

– Да! Приняв все во внимание, я думаю теперь и сам, Гек, что мне все это привиделось во сне. Съешь, однако, пес моих кошек, если мне случалось когда-либо видеть сон, который так глубоко врезался в мою память. Поверишь ли, я и теперь чувствую себя совершенно разбитым. И все из-за этого проклятого сна, из-за которого я натерпелся столько страха!

– Меня это, впрочем, нисколько не изумляет, по тому что во сне можно устать иной раз хуже, чем наяву. Во всяком случае, твой сон был, вероятно, очень интересен! Расскажи мне его, Джим, по порядку.

Джим принялся рассказывать почти совершенно так, как все происходило на самом деле, но все-таки приукрасив кое-где в значительной степени. Затем он объявил, что этот сон ниспослан нам в предостережение и что поэтому его необходимо истолковать надлежащим образом. Первая песчаная коса, у которой мы хотели привязать свой плот, знаменует собою человека, расположенного сделать нам добро; сильное течение, которое нас оттуда унесло, – другой человек, который этому помешает; отклики обозначают предостережения, которые время от времени будут доходить до нас. Если мы не постараемся понять их как следует, они не спасут от беды, но, напротив, вовлекут в нее; множество песчаных кос и островов, встречавшихся нам потом в пути, означают столкновения со сварливыми людьми и разными негодяями; но если мы будем заниматься своим делом, не ввязываясь в ссору, и не станем никого дразнить, то благополучно проплывем дальше, выберемся из тумана на широкую, большую реку, то есть попадем в свободные штаты, где избавимся от всех напастей и неприятностей.

После моего прибытия на плот небо заволокло тучами, так что порядочно стемнело. Теперь начало опять проясняться.

– Ну, что же! Ты, Джим, истолковал и объяснил все как следует! Скажи только, что именно должно значить все это, – спросил я, указывая на листья, древесные ветви, грязь, покрывавшую плот, а также на сломанное кормовое весло. Все это можно было видеть теперь совершенно хорошо и ясно. Джим взглянул сперва на этот сор, потом на меня, а затем опять на сор; представление о сне врезалось до такой степени крепко в голову негра, что нельзя было сразу от него отрешиться и вернуть все факты обратно на подобающие места. Когда, наконец, ему удалось благополучно закончить эту умственную работу, он пристально взглянул на меня и даже не улыбаясь ответил:

– Вы хотите знать, что это все означает? Я вам сейчас это скажу. Когда я совсем утомился от работы, охрип от крика и под конец заснул, мое сердце надрывалось от того, что вы пропали без вести, и мне стало совершенно безразлично, что станется со мною и плотом. Когда я проснулся и увидел, что вы вернулись здравы и невредимы, я так обрадовался, что слезы выступили у меня на глазах. Я мог бы, кажется, упасть перед вами на колени и расцеловать ваши ноги. Между тем у вас не было иной мысли, как только о том, чтобы одурачить старого Джима, заставить его принять ложь за истину. Вот это-то и есть, можно сказать, сор! Он означает собою душевное состояние людей, которые бросают грязь на голову своих друзей, чтобы их обмануть и одурачить.

Затем он не торопясь встал, направился к шалашу и вошел туда, не прибавив больше ни единого слова. Впрочем, уже и того, что он сказал, было для меня вполне достаточно; я чувствовал себя до такой степени низким и гадким существом, что, кажется, готов был целовать ноги этому негру для того, чтобы он взял назад только что сказанные им слова.

Лишь по прошествии четверти часа я собрался в достаточной степени с духом, чтобы войти, в свою очередь, в шалаш и смиренно просить извинения у негра; я сделал это – и никогда потом в этом не раскаивался. Я перестал после того дурачить Джима и так бессовестно над ним подшучивать. Я не позволил бы себе, впрочем, выкинуть и последней, только что рассказанной шутки, если бы знал, что он примет ее так близко к сердцу.

## Глава XVI

Ожидание. – Город Каир. – Наглая ложь. – При деньгах. – Каир остал ся позади. – Плывем к берегу.

Мы проспали почти весь день, а ночью тронулись опять в путь, немного позади чудовищно длинного плота, производившего впечатление целой вереницы плотов, соединенных вместе. На каждом его конце имелось четыре длиннейших весла, а потому мы ре шили, что на плоту должно находиться по крайней мере человек тридцать. Там стояло пять больших шалашей на приличном расстоянии друг от друга, на самой середине был разведен большой костер, а по обоим концам подымались высокие флагштоки. Такой плот производил действительно грандиозное впечатление. Быть судовщиком на столь величественном плоту могло доставить человеку большое удовольствие, как казалось мне в первое время. Нас отнесло течением в громадную бухту; небо покрылось густыми тучами, и, несмотря на ночное время, в воздухе ощущалась удушливая жара. Река была очень широка и казалась огороженной по обе стороны, словно стеною, девственным лесом, в котором нельзя было подметить никакой прогалинки или же огонька. Мы с Джимом толковали про Каир и спрашивали себя: узнаем ли его, когда к нему подплывем? Я говорил, что навряд ли узнаем, так как весь город состоит, по слухам, из дюжины домов; если оконные ставни будут закрыты, то можно легко проплыть мимо подобного города, совершенно его не заметив. Джим возразил, что там сходятся вместе две большие реки; уже по этому можно будет узнать, что мы доплыли до места. Я возразил, что мы, пожалуй, вообразим, будто прошли мимо острова и вышли в прежнюю реку. Это возражение смутило не только Джима, но и меня самого. Весь вопрос заключался в том, как теперь поступить? Я предложил отправиться на челноке к берегу тотчас же, как только увидим там огонек, и рассказать, что папаша плывет за нами на плоскодонной торговой шняве, – что он еще новичок в этом деле и желает знать, далеко ли отсюда до Каира? Мысль эта очень понравилась Джиму, а потому мы остановились на ней и принялись с наслаждением курить сигары, поглядывая, не появится ли где-нибудь на берегу огонек.

Нам теперь делать положительно было нечего, над лежало только пристально следить за левым берегом реки, чтобы как-нибудь не проплыть мимо Каира. Джим уверял, что ни под каким видом не пропустит этого города, так как, увидев его, немедленно же превратится в свободного человека. Напротив, про глядев Каир, он оказался бы опять в невольничьей стране, без всякой надежды на освобождение. Не удивительно, если негр ежеминутно вскакивал и говорил:

– Вот и город!

Каждый раз оказывалось, что он ошибался: его вводил в заблуждение какой-нибудь светляк или же мерцающий свет гнилого дерева. Поэтому Джим садился опять на прежнее место и принимался пристально наблюдать за берегом. Он говорил, что такая близость к свободе вызывает у него во всем теле лихорадочную дрожь. Смею уверить, что меня самого била подобная же лихорадка, когда я слушал его речи, так как и у меня тоже явилась мысль, что Джим очутился теперь почти уже на свободе. Если спросить теперь, по чьей вине это случилось, то пришлось бы ответить: по моей! Сознание это лежало у меня на совести тяжелым гнетом, от которого я никак не мог освободиться. Оно смущало меня до такой степени, что я не мог усидеть на месте. Никогда еще до тех пор не представлялась мне до такой степени ясно вся мерзость моих поступков, но теперь я ее сознавал, и как нельзя более отчетливо: она стояла у меня перед глазами и пронзала, если можно так выразиться, мое сердце. Я пытался оправдаться перед самим собою, ссылаясь на то, что не сманивал Джима бежать от законной его владелицы, но эта попытка оказывалась во мне тщетной, так как пробудившаяся во мне со весть неумолчно твердила: «Но ведь ты же знал, что он беглый негр? Ничто не мешало тебе приплыть на челноке к берегу и подать надлежащее заявление». Против этого нельзя было ничего возразить; я оказывался кругом виноватым и никак не мог оправдаться в собственных моих глазах; совесть твердила мне: «Что тебе сделала дурного мисс Ватсон и чего ради позволяешь ты ее негру убежать, когда тебе стоит сказать только слово, чтобы его задержали и возвратили ей по принадлежности? В чем провинилась перед тобою эта несчастная старушка, и за что поступаешь ты с ней так подло? Она ведь старалась обучить тебя грамоте и приличным манерам; она старалась быть для тебя полезной, насколько могла и умела. Вот как она поступала с тобою!»

Я чувствовал себя таким гадким и скверным человеком, что в эту минуту встретил бы, кажется, смерть как желанную избавительницу; я ходил взад и вперед по плоту, ругая себя на чем свет стоит и чуть не сталкиваясь ежеминутно с Джимом, который тоже ходил взад и вперед, не будучи в состоянии усидеть на месте. Каждый раз, когда он подпрыгивал и вскрикивал: «Вот Каир!» – я испытывал такое ощущение, будто меня ударили ножом, и думал, что умру с горя, если это окажется и в самом деле Каир.

В то время, когда я молча рассуждал сам с собою, Джим разговаривал вслух: он заявлял, что, прибыв в свободный штат, сейчас же начнет копить деньги и не позволит себе промотать даже единого цента. Со брав достаточную для того сумму, он выкупит свою жену, которая теперь принадлежит хозяину фермы, по соседству с местечком, где жила мисс Ватсон до пере езда в Питерсбург. Затем оба они станут работать, чтобы выкупить из неволи обоих своих детей; если хозяин откажется их продать, то они подговорят какого-нибудь аболициониста, который за деньги согласится украсть детей и вернуть их родителям.

Кровь застывала у меня в жилах, когда я слушал такие речи: никогда в жизни Джим не посмел бы высказать раньше что-либо подобное. Теперь совершенно ясно было, как он изменился в одно мгновенье, когда ему показалось, что сделается вскоре свободным человеком. Все выходило по известной старинной поговорке: «Дайте негру ноготок, и он возьмет сейчас же целый локоток». Вот к чему при вела моя необдуманность, рассуждал я сам с собою. Негр, которому, в сущности говоря, я помог убежать, рассказывает, совершенно не стесняясь, что собирается выкрасть своих детей, принадлежащих человеку, которого я не знаю и который мне не сделал ни малейшего зла!

Мне было очень неприятно слушать, как Джим поверял мне свои подлые, преступные замыслы; моя совесть возмущалась сильнее, чем когда-либо, и под конец я решился ее успокоить, объявив ей: «Ну, ладно! Время еще не ушло! Как только увижу огонек, я сойду на берег и подам заявление». Приняв такое решение, я почувствовал себя довольным, счастливым и легким, как перышко. Все мои душевные муки рассеялись. Я начал пристально всматриваться, с нетерпением ожидая увидеть на берегу огонек. На сердце у меня что-то словно пело от радости. Желанный огонек наконец показался. Джим вскочил и воскликнул нараспев:

– Мы спасены, Гек! Мы спасены! Прыгайте и пляшите! Мы наконец попали в благословенный город Каир! Я его узнаю своим сердцем!

Я возразил негру:

– Ладно! Я съезжу в челноке на берег и посмотрю. Может случиться, Джим, что это еще не Каир!

Негр поспешно приготовил для меня челнок, положил на дно свое старое пальто, чтобы мне мягче было сидеть, и подал мне весло. Пока я отчаливал от плота, он сказал:

– Теперь я уже скоро буду на воле! То-то буду я кричать от радости и говорить, что я всем обязан Геку! Я свободный человек, но никогда не попал бы на свободу, если бы Гек мне не пособил! Геку обязан я всем! Джим никогда не забудет вас, Гек! Вы лучший друг, имевшийся когда-либо у Джима, и даже единственный друг, которого Джим имеет теперь!

Я усердно работал веслами, спеша подать заявление о беглом негре, но при этих словах бодрость духа мгновенно меня покинула. Я начал грести уже гораздо медленнее и не знал хорошенько: радуюсь ли случаю выполнить принятое мною решение или не радуюсь? Я уже отплыл шагов с пятьдесят, когда Джим присовокупил:

– Да благословит Бог дорогого моего, честного Гека, единственного белого джентльмена, который сдержал обещание, данное старику Джиму!

От этих слов мне чуть не сделалось дурно. Тем не менее я сказал самому себе: «Надо поступить по совести. Это неизбежно и необходимо!» Как раз в это мгновение отплыла от берега лодка, на которой сидело двое молодцов с ружьями в руках; подойдя к моему челну, они остановились; я тоже перестал грести. Один из них спросил:

– Что там такое?

– Плот, – отвечал я.

– Вы сами с него?

– Да, сударь!

– Есть там еще кто-нибудь?

– Всего один человек, сударь.

– Сегодня ночью сбежало пять негров с плантации, что на противоположном берегу, немного повыше рощи, при входе в эту бухту. Человек, что у вас на плоту, белый или негр?

Я хотел немедленно же ответить, но оказался не в силах. Язык у меня, как говорится, прилип к гор тани, и я не мог выговорить ни слова. В продолжение секунды или двух я делал попытку собраться с духом и выполнить решение, принятое на плоту, но у меня не хватило на это нравственного мужества. Я оказался в последнее мгновенье трусливее и застенчивее вся кого зайца. Сознавая свое слабодушие, я перестал даже бороться с самим собой и ответил:

– Да, белый!

– Думаю, что нам все-таки не мешает съездить самим на плот и взглянуть на него хоть мельком!

– Ах, как вы меня обрадовали! Там ведь мой папаша, и я надеюсь, что вы поможете мне подтащить плот к берегу, где виднеется огонек. Он лежит там в шалаше, больной, вместе с мамашей и Марианной, которая тоже расхворалась!

– Ах, черт возьми! Нам некогда тратить время даром. Думаю, однако, что все-таки следует пособить твоему отцу. Ну-ка, возьмись хорошенько за весла, и поплывем туда скорее.

И я, и оба молодца в лодке принялись усердно работать веслами. Помолчав с минуту, я добавил:

– Смею уверить, что папаша будет вам очень благодарен! Решительно все, у кого я просил помощи, чтобы подтянуть плот к берегу, сейчас же спешили уйти от меня подальше, а у меня самого не хватает сил тащить на буксире такую махину.

– А ведь это выходит адски подлая штука! Стран но, очень странно! Скажи-ка, голубчик, чем именно болен твой отец?

– Он болен… Как бы вам сказать… Ну, да это ничего, так, пустячная болезнь!

Люди перестали грести, хотя до плота оставалось теперь не очень далеко. Один из молодцов сказал:

– Мальчик, ты лжешь! Что именно с твоим отцом? Отвечай прямо и откровенно! Тебе же будет лучше.

– Я, сударь, скажу вам сущую правду, но только, пожалуйста, не покидайте нас без помощи! Вот что, джентльмены! Вы могли бы проплыть вперед, а я бросил бы вам тогда с носа причал. В таком случае вам не пришлось бы даже близко подходить к плоту и вы не подверглись бы никакой опасности.

– Дай лодке задний ход, Джон! Дай ей задний ход! – вскричал мой собеседник. Лодка немедленно же отпрянула назад на несколько саженей. – Держись от нас подальше, мальчик! Отплыви лучше на подветренную сторону! Черт возьми! Чего доброго, ветер нанесет на нас заразу! У твоего отца, наверное, оспа, и ты знаешь это как нельзя лучше. Отчего ты не сказал нам этого прямо, сразу? Неужели ты хочешь, чтобы зараза распространилась по всей окрестности?

– Что же прикажете делать? – возразил я, захлебываясь от рыданий. – До сих пор я говорил всем чистую правду, но из этого ничего не вышло! Все немедленно же бежали от нас, как от зачумленных, и оставляли нас без всякой помощи.

– Бедняга! Положим, что ты отчасти прав! Нам вас всех очень жаль, но, черт возьми, мы все-таки не хотим заразиться оспой. Послушай, что я тебе скажу: лучше и не пытайся сам подводить плот к берегу, потому что, чего доброго, поломаешь и свой челнок, и плот. Советую тебе спуститься еще миль на двадцать вниз по течению до маленького города на левом берегу реки. Солнце к тому времени давно уже взойдет, и когда ты будешь просить помощи, прямо так и скажи, что у вас на плоту не все обстоит благополучно и что больных сильно лихорадит. Рассказывать прямо, что у вас оспа, положим, и незачем, но все-таки надо, чтобы люди, которые станут вам подсоблять, держались немного поосторожнее. Мы подаем тебе добрый совет, а ты со своей стороны будь добрым мальчиком и уведи плот миль на двадцать отсюда пониже. Не было бы ни малейшего толка приставать с ним возле огонька. Там просто-напросто лесной двор. Послушай! Отец твой, разумеется, беден, и ему, очевидно, приходится теперь плохо. Вот, смотри! Я положу золотую монету в двадцать долларов на эту доску. Когда она к тебе подплывет, возьми эти деньги. Мне очень совестно оставлять вас без помощи, но, клянусь Богом, я не смею шутить с такою болезнью, как оспа! Счастливого пути тебе, мальчик!

– Обожди минутку, Паркер! – сказал товарищ. – Вот и от меня двадцать долларов! Положи их на доску. Прощай, мальчуган! Сделай так, как посоветовал тебе мистер Паркер, и у тебя не будет повода в этом раскаяться!

– Прощай! Счастливого пути, милейший мой мальчик! – крикнул мне вдогонку мистер Паркер. – Если увидишь где-нибудь беглых негров, кликни к себе на помощь и распорядись их изловить. Ты можешь заработать себе на этом порядочные деньги!

– Прощайте, сударь, – сказал я. – Положитесь на то, что я не дам спуску ни одному беглому негру!

Они поспешно поплыли назад к берегу, а я вернулся на плот, чувствуя себя до чрезвычайности сквер но. Меня мучило сознание, что я совершил дурной поступок и что мне не стоит даже думать об исправлении. Человек, который с малолетства не приучен поступать хорошо, непременно свихнется при первом же случае, когда у него не будет надлежащей под держки, которая помогла бы ему устоять от искушения. Подумав еще с минутку, я сказал самому себе: «Посмотрим, однако, что вышло бы, если б я поступил по совести и выдал Джима? Стал бы я себя чувство вать лучше, чем теперь? Нет, – отвечал я себе самому. Я чувствовал бы себя скверно, – так же скверно, как и в настоящую минуту. К чему же тогда поступать по совести, когда человеку это противно, между тем как поступать против совести не доставляет ему никакого удовольствия, а в обоих случаях совесть будет мучить его одинаково? Я чувствовал себя совершенно сбитым с толку и не мог найти удовлетворительного ответа на этот вопрос, а потому решил, что не стану ломать себе голову из-за такой чепухи и всегда стану посту пать так, как будет казаться в данную минуту приятнее лично для меня самого.

Войдя в шалаш и не найдя там Джима, я осмотрелся кругом, но его нигде не было. Тогда я решился крикнуть:

– Джим!

– Я здесь, Гек! Что, они скрылись уже из виду? Пожалуйста, говорите потише!

Негр был в реке, под кормовым веслом, и выставлял из воды единственно лишь нос. Я успокоил его, сказав, что лодка скрылась уже из виду. Взобравшись тогда на плот, он объявил:

– Я слышал весь ваш разговор с ними и на всякий случай осторожно нырнул в воду. Если бы они вздумали осматривать плот, я бы отплыл куда-нибудь по дальше, а потом, дождавшись, чтобы они оставили нас в покое, вернулся бы опять на плот. Как ловко, однако, одурачили вы их, Гек! Это, знаете ли, сделано было мастерски! Вот что, дитя мое, вы спасли старика Джима, и старик Джим не забудет вас за это.

Разговор зашел у нас затем о деньгах. Капиталы наши значительно увеличились, так как, кроме остававшейся у нас мелочи, мы получили теперь по двадцать долларов на брата. Джим объявил, что с такими деньгами лучше продолжать свой путь на пароходе, разумеется, на палубе, и все-таки денег у нас хватит до тех пор, пока мы не доберемся до свободных штатов. Разумеется, можно было бы еще проплыть двадцать миль на плоту, но на пароходе нас довезут гораздо скорее. Перед рассветом мы пристали к берегу, и Джим особенно старательно спрятал плот в чаще лозняка. Целый день он усердно работал, завязывая наши пожитки в узлы, чтобы можно было в любую минуту отказаться от дальнейшего путешествия на плоту. Вечером в тот же день, часам к десяти, мы пристали к берегу, завидев перед собою огоньки города, лежавшего там, в излучине. Отправившись на челноке наводить справки об этом городе, я вскоре встретился с лодкой. Человек, сидев ший в ней, опускал в воду донную удочку. Поравнявшись с ним, я спросил:

– Это, сударь, что ли, будет город Каир?

– Каир?! Нет! Разве можно задавать такие глупые вопросы?

– Какой же это город, сударь?

– Если тебя это интересует, поезжай туда и узнаешь. Советую тебе убираться от меня подальше, так как если ты останешься здесь еще с полминуты, то, пожалуй, получишь от меня гостинец, от которого тебе не поздоровится.

Джим чувствовал себя страшно разочарованным, но я его утешил, говоря, что все это пустяки и что ближайший город, без сомнения, окажется Каиром.

Незадолго до рассвета мы проплыли мимо другого города. Я опять было отправился на разведку, но оказалось, что он стоит на возвышенности, а потому я вернулся, вспомнив, что Джим уверял, будто вокруг Каира местность низменная. Первоначально это вы летело у меня из памяти. Мы пристали на день к песчаной косе, лежавшей довольно близко к левому берегу. И у меня, и у Джима возникли кое-какие подозрения, и я решился их высказать.

– Уж не прошли ли мы мимо Каира в эту ночь, когда стоял такой сильный туман? – спросил я.

Джим ответил:

– Не станем лучше говорить про это, Гек. Бедным неграм, должно быть, на роду написано несчастье. Впрочем, я всегда ожидал, что кожа гремучей змеи еще не окончила своей расплаты с нами.

– Я хотел бы никогда в жизни не видеть этой змеиной кожи, Джим! Жаль, что она попалась нам на глаза.

– Вы ведь нисколько в этом не виноваты, Гек. Вы не знали тогда, какая это дурная примета. Не обвиняйте себя ни в чем, не мучьте себя понапрасну.

Утром мы увидали вдали за собою светлые воды Огайо. Сами же мы находились в грязных водах Миссисипи, немного пониже впадения в нее Огайо; Каир остался у нас позади, выше по реке.

Мы с Джимом тщательно обсудили положение, в котором так неожиданно для себя очутились: выходить на берег было нельзя, а вместе с тем мы, разумеется, также не могли плыть на плоту против течения. Нам не оставалось теперь иного выбора, как дождаться, когда стемнеет, а затем сесть в челнок и подняться по реке до Каира. Мы проспали весь день в чаще хлопковых деревьев, чтобы собраться с силами к пред стоявшей работе, но когда в сумерки подошли к плоту, то убедились, что челн наш оторвался и пропал без вести.

Мы довольно долго молчали. Нам, впрочем, и не чего было объяснять друг другу. Мы оба знали как нельзя лучше, что все это проделки змеиной шкуры, нам ни к чему было про это и говорить. Пожалуй, еще из наших разговоров вышло бы так, как будто мы роптали на судьбу, а это могло бы накликать на нас новую беду. В таких случаях лучше сразу смириться и показать, что мы умеем терпеливо сносить заслуженную кару.

Под конец, однако, мы переговорили насчет того, каким образом надлежит теперь поступить, и остановились на том, что нам придется продолжать свое путешествие на плоту до тех пор, пока не выдастся случай купить лодку, в которой можно было бы подняться вверх по течению. Мы не хотели брать пример с моего родителя и позаимствовать чужую лодку, оставленную без должного присмотра, так как опасались, что это могло бы навлечь на нас новые неприятности. Остановившись на этом решении, мы, когда стемнело, поплыли опять на плоту вниз по течению.

Каждый, кому не верилось до сих пор, до какой степени безрассудно дотрагиваться руками до змеиной шкуры, несмотря на весь вред, причиненный тем, что я до нее дотронулся, несомненно, поверит этому, до читав главу до конца и убедившись, какие напасти причинила нам та змеиная шкура.

Всего удобнее покупать лодки с плотов, приставших уже к берегу. Таких плотов, однако, нам не попадалось, хотя мы уже более трех часов продолжали плыть по течению; ночная тьма спустилась и приняла какой-то сероватый оттенок, а это, после настоящего тумана, самая подлая вещь на свете. Нельзя составить себе понятия об очертании берегов, и на некотором расстоянии все предметы сливаются друг с другом. Была уже поздняя ночь, и кругом стояла всюду мертвая тишина, как вдруг послышалось пыхтение парохода, подымавшегося вверх по течению. Мы зажгли фонарь в расчете, что его непременно увидят с парохода; обыкновенно, идя вверх, пароходы держатся в стороне от фарватера: они предпочитают идти вдоль отмелей, где течение слабое, но в такие ночи, как эта, опасно маневрировать подобным образом, а по тому они подымаются по фарватеру прямо против течения.

Мы давно уже слышали пыхтение парохода, но увидали его только тогда, когда он подошел почти вплотную к нам. Он держал курс прямо на нас. Пароходы зачастую так делают, пытаются пройти как можно ближе мимо плота, не прикасаясь к нему. Иногда случается, что пароходное колесо оторвет одну из досок верхней настилки, и тогда лоцман высовывает свою голову за борт, хохочет во все горло и, без сомнения, восхищается своим молодечеством. Пароход подходил к нам все ближе, и мы думали, что он собирается подобным же образом срезать нас по борту. В действительности, однако, у него не было подобного намерения. Это был большой пароход, поспешно на двигавшийся на нас, словно черная туча, окаймленная целым рядом светляков. Внезапно страшная его громада словно прыгнула на нас. Длинный ряд широко раскрытых топочных дверец сверкал, будто раскаленные докрасна зубы какого-то чудовища. Нос парохода и его кожух нависли прямо над нами. Нас окликнули с парохода громовым голосом. Тотчас же раздались специальные звонки, приказывавшие остановить машину, и поднялась страшная суматоха, в которой самые отчаянные проклятия смешивались с завыванием паровых свистков.

Джим едва только успел спрыгнуть за борт по одну, а я по другую сторону плота, как пароход пронесся прямо над ним.

Я нырнул с таким расчетом, чтобы достать до дна, так как надо мной должно было пройти колесо диаметром в тридцать футов, и я не желал служить для него помехой. В обыкновенных случаях я могу про быть под водою с минуту, а на этот раз, вероятно, пробыл целых полторы минуты и поспешно выскочил на поверхность, так как чувствовал, что почти задыхаюсь. Вынырнув так, что плечи поднялись у меня из воды, я принялся чихать, чтобы освободить от нее нос и втянуть в себя воздух полной грудью. Течение было тут очень сильное, и пароход, без сомнения, пустил опять свою машину в действие секунд через десять после того, как она была остановлена. В этом не было ничего удивительного, так как пароходы во обще не обращают особенного внимания на плотовщиков. Так и теперь – пароход как ни в чем не бывало продолжал свой путь против течения и уже скрылся во мраке, хотя я и слышал еще его пыхтение.

Я раз двенадцать окликал Джима по имени, но не получал ответа; затем ухватился за доску, попавшуюся мне навстречу в то время, когда я барахтался в воде, и пустился с нею к берегу, толкая ее перед собою. Вскоре я убедился, что течение относит его к левому берегу и что он пересекает наискось реку. Я, разумеется, принял это обстоятельство к сведению и тотчас же им воспользовался.

Фарватер, переходя от правого берега к левому, был длинный и извилистый, по крайней мере, мили в две длиною, так что я доплыл до берега нельзя сказать, чтобы особенно скоро. Благополучно выбравшись на сушу, я вскарабкался на береговую кручу. Страшная темнота не позволяла ничего различить да же в нескольких шагах от меня, но все-таки я прошел по неровной местности приблизительно с четверть мили, когда совершенно неожиданно для себя на ткнулся на громадный бревенчатый, старинный двух этажный дом. Я собирался уже поспешно ретироваться куда-нибудь подальше, но в это мгновенье на меня наскочила с воем и лаем целая стая собак. Я слишком хорошо знал их привычки для того, чтобы сделать хотя бы только попытку тронуться с места.

## Глава XVII

Поздний гость. – Арканзасская ферма. – Внутреннее убранство. – Ода на смерть Стефана Доулинг-Ботса. – Поэтические излияния. – Ста ринное фортепьяно с жестяными клавишами.

Приблизительно через полминуты кто-то отворил окно и не высовываясь крикнул собакам:

– Цыц! Тише! Кто там?!

Ваш покорный слуга отвечал:

– Я!

– Кто вы?!

– Джордж Джексон, сударь!

– Что вам надо?

– Ровнехонько ничего, сударь! Я хотел только пройти мимо, но собаки меня не пускают.

– Чего ради шляетесь вы здесь так поздно ночью?

– Я вовсе, сударь, не шляюсь, а просто-напросто упал с парохода в воду.

– Вот как?! Неужели?! Зажгите кто-нибудь свечу! Как вы изволили назвать себя по имени?

– Джордж Джексон, сударь! Я ведь еще только мальчик.

– Послушайте! Если вы только говорите правду, вам нечего бояться, вас никто не обидит! Не пытайтесь лишь трогаться с места! Стойте совершенно смирно! Эй! Кто-нибудь! Разбудите Тома и Боба да принесите сюда ружье. Послушайте, Джордж Джексон! Вы здесь один или с кем-нибудь?

– Один-одинешенек, сударь!

Прибытие мое произвело в доме настоящий переполох: слышалась беготня по лестнице и хлопанье дверьми; в окне появился свет, и тот же самый повелительный голос скомандовал:

– Уберите свечу, Бэтси! Этакая, подумаешь, старая дура! Неужели ты совсем рехнулась! Поставь свечу на пол за парадными дверьми, Боб! Если ты и Том готовы, становитесь на ваши места!

– Слушаюсь, сударь!

– Теперь, Джордж Джексон, потрудитесь отвечать: знакомы вы с Шефердсонами?

– Нет, сударь! Я никогда о них и не слыхивал!

– Ну, это еще бабушка надвое сказала! Теперь все у нас готово. Милости просим, Джордж Джексон, пожалуйте сюда, но только, смотрите, не торопитесь! Идите потихоньку! Если с вами кто-нибудь другой, то пусть он лучше не показывается, так как в противном случае его немедленно застрелят. Ну-с, теперь милости просим! Подходите тихонько и слегка растворите дверь сами, ровно настолько, чтобы вам можно было туда протиснуться. Поняли вы, что я вам сказал?

Я не торопился, да и не мог бы идти скоро, даже если бы имел такое желание. Я продвигался медленно, шаг за шагом, в мертвой тишине, среди которой, казалось, можно было слышать биение собственного сердца. Собаки держали себя так же смирно, как и люди, но потихоньку следовали за мной. Подойдя к крыльцу, сколоченному из трех бревен, я услышал, как в дверном замке щелкнул ключ; вслед за тем вынули засов и отодвинули задвижку. Приложив руку к двери, я постепенно отворял ее все больше и больше до тех пор, пока голос изнутри не сказал:

– Ну, теперь довольно! Можете просунуть вашу голову.

Я сделал это не без некоторого, впрочем, опасения, что ее немедленно там снесут с плеч. В прихожей на полу стояла свеча; там же собралось, по-видимому, почти все население дома; трое здоровенных мужчин целились прямо в меня из ружья, что, признаюсь, не на шутку меня испугало. Старший из них был уже седой старик лет шестидесяти, остальные же двое – лет тридцати или больше. Всех троих следовало признать рослыми, здоровенными и, вместе с тем, очень красивыми мужчинами. Тут же с ними находилась очень милая, совершенно седая старушка, а позади нее стояли две молодые женщины или девушки, которых я не мог хорошенько рас смотреть. Пожилой джентльмен, окинув меня пристальным взглядом, сказал:

– Ну, что же! Я не вижу тут ничего подозрительного! Войдите! Как только я вошел в сени, он сам запер за мной двери на ключ, задвинул засовы, а затем приказал молодым людям идти с ружьями за мною. Все мы вошли в большую залу, где на полу был разостлан новый тканый, разноцветный ковер. Мы собрались там в углу, чтобы нас нельзя было подстрелить сквозь окна фасада. Держа в руках свечу, все пристально на меня поглядывали и единогласно объявили:

– Нет, он не Шефердсон! У него нет ни малейшего сходства с Шефердсонами.

Старик выразил тогда надежду, что я не обижусь, если осмотрят, нет ли при мне оружия. Ничего дур ного мне при этом не сделают, но все-таки необходимо в здешних местах соблюдать кое-какие предосторожности. Не обыскивая моих карманов, он только ощупал их снаружи руками и объявил, что оружия при мне нет. Затем он посоветовал мне чувствовать себя как дома, нисколько не стесняться и рассказать мне свои приключения, но почтенная старушка пре рвала его замечанием:

– Помилуй Бог, Саул! Бедняжка промок до костей и, по всей видимости, сильно проголодался.

– Вы совершенно правы, Рэчел. Не понимаю, как это не пришло самому мне в голову!

Пожилая леди немедленно отдала следующие приказания.

– Бэтси, – сказала она негритянке, – сбегай-ка поскорее и при неси ему, бедняжке, что-нибудь поесть. Пусть одна из девушек сходит разбудить Бэка и сказать ему… Да вот, кстати, и он сам!.. Бэк, возьми с собою нашего маленького гостя, сними с него мокрые платья и дай ему что-нибудь из твоей собственной одежды!

Бэк казался моим ровесником; ему действительно исполнилось уже лет тринадцать или четырнадцать. Впрочем, он был немного выше меня ростом и чуть-чуть пошире в плечах. Мальчик этот явился в одной рубашке и корчил весьма смешные рожи. Зевая во весь рот, он растирал себе кулаком одной руки глаз, а в другой тащил за собою ружье.

– Что, здесь по соседству бродят Шефердсоны? – спросил он.

Ему ответили, что никаких Шефердсонов нет и что все ограничилось ложной тревогой.

– Ну, что же, если бы они и вздумали явиться, я, наверное, подстрелил бы кого-нибудь из них! – объявил он.

Все расхохотались, а Боб возразил:

– Извини, голубчик, но они успели бы снять со всех нас скальпы, прежде чем ты соблаговолил бы сойти сюда вниз.

– Отчего же никто из вас не зашел за мной? Это очень нехорошо! Вы всегда оттираете меня на задний план и не даете мне случая показать мою удаль!

– Не беспокойся, голубчик Бэк, – заметил пожилой джентльмен, – со временем тебе представится не мало случаев выказать твою удаль. Теперь нечего сетовать. Ступай-ка лучше с гостем к себе в комнату и выполни приказание твоей матери.

Комната Бэка находилась в верхнем этаже; когда мы пришли туда, он дал мне рубашку из грубого полотна, пиджак и брюки, в которые я и облачился. Пока я одевался, Бэк осведомился, как меня зовут; но прежде чем я успел ответить на этот вопрос, он начал рассказывать про голубую сойку и молодого кролика, которых поймал третьего дня в лесу, а затем спросил, где именно находился Моисей, когда у него потухла свеча. Я отвечал, что не знаю и никогда в жизни про это не слышал.

– Ну, так попробуй догадаться.

– Как же могу я догадаться, когда мне никогда еще до сих пор не доводилось про это слышать!

– Просто взять и догадаться! Тут нет ничего хитрого!

– Какая же была свеча у Моисея? – спросил я.

– Это совершенно безразлично, – отвечал Бэк.

– Откуда же я знаю, где он находился? А вам разве это известно?

– В темноте! Вот где он находился!

– Зачем же вы меня спрашивали, когда знали наперед?

– Да ведь это, с позволения сказать, загадка! Не ужели вы и этого не понимаете? Скажите мне теперь, долго вы собираетесь здесь оставаться? Я вам советовал бы остаться тут навсегда. Мы можем очень весело про водить время, так как у нас школьных занятий теперь не полагается. Есть у вас собственная собака? Мне по дарили собаку, которая заходит в реку и приносит оттуда все, что мне вздумается туда бросить. Нравятся вам воскресные дни с расчесыванием волос, подвивкой их и всякими тому подобными глупостями? Мне это не доставляет никакого удовольствия, но мамаша заставляет меня каждый раз принаряжаться. Желал бы я, что бы эти старые штаны провалились в тартарары! Положим, что лучше было бы их одеть, но мне не хочется этого делать, так как и без них жарко. Ну, что, вы готовы? И прекрасно! Пойдем, старина!

Холодная маисовая лепешка, холодный ростбиф, масло и молоко – таково было меню приготовленного для меня ужина. Признаюсь, что мне вообще не случалось есть ничего вкуснее. Бэк, его мамаша и все прочие, за исключением негритянки, которая тотчас же ушла, и двух молодых барышень, курили из пенковых трубок. Все они курили и болтали, а я, в свою очередь, ел и говорил. Барышни были в ночных кофтах, с распущенными волосами, а я рассказывал, как мы с папашей, со всей семьей, жили на маленькой ферме, в дальнем конце Арканзаса. Я сообщил, что моя сестрица Марианна убежала из дома, вышла замуж и пропала без вести. Билль отправился ее разыскивать и тоже пропал без вести. Том и Мортимер умерли, после чего на ферме остались только я с отцом, которого горе подкосило до такой степени, что он никак не мог поправиться. После смерти папаши я забрал все, что у нас имелось, так как ферма была, в сущности, не наша, и, взяв место на палубе, отправился с пароходом вверх по реке, но по нечаянности упал ночью за борт и таким образом очутился здесь. Мать Бэка объявила, что я могу жить у них, сколько мне вздумается, и чувствовать себя как дома. К тому времени почти уже рассвело. Все улеглись спать, а меня уложили в одну постель с Бэком. Проснувшись утром, я к немалому своему ужасу убедился, что совершенно забыл, как меня зовут, и пролежал целый час, тщетно ломая себе голову над разрешением этого щекотливого вопроса. Обождав, когда Бэк тоже проснулся, я спро сил у него:

– Умеешь ты правильно разделять слова по от дельным слогам, Бэк?

– Умею.

– Ручаюсь, что ты не выговоришь как следует мое имя и фамилию.

– Готов что хочешь прозакладывать, – возразил он.

– Ну, ладно! Попробуй.

– Д-ж-о-р-д-ж Д-ж-е-к-с-о-н, – проговорил Бэк. – Тут, кажется, нет ничего хитрого!

– А я, признаться, думал, что ты ошибешься! В именах и фамилиях очень легко ведь соврать, а если не заучишь хорошенько, как они выговариваются и пишутся…

Я, разумеется, оставил Бэка в неведении относи тельно оказанной им мне при этом важной услуги. Могло легко случиться, что кто-нибудь заставит меня самого выговорить мою фамилию или, пожалуй, даже написать ее. Поэтому мне надлежало хорошенько с нею освоиться, чтобы, в случае надобности, отбарабанить ее без запинок.

Вся семья моих хозяев была до чрезвычайности милая и жила в превосходнейшем доме. Я никогда еще не видел в провинции такого превосходного и грандиозного здания; парадные его двери, взамен железной или деревянной щеколды с ремешком или толстой тесьмы, были украшены медными врезным замком и ручкой, ни дать ни взять, как в городских домах. В зале там не было даже следа кроватей, тогда как большинство зал в наших городских домах служат вместе с тем спальнями, по крайней мере для гостей; в зале этой имелся громадный камин, в котором даже пол был выложен кирпичом; он всегда содержался в величайшей чистоте и опрятности, так как его ежедневно обрызгивали водой и затем натирали кирпичом; время от времени весь камин смазывали, как это делается и в городе, красной клеевой краской, которую называют здесь «испанским вермильоном». Собак дер жали днем на толстых медных цепях, до такой степени массивных, что в лесопильнях на них смело могли бы подвешивать большие бревна; над камином стояли часы с большой картиной чуть не в полстены, изображавшей город; в середине ее имелось круглое отверстие, долженствовавшее изображать солнце, а не посредственно за этим отверстием качался маятник; звучное тиканье этих часов всегда меня очаровывало. По временам заходили к нам коробейники, оказывавшиеся вместе с тем мастерами на все руки. Иной раз, когда они надлежаще вычистят часы и приведут их в порядок, часы эти начинали бить неумолчно, раз полтораста подряд, и только потом успокаивались. Мои хозяева, понятное дело, очень дорожили своими часами и не согласились бы их продать ни за какие деньги.

По обе стороны часов помещались громадные за граничные попугаи, изготовленные, по-видимому, из гипса и выкрашенные в самые пестрые цвета. Возле них стояли кошечка и собачка. Они были устроены так, что принимались пищать, если их нажать вниз, но при этом не открывали ртов и не обнаруживали никакими внешними признаками, чтобы это их самих сколько-нибудь интересовало. Дело в том, что механизм, производивший визг, помещался у них внизу, в подставке. За этими предметами роскоши красовалась пара больших раскрытых вееров, изготовленных из хвостовых перьев дикого индюка, а на столе по среди комнаты стояла хорошенькая терракотовая корзиночка с яблоками, апельсинами, персиками и виноградом, лежавшими на ней целой грудой. Все эти фрукты были гораздо румянее, желтее и красивее на стоящих, но все-таки оказывались не настоящими. В этом нетрудно было убедиться, так как многие из них с течением времени обломались, причем обнаружилось, что они были сделаны из гипса или же какой-то известковой массы.

Стол был накрыт великолепной клеенчатой скатертью, украшенной изображениями красных и синих орлов с распростертыми крыльями; вокруг скатерти шла, кроме того, пестрая разноцветная кайма. Скатерть эта была привезена из Филадельфии. На столе лежало несколько книг, симметрично уложенных одна на другую, в каждом уголке; в числе их находилась громадная фамильная Библия со множеством картинок. Тут же лежало «Путешествие пилигрима», где рассказывалось про человека, покинувшего по какой-то неведомой причине свою семью. Я время от времени прилежно занимался чтением этой книги, со держание которой показалось мне довольно интересным, но несколько суховатым; потом еще имелся там «Дар Дружбы» с великолепными вещами, преимущественно по стихотворной части, – но я стихов никогда не читаю; заслуживают упоминания также «Сборник проповедей Генри Клэя» и «Домашний лечебник док тора Гэнне», где рассказывалось по порядку, как надо ухаживать за больным с самого начала заболевания до того момента, когда он испустит последний вздох. Понятное дело, что тут же лежали псалтыри, молитвенники и множество других книг. Сидения у всех стульев были из цельного дерева, крепкие и благонадежные, не просиженные в середине, как это зачастую встречается у стульев с камышовыми плетенками, на поминающих под старость изношенные корзины.

На стенах висели картины, преимущественно разные Вашингтоны и Лафайеты, сражения, портреты Марии Стюарт и т. п.; под одной из картин красовалось: «Подписание декларации»; затем имелось еще несколько рисунков черным карандашом, сделанных покойницею дочерью, когда ей было всего пятнадцать лет; таких рисунков я никогда еще не видел, и они показались мне значительно чернее обыкновенных. На одном из них изображена была женщина в узеньком, черном платье, стянутом под мышками поясом, с на поминавшими кочан капусты расширениями посередине рукавов, в широкой шляпе вроде лопаты или большой разливательной ложки, с черной вуалью; на тонкие белые ее щиколотки ниспадали черные кружева, доходившие почти до крохотных черных туфе лек, уподоблявшихся своими очертаниями маленьким долотцам. Она стояла задумчиво, облокотившись правою рукою на мавзолей, осененный плакучей ивой, а в другой руке, опущенной вдоль юбки, держала белый носовой платок и ридикюль[8]. Под рисунком стояла надпись: «Неужели мне не суждено с тобою свидеться? Увы!» На другом рисунке изображена была барышня с волосами, зачесанными прямо вверх и закрепленными в таком положении гребнем, напоминавшим собою спинку стула. Барышня эта плакала в свой носовой платок, а в другой руке держала мертвую птичку, лежавшую на спине вверх тормашками. Подпись под картиною гласила: «Никогда более не услышу я нежного твоего чириканья! Увы!!!» На третьей кар тине изображалась тоже барышня, которая стояла и глядела на луну; крупные, как горох, слезы катились по ее щекам; она держала в одной руке раскрытое письмо, на уголке которого виднелся обрывок черного сургуча, и другой рукой прижимала ко рту медальон с цветами. Значение этой картины выяснялось надписью: «Итак, ты умер! Да!! Тебя уж нет!!! Увы!!!»

Не спорю, что все это были очень хорошие картинки, но мне они все-таки приходились не по вкусу. Если я был почему-нибудь и без того в грустном настроении, то при взгляде на них у меня всегда выступал холодный пот. Безвременная кончина этой молодой девицы до чрезвычайности огорчила всех ее близких, так как у нее были уже сделаны наброски множества подобных рисунков. Из того, что было уже закончено, каждый может без труда заключить, какую утрату понесло в ее лице искусство живописи. Я, со своей стороны, нахожу, однако, что при том направлении, какое имел ее талант, самым подходящим для нее местом было кладбище. Она захворала как раз в то время, когда работала над грандиознейшей из своих картин. Денно и нощно молила она Бога, чтобы Он дозволил окончить эту картину, но ее молитвы не были услышаны. Картина изображала молодую женщину в длинном белом платье, стоявшую на перилах моста, в полной готовности спрыгнуть в воду; волосы ее были распущены вдоль спины, а лицо, орошенное крупными слезами, глядело прямо на месяц; одну пару рук эта молодая дама скрестила на груди, другую выставила прямо вперед, а третью вытянула вверх с очевидным намерением схватить месяц. Художница имела в виду прикинуть, какая из трех пар будет лучше гармонировать с целым, и, остановив свой выбор на одной из них, стереть резинкой обе остальные, но, как уже упомянуто, скончалась, прежде чем успела принять окончательное решение в таком щекотливом вопросе. Теперь эта неоконченная картина висела в ее комнате над изголовьем постели; каждый год в день рождения художницы картину убирали цветами, а в остальное время она была прикрыта занавесочкой. У молодой женщины, изображенной на картине, было недурненькое личико, но чрезмерное обилие рук делало ее, на мой взгляд, слишком уж похожей на паука.

Покойная художница обладала при жизни альбомом, на листках которого наклеивала вырезанные из «Пресвитерианского Наблюдателя» некрологи – сообщения о внезапных смертях и тяжких страданиях, а затем сочиняла уже сама от себя стихи на вышеупомянутые трогательные темы. Стихи эти были очень недурны. В качестве образчика приведу оду, написанную на смерть одного мальчика, Стефана Доулинга-Ботса, упавшего в колодец и утонувшего там.

ОДА НА СМЕРТЬ СТЕФАНА ДОУЛИНГА-БОТСА

Хворал ли молодой Стефан
Перед своей кончиной?
О, нет! Он был всегда румян,
Как зрелый плод калины!
Нет!!! Нашего Стефана Ботса
Смерть поджидала у колодца!!!

Не от коклюша сгинул он,
И не погиб от кори,
Не скарлатиною сражен —
Он умер всем на горе.
Хоть мать о нем и голосила,
Все ж не болезнь его скосила!

Малютку не могли прельстить
Кокеток наглые уловки,
Не удалось бы им вскружить
Его кудрявенькой головки!
Не хлад отвергнутой любви
Сковал волну его крови.

Увы! Увы! не холерина,
Не резь в желудке и понос
У матери отняли сына,
И не от них скончался Ботс.
Желудком редко он страдал
И тем родных всех утешал.

Вы начали уже рыдать,
Глаза платочком утирая.
Наверное, хотите знать,
Как Ботса смерть постигла злая?
Известно это мне, и вот-с
Я расскажу, как помер Ботс.

В колодец с головой он окунулся.
Малютку вытащили из колодца,
Но он, бедняжка, уже захлебнулся!!!
Не стало более Стефана Ботса!
Его душа из уз земной юдоли
Через колодец вырвалась на волю.

Если Эмилия Гренжерфорд могла на четырнадцатом году писать такие стихи, то до каких, спрашивается, геркулесовых столбов поэзии она могла бы дойти с течением времени?! Бэк говорил, что сочинять стихи не составляло для нее ни малейшего труда. Она даже не задумывалась над ними. Иной раз случалось, правда, что она напишет стишок, к которому ни за что не под берешь рифму, но тогда она просто-напросто его зачеркивала, заменяла новым и принималась опять чесать во все лопатки, не останавливаясь. Иные поэтессы бывают с норовом, но она не капризничала и во всякую любую минуту готова была писать стихи на какую угодно тему меланхолического содержания. Каждый раз, когда умирал по соседству мужчина, женщина или ребенок, она всегда приходила туда с одою, которую называла при ношением. Соседи говорили, что вслед за смертью является в дом сперва доктор, потом Эмеллина, а за нею уж гробовщик; ему всего лишь раз удалось опередить Эмеллину, да и то единственно потому, что бедняжка затруднялась приисканием рифмы к фамилии покой ника, которого звали Уйстлер. С тех пор она как-то сразу переменилась, не жаловалась ни на какую болезнь, но видимо таяла, как свеча, и вскоре скончалась. Сколько раз, подумаешь, случалось мне входить в маленькую комнатку, где жила эта бедняжка, вынимать старый ее альбом и читать там ее стихотворения! Я де лал это обыкновенно в тех случаях, когда ее картины вызывали у меня слишком уж грустное настроение и я начинал на нее немножко злиться. Дело в том, что я любил всю семью Гренжерфордов как живых, так и мертвых, и не хотел, чтобы между нами пробежала черная кошка. Бедняжка Эмеллина писала при жизни стихи для всех покойников, и мне казалось несправедливым, что никто не потрудился написать оду на ее собственную смерть. Я сам было пробовал выжать из себя стишок или два, но ничего не выходило. Комнатка Эмеллины содержалась в чистоте и порядке: все было прибрано там именно так, как более всего нравилось Эмеллине при жизни, и никто никогда не спал на ее кроватке. Почтенная старушка мать всегда сама убирала комнатку, хотя в доме имелось достаточное число прислуги из негров. Она обыкновенно занималась в этой комнатке шитьем и читала Библию.

Я начал, впрочем, рассказывать про убранство за лы, а потому и возвращаюсь к этому предмету; добавлю, что окна там были украшены великолепными белыми занавесями. На них были рисунки за́мков, со стен которых свешивались роскошные виноградные лозы, ниспадавшие чуть не до самых водоемов, где теснились стада коров, пришедших утолить свою жажду. Кроме того, в зале стояло маленькое старое фортепьяно, если не ошибаюсь, с жестяными клавишами. Бывало, молодые барышни пели в два голоса романс «Последние звенья распались…» под бурный аккомпанемент «Битвы под Прагой», причем получался по истине поразительный эффект. Необходимо добавить, что во всех комнатах стены были оштукатурены, почти везде на полах разостланы ковры, а снаружи дом тщательно выбелен. Дом этот состоял из главного корпуса и двух флигелей, примыкавших к нему под прямым углом; образовавшийся таким образом внутренний двор был накрыт легкой крышей и вымощен; иногда в полдень туда выносили обеденный стол. Трудно представить себе более удобную, приятную и про хладную столовую. Обед был всегда превосходно при готовлен и вместе с тем отличался изобилием.

## Глава XVIII

Полковник Гренжерфорд. – Аристократия. – Вендетта. – Завеща ние. – Водяные мокасины. – Плот найден. – Штабель бревен. – Свинина и капуста. – Вы ли это, голубчик?

Необходимо заметить, что полковник Гренжерфорд был джентльменом до кончиков ногтей. Все в его семье являлись такими же истинными джентльменами. Он происходил, как говорится, из благородной поро ды, а это следует ценить в человеке так же точно, как и в лошади, уверяла вдовушка Дуглас. Действительно, никто не отрицал, что она принадлежала к высшей аристократии города С.-Питерсбурга. Мой отец тоже многократно высказывал свое полнейшее согласие с этим общим принципом, хотя он лично не мог предъявлять бо́льших претензий на благородное происхождение, чем какой-нибудь бродячий уличный кот.

Полковник Гренжерфорд был очень худощавый, рослый мужчина, – смуглый, но вместе с тем бледный, без малейших признаков румянца. Каждый день он брил себе бакенбарды, усы и бороду. Полковник обладал замечательно изящными губами и ноздрями и тонким орлиным носом; под густыми бровями сверкали у него черные, как смоль, глаза, запавшие так глубоко, что они глядели на вас словно из пещеры; высокое его чело обрамлялось черными прямыми волосами, ниспадавшими на плечи; руки у него были длинные и тонкие; он каждый день надевал на себя чистое белье и облачался с ног до головы в костюм из ослепительного белого полотна, а по воскресеньям носил синий фрак с золочеными пуговицами. Полковник прогуливался всегда с тростью из красного дерева, украшенной серебряным массивным набалдашником. В нем нельзя было подметить ни малейшей тени легкомысленно-шутливого, панибратского отношения, но вместе с тем он никогда не позволял себе также повышать голос: он всегда был по отношению к каждому из нас добр до такой степени, в какой это представлялось возможным и уместным. Каждый это чувствовал и знал, а потому относился к нему с полным доверием. Иногда полковник улыбался, и тогда это производило очень приятное впечатление, но когда ему случалось выпрямиться, словно столб, воздвигнутый в честь Свободы, и когда из-под его бровей начинали сверкать молнии, – невольно ощущалось стремление вскарабкаться сперва повыше на дерево, а потом уже приступить к выяснению, кто и в чем именно провинился. Ему никогда не доводилось делать кому-либо выговора за непристойное обхождение, так как все в его присутствии вели себя в высшей степени прилично и с тактом. Решительно все окружавшие полковника его любили: он был для всех словно ясное солнышко; казалось, вся природа начинала улыбаться с его появлением. Напротив, когда его чело изображало грозовую тучу, немедленно водворялся ужасающий мрак, но всего лишь на какие-нибудь полминуты. Это оказывалось достаточным для того, чтобы потом в течение целой недели все шло как по струнке.

Когда, бывало, полковник и старая барыня, его суп руга, сходили утром в столовую, вся семья немедленно же вставала – приветствовала их и не осмеливалась сесть прежде, чем они займут почетные свои места за столом; Том и Боб направлялись тогда к столику, на котором помещался поставец со старинными напитка ми, наливали рюмочку английской горькой и подавали ее полковнику; он держал ее в руке, ожидая, пока Том и Боб нальют тоже себе по рюмочке, затем молодые люди кланялись и провозглашали тост: «За ваше здоровье, сударь и сударыня!» Полковник и полковница благодарили своих сыновей легким поклоном, и тогда лишь Том и Боб одновременно с полковником осушали свои рюмки, после чего оба они наливали мне и Бэку в свои рюмки по чайной ложечке воды с сахаром, разбавленной несколькими каплями водки или яблочного сидра, и мы, в свою очередь, пили тоже за доброе здоровье и благоденствие полковника и полковницы.

Боб был старшим из сыновей, а Том непосредственно следовал за ним; эти рослые, широкоплечие, смуглолицые красавцы с черными глазами и с черными длинными волосами одевались, подобно своему отцу, с ног до головы в полотняные костюмы ослепительной белизны и носили соломенные шляпы с широкими полями.

За ними следовала мисс Шарлотта, барышня двадцати пяти лет, рослая, величественная, гордая, в высшей степени добрая, когда ее не раздражали; но если ей случалось разгневаться, глаза ее метали такие же молнии, как и грозные очи ее папаши. Она была, несомненно, красавицей.

Ее сестру, мисс Софию, следовало назвать тоже красавицей, но в другом роде: эта нежная и кроткая двадцатилетняя девушка напоминала собой голубку.

К каждому из членов семьи, не исключая и Бэка, приставлен был особый негр для личных услуг. Мой негр пользовался изрядным досугом, так как у меня не выработалась привычка пользоваться чужими услугами, но Бэк умел задавать своему негру изрядное количество работы.

Семья Гренжерфордов состояла всего лишь из трех сыновей и двух дочерей. Прежде она была гораздо многочисленнее, но трех сыновей убили, а одна дочь, Эмеллина, умерла своей смертью.

Полковнику принадлежало множество ферм и более сотни негров. Иногда к нам собиралось много гостей, приезжавших верхом миль за десять или пятнадцать и гостивших в доме дней пять или шесть. Тогда у нас устраивались банкеты, прогулка на лодках по реке, танцы и пикники в лесу и бальные вечера дома. Гости доводились по большей части родствен никами Гренжерфордам и приезжали всегда с заряженными винтовками. Смею уверить, что собиравшееся у Гренжерфордов общество имело в высшей степени аристократический характер.

Тут же по соседству жил и другой аристократический клан, состоявший из пяти или шести семейств, по преимуществу носивших фамилию Шефердсонов. Они были такими же высокородными, богатыми, величественными магнатами, как и Гренжерфорды. И те, и другие пользовались одной и той же пароходной пристанью, находившейся на реке, милях в двух от нашего дома. Когда мне случалось приезжать на пристань в сопровождении нескольких Гренжер фордов, я встречал там иногда и нескольких Шефердсонов, щеголявших красотой своих лошадей. Однажды мы с Бэком, охотясь в лесу, услышали приближавшийся конский топот; мы в это время как раз пере ходили через дорогу, и Бэк крикнул мне:

– Прыгай живее и скройся в чаще!

Мы так и сделали, а затем принялись наблюдать сквозь густую поросль за дорогой. Вскоре показался на ней красивый, видный собою молодой человек, изящно управлявший великолепным конем, который все порывался идти галопом; наконец всаднику уда лось одержать верх над лошадью и заставить ее идти шагом. Этот молодой красавец, ловко сидевший на коне, держа свою винтовку на седельной луке, был, несомненно, превосходным кавалеристом и обладал хорошей военной выправкой. Мне уже не раз перед тем случалось его видеть, а потому я тотчас узнал в нем молодого Гарнея Шефердсона. Как раз в это мгновение раздался около самого моего уха ружейный выстрел, и у Гарнея с головы слетела шляпа. Он схватился за винтовку и направил коня прямо к тому месту, где мы скрывались. Мы не стали, однако, ожидать его там, а пустились бежать к лесу. Деревья стояли довольно далеко друг от друга, а потому, оглядываясь, чтобы посмотреть, не грозит ли мне шефердсоновская пуля, я заметил, что Гарней дважды наводил свою винтовку на Бэка, но оба раза отказывался от удовольствия спустить курок. После второго раза он повернул назад и уехал, вероятно, для того, чтобы поднять свою шляпу. Не могу, впрочем, сказать в точности, поднял он ее или нет, так как я не мог этого видеть. Мы с Бэком продолжали бежать, не останавливаясь, до тех пор, пока не вернулись домой. Когда Бэк рассказал, что сбил шляпу с Гарнея, глаза старика полковника сверкнули на мгновение, как мне показалось, преимущественно удовольствием, но затем лицо его слегка омрачилось и он проговорил тоном ласкового упрека:

– Мне, признаться, не нравится стрельба из-за кустов! Отчего, милый мой мальчик, ты не вышел прямо на дорогу?

– Шефердсоны никогда не делают этого, папаша! Они всегда стараются напасть так, чтобы все выгоды были на их стороне.

Мисс Шарлотта слушала рассказ Бэка, подняв с царственной гордостью свою голову: ноздри ее разду вались, а глаза метали молнии. Оба старших брата имели очень мрачный вид, но не говорили ни слова. Мисс София страшно побледнела, но румянец снова вернулся на ее щечки, когда она узнала, что человек, в которого стрелял ее брат, остался жив и невредим.

Как только я встретился после того с Бэком на едине под деревьями возле овинов, я спросил его:

– Неужели вам хотелось убить его, Бэк?

– Понятное дело, хотелось.

– Что же он вам сделал?

– Он-то? Ровнехонько ничего!

– В таком случае, за что же вы хотели его убить?

– Да так себе! Ни за что! Просто-напросто из-за нашей вендетты!

– Что это такое за штука, – вендетта?

– Не понимаю, право, где вы, голубчик, выросли, что не знаете ничего о вендетте?

– Мне до сих пор никогда не случалось про нее слышать, и я хотел бы теперь пополнить этот пробел в своем воспитании.

– Ну, ладно, я вам объясню, что такое вендетта, – сказал Бэк. – Положим, что вы с кем-нибудь поссорились и убили его. Брат этого человека убивает вас. Затем с обеих сторон вмешиваются в дело другие братья и убивают друг друга, потом очередь доходит до кузенов; под конец, когда все перебиты до последнего человека, вендетта прекращается. Та кой результат получается, однако, не скоро, а по тому она обыкновенно растягивается на продолжи тельное время.

– Ну, а ваша вендетта тянется давно уже, Бэк?

– Да ничего себе, давненько. Она началась лет тридцать тому назад или около того. Из-за чего-то вышло недоразумение, по поводу которого завязалась в суде тяжба; тот, кто ее проиграл, будучи недоволен судебным решением, застрелил выигравшего. Это, разумеется, было в порядке вещей. Каждый на его месте поступил бы таким же образом.

– Из-за чего же вышли эти первоначальные недоразумения, Бэк? Быть может, из-за земли? Вы не знаете, из-за чего именно?

– Не знаю хорошенько! Кто их там разберет, из-за чего именно!

– Кто же первый застрелил своего соперника? Гренжерфорд или Шефердсон?

– Да как же я могу это знать? Это ведь такая старая история!

– Неужели никто этого не знает?

– Ну, как не знать! Думаю, что это известно папаше и некоторым другим старичкам. Но даже и они не знают, из-за чего весь сыр-бор разгорелся.

– Ну, а много народу перебито было из-за этой вендетты, Бэк?

– Да! Гробовщикам был-таки порядочный заработок. Впрочем, ведь не всегда удается убить чело века. Вот, например, в папаше засело несколько свинцовых картечей, но он не обращает на это особенного внимания, так как вес его нельзя сказать чтобы заметно от этого увеличился. Боба порядком-таки поистыкали кинжалом; Том тоже был уже подстрелен разочка два.

– А в нынешнем году был кто-нибудь убит?

– Всего только по одному с каждой стороны! Месяца три тому назад двоюродный мой братец Буд, молодой человек лет четырнадцати, проезжал лесом по ту сторону реки, не захватив с собою оружия, что с его стороны являлось, разумеется, непростительной глупостью. Место было, знаете ли, пустынное. Вдруг он слышит за собою конский топот и видит, что следом за ним едет Лысый Шефердсон с ружьем в руке. Старик, седые волосы которого развевались по ветру, пустил своего коня во всю прыть, а Буд, вместо того чтобы соскочить с лошади и броситься в кусты, вообразил, что сможет уйти от него и так. У них вышло поэтому нечто вроде скачки с препятствиями на протяжении пяти миль или больше. Конь под стариком оказался, однако, лучше, чем у моего кузена, и Буд, убедившись, что все равно не уйдет, остановил свою лошадь и обернулся к врагу. Понятное дело, он предпочитал, чтобы пуля попала ему в лоб, а не в затылок. Старик подъехал тогда вплотную к моему кузену и уложил его выстрелом из винтовки чуть не в упор. Ему не пришлось, впрочем, долго радоваться своей удаче. Не прошло и недели, как наши выследили его и убили, в свою очередь, наповал.

– По моему мнению, Бэк, этот старик был трусом и подлецом!

– А по-моему, вовсе нет! То есть даже ни малейшей капельки! Между Шефердсонами не найдется ни единого негодяя и труса, точно так же, как и между Гренжерфордами. Этому старику пришлось раз как-то драться целых полчаса с тремя Гренжерфорда ми, и он вышел победителем. Все они были верхами, но он соскочил с лошади, прислонился к небольшому штабелю бревен и поставил лошадь перед собою, что бы прикрываться от пуль. Гренжерфорды не хотели слезать с коней и гарцевали вокруг старика, постреливая в него, а он палил в них. Он и его лошадь вернулись в довольно-таки поврежденном состоянии, но зато Гренжерфордов пришлось отнести домой. Один из них оказался убитым, а другой умер на следующий день. Нет, сударь! Если кому-нибудь придет охота разыскивать трусов и негодяев, я не советовал бы ему терять попусту время у Шефердсонов, так как они не воспитывают у себя такой народ.

На следующее воскресенье мы отправились в цер ковь, находившуюся в трех милях от нас. Все ехали верхом. Мужчины, в том числе также и Бэк, имели при себе ружья и держали их в церкви у себя между колен или же прислонив к стене. Шефердсоны были тоже вооружены. Пастор произнес самую подходящую к данному случаю проповедь о братской любви и всепрощении. Все наши нашли проповедь очень хорошей и обсуждали ее на обратном пути, причем у каждого нашлось сказать очень многое о вере, добрых делах, благодати, предопределении и т. п., так что мне, кажется, еще никогда не случалось переживать такого чопорно-благочестивого воскресенья.

Приблизительно через час после обеда решительно все у нас дремали – кто в кресле, а кто у себя в комнате, – так что мне сделалось порядком-таки скучно. Бэк и одна из собак растянулись на траве и, греясь на солнышке, спали глубоким сном. Я ушел наверх, намереваясь тоже немного вздремнуть, но увидел, что очаровательная мисс София стоит у дверей своей спальни, находившейся рядом с нашей. Она позвала меня в свою комнату, за перла потихоньку двери и спросила, люблю ли я ее? Я отвечал, что люблю. Тогда она осведомилась, со гласен ли я буду исполнить ее просьбу и никому про это не рассказывать? Я изъявил полнейшую готовность поступить таким образом. Мисс София объяснила мне тогда, что забыла в церкви свое Евангелие; оно лежит там на скамье, между двумя другими книжками. Нельзя ли будет мне потихоньку туда сходить, принести ей Евангелие и никому не рассказывать про ее забывчивость? Изъявив полное согласие на все, я потихоньку вышел из дому и отправился гулять вдоль по дороге. Войдя в церковь, я не нашел там никого, за исключением двух свиней. Дело в том, что церковные двери у нас не запирались, а свиньи чувствуют в летнее время пристрастие к полу, устланному каменными плитами, так как на нем лежать прохладнее.

Заметьте себе, что большинство людей идет в церковь по принуждению, тогда как свиньи делают это по своей охоте.

Мне пришло в голову, что со стороны молоденькой девушки не совсем естественно так беспокоиться из-за Евангелия. Поэтому я встряхнул книжку, и из нее выпал маленький кусочек бумаги, на котором написано было карандашом: «половина третьего». Я переворачивал бумажку со всех сторон и тщательно пере смотрел все Евангелие, но ничего иного в нем не нашел.

Не усматривая ничего подозрительного в заметке карандашом, я положил бумажку опять в книгу, вернулся домой и, поднявшись на верхний этаж, встретил мисс Софию, поджидавшую меня в дверях своей комнаты. Втащив меня туда, она заперла двери, осмотрела Евангелие, вынула оттуда бумажку и, прочитав то, что там было написано, видимо обрадовалась. Прежде чем я успел опомниться, она схватила меня в свои объятия, прижала к груди и назвала милейшим мальчиком на всем свете. Вместе с тем она просила меня никому не рассказывать про эту историю. На минуту лицо ее покрылось густым румянцем, глаза вспыхнули ярким огоньком, и она стала как будто еще очаровательнее. Меня это до чрезвычайности удивило, но, придя немножко в себя, я спросил: «О чем же, собственно, написано было на бумажке?» Мисс София в ответ на это осведомилась, прочел ли я, что там написано. Я возразил: «Нет! не прочел!..» Она спросила меня тогда, умею ли я читать писанное, а я ответил, что разбираю лишь крупный почерк. Тогда она сказала, что бумажка служит просто-напросто за кладкой и что я могу теперь идти куда мне угодно и заняться игрою.

Я направился к реке, обдумывая все это, но вскоре заметил, что следом за мною идет приставленный ко мне негр. Убедившись, что нас из окон дома уже нельзя увидеть, он на мгновение остановился, огляделся кругом, а затем подбежал ко мне и сказал:

– Господин Джордж! Если вы пойдете со мной до болота, то я покажу вам целую уйму водяных мокасинов!

Меня это очень заинтересовало, так как я вспомнил, что он говорил то же самое вчера. Ему, без сомнения, следовало бы знать, что моя любовь к водяным мокасинам не простирается до готовности тащиться за ними черт знает куда. Быть может, однако, что у него имелся какой-нибудь другой умысел. Ввиду этих соображений я сказал:

– Ладно! Беги вперед!

Пройдя приблизительно полмили, я дошел до болота и брел там по щиколотку в воде еще приблизительно с полмили. Затем мы выбрались на сухое место, представлявшее собою что-то вроде небольшого островка, поросшего деревьями и виноградными лозами. Тогда негр сказал:

– Идите все прямо, господин Джордж! Вам надо пройти всего несколько шагов. Я видел мокасины уже раньше, так что меня лично теперь они вовсе не интересуют.

С этими словами он прошел мимо и вскоре скрылся между деревьями. Побродив некоторое время по островку, я добрался до маленькой прогалинки, вели чиной приблизительно с нашу спальню. В этой прогалинке, сплошь увитой виноградными лозами, я на шел спящего человека и, к величайшему своему изумлению, узнал в нем Джима.

Я разбудил его, рассчитывая, что он очень удивится, свидевшись со мной, но не тут-то было: он чуть не расплакался от радости, но нисколько не изумился. Джим рассказывал, что плыл ночью позади меня и слышал, как я его звал по имени, но не считал нужным отвечать, так как вовсе не желал, чтобы кто-нибудь подобрал его и снова обратил в раба. Он добавил:

– Я немного ушибся и не мог скоро плыть, а потому порядком отстал от вас, особенно же под конец. Когда вы выбрались на берег, я рассчитывал, что нагоню вас, и собирался уже вас окликнуть, но, увидев дом, сейчас же принялся идти немножко по тише. Я был слишком далеко, а потому не мог слышать, что они вам говорили, главным образом по тому, что боялся собак. Когда все успокоилось, я убедился, что вы нашли себе приют в доме, и ушел в лес обождать, пока рассветет. Рано утром мне уда лось встретиться с несколькими неграми, шедшими на полевые работы. Они взяли меня с собою и по казали это место, где собаки не могут меня выследить по воде. Они приносят сюда каждое утро что-нибудь съестное и рассказывают про ваше житье-бытье.

– Отчего же ты не велел Джеку привести меня сюда раньше?

– Незачем было тревожить вас, Гек, до тех пор, пока нам нельзя было ни за что приняться, но теперь все благополучно устроилось. Я мало-помалу закупил, по случаю, достаточный запас провизии и занимался починкою плота по ночам, когда…

– Про какой плот говоришь ты, Джим?

– Про наш старый плот.

– Да разве его не разнесло тогда в щепки?

– В том-то и дело, что нет! Его немного порастрепало, особенно с одного конца, но это большого вреда не причинило. Жаль только, что почти все наши пожитки пропали без вести. Если бы мы не нырнули так глубоко и не уплыли в такую даль под водою, – если бы ночь оказалась не такою темною, и мы не были бы до такой степени напуганы, то, пожалуй, мы не вышли бы на поверку такими болванами и увидели бы, что наш плот еще кое на что пригоден. Впрочем, пожалуй, хорошо, что мы тогда его не увидели. По крайней мере, теперь он опять починен и стал лучше нового. Вместо пропавших у нас вещей я потихоньку обзавелся опять всем необходимым.

– Как же ты раздобыл плот, Джим? Неужели опять поймал?

– Разве можно было сделать это в лесу? Нет, здешние негры нашли его близ берега, прицепившимся к дереву здесь неподалеку, и спрятали его в бухте, в лозняке, а потом начали спорить друг с другом, у кого больше на него прав. Скоро этот спор дошел до моих ушей, и я его уладил, рассказав, что плот при надлежит вовсе не им, а мне с вами. Я их спросил: неужели они хотят похитить собственность молодого белого джентльмена и получить за это добрую порку? А затем дал им по десять центов на брата. Это их совсем осчастливило, и они желают теперь только того, чтобы сюда к берегу приплыло еще несколько ваших плотов, за которые им заплатили бы по стольку же. Здешние негры очень ко мне расположены, милочка, и если у меня имеется к ним какая-нибудь надобность, они никогда не заставляют просить чего-нибудь дважды. Этот Джек, что к вам приставлен, славный негр и малый себе на уме.

– Действительно, он себе на уме. Он даже не сказал мне, что ты здесь; а просто предложил сходить сюда и посмотреть на растущие здесь водяные мокасины. Что бы ни случилось, его дело сторона: он может присягнуть, что никогда не видал нас вместе, и это будет совершенная правда.

Мне бы не хотелось особенно распространяться о том, что случилось на следующий день. Предпочитаю рассказать о событиях этого дня вкратце. Проснувшись на рассвете, я уже собирался повернуться на другой бок и снова заснуть, но меня поразила необычайная тишина в доме. Можно было подумать, что там не осталось ни одной живой души. Это показалось мне странным. Раскрыв глаза, я убедился, что Бэк тоже встал и ушел. Тогда я решил, что и мне следует встать и одеться. Спускаясь вниз, я с удивлением убеждаюсь, что и там никого нет; все словно вымерли; выхожу из дому, и там никого не вижу. Что бы это могло значить? Пройдя несколько далее, встречаю возле штабеля бревен моего Джека и спрашиваю:

– Что бы это могло значить?

– А вы разве ничего не знаете, мистер Джордж? – отвечает он мне.

– Нет. Ничего не знаю.

– Да ведь мисс София сбежала! Ей-богу, сбежала! Она сбежала, должно быть, ночью, неизвестно в точности, в котором часу, для того чтобы обвенчаться с молодым Шефердсоном. По крайней мере, так об этом говорили. Семья узнала об этом всего лишь с полчаса тому назад, а может быть, немного раньше, и смею уверить, что она не теряла времени. Вам в жизнь свою не придется видеть, с какою поспешностью все бросились за ружьями и лошадьми. Барыня со старшей барышней поехали звать на помощь родственников, а старый барин, мистер Саул, с молодыми господами вооружились винтовками и поехали по до роге к реке в надежде захватить молодого Шефердсона и застрелить его, так как думали, что они не успели еще с мисс Софией переправиться через реку. Должно быть, настанут теперь тяжелые времена!

– Бэк ушел, даже не разбудив меня!

– Понятно, что вас незачем было будить. Они вовсе не хотят вмешивать вас в это дело. Мистер Бэк, заряжая ружье, клялся, что застрелит какого-нибудь Шефердсона или не вернется живым домой. Думаю, что Шефердсонов встретится им немало, так что, по жалуй, молодому барину и удастся застрелить кого-нибудь.

Я шел по дороге к реке со всевозможной для меня поспешностью, и вскоре до меня стали доноситься издали ружейные выстрелы. Подойдя к бревенчатой пароходной пристани и сложенному около нее штабелю лесных материалов, я начал осторожно прокрадываться под деревьями и между кустами, пока не выбрался на удобное местечко. Там я влез на толстое хлопковое дерево, находившееся на почтительном рас стоянии от места, откуда раздались последние выстрелы, и, усевшись в развилине между ветвями, принялся наблюдать за тем, что происходило по соседству. Не много впереди этого дерева находилась живая изгородь в четыре фута вышиной. Сперва я было хотел спрятаться за нее, но, вероятно, поступил благоразумнее, отказавшись от этого намерения.

На открытой площадке перед пристанью гарцевали на конях четыре или пять всадников. Они бранились, кричали и всячески хотели добраться до двух мальчуганов, находившихся за живой изгородью возле пристани, но никак не могли этого сделать. Каждый раз, как только всадник показывался со стороны реки, из-за изгороди в него стреляли. Мальчики стояли за изгородью, друг к другу спиной, так что могли с обеих сторон обстреливать подступы к ней. Убедившись в безуспешности своих попыток, всадники перестали гарцевать и кричать, а направились прямо к бревенчатому зданию у пристани. Тогда один из мальчиков положил ружье свое на изгородь, приложился и метким выстрелом вышиб одного из всадников из седла; все остальные соскочили с лошадей, подхватили раненого и хотели отнести его на пристань. В это самое мгновение оба мальчугана бросились бежать и пробе жали уже с полдороги, почти до дерева, прежде чем на них обратили внимание. Заметив их, враги снова вскочили на коней и помчались за ними; расстояние между ними и мальчиками быстро уменьшалось, но благодаря тому, что первоначально оно было достаточно велико, мальчуганам удалось добраться до штабеля лесных материалов, находившегося как раз перед моим деревом. Укрывшись за ним, они опять приобрели преимущество в позиции перед своими против никами. В одном из мальчиков я тотчас узнал Бэка, а другой оказался худощавым юношей лет девятнадцати. Погарцевав некоторое время перед штабелем, всадники удалились. Как только они уехали, я окрикнул Бэка по имени. Услышав мой голос с дерева, он до такой степени удивился, что первоначально это его совершенно ошеломило; затем он поручил мне пристально наблюдать и дать знать, когда покажутся Шефердсоны. Они, несомненно, замышляют какую-ни будь дьявольскую шутку и не замедлят вернуться. Я от всего сердца желал спуститься с дерева и очутиться где-нибудь подальше, но не осмеливался на это; Бэк принялся тем временем плакать и объявил, что этот день будет, разумеется, последним для него и его кузена Джое (так звали девятнадцатилетнего юношу). Вместе с тем он сообщил, что его отец и оба старших брата убиты, но что двое или трое врагов тоже поплатились жизнью. Дело в том, что Шефердсоны устроили им засаду; по словам Бэка, его отцу и братьям следовало бы обождать прибытия родствен ников. В данном же случае на стороне Шефердсонов оказалось слишком большое преимущество в численности. Я осведомился у Бэка об участи Гарнея и мисс Софии. Он сообщил, что они переправились в лодке на другую сторону реки и находятся теперь в безопасности. Я этому очень обрадовался, но меня до чрезвычайности поразило озлобленное негодование, с которым Бэк проклинал себя самого за то, что ему не удалось застрелить Гарнея. Четырнадцатилетнему бедняге, сознававшему, что через несколько минут ему предстоит неизбежная смерть, казалось всего более обидным, что его пуля за несколько дней перед тем вместо того, чтобы пробить голову человека, не сделавшего ему ни малейшего вреда, сшибла с этой головы только шляпу. У меня просто волосы становились на голове дыбом от ужаса.

Внезапно раздалось: «Паф! паф! паф!» Грянули почти одновременно выстрелы из трех или четырех ружей. Шефердсоны пробрались сквозь лес и напали уже в пешем строю на мальчуганов сзади. Оба мальчика были ранены, но тем не менее бросились в реку и поплыли вниз по течению. Шефердсоны бежали тем временем вдоль берега и кричали: «Смерть вам! Смерть!» Мне сделалось так дурно, что я чуть не упал с дерева. Не стану рассказывать того, что случилось потом, так как мне становится страшно при одном уже воспоминании об этом. Я искренне жалел, что не утонул на плоту. Если бы я не пристал к берегу, то мне не пришлось бы, по крайней мере, быть свидетелем таких ужасов. Теперь же я никоим образом не могу освободиться от воспоминания о них. Бес численное число раз мне доводилось уже их видеть во сне.

Я продолжал сидеть на дереве до тех пор, пока не сделалось совершенно темно, так как положительно боялся спуститься на землю. По временам доносились до меня из лесу ружейные выстрелы, и не большие партии всадников, вооруженных винтовка ми, дважды промчались мимо пристани. Можно было заключить отсюда, что враждебные действия еще не прекратились. Я лично чувствовал страшный упадок духа и решил никогда более не подходить близко к дому, где нашел такой радушный приют. Дело в том, что я сознавал себя до некоторой степени виноватым: закладка в Евангелии несомненно означала, что мисс Софии надлежало встретиться с Гарнеем где-нибудь в половине третьего и бежать с ним. Очевидно, мне следовало сказать ее отцу об этой за кладке и о странном воодушевлении, в которое она привела мисс Софию. Тогда полковник, без сомнения, запер бы свою дочь на замок и этой ужасающей бойни удалось бы избежать. Спустившись с де рева, я начал пробираться ползком вдоль берега реки и вскоре нашел два трупа, прибитых водой к самому берегу. Я вытащил их на берег и прикрыл их лица травою и листьями, а затем как можно поспешнее ушел оттуда. Закрывая лицо Бэку, я не мог удержаться от слез, так как вспомнил его доброту и всегдашнее расположение ко мне.

Мрак все более сгущался, и наконец настала полнейшая темнота. Не желая подходить близко к дому, я отправился лесом прямо к болоту; на островке Джима не оказалось, а потому я поспешно бросился к бухте и принялся разыскивать в лозняке плот. Я сгорал от нетерпения покинуть как можно скорее этот проклятый Арканзас, но к величайшему моему отчаянию убедился, что плот исчез. От страха у меня останови лось на минутку дыхание; затем из уст моих вырвался вопль. Голос человека, находившегося всего лишь саженях в четырех от меня, ответил на этот крик: «Праведный Боже! Да ведь это, кажется, вы, голубчик? Пожалуйста, только не шумите!»

Никогда еще до тех пор голос Джима не звучал так приятно в моих ушах. Я тотчас же устремился бегом с берега на плот; Джим схватил меня в свои объятия и прижал к груди: до того он обрадовался свиданию со мной.

– Бог да благословит вас, дитя мое! Мне было очень жаль слышать, что вас убили опять. Джек при ходил сюда и говорил, что вас, должно быть, застрелили, так как вы не возвратились домой. Я собирался поэтому как раз теперь спустить плот к вы ходу из бухты, чтобы можно было отчалить сейчас же, как только Джек придет еще раз подтвердить известие о вашей смерти. Клянусь Богом, я очень рад, что вы, голубчик, остались целы и невредимы.

Я, в свою очередь, сказал:

– Они меня не отыщут, и я этому очень рад. Все, значит, устроится как нельзя лучше. Вообразят, что я убит, что вода унесла куда-нибудь мой труп. На берегу найдется кое-что, способное оправдать такое предположение. Не станем потому терять времени, Джим! Отчаливай скорее и выходи в реку!

Я несколько успокоился лишь после того, как плот спустился мили на две вниз по течению и вышел на самую середину Миссисипи. Мы подняли тогда на шесте сигнальный фонарь и почувствовали себя опять вольными птицами. Я ничего не ел со вчерашнего дня, а потому Джим угостил меня маисовыми лепешками со сметаной, свининой, капустой и разными овощами. Нет ничего вкуснее этих блюд, когда они надлежаще приготовлены. За ужином я беседовал с Джимом, и на душе у меня отлегло; я был до чрезвычайности рад, что освободился от вендетты, а Джим радовался тому, что вырвался из болота. Мы решили, по здравому размышлению, что жизнь на плоту все-таки лучше всего. В других местах оказывается слишком тесно и душно. То ли дело на плоту!.. Там чувствуешь себя так уютно и свободно.

## Глава XIX

Стоянка днем. – Астрономическая теория. – Собаки ищут. – Бегство с праздника, устроенного обществом трезвости. – Герцог Бриджуатерский – Злоключения лжедофина.

Прошло двое или трое суток. Можно было бы сказать про них, что они проплыли, так как они проскользнули совершенно спокойно и незаметно, ос тавив по себе самое приятное впечатление. Мы про водили время следующим образом: река чудовищной ширины доходила местами до полутора миль, и мы плыли по ней ночью, а с рассветом приставали куда-нибудь и прятались в течение целого дня. Как только ночь близилась к концу, мы отыскивали себе спокойную бухту с песчаною косою, поросшей густым лозняком и хлопковыми деревьями, вводили плот в эту бухту, привязывали его к дереву, прикрывали свеже срезанными ветвями ивняка и хлопкового дерева и раскладывали свои удочки; потом мы отправлялись купаться в реке и, поплавав немного, чтобы остыть и освежиться, усаживались на песчаное дно, там, где вода достигала только до колен, и наблюдали за рас светом. Всюду кругом охватывала нас торжественная тишина. Казалось, будто весь Божий мир спит. Тишина эта не нарушалась ни единым звуком, за исключением лишь кваканья лягушки-великанши. Прежде всего показывалась над поверхностью воды вдалеке туманная линия лесов, лежавших на противоположном берегу реки. Ничего иного заметить было еще нельзя; затем на темном еще небе появлялось более бледное место, постепенно расходящееся во все стороны вширь; поверхность реки приобретала более мягкий колорит: она становилась из черной светло-серою, и над ней начинали виднеться не только вблизи, но даже вдали, темные пятнышки, как будто плывшие по течению. Нам было известно, что эти пятнышки – плоскодонные суда, а длинные черные полоски – громадные бревенчатые плоты. Иногда можно было расслышать скрип растущего прямо из воды дерева, которое сгибалось под ударом налетевшего бревна. Порой доносились издали голоса. В такой тишине они слышатся очень отчетливо даже с неимоверно громадного расстояния. Мало-помалу начина ешь различать на воде полосы струек, вызываемых быстрым течением, которое разбивается о стволы деревьев; туман клубами вьется над водою; восток одевается багрянцем; перед нами виднеются все более отдаленные предметы вверх по реке и вниз по ее течению; мы различаем бревенчатую избушку на опушке леса, далеко на противоположном берегу реки, и убеждаемся, что это лесная пристань, возле которой сложены штабеля досок и бревен: все это видно так отчетливо, что можно, кажется, пересчитать штабеля; затем поднимается легкий ветерок; переносясь через реку, он приносит к вам со своей свежей прохладой приятное благоухание лесов и цветов. Иногда, впрочем, с таким ветерком приносятся запахи и иного рода: случается, что рыбаки выбросили на прибрежные отмели негодную, дохлую рыбу и тому подобное. Во всяком случае, вслед за этим ветерком восходит улыбающееся солнце и настает день, приветствуемый хоровым пением пташек. При ярком солнечном свете нельзя подметить легонький дымок, а потому мы, осмотрев удочки, поджариваем или варим пойманную на них рыбу и приготовляем себе таким образом завтрак, а после того принимаемся опять глядеть на безлюдную, пустынную реку; нами овладевает какая-то томная лень, посте пенно переходящая в крепкий сон. Пробудившись от него по истечении некоторого времени, мы с любопытством осматриваемся, чтобы уяснить себе причину, заставившую нас проснуться; по большей части этой причиной оказывается пароход, который пыхтя поднимается вверх по течению и держится так близко к противоположному берегу, что можно лишь с трудом различить, с какими он колесами: боковыми или кормовыми? Затем около часа на реке опять решительно нет ничего, что можно было бы уловить глазом или ухом. Одним словом, нас окружает такое одиночество, полнее которого не мог бы пожелать себе никакой отшельник. Затем проскользнет иной раз вдали большой плот, на котором как раз в эту минуту раскалывают какой-нибудь чурбан на дрова: ведь почти всегда на плоту делают что-нибудь топором. Мы видим, как поднялся и опустился топор, но не слышим никакого звука; затем, когда топор взвивается снова над головою рабочего, доносится глухой стук удара, только что успевший примчаться на крыльях ветерка через реку.

Целые дни проходили у нас таким образом в ленивом ожидании. Мы по преимуществу лежали на песке в тени лозняка и хлопковых деревьев, прислушиваясь к тишине. Раз как-то стоял днем густой туман; на плотах и лодках, плывших мимо, били в железные сковороды, чтобы предупреждать о своем присутствии пароходы. Какая-то шнява или плот прошли мимо нас так близ ко, что мы совершенно явственно слышали разговор, брань и смех, но не могли различить ни самого судна, ни людей. Получалось какое-то странное впечатление: казалось, будто слышишь разговор бестелесных духов. Джим находил, по крайней мере, такое истолкование самым правдоподобным, но я ему возразил:

– Нет! Нет! Бесплотные духи не стали бы говорить: «Черт бы побрал этот проклятый туман».

Как только наступила ночь, мы отгоняли плот при мерно на середину реки и, оставляя его плыть там по произволу течения, закуривали трубки, спускали ноги в воду и принимались болтать обо всем, что только приходило в голову. Позволю себе заметить, что мы день и ночь ходили почти нагишом: новое платье, сшитое для меня у Гренжерфордов, было слишком хорошо для того, чтобы я мог чувствовать себя в нем удобно, да и, кроме того, я предпочитал ходить без костюма, если этому только не мешали комары и мошки.

Иногда в продолжение целой ночи вся река оставалась исключительно в нашем пользовании. Перед нами смутно выделялись в таинственном мраке очертания берегов и островов; иной раз виднелся вдали огонек свечи, горевшей где-нибудь у окна прибрежной хижины; случалось, впрочем, что огоньки мерцали и на воде, указывая присутствие шнявы или большого плота; бывало, доносилось оттуда пение или же звуки скрипки. Приятная, подумаешь, жизнь на плоту! Над нами раскидывалось небо, все усыпанное звездами, а мы, лежа на спине, глядели на них и обсуждали во прос, умышленно ли они сделаны или явились случайно. Джим высказывался в пользу того, что звезды сотворены, как следует быть, с расчетом. Я, в свою очередь, находил такое предположение неправдоподобным ввиду того обстоятельства, что звезд слишком уж много и что было бы чересчур скучно работать над сотворением такого несметного множества небесных светил. Джим обратил мое внимание на то, что многие живые существа несут яйца, и высказал пред положение, что звезды, быть может, яйца, снесенные месяцем. Гипотеза эта показалась мне довольно правдоподобной, и я ничего не возразил против нее, тем более что имел случай лично убедиться, какую массу мелких яичек снесла однажды лягушка. Нам зачастую доводилось видеть падающие звезды. Джим считал их окончательно пропавшими и говорил, что они вывалились из гнезда.

Раз или два в продолжение ночи нам случалось замечать скользивший во мраке пароход; время от времени из его трубы вылетал целый столб искр, сыпавшихся в реку и производивших впечатление дивного фейерверка; затем пароход, с мерцающими своими фонарями, исчезал где-нибудь за изгибом берега, его пыхтенье постепенно смолкало, и на реке водворялось опять торжественное безмолвие. Спустя долгое время после того, как пароход исчез из виду, до нас доходили поднятые им волны и слегка раскачивали наш плот; затем все стихало, и в течение Бог знает какого времени не слышно было ровнехонько ничего, за исключением разве кваканья лягушек.

После полуночи прибрежное население, очевидно, ложилось спать; а затем, в течение двух или трех часов, водворялся на берегу глубокий мрак, так как в окнах хижин угасали решительно все огоньки. Эти огоньки служили для нас часами: как только они зажигались снова, мы знали, что утро вскоре наступит, а потому разыскивали где-нибудь вдалеке от них удобное местечко, чтобы привязать и спрятать наш плот. Однажды утром, незадолго до рассвета, я нашел пустой челнок, плывший по течению. Переплыв на нем через пролив шириной всего шагов в двести, отделявший нашу косу от основного берега, я прошел на веслах приблизительно с милю в глубь узенькой бухты, врезавшейся в густой лес, который состоял по преимуществу из кипарисовых деревьев. У меня было намерение пристать где-нибудь к берегу и поискать ягод. Как раз в том месте, где глубокую бухту пересекала тропинка, без сомнения, протоптанная скотом, который, очевидно, гоняли сюда на водопой, я увидел двух джентльменов, одетых, в сравнении со мною, довольно прилично, шагавших по этой тропинке со всею возможной для них скоростью и направлявшихся к бухте. Я счел себя пропавшим человеком, так как решил, что они гонятся за мною или, по крайней мере, за Джимом. Я собирался уже повернуть челнок и поспешно пуститься назад, чтобы уйти как можно скорее из бухты в реку, но джентльмены эти успели уже добраться до берега бухты. Окликнув меня, они начали умолять, чтобы я спас им жизнь, поясняя, что они ничего худого не сделали, но, тем не менее, за ними гонятся теперь с собаками. Они хотели уже прямо вскочить в челнок, но я запротестовал против этого и объявил:

– Нет! Так будет неладно! Я не слышу пока ни лошадей, ни собак! У вас хватит времени на то, чтобы пройти немножко далее вдоль берега бухты. Там вы войдете в воду и добредете по ней до меня. Тогда, по крайней мере, собаки потеряют ваш след.

Они так и сделали. Усадив их к себе в челнок, я тотчас же принялся грести по направлению к нашей песчаной косе. Минут через пять или десять мы действительно услыхали лай ищеек и крики ободрявших их людей. Погоня, очевидно, направлялась к бухте, но мы не могли ее видеть. Казалось, что собаки остановились и описывали круги около того места, где потеряли след. Мы почти не могли уже расслышать их лай, так как к тому времени были отделены от них целой милей густого леса и переправлялись через реку. Все кругом было совершенно спокойно. Мы благополучно добрались до песчаной косы, спрятались там в густой чаще и находились в безопасности.

Одному из джентльменов исполнилось уже лет семьдесят или даже более; бакенбарды его были совершенно седые, а плешивую голову покрывала старая, порядком-таки измятая войлочная шляпа. Засаленная синяя шерстяная блуза и разодранные синие поношенные брюки, заправленные в непромокаемые сапоги домашней работы, дополняли его костюм. Впрочем, одного сапога у него не хватало. Он нес с собой на руке длинный плащ из синей бумазеи с гладкими медными пуговицами. Кроме того, у обоих джентльменов имелись большие засаленные дорожные мешки, очевидно, испытавшие уже многое на своем веку.

Другому джентльмену, одетому почти столь же «роскошным образом», как и первый, казалось всего лет под тридцать. Позавтракав, мы все улеглись на песке и принялись беседовать друг с другом. При этом немедленно же обнаружилось, что оба джентльмена не имели удовольствия быть знакомыми друг с другом:

– Из-за чего вышли у вас неприятности с местным населением? – осведомился плешивый джентльмен у другого, более молодого спутника и сотоварища своего по несчастью.

– Так, из-за пустяков! Я продавал порошок для очистки винного камня с зубов. К сожалению, он обыкновенно счищает не только винный камень, но также и эмаль! Я предпочитаю поэтому не засиживаться особенно долго в местах, где сбыл свой товар. На этот раз мне довелось замешкаться на одну ночь дольше, чем следовало, и я собирался ускользнуть, когда встретился с вами на тропинке уже за городом. Вы объяснили, что за вами погоня, и просили, чтобы я вам помог выпутаться из беды. Тогда и я, в свою очередь, имел удовольствие доложить вам, что ожидаю для себя кое-каких неприятностей, а потому готов улепетывать вместе с вами. Вот и вся моя история. А у вас, милостивейший государь, отчего здесь не выгорело?

– Видите ли, сударь! Я прибыл сюда уже с неделю тому назад проповедовать трезвость или, лучше сказать, полное воздержание от спиртных напитков. Все женщины здесь, от мала до велика, носили меня положи тельно на руках, так как я не давал спуску пьяницам и разделывал их, как говорится, под орех, зарабатывая на этом долларов по пять, а иногда и по шесть в вечер. Я брал по десять центов с человека, предоставляя детям и неграм слушать меня бесплатно. Дела мои шли как нельзя лучше, когда вдруг вчера вечером распространился, Бог весть каким образом, слух, будто я потихоньку сам прикладываюсь к рюмочке, и притом до вольно усердно. Сегодня утром меня разбудил один негр и рассказал, что местное население решило устроить на меня охоту с собаками. Некоторые из наиболее усердных слушателей моих проповедей седлали уже ко ней. Охотники намеревались собраться возле моего дома и дать мне полчаса времени, а затем пуститься за мною в погоню, изловить меня, вымазать дегтем, обсыпать перьями и возить по городу, посадив на старую клячу лицом к хвосту. Раз меня уже разбудили, я счел за лучшее уйти, не дожидаясь завтрака, тем более что не ощущал ни малейшего аппетита.

– Знаете ли что, старина! – сказал молодой чело век, – кажется, мы с вами могли бы прекрасно ходить парою в дышле. Что вы думаете на этот счет?

– Ну, что же! Я не против такой комбинации. По какой специальности вы, по преимуществу, работаете?

– Первоначально я состоял при газете наборщиком, но промышляю малую толику патентованными лекарствами, играю на сцене трагические роли, при случае – работаю по части месмеризма и френологии, преподаю, для разнообразия, географию в стихах, иной раз читаю публичные лекции, – одним словом, не отказываюсь ни от какой формы труда, которая сколько-нибудь порядочно оплачивается. А вы, сударь, чем изволите заниматься?

– Я в свое время имел большую медицинскую практику. Я преимущественно лечил от рака, паралича и тому подобных болезней простым наложением рук; могу, впрочем, довольно хорошо предсказывать будущее, если кто-нибудь заранее сообщит мне надлежащие подробности из жизни лица, намеревающегося обратиться ко мне за справками; умею также проповедовать, не только в закрытых помещениях, но и в открытом поле; наконец, мне случалось не раз играть с успехом роль миссионера!

Водворилось на некоторое время молчание, а затем молодой человек со вздохом проговорил:

– Увы!

– О чем вы так соболезнуете? – поинтересовался плешивый.

– О том, что вынужден теперь вести подобную жизнь в обществе таких товарищей! – пояснил молодой его товарищ, принимаясь тереть какой-то тряпкой уголок правого глаза.

– Разве вы, черт бы побрал вашу шкуру, не на ходите наше общество достаточно хорошим для себя? – спросил довольно резким и хлестким тоном плешивый.

– Разумеется, для меня оно очень хорошо. Лучшего я и не заслуживаю! Кто, спрашивается, низвел меня с величественных высей в бездну падения? Конечно, я сам! Я никого из вас не обвиняю, господа! Я далек от того, чтобы обвинять кого-нибудь из посторонних и сознаю себя как нельзя более заслужившим участь, которую теперь должен терпеть. Пусть, впрочем, неумолимый и равнодушный свет преследует меня самым беспощадным образом! Я все-таки могу утешать себя надеждой, что когда-нибудь успокоюсь в могиле. Свет может поступать со мной и впредь таким же образом, каким он поступал до сих пор: может отнять у меня людей, близких сердцу, имущество и вообще все, что ему угодно, но могилы он не отнимет! Когда-нибудь я улягусь там, забуду все вынесенные мною невзгоды, и бедное, исстрадавшееся мое сердце успокоится наконец в непробудном мирном сне! – С этими словами он расплакался.

– Желал бы я, чтобы собаки съели ваше бедное исстрадавшееся сердце! – возразил плешивый. – Что это вам вздумалось здесь петь перед нами? Мы, кажется, ведь тут ни при чем!

– Знаю, что вы ни при чем. Я вовсе и не порицаю вас, джентльмены! Я погубил себя сам! Да, именно сам! Если я теперь страдаю, то совершенно заслужен но. С моих уст не должно сорваться даже самого легкого стона!

– Чем же вы изволили себя погубить? Вы, кажется, ничего особенного из себя и не разыгрывали?

– Ах! Вы ни за что мне не поверите, подобно тому, как и свет мне не верит! Лучше не стоит об этом и говорить! Вы все равно не поверите! Тайна моего рождения…

– Какая же тут могла быть тайна? Разве вы незаконнорож…

– Господа! – произнес до чрезвычайности торжественным тоном молодой человек, – я открою вам эту тайну, так как чувствую, что питаю к вам доверие. По законам мне следовало быть герцогом!

Джим выпучил глаза при этом заявлении, да и я, кажется, последовал его примеру. Один только плешивый нашелся:

– Неужели? И вы не шутите?

– Разумеется, не шучу! Мой прадед, старший сын герцога Бридж уатерского, бежал сюда в конце прошлого столетия, увлеченный жаждою дышать чистым воздухом свободы. Он здесь женился и умер, оставив законного сына. К тому же времени скончался в Англии и его отец. Второй сын покойного герцога незаконно присвоил себе тогда титул и поместья, нарушив тем самым священные права малолетнего ребенка, являвшегося хотя и неведомым, но все же настоящим герцогом. Я, милостивые государи, прямой потомок этого ребенка, законный герцог Бриджуатерский!

И вот я теперь здесь оказываюсь в самом несчастном положении – непризнанный и неведомый никому, лишенный громадных моих поместий и колоссальных денежных капиталов, преследуемый людьми, презираемый холодным светом, одетый в лохмотья, утомленный беспощадной жизненной борьбой… Бедное мое сердце исстрадалось вконец, и, к довершению всего, судьба унизила меня до необходимости жить в обществе проходимцев, скрывающихся на плоту от руки правосудия!

Джим почувствовал величайшее сострадание к не признанному герцогу; я тоже от души его пожалел. Мы попытались его утешить, но он объявил, что все наши попытки останутся тщетными, так как ничто не может ослабить его горя. Впрочем, если нам будет угодно признать его титул, то это, пожалуй, и принесет ему некоторую пользу. Мы изъявили готовность при знать его герцогом и просили сообщить нам, каким именно образом надлежит с ним обходиться. Он сообщил, что, говоря с ним, мы должны кланяться и называть его «ваша светлость», или «милорд», или «ваше высокостепенство», или, наконец, попросту «Бриджуатер». Он утверждал, что это не фамилия, а тоже какой-то титул, добавив, что кто-нибудь из нас должен прислуживать ему за обедом и выполнять его приказания.

Нам это, в сущности, не составляло особенного труда, а потому мы добросовестно выполняли инструкцию герцога. За обедом Джим стоял возле молодого человека, прислуживал ему и спрашивал: «Не прикажете ли, ваша светлость, того или этого?» – и тому подобное. Герцогу, очевидно, это очень нравилось.

Тем временем старичок стал что-то очень молчаливым: он почти ничего не говорил и как-то угрюмо поглядывал на наше ухаживание за герцогом. У него самого словно что-то было на душе. Действительно, под вечер он сказал:

– Послушайте-ка, Бильджуатер! Я душевно вас жалею, но все-таки скажу, что не вам одному приходится испытывать такую горькую участь.

– Неужели?!

– Да-с! Не вам одному! Есть и кроме вас люди, которых противозаконно лишили титулов и почестей!

– Увы!!!

– Нет, не у вас одних рождение и детство облачены покровом тайны! – добавил старик, заливаясь горючими слезами.

– Постойте! Что вы хотите этим сказать?

– Бильджуатер, могу я на вас положиться? – спросил старик, продолжая рыдать.

– Я буду верен, как смерть! – торжественно объявил герцог, схватив старика за руку и крепко ее пожимая, – Откройте же мне тайну вашей жизни! Вы скажитесь совершенно откровенно! – добавил он.

– Бильджуатер! Я покойный дофин!!!

На этот раз мы с Джимом оба остолбенели, даже сам герцог как-будто опешил:

– Как!!! Что вы говорите?!

– Да, друг мой! Это сущая правда! Вы видите перед собою в данную минуту злополучного, пропавшего без вести дофина Лоои XVII, сына Лоои XVI и Мери Антонетты!

– Вы-то?! В ваши годы!? Нет! Что вы говорите? Я, по крайней мере, более склонен признать вас за покойного Карла Великого. Вам должно быть теперь, по самому скромному расчету, лет шестьсот или семьсот!

– Это все понаделало горе, Бильджуатер. Оно преждевременно меня состарило, заставило поседеть мои волосы и даже истребило их с корнями почти на всем пространстве моей головы. Да, джентльмены! Вы видите перед собою облаченного в синюю бумазею и бедствие скитальца, – изгнанника, лишенного всех прав, страдальца, являющегося тем не менее законным королем Франции!

Старик плакал, держа себя до такой степени странно и чувствительно, что мы с Джимом окончательно смутились; с одной стороны, нам его было очень жаль, а с другой – мы были очень рады иметь на плоту такую особу и очень гордились обществом дофина. Подобно тому, как перед тем мы утешали герцога, так и теперь мы старались утешить французского ко роля. Он тоже объявил все наши попытки тщетными, пояснив, что единственным утешением для него может. послужить только смерть, которая одна лишь избавит его от гнетущего горя. Правда, он чувствует некоторое облегчение, когда с ним обращаются, как это подобает высокому его сану, то есть, говоря с ним, опускаются на одно колено, подносят кушанья прежде всего ему, называют его «ваше величество» и не садятся в его присутствии до тех пор, пока он сам не попросит сесть.

Мы с Джимом наградили старика королевским титулом и принялись раболепно ему прислуживать. Помня данную им инструкцию, мы не позволяли себе сесть, пока он нам не прикажет. Ему лично это доставляло большое удовольствие, так что он вскоре развеселился и стал чувствовать себя на плоту как дома. Герцог, в свою очередь, косился на короля и был, очевидно, не вполне доволен неожиданным оборотом дела. Между тем его королевское величество французский король держал себя с ним очень дружественно. Между прочим, он заявил, что прадед герцога и все прочие герцоги Бильджуатерские были в большом почете у короля, его отца. Очевидно, он был готов приблизить герцога к своей особе, но его светлость угрюмо держался в стороне до тех пор, пока король, которому это надоело, не сказал:

– Нам с вами, Бильджуатер, придется, пожалуй, долгонько пробыть на этом плоту. На кой прах корчите вы такие кислые рожи? Это только портит нам всем расположение духа. Я ведь не виноват, что родился не герцогом, точно так же как и вы не повинны в том, что не родились королем. Стоит ли из-за этого дуться и хмуриться? Надо всегда извлекать как можно больше удовольствия из людей и вещей, с которыми сталкиваешься. Таков мой девиз! Мы должны благословлять судьбу за то, что она привела нас сюда. Мы, слава Богу, едим здесь до отвалу и живем припеваючи. Дайте же мне вашу руку, герцог, и будем здесь все друзьями!

Герцог подал королю руку, а мы с Джимом очень этому обрадовались. После того враждебное отношение герцога к королю словно рукой сняло. Мы этому очень обрадовались, так как ничто не может быть плачевнее неприятностей на плоту. Там прежде всего необходимо, чтобы каждый чувствовал себя довольным и питал к другим чувства доброго товарища.

Я вскоре уяснил себе, что лгуны, принятые нами на плот, были не королями, не герцогами, а просто-напросто плутами и мошенниками. Я оставил, однако, это открытие при себе и не позволил себе намекнуть ни единым словом на то, что понимаю их плутни. Это в подобных случаях самое лучшее, так как предотвращает лишние ссоры и неприятности. Если им было угодно, чтобы их называли королями и герцогами, то я со своей стороны ничего против этого не имел, пока это способствовало сохранению в нашей семье мира и спокойствия. Рассказывать обо всем Джиму было бы совершенно лишним, а потому я от этого воздержался. Я выучился от папаши, по крайней мере, хоть тому, что таким людям, как он, не надо перечить, если хочешь с ними ужиться.

## Глава XX

Объяснение Гека. – План кампании. – Митинг под открытым небом. – Ловкая дипломатия. – Пират, обратившийся в проповедника. – Герцог в качестве типографского рабочего. – Образ действий с Джимом.

Король и герцог назадавали нам множество вопросов. Им желательно было знать, чего ради прячем мы так старательно плот и скрываемся днем вместо того, чтобы плыть, пользуясь дневным светом? У них явилось, между прочим, подозрение, уж не убежал ли Джим от своего законного хозяина? Я возразил им на это:

– Скажите на милость, разве станет беглый негр пробираться на юг?

Они согласились с тем, что он ни под каким видом делать этого не станет. Мне надлежало пред ставить какие-нибудь разъяснения, а потому я вынужден был рассказать им следующую историю своей жизни:

– Моя семья давно уже обитала в Пикском графстве Миссурийского штата, где, между прочим, родился и я. Все умерли, за исключением меня, папаши и моего маленького родного братца, Икэ. Папаша решил тогда распродать все наше имущество, спуститься вниз по течению и поселиться с дядей Бэном, у которого имеется участок земли на берегу реки в сорока четырех милях ниже Орлеана. Папаша был человеком небогатым, да, кроме того, за ним числились кое-какие долги, так что, распродав все и расплатившись с ними, он остался лишь обладателем шестнадцати долларов да нашего негра, Джима. На это нельзя было проехать четырнадцать тысяч миль, хотя бы даже и на палубе парохода. К счастью, когда вода стала прибывать, отцу удалось поймать плывшее мимо звено плота, и мы решили спуститься на нем в Орлеан. Фортуна оказалась, однако, по отношению к моему родителю капризной. Раз ночью пароход наехал на передний угол нашего плота, мы все бросились за борт и нырнули под колесо. Я и Джим выплыли опять на поверхность, но папаша был перед тем сильно выпивши, а Икэ недавно исполнилось четыре года, а потому оба они пошли ко дну. После того у нас, в продолжение двух дней, было очень много беспокойств и неприятностей: к нашему плоту беспрерывно подплывали на лодках с намерением отобрать от меня Джима под предлогом подозрения, будто он беглый негр. Поэтому мы решили плыть только ночью, когда нам никто не мешает, а днем отдыхать, припрятав свой плот в благонадежное место.

Выслушав меня, герцог объявил:

– Погодите! Я как-нибудь придумаю, каким именно способом надо устроиться, чтобы можно было путешествовать без всякой помехи также и днем. По размыслив хорошенько над этим вопросом, я непременно выработаю подходящий план действий. На сегодняшний день мы будем придерживаться прежнего метода, так как все равно у нас нет ни малейшего желания плыть мимо соседнего городка, что могло бы, пожалуй, оказаться небезопасным.

К вечеру начали собираться тучи, небо потемнело, и следовало, по-видимому, ожидать сильного дождя. Всюду на горизонте мелькали зарницы, а по листьям деревьев пробегал зловещий трепет. Можно было предвидеть, не сверяясь с барометром, до чрезвычайности скверную погоду. Герцог и король отправились поэтому осматривать наш шалаш, дабы освидетельствовать там состояние постелей. У меня имелся соломенный матрас, а у Джима – мякинный, а необходимо заметить, что солома для тюфяка гораздо полезнее мякины: в мякинных тюфяках всегда заводятся пауки и разная другая нечисть, способная укусить сонного человека; кроме того, когда спящий шевелится, сухая мякина хрустит под ним, словно опавшая листва, так что он поневоле проснется. Исходя, по-видимому, из этих предположений, герцог объявил, что займет мою постель, но король не дозволил ему этого, возразив:

– Я полагал, что различие в рангах само по себе уже должно было указать вам на неуместность предоставлять в мое распоряжение мякинный тюфяк! Не угодно ли будет вашей светлости спать на нем самим?

Мы с Джимом не на шутку перепугались, так как одно мгновение думали, что между обоими высокопоставленными лицами возгорится крупная ссора, а потому очень обрадовались, когда герцог ответил:

– Мне, должно быть, уже на роду написано, чтобы меня толкали всегда в грязь железным каб луком притеснения. Бедствия сломили некогда гордый мой дух! Я подчиняюсь, уступаю! Такова моя судьба! Я один-одинешенек на свете, а потому даже не пытаюсь уклоняться от страданий! Я могу вы нести решительно все!

Мы отчалили, как только стемнело. Его королевское величество приказал нам держаться середины реки и не зажигать фонари до тех пор, пока город не останется далеко за нами. Вскоре показалась вдали кучка огоньков, свидетельствовавших, что перед нами был город. Мы благополучно проплыли мимо на расстоянии приблизительно полумили от них. Спустившись на три четверти мили вниз по течению, мы подняли свой сигнальный фонарь, а часов в десять вечера поднялся сильнейший ветер с дождем, громом и молнией. Король велел нам обоим стоять на вахте, пока погода не переменится к лучшему, а сам вместе с герцогом ушел в шалаш и расположился там на ночлег. Собственно говоря, по заведенному у нас с Джимом порядку мне надлежало спать в шалаше до двенадцати часов, но если бы там даже имелась для меня свободная постель, я все-таки не согласился бы уйти с вахты. Дело в том, что такая буря, какая разразилась тогда, случается далеко не каждый день и представляет собою зрелище, на которое стоит по смотреть. Ветер завывал так, что волосы невольно становились дыбом; чуть не каждую секунду сверкала молния, освещавшая всю окрестность на полмили кругом, и тогда виднелись, как на ладони, острова, казавшиеся сквозь дождь словно в тумане, и деревья, бешено отмахивавшиеся от ветра своими ветвями и верхушками. Затем раздается гу-уак! – бум! бум! бомбль-омбль-ум-бум-бум-бум-бум! Гром, рассыпаясь вдали раскатами, смолкает, но вот: трах! – сверкает другая молния и раздается вновь оглушающий грохот. На реке поднялось такое волнение, что меня чуть не смывало иной раз с плота, но так как я был в костюме первобытного человека до грехопадения, то и не опасался промочить свое платье. Зато деревья, торчавшие из воды, нисколько нас не тревожили: молния сверкала и освещала все кругом так усердно, что мы всегда имели возможность своевременно видеть эти деревья и сворачивать с дороги.

Необходимо заметить, что по условию я должен был стоять на вахте с полуночи и до трех часов утра. Около полуночи, однако, меня начало клонить ко сну, а потому Джим объявил, что подежурит за меня первую половину вахты; он всегда был очень добр ко мне в таких случаях и до чрезвычайности меня баловал. Я попытался было залезть в шалаш, но король и герцог так широко раскинули ноги, что для меня не оставалось удобного местечка, чтобы прилечь. По этому я примостился на палубе под открытым небом. Дождь меня нисколько не беспокоил, так как он был достаточно тепл, а волны не захлестывали уже плот так сильно, как прежде. Часам к двум волнение опять усилилось и Джим собирался уже меня разбудить, но отказался от этого намерения, считая волны еще не достаточно высокими, чтобы причинить какой-нибудь вред. Расчет этот оказался, однако, ошибочным: вскоре набежала на плот бешеная волна, которая в одно мгновение ока унесла меня за борт. Джим так расхохотался, что чуть не умер со смеха; вообще мне не случалось когда-либо видеть негра, которого так легко было рассмешить.

Я встал тогда на вахту, а Джим улегся на палубе и тотчас же захрапел. Мало-помалу буря совсем улеглась, а как только на берегу показался в окне одной из хижин огонек, я сейчас же разбудил Джима. Общими силами мы отвели плот в укромное местечко, где можно было удобно его спрятать на предстоявший день.

После завтрака король добыл из своего саквояжа старую, засаленную колоду карт и принялся играть с герцогом в мельники, по пять центов за партию. Когда им наскучила эта игра, они решили заняться, выражаясь их собственными словами, составлением плана кампании. Герцог раскрыл свой саквояж, вытащил оттуда целую пачку отпечатанных афиш и принялся читать их вслух. В одной из афиш заявлялось: «Знаменитый доктор Арман де Монтальбан из Парижа прочтет публичную лекцию о френологии как науке в таком-то месте (оставлен пробел) такого-то числа (тоже пробел). Слушатели платят по десять центов за вход. Аттестаты с удостоверением о характере и способностях на основании тщательного и всестороннего френологического исследования выдаются желающим по двадцать пять центов с исследованной головы». Объяснив, что сам он и есть доктор Монтальбан, герцог прочел другую афишу, в которой являлся знаменитым исполнителем шекспировских трагедий, известным всему свету Гарриком-младшим, из труппы Дрюри-Лэнского театра в Лондоне. Из других афиш явствовало, что его светлость носил множество других имен и обладал массой разнообразнейших, диковинных талантов. Между прочим, он с помощью маги ческой палочки умел отыскивать под землей водяные источники и золотые россыпи, лечил от дурного глаза, уничтожал действие заговоров и чар, напущенных на человека и животных могущественными колдунами и ведьмами, и т. д. и т. д… Наконец, закончив рассматривание этих афиш, герцог объявил:

– Всего более мне нравится, однако, служение Мельпомене. Случалось когда-нибудь вашему высочеству подвизаться на театральных подмостках?

– Нет! – возразил король.

– В таком случае вы будете дебютировать на них не позже как через три дня, ваше павшее высочество. В первом же порядочном городе, который нам встретится на пути, мы наймем подходящую залу и там исполним перед избранным обществом сцену поединка из «Короля Ричарда III» и сцену на балконе из «Ромео и Джульетты».

– Я, любезнейший Бильджуатер, согласен на все, лишь бы зашибить деньгу, но предупреждаю заранее, что ровно ничего не смыслю в театральном искусстве. У меня не было даже случая присутствовать при том, как ломали комедию. Я был еще слишком молод, чтобы смотреть на спектакли, которые давались во дворце моего папаши. Как вы думаете, удастся меня обучить?

– Без всякого затруднения!

– Ну, и прекрасно! Я не прочь попробовать что-нибудь новенькое. Можете хоть сейчас приняться за мое обучение. Я слушаю.

Герцог рассказал ему тогда всю подноготную про Ромео и Джульетту, добавив, что он лично привык на сцене и вне ее к роли Ромео, а потому королю придется разучить роль Джульетты.

– Но ведь если Джульетта такая молоденькая девчоночка, то моя плешивая голова и седые бакенбарды, пожалуй, не совсем будут подходить к роли.

– Насчет этого не беспокойтесь! Здешнее провинциальное дурачье ничего подобного не сообразит. Кроме того, ваше величество будете костюмированы, а это ведь самое главное! Джульетта, перед тем как лечь в постель, выходит на балкон, чтобы полюбоваться полной луной. Понятное дело, что она в пеньюаре и ночном чепце, обшитом кружевцами. Необходимые костюмы у меня уже запасены.

Он вытащил из своего саквояжа два или три костюма из раскрашенного картона, наклеенного на коленкор, которые выдавал за средневековые доспехи Ричарда III и Ричмонда. Под конец он извлек оттуда же длинную белую демикотоновую ночную рубашку и ночной чепец с оборкой. Король совершенно этим удовлетворился, а потому герцог, достав из того же саквояжа книжку, продекламировал по ней с величайшим шиком обе сцены, энергично жестикулируя, чтобы показать, каким именно образом надлежит держать себя на сцене исполнителям, а затем передал книжку королю, приказав ему выучить свою роль наизусть.

В трех милях ниже, в излучине реки, нам должен был встретиться небольшой городок. После обеда герцог объявил, что придумал уже средство, которое дозволит нам путешествовать днем без всякой опасности для Джима. Вместе с тем он сообщил, что немедленно съездит в город и примет там надлежащие меры; король, в свою очередь, изъявил желание отправиться туда же и посмотреть, не попадется ли что-нибудь и на его удочку. У нас на плоту вышел весь кофе, а потому Джим посоветовал мне съездить тоже на берег, вместе с королем и герцогом, и раздобыть некоторое количество этого необходимого продукта.

Прибыв в город, мы не нашли там населения; улицы стояли пустые; всюду царила такая же тишина, как и в воскресные дни. Мы разыскали, наконец, где-то на заднем дворе старого больного негра, гревшегося на солнце. Он объяснил, что все, кому не препятствовали чересчур сильная болезнь и крайняя старость или младенчество, отправились на благочестивое собрание, происходившее теперь на чистом воз духе в лесу, приблизительно милях в двух от города. Наведя обстоятельные справки насчет того, как туда пройти, король объявил, что явится на этот митинг и попробует извлечь из него возможно большее количество презренного металла. Он предложил мне, если угодно, идти вместе с ним.

Герцог объяснил, что ему лично нужна типография. Мы разыскали ее в каком-то чуланчике за столярной мастерской. Как столяры, так и типографские рабочие ушли на сходку, оставив двери незапертыми. Помещение типографии оказалось до чрезвычайности грязным, заваленным всяким хламом и запачканным крас кою. По стенам были развешаны оттиски объявлений с портретами украденных лошадей и беглых негров. Герцог снял с себя сюртук и объявил, что нашел уже все, что нужно. Мы с его величеством отправились тогда разыскивать в лесу благочестивое собрание.

Приблизительно через полчаса мы добрались до места сходки, причем с нас обоих градом катился пот, так как день был ужасно жаркий. На сходку собралось около тысячи человек; многие из них приехали, как мы узнали впоследствии, миль за двадцать. В лесу стояло в живописнейшем беспорядке множество телег и повозок; выпряженные кони, привязанные к телегам, ели засыпанный туда корм, неистово топая ногами и отмахиваясь хвостами от мух; тут же устроено было несколько навесов из древесных ветвей и жердочек, где продавался лимонад, имбирные пряники, целые груды арбузов, початков кукурузы и т. п.

Проповеди читались в шалашах такой же конструкции, но только более значительных размеров. Все они были переполнены благочестивыми слушателями; скамьями служили там бревна, обтесанные с одной стороны и покоившиеся на ножках, забитых в дыры, вы сверленные с необтесанной стороны бревна; спинок у скамей совсем не было; под каждым навесом имелся находившийся в самом конце высокий помост для проповедника. Дамы и девицы явились в шляпках и в самых нарядных своих платьях: шерстяных и сатиновых. Лишь некоторые девочки-подростки были в простеньких ситцевых платьицах. Многие из молодых людей оказались без сапог, костюм некоторых детей ограничивался одной рубашкой из грубого холста. Некоторые старухи забавлялись вязанием, а молодежь кое-где позволяла себе коварно заниматься ухаживанием.

В первом шалаше, в который мы вошли, проповедник угощал слушателей благочестивым гимном: он громогласно выкрикивал парочку стихов, после чего все присутствующие пели их хором. Народу было так много и он так усердствовал, что в результате получалось очень грандиозное впечатление; затем проповедник выкрикивал еще два стиха, и т. д. Публика приходила все в большее возбуждение, вследствие чего пение становилось все громче; наконец некоторые из присутствующих начали стонать, а другие – вопить самым неистовым образом. Тогда проповедник принялся читать поучения и сразу же взялся как нельзя более серьезно за дело: он ходил, внушительно жестикулируя, с одной стороны помоста на другую, а затем, остановившись как раз на половине пути, на гнулся к толпе, начал размахивать руками, раскачиваться всем телом и выкрикивать слова с напряжением всех сил. Время от времени он подымал вверх Библию, раскрывал ее и показывал всем слушателям, восклицая: «Вот вам медный змий в пустыне! Взгляните и оставайтесь в живых!» Публика отвечала на это громкими криками: «Слава Тебе, Господи! Аминь!» Среди стонов, воплей и таких восклицаний проповедник продолжал:

– Приидите сюда, на скамью кающихся! Приидите, погрязшие во грехах! (Аминь!) Приидите, больные, страждущие! (Аминь!) Приидите, хромые, расслабленные и слепые! (Аминь!) Приидите, несчастные бедняки, погрязшие во стыде! (А-аминь!) Приидите, все страждущие, обремененные и оскверненные, приидите утратившие бодрость духа, приидите с сокрушенным сердцем, приходите в ваших лохмотьях, грехах и грязи. Вас ждут воды очищения! Двери небес отверсты! Вой дите туда и расположитесь на отдых! (А-аминь! Слава Тебе, Господи! Аллилуйя!)

Далее шло в том же роде, но только из-за криков и воплей нельзя было уже расслышать слов проповедника. Публика валила толпою к скамье кающихся, энергично прочищая себе туда дорогу локтями и плечами. По лицам кающихся струились слезы. Вскоре все передние скамьи переполнились грешниками, которые пели гимны, кричали и, словно помешанные, повергались на пол, предусмотрительно устланный соломой. Прежде чем я успел надлежаще освоиться с этими благочестивыми упражнениями, король принял в них самое деятельное участие: он очутился в первых рядах кающихся, где громогласная, пламенная его молитва покрыла все голоса. В следующее мгновение он устремился на помост и обратился к проповеднику с просьбой разрешить ему сказать, в свою очередь, назидательное слово благочестивым христианам. Его величество объяснил, что в малолетстве был пиратом и в продолжение тридцати лет занимался морским раз боем на Индийском океане. Прошлой весной ему пришлось выдержать жестокую битву с преследовавшим его крейсером, вследствие чего численность эки пажа у него значительно уменьшилась. Он вернулся в Америку с большими деньгами, чтобы завербовать себе несколько дюжин молодцов надлежащего закала. Благодаря Богу, однако, прошлой ночью его ограбили дочиста и высадили с парохода без гроша. Он этому несказанно рад, так как никогда еще в жизни не испытывал такого счастья. Он сразу же стал совершенно иным человеком и впервые в жизни почувствовал себя осененным благодатью. Правда, он теперь стал человеком бедным и неимущим, но при всем том он принял твердое решение немедленно же по кинуть Америку, чтобы вернуться в Индийский океан и посвятить остаток своей жизни делу обращения разбойников; он может лучше, чем кто-либо, взяться за это дело, так как знаком с экипажами всех разбойничьих судов в этом океане. Разумеется, будет трудновато и хлопотно добраться туда без денег, но он все-таки выполнит так или иначе свое намерение. Каждый раз, когда удастся обратить пирата в благочестивого христианина, он будет говорить: «Не трудись благодарить меня, любезнейший! Я тут совершенно ни при чем. Вся, без исключения, заслуга принадлежит добрым людям, присутствовавшим на благочестивом собрании близ Поквиля: они истинные братья и благодетели пиратов. Здешний проповедник является са мым искренним другом, каким мог когда-либо по хвастаться морской разбойник!»

Король залился при этих словах слезами, и все последовали его примеру. Кто-то воскликнул затем: «Надо собрать для него добровольные даяния». Тотчас же повскакали с полдюжины добровольцев, но чей-то голос снова воскликнул: «Пусть он сам обойдет со шляпой!» Все, в том числе и проповедник, признали это всего более уместным.

Король обошел собравшуюся в шалаше публику, утирая слезы, обильно лившиеся у него из глаз, – благословлял щедрых подателей, восхвалял их и благодарил за великую доброту к бедным пиратам, раз бойничавшим в отдаленном Индийском океане. Самые прелестные девушки, растроганные до слез, вставали со скамеек и просили раскаявшегося пирата разрешения поцеловать его на добрую память. Он никогда не отказывал в подобном разрешении, а наиболее хорошеньких даже сам принимался обнимать и целовать раз по шесть. Его уговаривали пожить хоть недельку в Поквиле. Каждому хотелось, чтобы раскаявшийся грешник погостил в его доме, – всякий счел бы это для себя за величайшую честь, – но ко роль объявил, что благочестивое собрание должно закрыться как раз в этот самый день, вследствие чего он не рассчитывает принести своим пребыванием в Поквиле особенной пользы кому бы то ни было, а вместе с тем спешит добраться как можно скорее до Индийского океана, дабы приступить там к делу обращения морских разбойников на путь истинный.

По возвращении нашем на плот его величество сосчитал собранные им добровольные даяния и нашел, что они составляют в общей сложности восемьдесят семь долларов семьдесят пять центов. Кроме того, он «приобрел» еще бочонок водки, вместимостью в три галлона, найденный под одной из телег на обратном пути через лес. Король был очень доволен таким заработком и объявил, что, в общей сложности, ему никогда еще не доводилось заработать так много на миссионерском поприще. Он объяснял это тем, что язычники всем уже надоели, тогда как морские разбойники, благодаря сравнительной новизне и большой эффектности сюжета, должны были доставить более обильную жатву с благочестивого собрания.

Пока король не представил вырученных им денег, герцог, по-видимому, очень гордился достигнутыми им успехами, но затем охотно сознался, что король заткнул его, как говорится, за пояс. Занявшись на досуге знакомым ему типографским искусством, он напечатал для фермеров две маленькие вещички, а именно объявление о пропаже лошадей, за которые и получил четыре доллара; кроме того, он принял на десять долларов различных объявлений для местной газеты, пообещав поместить их за четыре доллара, если деньги будут уплачены вперед, каковую сумму ему немедленно и уплати ли. Подписная плата за газету составляла два доллара в год, но он взял с трех новых подписчиков по половине доллара с каждого, требуя только, чтобы деньги были внесены безотлагательно. Ему хотели уплатить, по обыкновению, дровами и луком, но он объявил, что за пасся уже и тем и другим, а потому делает такую крупную скидку с подписной цены именно с целью получить ее звонкой монетой. Кроме того, герцог сочинил маленькое поэтическое произведение в нежном меланхолическом тоне. Это было трехстишие, озаглавленное: «Разбей вконец, холодный свет, мое больное сердце». Набрав это трехстишие, он прочел его в корректуре, вы правил таковую и оставил все в надлежащем порядке для немедленного помещения в газете, не требуя себе никакого гонорара. Вообще, он раздобыл девять с половиной долларов и утверждал, что нажил эти деньги честным трудом, потому что устал как собака.

Он показал нам также маленькую вещицу, которую отпечатал в типографии и за которую не получил ни гроша, так как она предназначалась для нас. Это было объявление, украшенное портретом беглого негра, с уз лом на палке, перекинутой через плечо, и подписью внизу: «двести долларов награды». Описание примет как нельзя лучше подходило к Джиму. В объявлении рассказывалось, что он сбежал прошлой зимой с плантации св. Якова, что в сорока милях ниже Нового Орлеана, и, вероятно, направился к северу. За поимку этого негра и доставку его обратно на плантацию будет уплачено двести долларов, кроме возмещения всех затрат.

– Теперь, с завтрашнего дня, – пояснил герцог, – нам можно будет, если угодно, путешествовать также и днем. Когда мы заметим, что кто-нибудь направляется к плоту, можно будет связывать Джиму руки и ноги, класть его в шалаше и объяснять, что мы поймали беглого негра недалеко от устья Огайо. За не имением средств воспользоваться пароходом мы не смогли и поэтому добыли в долг у своих приятелей этот маленький плот и везем теперь Джима обратно к хозяевам. Ручные и ножные кандалы на беглом негре были бы, разумеется, еще эффектнее, но не вполне согласовались бы с рассказом о собственной нашей бедности. Они слишком напоминали бы драгоценные уборы. Веревкам следует, в данном случае, отдать предпочтение, они более согласуются с принципом единства действия, которому на сцене придают такое важное значение. Мы все признали герцога замечательно ловким малым и решили, что у нас теперь не будет ни малейших препятствий путешествовать также и днем. За ночь можно было уплыть достаточно далеко, чтобы удалиться от возбуждения, которое неизбежно должна была вызвать в маленьком городке типографская деятельность нашего герцога. Тогда только мы будем в состоянии чувствовать себя в полной безопасности и плыть когда нам угодно – днем или ночью.

На этот раз мы притаились и не подавали никаких признаков жизни часов до десяти вечера. Тогда мы проплыли мимо города, держась от него по возможности дальше, и выставили свой фонарь только тогда, когда городские огоньки исчезли совершенно из виду.

Приглашая меня часа в четыре стать на вахту, Джим спросил:

– Как вы думаете, Гек, встретимся ли мы еще во время плавания с какими-нибудь королями?

– Ну, нет! Навряд ли это с нами случится, – ответил я.

– И прекрасно! я этому очень рад! Один, много два короля и за глаза с нас довольно! Теперь наш король пьян, как стелька, да и герцог, пожалуй, оказывается не в лучшем положении.

Выяснилось, что Джим пытался заставить короля говорить по-французски, чтобы ознакомиться таким путем с тонкостями языка. Его величество объявил, однако, что живет так долго в Соединенных Штатах и перенес столько горя, что успел совершенно забыть свой родной язык.

## Глава XXI

Фехтование на шпагах. – Монолог Гамлета. – Мы бродим по городу. – Леность туземцев. – Старик Боггс. – Смерть Боггса.

Солнце уже взошло, но мы продолжали наш путь, не приставая более к песчаным косам. Выспавшись хорошенько, король и герцог вышли из шалаша; вид у них был с перепоя, надо сознаться, очень неаван тажный, но, прыгнув за борт и поплавав немножко, оба они значительно освежились. После завтрака король уселся в уголке плота, снял с себя сапоги, засучил брюки, опустил ноги в воду, закурил трубку и, обеспечив себя таким образом самым разносторонним комфортом, принялся зубрить наизусть сцену из «Ромео и Джульетты». Когда он достаточно хорошо разучил сцену, герцог принялся репетировать ее вместе с ним; при этом герцог чрезвычайно добросовестно исполнял свою обязанность преподавателя сценической декламации. Он тщательно и в достаточной степени терпеливо обучал короля говорить с чувством, толком и расстановкой, заставлял его вздыхать и в наиболее патетических местах прижимать руку к сердцу. По истечении некоторого времени его светлость объявил своего ученика довольно удовлетворительной Джульеттой, присовокупив, однако:

– Вам бы только следовало произносить «Ромео!» несколько иначе. К чему выкрикивать его с таким ревом, как будто бы вы были не кроткой молодой девушкой, а бешеным быком, сорвавшимся с привязи? Возглас этот должен быть томный, нежный и застенчивый. Попробуйте продекламировать его приблизительно таким образом: «Р-о-о-мео!» Вспомните, что Джульетта милая, любящая девочка, почти еще ребе нок, и что она поэтому не может реветь по-ослиному.

Вслед за тем они раздобыли себе пару мечей, из готовленных герцогом из тонких дубовых дощечек, и принялись разыгрывать сцену поединка, в которой герцог исполнял роль Ричарда III; они рубились на славу и прыгали по плоту так, что любо-дорого было смотреть. Под конец, однако, король, прижатый к краю плота, оступился и упал в воду. Тогда они ре шили отдохнуть и принялись ради времяпрепровождения рассказывать друг другу прежние свои похождения на берегах Миссисипи.

После обеда герцог сказал своему компаньону:

– Мы с вами, Капет, несомненно, угостим публику первоклассным спектаклем, но только надо будет прибавить к нему еще малую толику. Надо подготовить что-нибудь такое, чем можно было бы отвечать на бисы.

– Какие же это такие бисы, Бильджуатер?

Герцог дал ему надлежащее объяснение и объявил:

– Я могу ответить, проплясав шотландский танец или матросскую пляску. А вы… Какую бы такую штуку придумать для вас? Позвольте! Эврика! Я нашел! Вы можете произнести монолог Гамлета.

– Я опять не понимаю, что это такое!

– Просто-напросто монолог Гамлета – самая знаменитая вещь во всем Шекспире. Такая, вам я скажу, восхитительная штука, что публика всегда при ходит в восторг! Жаль, что здесь в книжке его нет, так как я захватил в дорогу всего один том, но думаю, что мне удастся все-таки припомнить. Попробую немножко походить и посмотрю, буду ли я в состоянии вызвать этот монолог из глубоких пещер моей памяти.

Герцог принялся расхаживать взад и вперед, по груженный в глубокие думы. Время от времени он грозно нахмуривал брови, а затем многозначительно поднимал их кверху, прижимал руку ко лбу, со сто ном отшатывался назад, вздыхал и даже выжимал у себя из глаз одну или две слезинки. На него, и в самом деле, занятно было смотреть; под конец он объявил, что вспомнил весь монолог, и изъявил готовность продекламировать его нам. Приказав, чтобы мы слушали его со вниманием, герцог принял самую что ни на есть благородную позу, выставив одну ногу вперед и протянув обе руки прямо перед собой. Голова его откинулась назад; он глядел в продолжение нескольких секунд прямо на небо, а затем принялся прыгать, бесноваться и скрежетать зубами. После такого вступления начался сам монолог, в продолжение которого герцог завывал, размахивал руками, дрыгал ногами, выставлял грудь вперед и во обще лицедействовал с такой энергией и самоуверенностью, каких я не встречал до сих пор ни у одного из виденных мною актеров. Я тоже запомнил этот монолог наизусть, прислушиваясь, как герцог обучал короля:

Быть или не быть! Вот острое где шило,
Бедой пронзившее всю долголетнюю жизнь!
Кто б сносить такое бремя восхотел,
Хотя бы только до тех самых пор,
Пока Бирнамский лес придет вдруг в Донзинан!
Когда бы страх загробных страшных пыток
Не возмущал невинности дремоту
И не содействовал природы целям,
Путем которых мы предпочитаем
Служить мишенью отравленным стрелам
И мучиться в ниспосланной нам доле,
Чем зря искать других, безвестных судеб,
Благоговение молчать нас заставляет.
Дункан! Ты слышишь! Я стучусь! Проснись!
Я бы хотел, чтобы ты проснулся!
Кто может выносить судьбы уколы,
и притеснителей вражду, и гордецов презренье,
Законов мешкотность и тихое спокойствие могилы?
В безмолвном трепете власы стоят дыбом в полночный грозный час,
Когда здесь на кладбище вдруг разверзаются гробы, и мертвецы встают из них
В своих обычных черных фраках, но
Из сей неведомой страны еще никто не возвращался:
Она заразой дышет на весь мир, а потому решимость храбреца
Сменяется таким же робким страхом,
Как мужество кота, облитого холодною водою,
И все нависшие над нами тучи,
Нахмурясь грозно, распадутся прахом и обратятся как бы ни во что!
Желательно, чтобы это так и сбылось! Однако, будь потише, Офелия, прелестная красотка!
К чему так грозно разеваешь
Свою ты беломраморную пасть?
Ступай-ка лучше в монастырь! Тебя нам здесь не надо больше!

Старичку очень понравился этот монолог, и он вскоре разучил его так, что мог декламировать просто первоклассно. Он как будто родился для произнесения таких монологов, и когда входил в надлежащий азарт, принимался так жестикулировать и выделывать такие прыжки, что на него любо-дорого было смотреть. Вместе с тем он кричал, ревел и вопил так, что даже становилось страшно.

Как только представился к этому удобный случай, герцог распорядился отпечатать достаточное число афиш и театральных билетов. После того, в течение двух или трех дней, у нас на плоту обнаруживалось во время плавания величайшее оживление: король и герцог беспрерывно фехтовали друг с другом на деревянных мечах или же устраивали частные или общие репетиции. Однажды утром, миновав почти уже весь Арканзасский штат, мы увидели перед собою, на берегу большой излучины, маленький городок. Мы пристали к берегу приблизительно в трех четвертях мили выше, в маленькой бухточке, совершенно закрытой свешивавшимися над нею кипарисами. Оставив там плот, мы все, за исключением Джима, сели в лодку и отправились в город посмотреть, насколько благоприятными окажутся там местные условия для задуманного театрального представления.

Нам положительно везло: после полудня должно было и без того уже состояться в городе представление, так как туда прибыл странствующий цирк. Ото всюду из окрестностей начала съезжаться публика вер хами и в самых разнообразных старомодных тряских экипажах. Цирк должен был в тот же вечер уехать из города, а потому мы со своим драматическим спектаклем имели основание рассчитывать на порядочный сбор. Герцог нанял камеру мирового судьи, которой уже не впервые приходилось исполнять обязанность театрального зала, после чего на стенах и соседних заборах мы расклеили афиши следующего содержания:

> ВОЗРОЖДЕНИЕ ШЕКСПИРА!

> В высшей степени увлекательно!

> Всего только на ОДИН вечер!

> Известные всему свету артисты: ДАВИД ГАРРИК младший, из лондонской труппы Дрюри-Лэнского театра, и ЭДМУНД КИН старший, почетный трагик королевского Геймаркетского театра, Уайтчэпеля, Пуддинслэна, Пиккадилли, Лондонского и Королевского континентального театров, будут иметь честь явиться перед публикой в величественном шекспировском представлении, озаглавленном

> «СЦЕНА НА БАЛКОНЕ»

> из

> «РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТЫ»!!!

> Ромео………………………мистер ГАРРИК Джульетта…………………….мистер КИН

> При содействии всей остальной труппы. Костюмы, декорации и аксессуары – новые, с иголочки. Вместе с тем будет поставлен на сцене художественный, грозный и захватывающий дух ПОЕДИНОК НА МЕЧАХ из «РИЧАРДА III»!!!

> Ричард III….мистер ГАРРИК

> Ричмонд……..мистер КИН,

> а также (по особому требованию):

> БЕССМЕРТНЫЙ МОНОЛОГ ГАМЛЕТА,

> исполненный знаменитым КИНОМ в Париже на 300 последовательных спектаклях. Всего только ОДНО представление ввиду ангажемента, требующего немедленного возвращения в Европу.

> За вход 25 центов; с детей и прислуги 10 центов.

Затем мы отправились бродить по городу. Дома и магазины там оказались в большинстве случаев стары ми, рассохшимися деревянными лачугами, которые так и остались неокрашенными. Все они казались приподнятыми словно на ходули, так как были построены в трех или четырех футах от земли на сваях. Это объяснялось тем, что в половодье река имела обыкновение затоплять город. Дома были окружены маленькими садиками, но там, по-видимому, росли только сорные травы да подсолнечники; виднелись груды золы, старые истоптанные башмаки, разбитые бутылки, выброшенное за ненадобностью тряпье и пришедшая в негодность жестяная посуда. Заборы состояли из разнокалиберных досок, приколоченных к столбам в разные времена и в различных направлениях; они отклонялись поэтому самым прихотливым образом от прямого отвесного положения и были снабжены воротами, створки которых обыкновенно висели на одной, и притом кожаной петле! Некоторые из заборов были, по-видимому, когда-то выбелены, но герцог утверждал, будто это случилось еще во времена Колумба, и заявление это представлялось на первый взгляд довольно правдоподобным. Почти в каждом садике гуляли свиньи и люди, стремившиеся выгнать их оттуда.

Все магазины расположились на одной улице. Перед ними были устроены навесы из грубой, небеленой бумажной ткани. Приезжие поселяне привязывали своих лошадей к столбам, поддерживающим эти навесы.

Под навесами валялись пустые ящики из-под то варов и лентяи, гнездившиеся на этих ящиках целый день. Чтобы как-нибудь убить время, они кромсали доски ящиков своими длинными складными ножами, жевали табак, зевали и потягивались. Лентяи эти носили в большинстве случаев желтые соломенные шляпы, величиною с зонтик, но зато ходили без курток и без жилетов. Они называли друг друга Биллем, Бэком, Банком, Джое или Аиди, лениво перекидывались словами и употребляли большое количество ругательств. У каждого столба под навесом сидел или стоял, прислонившись, по крайней мере один тунеядец, непременно засунув руки в карманы брюк и вынимая их оттуда лишь для того, чтобы почесаться или попросить взаймы жвачку табаку. Разговор между ними имел приблизительно следующий характер:

– Дай-ка мне жвачку табаку, Ганк!

– Не могу! У меня самого осталась всего лишь одна порция. Обратись лучше к Биллю.

Билль, может быть, даст требуемую от него жвачку, а может быть, солжет и скажет, что у него ничего нет. Многие из таких лентяев ухитряются существовать без гроша собственных денег и без собственной жвачки табаку: они живут постоянно в долг. Такой молодец говорит, например: «Ссуди-ка мне жвачку, Джек! Я только лишь сию минуту отдал свой последний табак Бэну Томпсону». Сплошь и рядом это наглая ложь, которой может провести разве лишь какого-нибудь заезжего новичка, но Джек свой человек, а потому возражает: «Ты уверяешь, будто ссудил Бэна жвачкой? Скорее это могла сделать бабушка любимого кота твоей сестрицы. Потрудись-ка лучше, Лэф Бэккер, отдать мне табак, который ты у меня занял. Тогда я с превеликим удовольствием одолжу тебе опять хоть целую сотню пудов и притом не стану требовать с тебя процентов.

– Да ведь, я вернул тебе однажды кое-что!

– Правда, я получил с тебя с полдюжины жвачек, но только ты занимал у меня хороший магазинный табак, а заплатил мне негоднейшей черной дрянью».

Магазинный табак продается пачками в листьях; его жуют здесь, предварительно свернув лист или не сколько листов. Занимая в долг жвачку, обыкновенно отрезают ее не ножом, а суют себе пачку в рот, грызут ее зубами и тащат вместе с тем руками до тех пор, пока она не разорвется надвое. В таких случаях иногда хозяин табака бросает грустный взгляд на возвращенные ему остатки и саркастически говорит:

– Послушай-ка, отдай мне жвачку и возьми себе всю остальную пачку!

Улицы и переулки представляли из себя какое-то месиво, состоявшее из грязи, черной как деготь. Слой ее доходил кое-где в глубину до фута, но местами не превышал двух или трех дюймов. Свиньи, похрюкивая, слонялись всюду. Иной раз большущая замарашка свинья с целой дюжиной поросят лениво прогуливаясь по улице, ложилась как раз поперек самой дороги, так что надо было ее обходить. Бывало, она лежит, растянувшись во всю длину, закрыв глаза и потряхивая ушами, и с наслаждением кормит поросят молоком сосцов своих. Вид у нее совершенно такой же счастливый, как если бы она лежала уже распластанная в колбасной. Счастье это оказывается, однако, не прочным: кто-нибудь из тунеядцев непременно крик нет: «Эй, Тадж! Возьми ее! Куси!» – и бедная свинья убегает с ужасающим визгом, таща за собой одну или двух собак, вцепившихся в ее уши, между тем как целая стая из трех или четырех дюжин псов с лаем устремляется вслед за беглянкой. Все лентяи тогда встают, чтобы полюбоваться на это зрелище, смеются от души и вообще чувствуют искреннюю благодарность случаю, ниспославшему им в виде развлечения этот маленький скандальчик. Затем они успокаиваются и впадают опять в полусонное состояние, пока их не пробудит из него драка между собаками. Ничто не вызывает у них большего удовольствия и оживления, как такая драка, за исключением разве лишь экзекуции над какой-нибудь приблудной собакой: ее обмазывают смолой и поджигают, или же привязывают ей к хвосту железную сковороду и пускают несчастную собаку бежать до тех пор, пока она не издохнет наконец от усталости и страха.

В квартале, выходившем на реку, некоторые из домов готовы были ежеминутно обрушиться в воду; их страшно уже перекосило, так как река в этом месте постепенно размывала берег. Многие дома стояли уже пустыми, а под другими произошел обвал всего лишь в одном углу, так что этот угол находился на весу. В них еще жили, хотя это было сопряжено с некоторой опасностью, так как иногда обваливалась сразу полоса берега шириной в целый дом; случалось даже, что в течение одного лета обвалится полоса земли в четверть мили шириной. Таким городам, как этот, необходимо отодвигаться все дальше в глубь страны, так как река неустанно подмывает их с береговой стороны.

По мере того как время близилось к полудню, улицы все более заполнялись повозками и лошадьми, число которых ежечасно возрастало все быстрее. Целые семьи, прибывшие из соседних сел, захватив с собою над лежащую закуску, обедали в повозках. При этом было выпито значительное количество водки и на моих глазах произошло уже три драки, без особенно серьезных, впрочем, последствий, когда кто-то закричал:

– Глядите-ка! Сюда едет старик Боггс! Без шуток, ребята. Он приехал сюда из провинции и, по обыкновению, пьян, как сапожник!

Все тунеядцы развеселились, из чего я заключил, что они имели обыкновение подшучивать над Боггсом. Один из них заметил:

– Интересно знать, кого он будет теперь изводить? Если бы он и впрямь укокошил всех, кого изводил в течение последних двадцати лет, то, без сомнения, пользовался бы блестящей репутацией.

Другой из лентяев объявил:

– Мне бы очень хотелось, чтобы старику Боггсу вздумалось хорошенько мне пригрозить. Я тогда был бы уверен, что проживу еще тысячу лет!

Подъезжая верхом на коне, метавшемся из стороны в сторону, Боггс завывал и вопил, как индеец.

Он кричал во все горло:

– Эй, вы! Прочь с дороги! Я теперь на военной тропе, и цена на гробы начала уже подниматься!

Пьяный старик с раскрасневшимся лицом качался в седле. Его провожали криками, насмешками, свистками и ругательствами. Он отругивался в ответ, обещая задать всем перцу, когда будет маленько повольготнее, так как теперь приехал в город, чтобы убить полков ника Шерборна, и всегда держится поговорки: «Сперва надо покончить с жарким, а потом уже приниматься за суп». Увидев меня, он подъехал ко мне вплотную и спросил:

– А ты откуда пожаловал сюда, молокосос? При готовился ты уже к смерти?

С этими словами он уехал. Я было не на шутку перепугался, но меня успокоили, сказав:

– Он все зря болтает и в пьяном виде постоянно мелет подобный вздор, но в действительности это самый добродушный дурак во всем Арканзасе! Никогда еще никому он не сделал вреда в пьяном или трезвом виде.

Боггс подъехал к самому крупному магазину во всем городе и, нагнувшись в седле так, что мог свободно заглянуть под доместиковый навес, вскричал неистовым голосом:

– Выходите-ка оттуда, Шерборн! Выходите, чтобы встретиться лицом к лицу с человеком, которого вы обманули. Вы та самая дичь, за которой я пустился в погоню, и не уйдете из моих рук!

Он продолжал довольно долго еще этот монолог, пересыпая его всяческими бранными выражениями по адресу Шерборна, какие только приходили ему на ум. На улице толпился кругом народ, внимательно слушавший пьяного старика и хохотавший над его вы ходками. Под конец, однако, вышел из магазина мужчина лет пятидесяти пяти, одетый несравненно лучше, чем все остальное население города, и отличавшийся энергичной, гордой осанкой. Толпа немедленно расступилась перед ним, чтобы очистить ему дорогу. Обращаясь к Боггсу, он сказал ему совершенно спокойно и вовсе не горячась:

– Вы мне надоели, но я согласен выносить ваш образ действия до часу! Заметьте себе: до часу по полудни, не больше! Если по прошествии этого времени вы откроете рот и вздумаете сказать обо мне хотя бы еще только одно слово, то куда бы вы ни уехали потом, я вас непременно разыщу.

Объявив это, Шерборн круто повернулся на каб луках и тотчас же ушел. Толпа разом стихла и словно протрезвилась; никто больше уже не смеялся. Боггс поехал вдоль улицы, продолжая орать во все горло, выкрикивая разнообразнейшие ругательства по адресу Шерборна. Вскоре, однако, он повернулся назад и, остановившись перед магазином, продолжал осыпать Шерборна отборной бранью. Несколько человек по дошли к старику и уговаривали его замолчать, но он не соглашался. Они напоминали ему, что уже три четверти первого и что ему следует отправиться домой без всякого промедления. Никакого толка, однако, из этого не вышло: он продолжал осыпать Шерборна проклятиями, бросил свою шляпу в грязь, куда лошадь втоптала ее копытами, и поехал вдоль улицы, безостановочно ругаясь, как помешанный. Седые его волосы развевались в беспорядке и придавали ему еще более дикий вид. Решительно все, кому удавалось заговорить с Боггсом, пытались убедить его, чтобы он слез с коня; при этом, очевидно, имелось в виду запереть старика где-нибудь в комнате и оставить его там протрезвиться. Попытки эти оставались, однако, тщетными: Боггс снова поворачивал назад и, остановившись перед магазином, снова начинал осыпать Шерборна проклятиями. Под конец кому-то пришла в голову мысль:

– Сбегай-ка поскорее за его дочкой. Бывает, что иной раз он ее слушается. Если кто может теперь с ним сладить, то, единственно, разве она!

Кто-то пустился бегом за дочерью Боггса; я отошел по улице всего лишь несколько шагов от магазина и остановился. Минут через пять или десять я увидел, что Боггс снова возвращается, но уже не верхом: он шел с непокрытой головой, шатаясь, по улице, под конвоем двух приятелей, державших его под руки. Старик успокоился, но ему было, очевидно, не по себе; он ни к кому больше не привязывался и обращался с бранью исключительно только к собственной своей особе; в это мгновенье кто-то назвал его по имени:

– Боггс!

Оглянувшись, чтобы посмотреть, кто именно окликнул старика, я убедился, что это был полковник Шерборн. Он стоял совершенно спокойно на улице, держа в правой руке двуствольный пистолет, дулом кверху. Мне показалось, что непосредственная опасность Боггсу еще не угрожала; в то же мгновение я увидел молодую девушку, приближавшуюся бегом в сопровождении двух мужчин. Боггс и его приятели тоже обернулись на оклик Шерборна. Увидев в руках полковника пистолет, приятели Боггса отскочили в сторону. Тогда дуло пистолета начало медленно и ровно опускаться; оба курка были взведены. Боггс про тянул вперед с умоляющим жестом обе руки и воскликнул: «Ради Бога, не стреляйте!» «Бац!» – грянул первый выстрел. Старик отшатнулся назад, судорожно хватаясь за воздух. «Бац!» – раздался второй выстрел, и Боггс грохнулся затылком наземь, широко раскинув руки. Молодая девушка, как раз в это мгновение под бегавшая к отцу, вскрикнула и бросилась на его труп. Бедняжка заливалась слезами и повторяла: «Он его убил! Убил!» Толпа сомкнулась вокруг них в тесный кружок; каждый старался протискаться в первые ряды и с любопытством тянулся, чтобы посмотреть хоть мельком на старика и его дочь. Люди, находившиеся внутри кружка, пытались раздвинуть его и кричали: «Подайтесь назад! Назад! Ему надо воздуха! Воздуха!»

Полковник Шерборн швырнул свой пистолет наземь, повернулся налево кругом и ушел.

Боггса отнесли в маленький магазин аптекарских принадлежностей. Густая толпа шла за ним следом: тут, кажется, собралось все городское население; я не отставал от других, и мне удалось раздобыть хорошее местечко, как раз у окна. Там я мог видеть все, что происходило в магазине. Боггса положили на пол на большую Библию, долженствовавшую служить ему изголовьем, другую Библию раскрыли и положили ему на грудь, но предварительно разорвали на нем рубашку, и я увидел тогда в груди круглую ранку, которую проделала одна из пуль. Старик раз двенадцать глубоко вздохнул, причем, когда он вдыхал в себя воздух, его грудь поднимала Библию, а при выдыхании опускала ее снова; затем он успокоился и лежал после того совершенно уже смирно. Оказалось, что он умер. Приятели Боггса с большим трудом оторвали дочь от его трупа; когда ее уводили, она была совершенно вне себя, кричала и визжала. Ей было лет около шестнадцати, и она показалась мне доброй, очень хорошенькой, но только слишком бледной и страшно пере пуганной девушкой.

Вскоре весь город собрался перед аптекарским магазином; все старались пробиться к окну и заглянуть внутрь, но люди, стоявшие на удобных местах, не хотели уходить, хотя находившиеся позади всячески их уговаривали: «Вы, господа, довольно уже смотрели! Нехорошо и несправедливо с вашей стороны торчать здесь дольше, не пуская никого другого! Кажется, у всех нас одинаковые права!» Увещания начали посте пенно переходить в брань, а потому я поторопился ускользнуть, соображая, что дело может дойти, пожалуй, и до драки. Улицы были переполнены людьми, находившимися в состоянии величайшего возбуждения. Каждый из очевидцев убийства рассказывал, каким именно образом оно было совершено. Вокруг каждого из таких рассказчиков стояла густая толпа людей, вытягивавших шеи и слушавших его с величайшим вниманием. Рослый сухощавый мужчина с длинными волосами и в большой белой шляпе, сдвинутой на затылок, держал в руке палку с набалдашником в форме крючка и отмечал ею на земле места, где стояли Боггс и Шерборн. Толпа шла следом за ним от одного места до другого, не спуская с него глаз и кивая головами в знак того, что понимает и подтверждает справедливость рассказа. Пока он отмечал палкой на земле место убийцы и его жертвы, все глядели на него так пристально, что даже не смели дохнуть; рассказчик остановился неподвижно на том месте, где стоял Боггс, выпрямился во весь рост, на хмурил брови, надвинул шляпу себе на глаза, а затем, медленно опустив в горизонтальное положение свою палку, конец которой был сперва поднят вверх, воскликнул: «Бац!» – отшатнулся назад, снова крикнул: «Бац!» – и как мешок грохнулся наземь. Все кругом говорили, что он замечательно ясно и точно передал все подробности убийства, и подтверждали, что оно было учинено именно таким образом. В награду за это человек двенадцать вытащили из-за пазухи фляжки и начали угощать рассказчика водкой. Тем временем кому-то пришло в голову объявить, что с Шерборном следовало бы расправиться судом Линча, а через какую-нибудь минуту об этом кричал уже весь город. Рассвирепевшая толпа с грозными криками устремилась вперед, захватывая по пути все попадавшиеся веревки, чтобы было на чем повесить Шерборна, и сбрасывая в грязь висевшее перед тем на этих веревках белье.

## Глава XXII

Шерборн. – Присутствую в цирке на представлении. – Пьяный на аре не. – Трагедия, от которой кровь застывает в жилах.

Разъяренная толпа, крича, вопя и беснуясь, словно скопище краснокожих индейцев, устремилась вдоль по улице к дому Шерборна. Всем приходилось уступать ей дорогу, опасаясь быть сбитыми с ног и за топтанными в грязь; испуганные дети бежали впереди, пронзительно крича и пытаясь свернуть куда-нибудь в сторону; во всех окнах, выходивших на улицу, высовывались женские головы, на каждом дереве сидело по несколько негритят; из-за каждого забора выглядывали подростки обоего пола, которые с приближением толпы разбегались; многие женщины и девушки, перепуганные чуть не до смерти, неистово кричали и рыдали, очевидно, в истерическом припадке.

Толпа окружила садик перед домом Шерборна столь тесным кольцом, что негде было упасть яблоку, и подняла такой галдеж, среди которого ничего нельзя было разобрать и расслышать. Огороженный садик был шириной всего лишь в три сажени, а потому через минутку или две в толпе начали раздаваться сквозь общий гул голоса: «Ломай забор!! Разноси его!!» Мигом все принялись за дело: доски были не медленно сорваны и брошены наземь, а в следующее мгновение толпа могучей волной хлынула в садик.

Одновременно с этим Шерборн вышел на маленький балкончик, устроенный над дверьми его дома. Полковник держал в руке двуствольное ружье и стоял совершенно спокойно и молча, но на его лице выражалась грозная непоколебимая энергия. Немедленно же все стихло, и толпа начала постепенно подаваться назад.

Шерборн не говорил ни слова, а только стоял, поглядывая сверху вниз на толпу. От водворившейся тишины и молчания становилось жутко. Взор его мед ленно переходил с одного лица на другое вдоль первых рядов толпы, ворвавшейся в его садик. Встречаясь с этим взором, некоторые пытались было глядеть полковнику прямо в глаза, но это оказывалось им не под силу: они начинали мигать и принимали сконфуженный вид. Помолчав с минуту, Шерборн рассмеялся; смех этот не вызывал, однако, у слушателей веселого настроения, а возбуждал такое чувство, как если бы приходилось есть хлеб, смешанный с крупным песком. Затем полковник медленно проговорил презрительным тоном:

– И как это могла прийти вам в голову мысль рас правиться с кем-нибудь судом Линча! Ведь это просто смешно! И с чего вы взяли, что у вас хватит смелости расправиться с мужчиной! Положим, у вас достанет ду ху обмазать дегтем и осыпать перьями какую-нибудь несчастную, отверженную женщину, заброшенную сюда без друзей и покровителей! Разве можно было заключить из этого, что вы осмелитесь поднять руку также и на мужчину? Нет! Настоящий мужчина может чувствовать себя безопасным в руках десяти тысяч подобных вам молодцов, по крайней мере, днем и когда у вас нет удобного случая напасть на него сзади.

Разве я вас не знаю! Я вижу вас насквозь! Я родился и вырос на юге, а потом жил в северных штатах, так что имел случай досконально познакомиться с заурядным средним моим соотечественником: он и на севере, и на юге просто-напросто трус! На севере он позволяет каждому попирать его ногами, а по возвращении домой молится о ниспослании ему достаточного смирения, чтобы выносить все это без ропотно. На юге бывали случаи, что один мужчина останавливал среди белого дня дилижанс со множеством пассажиров и беспрепятственно грабил их всех. Газеты прожужжали вам уши толками про ваше мужество, так что вы и в самом деле считаете себя Бог весть какими храбрецами. Между тем вы нисколько не лучше и не хуже всех остальных. Отчего ваши присяжные не приговаривают убийц к повешению? Очевидно, из опасения, чтобы друзья убийцы не пристрелили их самих в ночное время сзади.

Опасения эти весьма основательны, а потому ваши присяжные всегда выносят оправдательный приговор. Тогда какой-нибудь настоящий мужчина идет ночью в сопровождении сотни замаскированных трусов и расправляется с негодяем судом Линча. Вы сделали теперь два промаха: во-первых, вы не прихватили с собой на стоящего мужчину, а во-вторых, вам следовало до ждаться темноты и прийти в масках. Теперь вы явились сюда всего лишь с половиной настоящего человека, именно с Бэком Гаркнесом, но если бы он не увлек вас за собою, вы не посмели бы и шелохнуться.

У вас самих не было ни малейшей потребности идти сюда. Средний заурядный человек не любит тревоги и опасности, а потому и вы сами по себе пред почитаете держаться от них поодаль, но если даже полумужчина, вроде Бэка Гаркнеса, крикнет: «Рас правьтесь с ним судом Линча!» – вас сейчас же охватывает опасение от него отстать; вы боитесь выказать себя в истинном вашем свете, то есть трусами, а потому принимаетесь кричать, цепляетесь за фалды полумужчины, давшего вам толчок, и с буйными воплями бросаетесь вперед, хвастаясь подвигами, которые будто бы собираетесь совершить. Толпа – это самая жалкая вещь в мире; это на самом деле то же, что и армия: армия совершенно такая же толпа; солдаты идут в бой не с прирожденным своим мужеством, а с храбростью, которую черпают из своей численности и от своих офицеров. Что касается толпы, во главе которой нет настоящего человека, то ее надо признать хуже, чем жалкою. Вам, друзья мои, остается теперь только поджать хвосты, вернуться домой и укрыться в какие-нибудь норы. Если дело дойдет до расправы судом Линча, можно его устроить, по обыкновению южан, ночью! Мстители явятся в масках и прихватят с собой настоящего мужчину!.. Ну, а теперь убирайтесь и уведите с собой вашего получеловека!

После этого полковник взял ружье на изготовку и взвел курки.

Толпа внезапно отхлынула, а затем рассыпалась и разошлась по сторонам; Бэк Гаркнес со смущенным видом улепетывал следом за нею. Я мог бы остаться, если бы мне захотелось, но у меня такого желания не было.

Добравшись до цирка, я принялся бродить вдоль задней стороны палатки до тех пор, пока пристав ленный к нему сторож не прошел мимо, а затем, слегка раздвинув полы, юркнул в палатку. При мне имелись, кроме золотой монеты в двадцать долларов, еще кое-какие деньги, но я решил лучше их приберечь, зная, что на чужбине деньги могут, пожалуй, пригодиться на что-нибудь более серьезное. Благо разумная бережливость вообще предпочтительнее мотовства! Я не прочь уплатить при случае деньги за билет в цирк, если нельзя устроиться как-нибудь иначе, но тратить деньги зря считаю совершенно излишним.

Цирк был и в самом деле прекрасный; я в жизни своей еще не видел такого великолепного зрелища: артисты выезжали на арену попарно: джентльмен рядом с леди. Мужчины были в рубашках и панталонах, на босую ногу и без стремян. Они ловко и непринужденно сидели в седлах; дамы же отличались не обыкновенной белизной и ярким румянцем; все они казались красавицами и были разодеты, как настоящие королевы – платья их, сплошь усыпанные бриллиантами, должны были стоить многие миллионы долларов. Всех таких парочек выехало до двадцати. Я в жизни своей никогда не видал ничего более прелестного и очаровательного. Одна парочка за другой вспрыгивала в свои седла и принималась стоя грациозно мчаться галопом вокруг арены; артисты казались при этом такими рослыми, ловкими и стройными, а головы их равномерно колыхались вверх и вниз, чуть не прикасаясь к самой крыше шатра; розовые платьица артисток, в свою очередь, нежно и изящно колыхались вокруг бедер, придавая им вид очаровательнейших зонтиков.

Все более ускоряя аллюр, они мчались вокруг арены и принялись танцевать в седлах, поднимая попеременно то одну, то другую ногу; лошади неслись в карьер, все более наклоняясь к середине. Режиссер ходил все время вокруг среднего столба, пощелкивая бичом и покрикивая: «Гоп! Гоп!» – а клоуны позади него отпускали самые забавные шутки. Под конец все побросали поводья; артистки, словно сговорившись, подбоченились, артисты же сложили на груди руки, а лошади понеслись после того еще быстрее и мчались словно бешеные. Затем все они, одна за другой, начали прыгать сквозь обруч; тогда артистки и артисты оборачивались к публике, отвешивая ей грациозный по клон, и уезжали за кулисы. Все зрители в восторге хлопали в ладоши и кричали: «Браво!»

Артисты и артистки цирка проделывали самые изумительные штуки, а клоун держал себя так забавно, что все мы чуть не поумирали со смеху. На каждое слово режиссера он мгновенно отвечал забавнейшею остротою, какую только можно было себе представить. Я никак не мог сообразить, откуда у него все это берется и как это он может, не задумываясь, выпалить сразу такую шутку, какую я был бы не в состоянии придумать, кажется, и за целый год. Тем временем какой-то пьяный, сидевший в местах для зрителей, полез через барьер на арену, объявляя, что тоже хочет прокатиться верхом и доказать, что умеет ездить не хуже кого другого. Капельдинеры хотели его задержать, но он не хотел их слушать и поднял такой скандал, что представление приостановилось. Публика принялась кричать и насмехаться над пьяным, а он тогда взбеленился, начал ругаться и жестикулировать самым ужасающим образом. Это вызвало волнение среди зрителей: многие повскакали со скамеек и бросились к арене с криками: «Бей его! Вышвырнем его вон!» Одна или две женщины взвизгнули; режиссер счел тогда необходимым вмешаться и обратился к публике с маленькой речью, в которой выразил на дежду, что никакого скандала не произойдет. Он добавил, что согласен позволить подвыпившему зрителю прокатиться на лошадке, если только этот джентльмен окажется в состоянии держаться в седле и обещает более не шуметь. Речь эта всех рассмешила и успокоила. Пьяному подвели лошадь, и он кое-как на нее вскарабкался. В то же самое мгновение, однако, лошадь взвилась на дыбы, принялась мчаться и делать отчаянные прыжки, несмотря на энергичные усилия двух конюхов, ухватившихся за поводья. Пьяный испуганно обхватил лошадь за шею, но при каждом прыжке ноги его взлетали в воздух. Вся публика поднялась с мест, кричала и хохотала до слез. Наконец, несмотря на все усилия конюхов, лошадь вырвалась у них из рук и помчалась как бешеная вокруг арены, волоча за собой пьяного, который лежал или, лучше сказать, висел у нее на шее, причем одна нога чуть не цеплялась у него за землю. Затем он перевалился как-то на другую сторону, так что у него свесилась другая нога. Публика положительно помирала со смеху, но мне положение бедняги вовсе не казалось забавным, так как я понимал, что оно до чрезвычайности опасно. Вскоре, однако, пьяному удалось утвердиться в седле и взять в руки поводья. Правда, он еще покачивался немного из стороны в сторону, но в следующую минуту он уже вскочил на спину лошади, бросил поводья, скрестил на груди руки и стоял, выпрямившись во весь рост, на крупе мчавшегося во весь опор коня. Вид у него был теперь такой само уверенный и спокойный, что никто бы не заподозрил в нем человека, за минуту перед тем бывшего пьяным. В следующее мгновение он принялся, стоя в седле, раздеваться и бросать свои платья на арену; он про делывал это до такой степени проворно, что одежды так и мелькали в воздухе. Таким образом он скинул с себя семнадцать полных костюмов и оказался, на конец, стройным красивым молодым человеком, одетым в изящный, пестрый, восемнадцатый костюм. Тогда, подобрав с земли хлыстик, он заставил своего коня выделывать самые невообразимые штуки и под конец, соскочив с лошади и раскланявшись с публикой, выкинул ловкое антраша и исчез в уборной. Все зрители просто выли от изумления и удовольствия.

Режиссер объяснил тогда, что его провели самым непростительным образом; вид у него при этом был такой грустный, что я в жизни своей не встречал более опечаленного и пристыженного человека. Оказалось, что это был один из артистов его собственной труппы, который выдумал устроить эту проделку, не посвятив в нее никого из своих товарищей. Я был тогда в достаточной степени наивным, чтобы поверить его словам, и, кажется, не согласился бы и за тысячу долларов чувствовать себя на его месте. Возможно, что существуют на свете цирки более великолепные, чем этот, но мне лично до сих пор еще не случалось с ними встречаться. Для меня и этот цирк достаточно хорош, и если судьба сведет нас когда-нибудь вместе, то он может рассчитывать, что я каждый раз, так или иначе, буду присутствовать на его представлениях.

В тот же самый вечер состоялось и наше представление, но на него явилось не более двенадцати человек, так что сбор едва лишь покрыл собственные наши затраты. Эти двенадцать человек довели герцога чуть не до бешенства, так как они все время смеялись и ушли из театра, не дождавшись конца спектакля. Остался всего-навсего лишь один подросток, но и то лишь потому, что он погрузился в глубокий сон. Герцог объявил тогда, что арканзасские болваны не доросли еще до Шекспира, им нужна комедия низкого пошиба или, быть может, что-нибудь еще худшее. Во всяком случае, он сумеет подделаться под их вкус. Действительно, на следующее утро, раздобыв черной краски и несколько лис тов оберточной бумаги, его светлость написал на них печатными буквами афиши следующего содержания:

> В СУДЕБНОЙ КАМЕРЕ!

> ВСЕГО ЛИШЬ В ПРОДОЛЖЕНИЕ ТРЕХ ВЕЧЕРОВ!

> ИЗВЕСТНЫЕ ВСЕМУ МИРУ АРТИСТЫ

> ДАВИД ГАРРИК МЛАДШИЙ

> И ЭДМУНД КИН СТАРШИЙ,

> АНГАЖИРОВАННЫЕ НА ЛОНДОНСКИХ

> И КОНТИНЕНТАЛЬНЫХ ТЕАТРАХ,

> выступят в своей неподражаемой трагедии

> КОРОЛЕВСКИЙ ЖИРАФ,

> или

> КОРОЛЕВСКАЯ НЕВИДАЛЬЩИНА»!!!

> Плата за вход 50 центов.

В конце афиши добавлено было еще более жирным шрифтом:

> Особам прекрасного пола и детям вход воспрещается.

– Если их это не приманит, то я вынужден буду сознаться, что вовсе не знаю арканзасцев! – с торже ствующим видом объявил герцог. – Эти афиши мы собственноручно вывесим на всех городских пере крестках.

## Глава XXIII

Надувательство. – Джим начинает тосковать по родине.

В течение целого дня герцог и король усердно работали, устраивая в судебной камере сцену, занавес и расставляя свечи для рампы. Вечером импровизированный театральный зал оказался переполненным публикой. Убедившись, что все места заняты, герцог, стоявший до тех пор у входных дверей, обошел кругом все здание, вышел на сцену и, остановившись перед опушенным занавесом, произнес похвальную речь своей трагедии: он уверял, что от нее захватывает дух и стынет кровь в жилах. Вообще он так превозносил и саму трагедию, и Эдмунда Кина старшего, которому там предстояло играть главную роль, что публика при шла в величайшее возбуждение. Полагая, наконец, что довел ожидание публики до высшей степени интенсивности, его светлость поднял наконец занавес; ми нуту спустя выбежал на сцену прыжками на четвереньках король, совершенно голый, но раскрашенный всеми цветами радуги. Он был расписан продольными и поперечными полосами, которые, не говоря уж о сделанной ему прическе и других аксессуарах туалета, придавали его величеству, на первый взгляд, довольно дикий, но вместе с тем до чрезвычайности забавный вид. Публика чуть не померла со смеха: король, вы кинув еще несколько лягушачьих прыжков, перекувырнулся несколько раз через голову и на четвереньках же убежал за кулисы. Это привело зрителей в такой невообразимый восторг, что они принялись реветь от удовольствия, хлопать в ладоши, стучать ногами и кричать: «Бис!!!» Король вернулся тогда обратно на сцену и проделал сызнова все представление, украсив его еще несколькими фиоритурами. Его вызвали вследствие этого вторично, и он опять заработал целую бурю аплодисментов. И действительно, этот старый идиот корчил такие забавные гримасы и так потешно дрыгал ногами, что, кажется, заставил бы рассмеяться даже корову.

Затем герцог опустил занавес, поклонился публике и объявил, что всякая трагедия, встретившая такой благосклонный прием, будет исполнена всего еще только два раза, ввиду неотложной необходимости спешить в Лондон, где в Дрюри-Лэнском театре распроданы уже все места на первое ее представление. Отвесив еще поклон, герцог присовокупил, что если ему удалось заинтересовать публику своей трогательной и поучительной трагедией, то он сочтет себя крайне обязанным, если почтенные зрители сообщат своим приятелям об удовольствии, которое доставил им спектакль, и посоветуют им, в свою очередь, по смотреть такую невидальщину, как «Королевский Жираф». Двадцать голосов разом спросили:

– Как?! Разве представление уже кончено?! Не ужели это все?!

– Все! – категорично ответил герцог.

Это послужило сигналом к настоящей буре: все принялись кричать: «Это надувательство!» – в бешенстве повскакали со скамеек и собирались уже ворваться на сцену, чтобы надлежаще проучить великих артистов, когда их остановил рослый, изящный на вид мужчина. Вскочив на свою скамью, он воскликнул:

– Погодите! Позвольте сказать вам словечко!

Убедившись, что его слушают, он продолжал:

– Нас в самом деле надули, и притом самым бессовестным образом. Полагаю, однако, что нам во все не желательно служить посмешищем целому городу, особенно же принимая во внимание, что это нам будут вспоминать до последнего дня нашей жизни. Нет! Мы должны оградить себя, по возможности, от таких насмешек! Всего практичнее с нашей стороны будет уйти отсюда совершенно спокойно, дать самый лестный отзыв о виденном нами спектакле и таким образом надуть все городское население. Тогда, по крайней мере, мы все окажемся в совершенно одинаковом положении! Правду ведь я говорю?

«Совершенно справедливо! Молодец наш судья!» – принялась кричать публика.

– В таком случае, джентльмены, нам не следует даже и заикаться об этом наглом обмане. Разойдемся по домам и будем советовать каждому полюбоваться на «трогательную и поучительную трагедию».

На следующий день только и было разговору, что о нашем великолепном спектакле. Театр опять заполнился публикой, которая попалась впросак совершенно таким же образом, как и в первый раз. Вернувшись с королем и герцогом после спектакля на плот, мы великолепно поужинали. Вслед затем, около полуночи, нам с Джимом приказано было отчалить от берега, вывести плот на середину реки, спустить его вниз по течению мили на две и снова, пристав к берегу, спрятать его как можно тщательнее.

В третий и последний день нашего пребывания в городе театральная зала оказалась вновь переполнен ной. На этот раз, однако, публика состояла вся сплошь из старых наших знакомых, присутствовавших уже на одном из двух предшествующих представлений. Стоя рядом с герцогом у дверей театральной залы, я видел, что все входившие туда приносили что-то с собою. Карманы у большинства были битком набиты, другие же, очевидно, прятали нечто под полами своих сюртуков. Я без труда убедился, что скрытые там сокровища, во всяком случае, не принадлежали к разряду косметических и парфюмерных; в воздухе пахло тухлыми яйцами, гнилой капустой и т. п. У меня имеется основание питать некоторое доверие к своей способности безошибочно узнавать запах дохлой кошки. Готов поклясться чем угодно, что публика пронесла с собой в театр по меньшей мере шестьдесят четыре таких зловонных трупа. Я вошел на минуту в залу, но разнообразие ароматов слишком сильно уж било мне там в нос; я его не выдержал и поспешил уда литься. Когда все места были заняты, герцог дал одному молодцу четверть доллара с просьбой постоять за него с минуточку у дверей.

Он направился к сцене, а я за ним, но в ту минуту, когда мы заворачивали за угол, он мне сказал:

– Скорее уйдем отсюда, пойдем по городу, а как только выйдем из него, как можно скорее надо бежать к плоту.

Мы так и сделали; прибежав к плоту, пользуясь темнотой, тихо и спокойно выплыли на середину реки, не промолвив за все время ни слова.

А между тем мне в голову невольно пришла мысль, что бедный король переживал теперь прескверные ми нуты в своей жизни, разговаривая с публикой. Оказалось, что я глубоко заблуждался.

Вдруг неожиданно из шалаша появился король, говоря:

– Ну, герцог, каким же образом разыгралось наше дело в городе?

Таким образом, оказалось, что король вовсе не был в городе.

Мы не зажигали фонаря до тех пор, пока не от плыли мили на две от этого городка. Потом мы зажгли фонарь и принялись за ужин. Король и герцог, рас сказывая, как они обделали народ в этом городке, так хохотали, что, кажется, могли порвать все кишки. Герцог сказал:

– Тупоголовые бараньи головы; я знал, что в пер вый день все обойдется благополучно и все городское население будет одурачено; но на третий день я был уверен, что они задумали отомстить, и мне интересно было знать, как они за это примутся; они могли устроить пикник, так как привезли с собою очень много съестного.

Оказалось, что эти бродяги заработали в течение этих трех вечеров четыреста шестьдесят пять долларов. Никогда я прежде не видел, чтобы деньги так легко попадали в руки.

Я пошел спать. Джим не разбудил меня, когда наступила моя очередь стоять на вахте; но так он поступал часто. Когда я проснулся, как раз на заре, я увидел, что он сидел, опустив голову на колени, и вздыхал, а иногда стонал. Я сделал вид, будто этого не замечаю, так как понимал, что это значит.

Он вспоминал о своих детях и своей жене, которые были очень далеко отсюда, и чувствовал страшную тоску по родине, так как он ранее никуда не выезжал из родных мест, и я уверен, что он так же любил своих родичей, как белые любят своих ближних. Хотя это было немного неестественно, но в действительности это было так. Часто он стонал и вздыхал по ночам, полагая, что я крепко сплю и не слышу. Он говорил: «Бедная маленькая Лиза, бедный маленький Джони; это ужасно; я думаю, что я вас больше никогда не увижу, никогда!» Джим был очень добрый негр.

Я подошел к нему и начал говорить о его семье и детях. Он сказал мне:

– Вот только что я услышал на берегу звук, который похож был на пощечину или на стук быстро захлопнутой двери. Это заставило меня задуматься, и я вспомнил, как скверно обращался иногда с моей маленькой Лизой. Ей было четыре года, когда она очень сильно заболела скарлатиной. Но она выздоровела, и вот однажды, когда она ходила около меня, я сказал ей: «Запри дверь!» – но она этого не сделала и стояла улыбаясь. Меня это раздражило, и я снова, очень громко на этот раз, сказал ей:

– Разве ты не слышала, что я сказал? Запри дверь! – но она продолжала стоять на месте, улыбаясь. Я совсем вскипел и сказал: – Хочу, чтобы ты мне повиновалась!

Сказав это, я ударил ее по щеке так, что она упала на землю, и ушел в другую комнату. Через десять минут я возвращаюсь и вижу, что дверь опять совсем раскрыта, а ребенок стоит и плачет. Я взбесился и хотел было снова броситься и побить ребенка, но вдруг ветер с силою захлопнул дверь. У меня пере хватило дыхание, и я сам не знал, что со мною делается. Весь дрожа, я старался снова открыть дверь и наконец открыл ее, крикнув над ухом девочки: «Пам!» – как только мог громче, но Лиза даже не пошевельнулась. Тогда только я понял, что после скарлатины она сделалась глухонемой. Я взял ее на руки и плакал, сжимая ее в объятиях. Я говорил: «Бог простит бедного Джима, но старый Джим на всю жизнь себе не простит то, что она оглохла, а я позволил себе так дурно с ней обращаться!»

## Глава XXIV

Чудная приманка. – Выдумка герцога. – Смерть «брата».

На другой день, ближе к ночи, мы подошли к берегу и причалили около плакучей ивы. Как на од ном, так и на другом берегу были небольшие городки, недалеко от нас. Герцог и король начали строить планы, каким бы путем заработать в этих городках. Тогда Джим сказал герцогу, что он надеется, что на это потребуется только несколько часов, потому что для него было очень тяжело по целым дням лежать в шалаше и быть связанным веревкой. Действительно, мы, когда уезжали, связывали Джима веревкой на случай, если кто-либо, проходя мимо, принял бы его за бежавшего негра. Герцог согласился с тем, что, действительно, тяжело быть связанным целый день и что он подумает, как бы сделать иначе.

Герцог был очень смышлен и тотчас придумал. Он нарядил Джима в костюм короля Лира из коленкора и надел на него парик из белых конских волос и такую же бороду. Потом он взял краски для грима и разрисовал ему лицо, уши, горло и руки синей крас кой, так что он выглядел утопленником, пролежавшим в воде по крайней мере десять дней. Я в жизни своей не видел более отвратительного существа, каким сделался размалеванный Джим. Затем герцог на тонкой дощечке написал объявление: «Больной Араб, но не опасен, пока не взбесится». Это объявление он укрепил на шесте длиною на четыре или пять футов выше шалаша. Джим вполне был удовлетворен и на ходил, что это лучше, чем лежать целыми днями при вязанным и дрожать, заслышав какой-либо звук. Герцог сказал ему, что если кто-либо приблизится, чтобы он выходил из шалаша, буйно бегал по плоту и выл, как дикий зверь. Тогда, наверное, все испугаются и поспешно уйдут подальше от плота. Действительно, это было верное предположение, но большинство не стали бы дожидаться диких завываний, так как достаточно было только взглянуть на Джима: он казался хуже всякого утопленника.

Эти бродяги снова хотели попытать счастья и дать такое же представление, как в последнем городке, поставив свою «Королевскую небылицу», так как за работали тогда много денег, однако нашли, что это небезопасно в связи с тем, что слух об этом происшествии мог распространиться далеко. Но как ни тол ковали, ничего не могли придумать, и тогда герцог сказал, что он немного успокоится и даст поработать своему мозгу час или два, чтобы что-нибудь приду мать. Король сказал, что он тем временем отправится в другую деревню, без всякого определенного плана, но будет надеяться на провидение, которое укажет ему самый выгодный путь. Но я полагаю, что он должен был бы скорее сказать черт, а не провидение. Все мы купили себе новую одежду, выйдя на берег, и нарядились в неё. Одежда короля была вся черного цвета, и он имел довольно напыщенный вид. Никогда я прежде не знал, до какой степени хорошее платье изменяет вид человека. Прежде он смотрелся скверным оборванцем, теперь же, когда он снимал свою новую касторовую шляпу и раскланивался, улыбаясь, он выглядел таким набожным, добрым и величавым, точно вышел только что из Ноева ковчега, и даже был похож на древнего еврейского левита. Джим вы чистил лодку, а я приготовил весла. В трех милях от города у берега стоял большой пароход, в течение уже двух часов принимавший какой-то груз. Король сказал:

– Так как я теперь хорошо одет, Гекльберри, так лучше будет, если я скажу, что еду из Сен-Луи, или из Цинциннати, или другого какого-нибудь большого города. Отправимся на пароход и на нем уже приедем в город.

Я с удовольствием исполнил это приказание. Когда лодка была в полмиле от города, я подошел к отвес ному берегу и плыл вдоль него по тихой и спокойной воде. Вскоре мы увидели очень маленького и молодого крестьянина, сидевшего на берегу на бревне и отиравшего пот с лица, так как было очень жарко, и около него два больших дорожных мешка.

– Подойдите к берегу, – сказал король.

Я так и сделал.

– Куда вы направляетесь, молодой человек? – спросил король.

– Я иду к пароходу, отправляюсь в Нью-Орлеан.

– Садитесь ко мне, – сказал король, – но подожди те минуточку, мой слуга поможет вам положить ваш багаж. Пойдите, Адольф, помогите этому господину!

Я понял, что речь обращена ко мне, и исполнил приказание; затем мы поехали далее все трое.

Молодой человек был очень благодарен и говорил, что в такую жару было очень тяжело тащить багаж. Он спросил короля, куда он едет. Капет отвечал ему, что он приехал сегодня утром и отправляется на одну ферму увидеться со старым другом. Молодой человек сказал:

– Когда я вас увидел, я сказал себе: «Это, вероятно, господин Уилькс, который немножко запоздал». Но затем я подумал, что нет, это не он, так как ему незачем быть на реке. Вы не господин Уилькс, не правда ли?

– Нет, меня зовут Блоджет; Александр Блоджет, преподобный Александр Блоджет, так как я служитель Бога. Но я сожалею о господине Уильксе, если он запоздал и что-либо от этого потерял, но надеюсь, что этого не случилось.

– Нет, он имущество не потерял, так как, во вся ком случае, получит его. Но он не застал бы своего бра та Питера в живых. Может быть, это ничего; кто может знать о том; но брат его отдал бы все на свете, лишь бы увидеть его перед смертью. Он только об этом и говорил три последние недели. Они не виделись с тех пор, как были еще мальчиками. Брат его, Уильям, глухонемой; ему не более тридцати или тридцати пяти лет. Питер и Жорж – только двое из братьев, живших тут. Жорж был женат, но в прошлом году он и жена его умерли, а Гарвей и Уильям остались в живых и, как я вам сказал, вовремя не приехали.

– Разве их предупреждали?

– Да, месяц или два тому назад, когда заболел Питер, их известили, так как Питер предчувствовал, что не выздоровеет. Видите ли, он был уже стар, а дочери Жоржа были чересчур молоды, чтобы развлечь его, за исключением рыжеволосой Мэри-Джен. Он очень скучал после смерти Жоржа и его жены, и жизнь ему надоела, и сильно хотелось ему увидеть Гарвея и Уильяма. Он принадлежал к людям, которые терпеть не могут делать духовные завещания, и оста вил, умирая, письмо на имя Гарвея, в котором говорит, где спрятал деньги, и в этом же письме высказывает, каким образом его имущество должно быть распределено между дочерьми Жоржа, потому что у Жоржа по смерти ничего не оказалось. Написав это письмо, он уже больше не брал пера в руки.

– Почему же не приехал Гарвей? Где он живет?

– Живет он в Шеффильде, в Англии, и состоит там проповедником. В этой стране он никогда не бывал. Он очень занят, да и притом, может, еще не получил письмо.

– Это печально; очень печально, что он, бедняга, умер, не увидев братьев! Вы говорите, что отправляетесь в Орлеан?

– Да, и это еще не все; в среду на корабле я поеду в Рио-де-Жанейро, где живет мой дядя.

– Это очень длинное путешествие, но вместе с тем великолепное, занимательное. Мне бы тоже очень хотелось туда поехать. Мэри-Джен старшая? А какого возраста другие?

– Мэри-Джен девятнадцать лет, Сюзанне пятнадцать, а Джоанне четырнадцать лет, она посвятила себя добрым делам, и у нее заячья губа.

– Бедняжки, остались одни на этом холодном свете.

– Могло быть хуже. Но у старого Питера были друзья, и они за ними хорошо присмотрят. Есть Гобсен, проповедник баптистов, и диакон Лот Говей, а также Бен Рокэ и Абнер Шакльфуд, затем адвокат Лэви Белль и доктор Робинсон и их жены, и, наконец, вдова Батлей, и еще очень много. С ними очень был дружен Питер и часто писал о них в Англию Гарвею, так что когда тот приедет, будет знать, где найти друзей.

Старик до тех пор расспрашивал молодого человека, пока все от него не выпытал. Он расспрашивал обо всем и обо всех в городе; он интересовался Уильксами, выпытывал все о делах Питера, который был кожевником, и о Жорже, который был плотником, и о Гарвее, который был священником секты диссентеров[9]. Расспросам его конца не было. Наконец он спросил:


– Почему вы хотели идти пешком к пароходу?

– Потому, что это большой пароход из Орлеана, и я опасался, что он не остановится в городе, так как глубоко сидящие пароходы редко заходят. Пароход из Цинциннати зашел бы, но этот пароход из Сен-Луи.

– Скажите, Питер Уилькс был богат?

– О да, он был зажиточный. У него были земля и дома, и полагают, что три или четыре тысячи деньгами он оставил где-то спрятанными.

– Когда он умер, как вы сказали?

– Я этого еще не говорил; но это было вчера вечером.

– Значит, завтра будет, вероятно, погребение?

– Да, к полудню.

– Да, очень печально; но рано или поздно всем умереть придется, и потому самое лучшее быть всегда к этому готовыми.

– Да, милостивый государь, это лучшее средство; моя мать имела привычку говорить это.

Когда мы подъехали к пароходу, он уже кончал по грузку, так что скоро отошел; мальчик уехал, а мы остались, и мне не удалось проехаться на пароходе.

После ухода парохода король потребовал, чтобы я греб еще на одну милю дальше к очень уединенному месту, и там вышел на берег, говоря мне:

– Теперь поспешите обратно и привезите сюда герцога с новыми дорожными мешками, а если он уехал по ту сторону реки, поезжайте за ним и скажите, чтобы он оделся как можно лучше. Теперь отправляйтесь поскорее!

Я хорошо понял, что он замышляет, но, понятно, ничего не сказал. Когда я привез герцога, я спрятал лодку, а они уселись на бревно. Король передал подробно все, что слышал от мальчика, и все время разговаривая с ним, старался говорить, как говорят англичане, и это ему довольно хорошо удавалось. Я не хочу ему подражать и даже не хочу попытаться это сделать, но нельзя не сознаться, что это ему недурно удавалось.

После этого он сказал:

– Скажите, Бильджуатер, знаете ли вы знаки, которыми изъясняются глухонемые?

Герцог отвечал, что относительно этого он может быть спокоен, так как ему приходилось изображать глухонемых на сцене. Тогда они стали ждать какого-нибудь проходящего парохода.

Около полудня проходили два маленьких парохода, но они не шли так далеко; наконец, проходил не сколько больший и прислал за ними ялик. Он шел из Цинциннати, и когда на пароходе узнали, что мы хотим поехать только на четыре или пять миль, страшно рассердились, проклиная нас и говорили, что нас там не высадят. Но король был спокоен и сказал:

– Если джентльмены имеют возможность заплатить доллар за каждую милю, и притом каждый из них отдельно за себя, то я полагаю, что пароход имеет возможность принять и высадить их куда нужно.

Тогда они успокоились и сказали, что так и будет сделано. Когда мы подошли к городку, нас высадили на берег, перевезя в ялике. Видя приближение ялика, около двенадцати человек подошли к пристани. Ко роль, обращаясь к ним, сказал:

– Не может ли, господа, кто-либо из вас сказать мне, где живет Питер Уилькс?

Они посмотрели друг на друга, покачивая головой и как бы говоря: вот видите, я вам сказал! Тогда один из них сказал спокойным голосом:

– Мне очень прискорбно, милостивый государь, но все, что я могу сделать, это указать вам место, где он жил вчера вечером.

Так же быстро, как молния, это подлое старое создание упало на говорившего с ним и заплакало на его плече.

– Увы, увы! Наш бедный брат, он умер не увидевшись с нами; ах, это ужасно!

Затем он, всхлипывая, повернулся к герцогу и сделал ему руками какие-то нелепые знаки. Герцог выронил на землю саквояж и тоже разрыдался. Они оба предавались такому отчаянию, какое мне еще никогда не приходилось видеть.

Находившиеся на пристани мужчины подошли к ним, осыпая их выражениями сочувствия и всячески стараясь их утешить. Друзья Питера схватили саквояжи его братьев и понесли их в гору. Поддерживая обоих братьев под руки, они рассказывали королю о последних минутах жизни Питера Уилькса, а король передавал все это на пальцах герцогу, и оба мошенника так горевали о покойнике, как если бы он действительно доводился им братом. Повторяю, что я еще никогда в жизни не встречал такой подлости. Они держали себя так, что было положительно совестно сознавать себя принадлежащим к одной с ними человеческой породе.

## Глава XXV

Это они? – Надгробные причитания. – Можно было бы обойтись и без них. – Величайшее прямодушие. – Погребальные оргии. – Плохое поме щение капитала.

Известие о нашем прибытии облетело в две минуты весь город. Население выбегало отовсюду, чтобы на нас поглядеть, причем многие на бегу уже облачались в приличное верхнее платье. Вскоре нас окружила густая толпа, шум шагов которой напоминал движение целой роты солдат. Повсюду в окнах виднелись любопытные; ежеминутно чей-нибудь голос спрашивал из-за забора:

– Так это они?

Кто-нибудь из сопровождавших нас кричал в ответ:

– Понятное дело, они! Можете быть уверены.

Когда мы подошли к дому, улица перед нами была загромождена народом, а на крыльце стояли все три девушки. Мэри-Джен была несомненно рыжая, но это не помешало ей оказаться красавицей в полном смысле слова: лицо ее и глазки сияли от радости по случаю прибытия дядюшек. Король раскрыл свои объятия, и Мэри-Джен немедленно бросилась в них, а девушка с заячьей губой повисла на шее у герцога. Мошен никам положительно везло! Почти все население, по крайней мере женского пола, заплакало от радости по поводу этого родственного свидания и было убеждено, что Провидение наконец сжалилось над сиротами.

Я очень хорошо заметил, что король слегка подтолкнул герцога, а затем, осмотревшись кругом и увидев гроб, стоявший в углу на двух стульях, он, вместе с герцогом, медленно и торжественно направился к нему. Оба негодяя держали друг друга за плечи, утирая свободными руками слезы, лившиеся у них из глаз. Все почтительно расступились перед братьями; шум и говор мгновенно смолкли, всюду слышалось только: «Тс!» Мужчины сняли с себя шляпы и потупили головы; водворилась такая тишина, что можно было, кажется, расслышать падение булавки. Подойдя к гробу, король и герцог нагнулись над ним, взглянули на покойника, а затем принялись рыдать так, что горестные вопли их можно было бы расслышать, кажется, даже в Орлеане. Затем, обняв друг друга за шею и взаимно опершись подбородками в плечи, они в продолжении трех или четырех минут испускали такие потоки слез, что я только изумлялся, откуда набралось у них столько воды. Пример этот оказался настолько заразительным, что все присутствующие тоже расплакались. Мне еще ни когда не случалось видеть столько слез. Один из братьев стал по одну сторону гроба, а другой по другую; оба преклонили колени, оперлись лбами о гроб и принялись молиться. Это опять-таки магически подействовало на всех присутствующих: все, не исключая и бедных девушек, упали на колени и начали громко рыдать; почти каждая из присутствующих женщин сочла непременной своей обязанностью подойти к сироткам, молча поцеловать их в лоб, торжественно положить им на голову руку, бросить на небо вопросительный взгляд и дать место ближайшей своей соседке, заливаясь истерическими рыданиями. Зрелище было, одним словом, самое отвратительное.

Мало-помалу король совладал до некоторой степени со своим горем и, собравшись с духом, произнес речь, полную слез и всяческой чепухи на тему, как грустно ему и его брату видеть покойника в гробу, проехав четыре тысячи миль в надежде найти его еще живым. Это тяжкое испытание отчасти смягчалось драгоценными выражениями общего сочувствия и священными слезами, пролитыми перед гробом. Король, изображая из себя Гарвея Уилькса, благодарил всю почтенную публику за себя и за своего глухонемого брата. Благодарность эта выливалась прямо из сердца, так как ус та немощны ее выразить. Человеческая речь для этого слишком холодна и беспомощна. Наговорив целый ко роб разной дребедени в таком же роде, которую мне положительно тошно было слушать, он принялся опять всхлипывать, благочестиво перекрестился, сказал «аминь», а затем, утратив всякое самообладание, принялся плакать навзрыд. Только что он успел как следует разрыдаться, кто-то в толпе запел «Вечная память». Все присутствующие подхватили хором этот погребальный гимн. Не знаю, как подействовал он на других, но мне сделалось после того гораздо теплее на сердце и я по чувствовал себя так же хорошо, как обыкновенно чувствую, уходя из церкви. Музыка вообще прекрасная вещь. После такого хныканья и нытья она разом нас освежила. Мы все почувствовали нечто вроде подъема духа.

Казалось бы, что при таких обстоятельствах у человека должны возродиться честные стремления. Вместо того, однако, король принялся снова работать языком: он объявил, что он и его племянницы будут очень рады, если некоторые из наиболее близких друзей семьи разделят с ними трапезу и помогут предать земле прах покойного. Если бы этот покойник, безмолвно лежащий теперь в гробу, мог заговорить, он назвал бы по именам дорогих друзей, о которых так часто упоминал в своих письмах.

– Благодаря этому обстоятельству, я и сам могу их назвать, – продолжал король. – Это преподобный мистер Гобсен, пастор Лот Говей, мистер Бен Рокэ, Абнер Шакльфуд, Лэви Белль, доктор Робинсон, их жены и вдовушка Батлей.

Преподобный Гобсен и доктор Робинсон находились как раз в противоположном конце города, где трудились совместно: иными словами, доктор препровождал больного на тот свет, а проповедник напутствовал его туда; адвокат Белль уехал в Луисвилль по каким-то делам, но все остальные оказались налицо. Они выступили вперед, обменялись с королем рукопожатиями, поблагодарили его, беседовали с ним, а затем принялись пожимать руки герцогу, но ничего ему не говорили, а только улыбались и кивали голо вами, словно идиоты. Он же, в свою очередь, выделывал руками самые дикие жесты, повторяя: «Гу-гу, гу-гу-гу!» – словно ребенок, не умеющий еще говорить.

Король, со своей стороны, работал языком за двоих: он замечательно ловко наводил справки обо всех обитателях города, не исключая собак. Одновременно с этим он упоминал о разных мелких событиях, случившихся когда-либо в городе, а также о происшествиях в семье Жоржа и в доме Питера Уилькса, заявляя каждый раз, что ему писал об этом Питер. Все это было, однако, самой наглой ложью, так как в действительности король выудил означенные по дробности у молодого придурковатого провинциала, которого мы подвезли на лодке до парохода. Мэри-Джен сбегала тогда за письмом, оставленным покойным дядей. Король прочел его вслух и снова пролил при этом обстоятельстве целые потоки слез. Питер Уилькс оставил своим племянницам дом, в котором жил сам, и три тысячи долларов золотом. Кожевенный завод, приносивший большие барыши, а также несколько домов и ферм, стоивших, в общей сложности, семь тысяч долларов, и сверх того еще три тысячи долларов золотом он отказал своим братьям: Гарвею и Уильяму. В письме сообщалось также, что шесть тысяч долларов спрятаны в погребе. Король объявил, что сходит сейчас со своим братом за деньгами, так как вообще любит действовать напрямик, не откладывая дела в дальний ящик. Мне тоже было приказано спуститься в погреб со свечою. Мы за перли за собою двери погреба и без труда разыскали мешок с деньгами. Король высыпал из него золотые монеты на пол, и, надо признаться, было приятно смотреть на такую кучу золота. У его величества глаза разгорелись, словно раскаленные угли; хлопнув герцога по плечу, он сказал:

– Ну, что? Ловкая штука? Каково! Ведь это, Бильджи, будет почище «Королевского Жирафа!»

Герцог согласился, что эта штука выходит значительно чище, после чего оба негодяя принялись перебирать золотые монеты и пропускать их между пальцев, так чтобы они со звоном падали на пол. Наконец король заметил:

– Нечего и говорить, что для нас с вами, Бильджи, самое подходящее дело быть братьями умершего богача и представителями заграничных его наследников. А каким образом, спрашивается, все это случи лось? Единственно лишь благодаря вере в Провидение! В конце концов, все-таки самое благонадежное – полагаться на него! Могу сказать по собственному опыту, что это лучше всего.

Каждый на месте этих негодяев удовлетворился бы наружным осмотром груды золотых монет и по верил бы на слово покойному, что там шесть тысяч долларов. Но они сочли нужным сосчитать деньги, причем оказалось, что недостает четырехсот пятидесяти долларов.

– Черт бы его побрал! Куда же он девал эти четыреста пятьдесят долларов? – вскричал король.

Некоторое время они занимались тщательным розыском в надежде найти еще мешочек с четырьмястами пятьюдесятью долларами, но розыски эти оказались тщетными. Наконец, убедившись в этом, герцог объявил:

– Питер был человек больной и мог легко ошибиться в счете; вероятно, это так и случилось. Лучше всего примириться с существующим фактом и не упоминать о нем вовсе. Мы, слава Богу, можем перенести такую утрату.

– Разумеется, мы можем ее перенести! Я об этом вовсе не беспокоюсь! Меня интересует только правильная отчетность. Вы понимаете сами, что нам не обходимо выказать себя здесь прямодушными, откровенными, одним словом, душа нараспашку. Деньги эти необходимо сейчас вынести наверх и сосчитать там при всех, чтобы на нас не могло пасть даже и тени подозрения. Но если покойник говорит, что здесь шесть тысяч долларов, а их налицо не оказывается, тут, знаете ли, выходит неприятное осложнение…

– Заметьте себе, – возразил герцог, – что мы можем пополнить дефицит. – С этими словами он принялся выгружать из своего кармана золотые монеты.

– Это изумительно блестящая идея, герцог! У вашей светлости и в самом деле очень светлая голова! Вижу, что «Королевскому Жирафу» суждено оказать нам еще раз важную услугу, – объявил король, принимаясь выгружать из кармана, в свою очередь, золотые монеты и укладывать их столбиками.

Обоим мошенникам пришлось почти совершенно очистить свои карманы, но зато дефицит был окончательно покрыт.

– Погодите! У меня явилась еще мысль! – объявил герцог. – Пойдемте наверх, пересчитаем публично деньги и отдадим их нашим племянницам.

– Клянусь всеми богами, герцог, вы настоящий гений! Позвольте обнять вас! Более блестящей идеи, кажется, и не придумаешь! Я в жизни своей не встречал еще человека с более светлой головой! Да, это превосходнейший план, который непременно должен удасться. Пускай-ка они после того попробуют возы меть какие-нибудь подозрения! Это успокоит их сразу!

Мы поднялись наверх и поставили мешок с деньгами на стол в зале. Решительно все собрались вокруг этого стола. Король сосчитал золотые монеты и сложил их столбиками по триста долларов в каждом. Оказалось всего двадцать столбиков. Все алчно поглядывали на деньги и облизывались; затем, уложив деньги снова в мешок, король гордо выпрямился. Я тотчас же сообразил, что он собирается произнести внуши тельную речь. Действительно, он сказал:

– Друзья! Покойный мой брат, лежащий здесь в гробу, великодушно отнесся к оставшимся после него в этой юдоли бедности. При жизни своей он любил наших племянниц, этих маленьких осиротевших овечек, и дал им приют под своим кровом. Он великодушно позаботился о них и после своей смерти! Тем не менее всем, кто знал его так хорошо, как и мы, известно, что он поступил бы еще великодушнее с бедными сиротками, если бы не опасался обидеть этим дорогого своего Уильяма и меня. Спрашивается, каково было искреннее, сердечное его желание? Мне лично кажется, что тут не может быть никакого во проса! Мы с Уильямом, в качестве родных братьев незабвенного нашего Питера, желаем от всей души выполнить заветную его волю. Родственное чувство к племянницам не позволяет нам злоупотребить буквою завещания! У кого хватило бы духу ограбить милых бедняжек, оставшихся круглыми сиротами без отца и без матери? Я знаю своего брата Уильяма и думаю, что он со мною будет совершенно согласен! Впрочем, я сейчас его спрошу! – Обернувшись к герцогу, он принялся деятельно жестикулировать руками: герцог некоторое время смотрел на них с каким-то недоумением, а затем, внезапно сообразив, в чем дело, бросился к королю на шею, принялся от радости кричать: «Гу-гу, гу-гу-гу!» – и по крайней мере раз пятнадцать прижал его к своей груди. Король тогда объявил:

– Я знал это наперед и уверен, что все теперь несомненно понимают истинные его чувства! Мэри-Джен, Сюзанна, Джоанна! Возьмите эти деньги, они ваши! Примите их в дар от того, кто лежит здесь недвижный и хладный, но, без сомнения, радуется в душе.

Мэри-Джен устремилась к нему, а Сюзанна и девочка с заячьей губой бросились на шею герцога и принялись опять целовать и обнимать обоих негодяев. Все присутствующие толпились вокруг них со слезами на глазах и восклицали:

– Какие вы, однако, добрые, милые, великодушные! Как это хорошо с вашей стороны.

Разговор вскоре зашел опять про покойного Питера; рассказывали про него, какой он был хороший человек и какую жестокую утрату понесли все в его лице. Вскоре после того вошел рослый мужчина со здоровенным подбородком. Прочистив себе путь в первые ряды, он пристально глядел и внимательно слушал, не говоря ни слова. Никто с ним тоже не заговаривал, так как все в это время усердно слушали разглагольствования ко роля, который рассказывал:

– В качестве близких друзей покойного вы приглашены сюда сегодня вечером; завтра желательно, чтобы явился весь город. Он уважал и любил всех и каждого, а потому уместно, чтобы погребальные оргии имели публичный характер…

Король долго еще распространялся на эту тему, так как ему самому нравилось слушать красивые фразы, которыми он угощал публику. Особенно часто он упоминал погребальные оргии, так что под конец у герцога терпение лопнуло. Написав на маленьком листике бумаги: «Обряд, а не оргия, старый вы дурак!!!» – он сложил этот листок и принялся гоготать, упрашивая жестами публику передать листок брату. Король прочитал за писку, положил ее в карман и сказал:

– Бедняга Уильям! Несмотря на глубокую свою скорбь, он не забывает и о других. Он просит меня пригласить вас всех на похороны. Он очень вас об этом просит. Ему нечего было, однако, так спешить: я и сам собирался обратиться к вам с такою просьбою.

Король продолжал затем совершенно спокойно свою речь и время от времени опять употреблял красивую фразу о погребальных оргиях. Сделав это в третий раз, он пояснил:

– Я говорю «погребальные оргии», потому что этот термин правильнее, чем употребляемое в ваших местах выражение «погребальные обряды». У нас в Англии это в достаточной степени уже выяснено, так что оргии теперь уже в достаточном ходу. Слово «оргия» взято с греческого, где «орго» обозначает нечто внеш нее, открытое, публичное; поставив здесь вместо при дыхания букву «п» и сделав перестановку согласных, а также присоединив сюда еврейское слово «джесом», означающее сажать или прикрывать, получим погребение. Отсюда следует, что погребальные оргии на самом деле то же самое, что и публичные похороны.

– Мне никогда еще не доводилось встречать та кого наглого шарлатана! – Мужчина с широким, могучим подбородком расхохотался ему прямо в лицо. Все пришли в величайшее смущение и негодование и принялись восклицать:

– Что с вами, доктор?!

Абнер Шакльфуд, в свою очередь, спросил:

– Скажите на милость, Робинсон, неужели вы еще ничего не слыхали? Этот господин – Гарвей Уилькс.

Король поспешил приятно улыбнуться и, радушно протянув свою руку, воскликнул:

– Так это дорогой друг и врач покойного моего брата?.. Я…

– Руки прочь! – воскликнул доктор. – Так вы уверяете, будто говорите на настоящем английском языке? Худшей подделки мне никогда еще не доводилось слышать! Вы называете себя братом Питера Уилькса? Вы плут и мошенник! Вот вы кто такой!!!

Трудно представить себе, в какое негодование привело всех категорическое заявление достопочтенного врача: все столпились вокруг доктора, пытаясь убедить, что он ошибается, и успокоить его, сообщив, каким образом Гарвей представил подавляющую массу доказательств своей личности; доктору Робинсону объяснили, что Гарвей знает по именам не только всех жителей города, но и всех собак. Тщет но, однако, умоляли джентльмена с энергичным, широким подбородком пощадить нежные чувства Гарвея и сироток – его племянниц, он продолжал ломить напрямик и объявил, что человек, выдающий себя за англичанина, но говорящий вместо английского языка на каком-то ломаном американском жаргоне, неминуемо должен быть лжецом и обманщиком. Бедные сиротки держали короля в своих объятиях и проливали горькие слезы, когда доктор внезапно обернулся и повел атаку прямо на них, объявив:

– Я всегда был другом вашего отца и вашим искренним другом. Предупреждаю вас теперь, как друг и доброжелатель, которому хотелось бы вас защитить и избавить от серьезной беды: бросьте вы этого негодяя! Повернитесь к нему спиною! Не вступайте ни в какие сделки с невежественным бродягой, который выдает идиотскую тарабарщину за греческие и еврейские слова! Это шарлатан самого грубого пошиба! Ему удалось узнать где-то несколько имен и фактов, а вы по своей наивности считаете знание этих имен и фактов доказательствами! Вы, бедняжки, дурачите сами себя при содействии собравшихся здесь сумасбродов, общих наших приятелей! Мэри-Джен Уилькс, вы знаете ведь, что я ваш искренний и бескорыстный друг! Послушайте меня! Прикажите вытолкать этого жалкого обманщика в шею!

Мэри-Джен выпрямилась во весь рост и, клянусь всем святым, стала в это мгновение настоящей красавицей.

– Вот мой ответ! – сказала она, взяв со стола мешок с деньгами и передавая его в руки короля. – Возьмите эти шесть тысяч долларов, – продолжала она. – Поместите их для меня и сестер, как вам заблагорассудится! Никаких расписок нам не требуется.

Она охватила рукою стан короля, а Сюзанна и девочка с заячьей губой бросились ему на шею. Поднялась целая буря рукоплесканий; многие от восторга топали ногами, а король, закатив глаза к небу, величественно улыбался. Убедившись, что не найдет в сиротах ни малейшей для себя поддержки, доктор ушел, сказав на прощание:

– Ну, ладно! Я умываю руки! Предупреждаю вас, однако, Мэри-Джен, что придет время, когда вы будете чувствовать себя дурно, вспоминая этот день!

– В таком случае, господин доктор, – возразил на смешливо добродушным тоном король, – мы первым делом пошлем за вами!

Обещание это рассмешило всех присутствующих, увидевших в нем весьма остроумную шутку.

## Глава XXVI

Она просит у меня прощения. – Прячусь в комнате и краду деньги.

После ухода всех посторонних король осведомился у Мэри-Джен, есть ли в доме свободные комнаты? Девушка объявила, что в доме всего только одна свободная комната, куда она рассчитывает поместить дядю Уильяма; свою собственную, более просторную комнатку, она уступает дяде Гарвею, а сама поместится в одной комнате с сестрами и будет спать в гамаке. На чердаке имелся, кроме того, маленький светлый чуланчик с небольшой кроваткой. Король объявил, что в этом чуланчике можно будет поместить его слугу, то есть меня.

Мэри-Джен отвела нас наверх и показала своим дядюшкам-англичанам отведенные для них комнаты, убранные просто, но тем не менее очень мило, причем объяснила, что если ее платья и разные другие безделушки помешают дядюшке Гарвею, то она охотно уберет их из комнаты. Платья висели на стене, укрываясь от взоров коленкоровой занавеской, ниспадав шей до пола. В одном углу стоял маленький старинный сундучок, а в другом – футляр от гитары. Кроме того, комната была убрана множеством разных, ни к чему не пригодных безделушек, какими девицы вообще имеют привычку украшать свои гнездышки. Ко роль нашел, что ему будет гораздо приятнее, если все это убранство останется на месте. Комната, отведенная герцогу, была невелика, но в достаточной степени хороша для него. То же самое можно было бы сказать и про мой чуланчик.

Вечером был подан сытный ужин, на который явились все мужчины, встретившие нас на пристани и в доме Питера Уилькса. Исполняя лакейскую свою обязанность, я стоял за стулом короля и прислуживал ему и герцогу; всем остальным прислуживали негры. Мэри-Джен, как и подобает хозяйке, сидела на по четном месте, рядом с Сюзанной. Она, разумеется, извинилась перед гостями за недоброкачественность ужина, – рассказывала, что бисквиты не удались, что салат и пикули из рук вон плохи, а жареные цыплята до того жестки, что их с трудом лишь можно раскусить, – одним словом, напрашивалась на комплименты, как всегда делают в таких случаях женщины. Гости наперед уже знали, что ужин будет великолепный, и высказывали это, спрашивая, например: «Как это вам удалось так хорошо подрумянить эти бисквиты?» или «Скажите на милость, откуда вы добыли эти дивные пикули?» Вообще за ужином шла обычная в таких случаях умышленная шарлатанская болтовня.

После ужина я и девица с заячьей губой закусывали на кухне остатками от пиршества. Обе другие сестры помогали неграм мыть и убирать посуду. Джоанна принялась меня расспрашивать про Англию, и, клянусь Богом, мне зачастую казалось, будто я стою на тончайшем льду, ежеминутно угрожающем провалиться. Так, между прочим, она спросила:

– Видели ли вы когда-нибудь короля?

– Которого именно? Вильгельма Четвертого? Понятное дело, видел! Он ходит ведь к нам в церковь! – ответил я ей. Мне было известно, что Вильгельм Четвертый давно уже умер, но я не счел нужным об этом рассказывать. Джоанна, которую, очевидно, удивило посещение королем нашей церкви, осведомилась:

– И часто он туда ходит?

– Постоянно! Скамья его прямо против нашей, но только по другую сторону кафедры!

– А я думала, что король живет в Лондоне!

– Понятное дело, он живет там! Где же прикажете ему жить!

– А ведь вы сами живете, кажется, в Шеффильде?

Я убедился, что попал впросак, как самый первейший болван. Следовало во что бы то ни стало выпутаться, а потому, чтобы выиграть время, я сделал вид, будто подавился косточкой от цыпленка, и через минутку объяснил:

– Я хотел сказать, что король постоянно посещает нашу церковь, когда проживает в Шеффильде. Это случается лишь в летние месяцы, когда доктора про писывают ему купания в морской воде.

– Какие странные вещи вы говорите! Шеффильд вовсе не приморский город!

– Да разве я называл его приморским?

– Называли!

– Мне это и в голову не приходило!

– А все-таки вы называли!

– Нет!

– Да!

– Я никогда не говорил ничего подобного.

– Что же вы говорили в таком случае?

– Говорил, что король приезжает в Шеффильд купаться в морской воде.

– Как же он стал бы купаться в морской воде, если Шеффильд расположен не на берегу моря?

– Позвольте! – сказал я в свою очередь. – Случалось вам когда-нибудь видеть зельтерскую воду?

– Да!

– Надо вам было ездить для этого в Зельтерс?

– Нет!

– Ну-с, так видите ли, и Вильгельму Четвертому незачем ездить на море, чтобы купаться в морской воде!

– Как же он ее себе достает?

– Вроде того, как вы здесь получаете зельтерскую воду: в бочонках! В Шеффильдском дворце вмазаны на кухне большие котлы, так как королю велено купаться в теплой воде. На море, как вам известно, нет приспособлений, чтобы кипятить воду!

– Да, теперь я понимаю! Вы могли бы сказать об этом сразу! Это было бы гораздо короче и яснее!

Убедившись, что выбрался опять на твердую почву, я почувствовал большое облегчение и совершенно искренне этому обрадовался, но радость моя оказалась преждевременной. В следующее затем мгновение Джоанна спросила:

– Ну, а вы часто ходите в церковь?

– Постоянно!

– Где же вы там сидите?

– Понятное дело, на нашей скамейке!

– На чьей, вы говорите?

– Конечно, на скамейке вашего дядюшки Гарвея!

– Скажите на милость! Да к чему же ему скамья?

– Чтобы на ней сидеть! Для чего иного и служат скамьи?

– А я, признаться, думала, что его место на кафедре!

«Ах, черт бы его побрал. Я и позабыл, что он проповедник», – сказал я себе самому. Усмотрев таким образом, что я снова попал впросак, я поспешил по давиться опять цыплячьей косточкой и обдумать другой способ, чтобы выпутаться как-нибудь из неловкого моего положения. Раскинув умом, я спросил:

– Неужели вы думаете, что в церкви у нас только один проповедник?

– Мне кажется, довольно и одного! К чему же еще и другие?

– Чтобы читать проповеди королю! Я, признаться, никогда не видывал такой странной девочки! Неужели вы не знаете, что в присутствии короля должны находиться в церкви по меньшей мере семнадцать проповедников?

– Семнадцать! Прости, Господи! Я не в состоянии была бы, кажется, выслушать их всех, если бы мне даже обещали за это Царство Небесное. Ведь так, пожалуй, пришлось бы не сходить со скамьи целую неделю!

– Успокойтесь! Они не все проповедуют в один и тот же день. Читает проповедь всего лишь только один.

– Скажите лучше, как обращаются в Англии с прислугой? Лучше, чем мы обращаемся с неграми?

– Нет! Ее там вовсе не считают за человека. С нею обращаются хуже, чем с собаками.

– Разве ей не дают праздновать, как у нас, по целым неделям Рождество с Новым годом, Пасху и четвертое июля?

– Этого еще только не хватало! Уже из того, что вы задаете такой вопрос, можно догадаться, что вы никогда не были в Англии! Нет, Заячья Гу… Нет, Джоанна! В Англии круглый год не полагается для прислуги никаких праздников. Ей не удается побывать ни в цирке, ни в театре, ни на ярмарке для негров, нигде, одним словом!

– Даже в церкви?

– Совершенно справедливо.

– Да ведь вы же постоянно ходите в церковь?

Я опять попал впросак, так как совсем упустил из виду, что состою в услужении у старого плута. В следующее мгновение я принялся с горячностью объяснять, что лакей – существо привилегированное и находится на совершенно ином положении, чем остальная прислуга. Он должен по обязанности ходить в церковь и сидеть на скамье вместе с членами семьи. Того требует закон и обычай. Мои объяснения оказались, однако, не вполне удовлетворительными, и я убедился, что де вица с заячьей губой порядком-таки сомневается в истине моих слов.

– Могли ли бы вы сказать, как честный индеец, что не наговорили мне теперь с три короба всяческой лжи? – спросила она.

– Как честный индеец, уверяю вас, что говорю чистую правду.

– Так вы ничего не солгали?

– Ровнехонько ничего! Все, что я сказал – сущая правда!

– Положите руку на эту книгу и повторите ваши уверения.

Убедившись, что книга эта оказалась попросту словарем, я смело положил на нее руку и повторил свои слова. На Джоанну это отчасти подействовало: она отнеслась с известным доверием к моим объяснениям и сказала:

– Ну, ладно! Я, в таком случае, постараюсь верить кое-чему из того, что вы сказали, но разрази меня Господь, если я в состоянии буду поверить всему остальному!

– Чему же ты не хочешь верить, Джое? – спросила Мэри-Джен, подходя вместе с Сюзанной к нам. – С твоей стороны несправедливо и нехорошо говорить таким образом с ним потому уже, что он здесь на чужбине, вдалеке от родных и близких! Разве тебе было бы приятно, если бы с тобой обращались таким образом?

– Ну, вот, ты опять, Мэри-Джен, бросилась, по всегдашней своей привычке, защищать человека, которого вовсе не обижают. Я ему абсолютно ничего не сделала. Он начал нести мне разную ахинею, а я дала ему понять, что не верю его россказням. Этим все и окончилось: ничего другого я ему и не сказала. На деюсь, что он может стерпеть такую малость без особенной для себя обиды.

– Тут, милочка, дело вовсе не в великом и не в малом, а в том, что он чужеземец и наш гость! С твоей стороны было нехорошо говорить с ним таким образом. Если бы ты была на его месте, тебе, без сомнения, было бы совестно слушать заявления о том, что твоим словам нельзя верить. Никогда не следует говорить другим людям что-нибудь такое, что могло бы заставить их стыдиться.

– Помилуй, Мэри-Джен! Он говорил…

– Что бы он ни говорил, это совершенно безразлично! Суть дела вовсе не в том. Тебе следовало держать себя с ним как доброй девушке, а не напоминать ему, что он здесь не на родине и не среди родных и друзей.

Слушая ее, я говорил себе самому: «Неужели я позволю старой змее обокрасть такую девушку?!»

После Мэри-Джен выступила на сцену Сюзанна; она, в свою очередь, так отделала свою младшую сестру, что бедная Заячья Губа окончательно смутилась.

Я поневоле сказал самому себе: «Вот какова еще одна девушка, которую эти негодяи рассчитывают обо красть; неужели я им это позволю?»

Тем временем Мэри-Джен, по своему обыкновению, ласковым, любящим тоном провела вторичный натиск на Джоанну и вызвала у нее такие угрызения совести, что бедняжка принялась плакать навзрыд. Обе другие сестры принялись ее тогда утешать.

– Ничего, милочка, – говорили они, – только по проси у него прощения, и все будет исправлено.

Она действительно стала просить у меня прощения и сделала это так трогательно и мило, что мне положительно приятно было ее слушать. Я готов был на лгать ей еще не с три, а с тридцать три короба, единственно для того, чтобы опять дать повод просить у меня прощения.

«Так вот какова и третья из сестер, которых собираются обокрасть, – сказал я самому себе. – Нет! Я ни за что этого не позволю!»

После того как Джоанна извинилась передо мной, все три девушки стали стараться, чтобы я чувствовал себя у них как дома и понял, что нахожусь среди друзей. От всего этого у меня делалось на душе страх как скверно до тех пор, пока я не принял окончательного решения припрятать деньги для них или же погибнуть при такой попытке.

Остановившись на этом решении, я ушел, объявив, что мне надо уснуть.

Прямой лжи в данном случае с моей стороны не было, хотя я и не рассчитывал уснуть немедленно же.

Придя в свою каморку, я принялся тщательно обдумывать обстоятельства дела.

«Не лучше ли всего будет зайти потихоньку к док тору и разоблачить перед ним обман? – спрашивал я себя самого. – Нет, ничего путного из этого не выйдет! Он, пожалуй, расскажет, от кого получил эти сведения, а тогда герцог и король сообща устроят мне такую баню, что небу будет жарко. Уж не рассказать ли всю правду Мэри-Джен? Нет! Это тоже не годится. Лицо у нее слишком уж откровенное; при одном взгляде на Мэри мошенники сейчас же поймут, в чем дело, и улепетнут, захватив деньги с собой. Если она, раньше чем повидаться с этими негодяями, призовет соседей на помощь, то я непременно окажусь замешанным в дело, что будет вовсе нежелательно для меня, а в особенности для Джима».

Сколько я ни ворочал мозгами, все-таки никак не мог придумать никакого иного выхода, кроме того, чтобы выкрасть у короля и герцога эти шесть тысяч долларов. Необходимо было стянуть деньги так, чтобы на меня не падало ни малейшего подозрения.

Обстоятельства складывались к этому довольно благоприятно: мошенники добрались здесь до богатой добычи и, без сомнения, пробудут в городе до тех пор, пока не ограбят дочиста не только сироток Уильксов, но и все городское население. У меня хватит поэтому времени привести любой план в исполнение. Улучив удобную минуту, я украду мешок с деньгами, спрячу его в укромное место, а потом, отплыв на порядочное расстояние вниз по течению, напишу Мэри-Джен письмо и объясню, где деньги спрятаны. Лучше всего, впрочем, не откладывать дела в долгий ящик, а спрятать деньги немедленно; чего доброго, доктор Робинсон устроит королю какой-нибудь подвох и напугает мошенников так, что они поторопятся дать тягу с деньгами.

В связи с этими соображениями я решился осмотреть комнаты обоих дядюшек. На верхнем этаже было совершенно темно, но я добрался ощупью до комнаты герцога и собрался уже ее обшарить, но сообразил, что король навряд ли кому доверил деньги, кроме своей собственной особы. Поэтому я отправился в комнату его величества с намерением произвести там тщательный обыск, но не замедлил убедиться, что без свечи ничего путного не выйдет. Зажечь же свечу я, разумеется, не смел. При таких обстоятельствах я решил где-нибудь спрятаться и подслушать разговор короля с герцогом в надежде, что мне удастся таким образом разузнать, где именно находится мешок с деньгами. Как раз в это время я услышал на лестнице их шаги и счел самым удобным для себя залезть под кровать. Принявшись ощупывать вокруг себя руками, я не нашел кровати там, где она должна была стоять по моим соображениям, но зато мне попалась под руку драпировка, за которою висели платья Мэри-Джен. Я тотчас же спрятался за нею, забился между юбками в самый угол и стоял там, не смея шелох нуться. Они вошли в комнату и заперли за собою двери, после чего герцог немедленно нагнулся и по смотрел, нет ли кого-нибудь под кроватью. Это за ставило меня сердечно обрадоваться, что я ее не на шел. Между тем, согласитесь, что человеку, вошедше му по своим делам в чужую комнату, всего естествен нее спрятаться под кроватью. Полагая, что в комнате посторонних нет, король и герцог сели, после чего его величество спросил герцога:

– Ну, что ж там такое? Говорите покороче, так как нам приличнее оплакивать покойника, чем предо ставить случай судачить про нас.

– Дело в том, Капет, что я чувствую себя теперь не в своей тарелке. Мне кажется, над нами собирается что-то такое неладное: этот проклятый доктор со своим недоверием лежит у меня на душе тяжелым бременем. Я хотел бы разузнать ваши планы. У меня самого явилась идея и, как мне кажется, очень здравая!

– В чем же она заключается, герцог?

– В том, что мы хорошо бы сделали, если ускользнули отсюда часам к трем утра и пустились бы вниз по течению с тем, что удалось уже здесь раздобыть. Заметьте себе, что мы получили деньги на самых удобных для себя условиях: они были отданы добровольно; нас почти заставили принять то, что мы с вами рассчитывали украсть. Ввиду всего этого я предлагаю немедленно же сложить наши пожитки и незаметно удалиться.

Предложение герцога произвело на меня лично весьма неприятное впечатление. Час или два тому назад оно подействовало бы иначе, но теперь я чувствовал себя недовольным и разочарованным. То же самое впечатление произвело оно, впрочем, и на короля. Проворно вскочив со стула, он возразил:

– Как! Что вы говорите?! Улетучиться отсюда, не продав остального имущества?! Ведь это было бы верхом безумия! Поймите, что ценность имущества, которое может быть продано чуть ли не одним мановением руки, доходит до восьми или девяти тысяч дол ларов и что оно положительно, что называется, само напрашивается в наши карманы!

Герцог проворчал в ответ, что можно было бы удовлетвориться и мешком с золотом, – что ни к чему зариться на что-либо большее и что у него нет ни малейшего стремления ограбить вконец бедных сиро ток, лишив их всего имущества.

– Какой вздор вы мелете, герцог! – возразил ко роль. – Сиротки не потеряют через нас ни гроша, за исключением именно этих денег, отданных нам из рук в руки. Пострадают покупатели имущества. Как только выяснится, что мы были не вправе им располагать, т. е. вскоре после того, как мы ускользнем, – продажи окажутся несостоявшимися и все имущество вернется обратно наследникам. У сироток останутся: дом, ферма, завод со всем инвентарем; этого им вполне довольно. Кстати, они девушки молодые, не глупые, так что без труда успеют заработать себе кусок хлеба. Им из-за этого страдать не придется. С другой стороны, подумайте только, герцог, о многих тысячах людей, находящихся в гораздо худшем положении! Поверьте, что нашим племянницам не будет ни малейшего основания жаловаться на судьбу.

Короче говоря, король так ловко заговаривал зубы, что герцог под конец уступил и согласился с его доводами, объявив, однако, что считает величайшим безрассудством задерживаться долее в этом городке, где приходится иметь дело с таким опасным врагом, как доктор. Король успокоил его замечанием:

– Черт бы побрал этого доктора! Какое нам до него дело? Все здешние дураки на нашей стороне, а известно, что в каждом городе дураки составляют пре обладающее большинство.

Собираясь уже сойти вниз, герцог сказал:

– Кажется, мы спрятали деньги не в особенно надежное место?

Слова эти меня очень обрадовали. Я начинал уже побаиваться, что не услышу ничего, способного по мочь осуществлению моих планов. Король встревоженно спросил:

– Отчего вы так думаете?

– Мэри-Джен, разумеется, будет носить траур и прикажет негритянке, которая убирает в комнатах, уложить все цветные платья, чтобы спрятать их в кладовой. Неужели вы думаете, что негритянка, которой попадется мешок с золотом, может устоять против искушения позаимствовать из него малую толику?

– Вы опять выказали себя гениальнейшим человеком, герцог! У вашей светлости очень умная голова! – объявил король, принимаясь шарить под драпировкой всего лишь в двух или трех футах от того места, где я находился. Плотно прижавшись к стене, я стоял совершенно смирно, стараясь по возможности задерживать дыхание, но вместе с тем чувствовал, что дрожу всем телом. Я задавал себе вопрос: что бы сказали эти молодцы, если бы изловили меня здесь? – и пытался приду мать какое-либо оправдание на случай, если бы меня застали. Король вытащил, однако, мешок прежде, чем я успел обдумать свою мысль до половины. Он, очевидно, и не подозревал, что я был от него так близко. Взяв мешок с золотом, король засунул его в соломенный матрац, лежавший под периною. Засунув его подальше в солому, мошенники решили, что теперь деньги в пол ной безопасности, так как негритянка взбивает одну только перину, а соломенный матрац выколачивает лишь дважды в год.

Король и герцог были убеждены, что никто не найдет спрятанного ими золота; они находились в приятном заблуждении, а мешок с деньгами оказался в моих руках прежде, чем они успели спуститься с лестницы. Я пробрался тогда на цыпочках в свою каморку, в ожидании возможности подыскать для де нег более подходящее место; понятное дело, что лучше всего было спрятать мешок с золотом где-нибудь вне дома, так как если пропажу заметят, то в доме, без сомнения, обыщут все углы и закоулки. Не решаясь тотчас же выйти из дома, я лег в постель совершенно одетый, но чувствовал себя до такой степени взволнованным, что не мог бы никоим образом уснуть, даже при всем желании! На самом деле это и не входило в мои расчеты; напротив, мне хотелось как можно скорее отделаться от мешка с золотом. По прошествии некоторого времени я услышал, что ко роль и герцог идут к себе наверх. Спустившись потихоньку с кровати, я прильнул подбородком к верх ней ступеньке моей лестницы и некоторое время поджидал, не случится ли у них какой-нибудь казус, но ничего особенного не случилось.

Обождав, пока в доме смолкли все поздние вечерние звуки, а ранние утренние еще не начались, я осторожно сошел с лестницы.

## Глава XXVII

Гробовщик. – Законное любопытство. – Подозревают Гека. – Спешная продажа и ничтожные барыши.

Подкравшись на цыпочках к дверям короля и герцога, я начал прислушиваться, но убедившись, что они храпят во все носовые завертки, прошел потихоньку мимо и спустился на нижний этаж. Там нигде не было слышно ни малейшего звука. Заглянув сквозь щели в дверях в столовую, я увидел, что чтецы Псалтыри, которым надлежало бодрствовать над покойником, спят крепким сном, сидя в своих креслах; дверь из столовой в залу, где стоял гроб, была открыта, и в обеих комнатах горели свечи. Пройдя по коридору дальше, я убедился, что дверь в залу тоже открыта, а в самой зале не было никого, за исключением без жизненного тела Питера Уилькса. Я смело направился дальше, надеясь выйти через парадную дверь. Она оказалась, однако, запертой на замок, а ключ был куда-то припрятан; я принялся было его разыскивать, но как раз в это время услышал, что кто-то спускается по лестнице. Не на шутку перепугавшись, я вбежал тогда в залу, и, поспешно окинув ее взглядом, нашел, что мешок можно спрятать единственно лишь в гробу. Крышка с гроба была сдвинута приблизительно на фут, оставляя открытым лицо мертвеца, покрытое мокрым полотенцем и окутанное саваном. Я мигом просунул мешок с деньгами под крышку гроба, как раз до того места, где у мертвеца были сложены крестом руки. При этом мне пришлось до них дотронуться, и они показались мне до того холодными, что у меня дрожь пробежала по всему телу. Поспешно выскользнув из залы, я успел своевременно спрятаться за дверью. Особой, спустившейся с лестницы, оказалась Мэри-Джен; она подошла тихонько к гробу, стала перед ним на колени, приподняла полотенце и взглянула на мертвеца, а затем поднесла к лицу носовой платок и принялась плакать. Я, впрочем, только догадывался об этом, так как она плакала потихоньку и стояла ко мне спиной. Выбравшись на цыпочках из-за дверей, я направился в обратный путь, причем, проходя мимо столовой, счел своим долгом убедиться, не заметили ли меня прилежные чтецы Псалтыри. Взглянув сквозь дверную щель, я вполне успокоился, так как увидел, что они по-прежнему спят мирным сном.

Благополучно пробравшись в свою каморку, я улегся в постель, разочарованный и недовольный тем, что дело приняло такой неблагоприятный оборот; между тем мне пришлось из-за него вытерпеть так много беспокойства и подвергаться такой опасности. Если мешок с золотом останется там, куда я его положил, то это будет, разумеется, превосходно: тогда спустившись миль на сто или на двести вниз по течению, можно послать Мэри-Джен письмо, из которого она узнает, где спрятаны деньги; она распорядится разрыть могилу и найдет их в сохранности. К сожалению, гораздо правдоподобнее, что дело примет совершенно иной оборот: деньги, вероятно, найдутся в ту самую минуту, когда станут завинчивать гробовую крышку. В таком случае король получит мешок с золотом об ратно, и тогда жди, чтобы представился снова случай подкараулить этот мешок; разумеется, следовало вторично сойти вниз и вытащить деньги из гроба, но я не решался на такую попытку. С каждой минутой время приближалось к утру; кто-нибудь из чтецов может, чего доброго, еще проснуться, и в таком случае меня, пожалуй, изловят с шестью тысячами долларов в руках, тогда как никто не уполномочивал вашего покорнейшего слугу заботиться об этих деньгах. «Нет! Мне вовсе нежелательно заваривать такую кашу!» – сказал я себе самому.

Сойдя утром вниз, я нашел, что чтецы уже ушли, а дверь в залу стояла по-прежнему раскрытой настежь; в зале не было никого, кроме членов семьи, вдовушки Батлей, короля и герцога. Я внимательно всматривался в их лица, чтобы узнать, не случилось ли чего-нибудь особенного, но ничего не мог на них прочесть. Около полудня пришел со своим помощником гробовщик – он же и распорядитель погребальных процессий; они вдвоем вынесли гроб на середину комнаты, поставили там на два стула, а все остальные стулья разместили вокруг гроба рядами. Они сбегали за добавочными стульями к соседям, так что прихожая, зала и столовая были совершенно загромождены стульями. Крышка на гробу оставалась все в том же положении, но я не осмеливался, в присутствии такого многочисленного общества, заглянуть под нее; сиротки и самозванцы, их дядюшки, заняли места в переднем ряду стульев, у изголовья гроба, и в продолжение получаса все собравшиеся на похороны проходили мимо них, по одному в ряд, и глядели с минутку на покойника, причем некоторые проливали парочку-другую слез. Церемониал этот выполнялся в торжественной тиши не, нарушавшейся только легкими всхлипываниями самозванцев и трех сироток, прижимавших все время платки к глазам. Можно было расслышать лишь шар канье ног по полу и сморканье носов. Замечательно, что публика сморкается на похоронах усерднее, чем где-либо, за исключением разве церкви. Все места были уже заняты, так что нигде, кажется, нельзя было бы упасть даже и яблочку, но распорядитель, обла давший черными перчатками и замечательно ласковыми манерами, как нельзя лучше рассчитанными на то, чтобы никого ни под каким видом не раздражать, ухитрялся, тем не менее, проскользнуть всюду, устраивая в надлежащем порядке людей и вещи и устраняя возможность малейших недоразумений. При этом он двигался с бесшумностью кошки и не говорил ни единого слова; он перемешал публику, втискивал запоздавших и прокладывал для них в густой толпе свободный проход единственно лишь кивками головы и жестами рук. Уладив все надлежащим образом, он занял опять свое место у стены, прямо против членов семьи. Я никогда еще не видывал такого гибкого и ловкого человека, умевшего проскользнуть с ловкостью угря там, где простым глазом нельзя было под метить ни малейшей щелочки; в то же самое время лицо его неизменно сохраняло торжественный спокойный вид; оно казалось настолько же не способным к улыбке, как и свиной окорок. Для большей торжественности похорон заимствовали где-то фисгармонию, впрочем, немного попорченную. Когда все приготовления были окончены, одна молодая дама села за этот музыкальный инструмент и принялась усердно на нем барабанить, вызывая самые что ни на есть визгливые, дикие звуки, которым все общество стало вторить хором. В эту минуту я совершенно искренне позавидовал умершему Питеру, на которого подобный концерт не мог производить ни малейшего впечатления. Его преподобие мистер Гобсен начал тогда медленно и торжественно отпевать тело усопшего, но как раз в это мгновение из погреба послышались бешеный лай и страшная возня. Лаяла всего только одна собака, но она подняла такой скан дал, что пастору пришлось замолчать; он стоял над гробом, ожидая, пока возня внизу стихнет и можно будет продолжать священнодействие. Действительно, он принял правильное решение, так как все равно никто не мог бы его расслышать. Положение было неловкое и удручающее; никто, по-видимому, не знал, как из него выпутаться. Длинноногий распорядитель не замедлил, однако, и тут найтись: он обратился к проповеднику с жестом, красноречиво заявлявшим: «Пожалуйста, не беспокойтесь! Положитесь на меня!» – а затем, слегка нагнувшись, принялся бесшумно двигаться вдоль стены, причем виднелись только его голова и плечи, скользившие над головами присутствующих. Пока он бесшумно двигался таким образом, возня, лай и суматоха внизу принимали все более ожесточенный характер; распорядителю пришлось обогнуть вышеописанным способом две стены, прежде чем удалось добраться до дверей, сквозь которые можно было проникнуть в погреб. Потом, спустя всего лишь какие-нибудь две секунды, донесся оттуда звук увесистого удара; возня мгновенно прекратилась, со бака пронзительно взвизгнула раза два, и наступила мертвая тишина, после чего пастор продолжал торжественно свое священнодействие с того самого места, на котором оно было прервано. Через минуту или две снова показались голова и плечи распорядителя, скользившего вдоль стен. На этот раз он бесшумно обошел целых три стены залы, поднялся во весь рост, приставил обе руки ко рту, вытянул свою шею к проповеднику и сообщил громким шепотом: «Она поймала крысу». Совершив этот подвиг, распорядитель снова согнулся и проскользнул вдоль стены на прежнее место. Он доставил положительно всем нам большое удовольствие, так как приятно было узнать, в чем дело: подобные мелочи сами по себе не затрудняют человека, а между тем благодаря именно таким мелочам он завоевывает себе общую любовь и уважение. Поэтому-то во всем городе и не было человека популярнее распорядителя погребальных процессий.

Проповедь, произнесенная пастором на похоронах, была сама по себе очень недурна, но до ядовитости длинна и скучна; после того король счел, в свою очередь, удобным произнести надгробное слово и до статочно долго молол обычную в таких случаях чепуху; под конец, однако, и он замолчал. Тогда распорядитель, вооружившись отверткой, начал неслышными шагами приближаться к гробу. Я испытывал в это время понятное волнение и пристально следил за все ми его действиями; он не тратил, однако, времени по-пустому и, стараясь делать как можно меньше шума, надвинул крышку на гроб и плотно прикрепил ее винтом. Нечего сказать, хороша шутка! Мне так и не удалось узнать, оставались ли там деньги в сохранности или же их успели вытащить оттуда. «Положим, например, – говорил я самому себе, – кому-нибудь удалось потихоньку стибрить из гроба мешок с золотом. Мне об этом ничего в точности ведь неизвестно. Могу ли я, спрашивается, послать письменное извещение Мэри-Джен или же лучше будет от этого воз держаться? Если выроют гроб из могилы, вскроют его и ничего не найдут, что подумает она тогда обо мне? Нет, черт возьми, пожалуй, еще меня начнут тогда разыскивать, поймают и засадят в тюрьму! Гораздо выгоднее смиренно поджать хвост, держаться в тени и ровнехонько ничего не писать». Дело становилось до чрезвычайности запутанным. Стараясь его улучшить, я, напротив, его ухудшил в сто раз. Я теперь искренне жалел о своем вмешательстве. И к чему мне было, подумаешь, соваться в эту проклятую историю!

Питера Уилькса похоронили. Мы вернулись с похорон домой, и я вновь принялся внимательно всматриваться в лица. При всех моих стараниях я не мог от этого удержаться и хоть сколько-нибудь успокоиться. Все эти попытки остались тщетными. Я не мог прочесть в выражениях лиц абсолютно ничего.

Король делал вечером визиты. Он выказал себя при этом тонким дипломатом и сумел заслужить общее расположение. Между прочим, старый мошенник объяснил, что осиротевшая его паства, без сомнения, стосковалась уже о своем пасторе. Священный долг повелевает ему как можно быстрее ликвидировать наследство и вернуться в Англию. Он очень жалел о необходимости спешить с отъездом, и все городское население искренне ему сочувствовало. Всем хотелось, чтобы он погостил подольше, но все понимали, что это оказывалось, при существующих условиях, немыслимым. Он объяснил, что вместе с братом своим Уильямом, разумеется, увезет племянниц в Англию. Сообщение об этом обрадовало их приятелей, сознававших, что девушки эти в Англии, в кругу близких родственников, будут чувствовать себя более обеспеченными. Самим девушкам мысль о предстоявшей поездке в Англию казалась до чрезвычайности заманчивой. Они позабыли все свои горести и печали и объявили самозванцу дядюшке, что он может немедленно же приступить к распродаже имущества и что они готовы хоть сейчас пуститься с ним вместе в путь. Бедняжки были так рады и так счастливы, что у меня положительно сердце сжималось от боли, когда я видел, как их обманывают и дурачат. При всем том я не усматривал для себя возможности безнаказанно вмешаться в дело и раскрыть им глаза.

Король, со свойственной ему беззастенчивостью, немедленно же вывесил объявления о продаже домов, ферм, негров и всего вообще имущества с аукциона, назначив таковой через два дня после похорон. Каждому разрешалось, впрочем, купить до аукциона частным образом то, что ему в особенности понравится.

При таких обстоятельствах на другой же день после похорон, а именно так около полудня, радостному настроению интересовавших меня девушек нанесен был первый удар. В дом к ним явилась парочка работорговцев, которым король и продал негров по сход ной цене, получив в уплату чеки на местный банк с обычной в таких случаях трехдневной рассрочкой. Тотчас же бедняжек негров увезли в разные стороны. Двоих сыновей отправили вверх по реке в Мемфис, а старуху, их мать, – вниз по течению, в Орлеан. Мне казалось, что у девушек и прощавшихся с ними негров сердца разорвутся от горя. Они заливались слезами и кручинились так, что тяжело было на них смотреть. Племянницы покойного Питера говорили, что им да же не представлялась возможность такой комбинации. Они не думали, что их негров продадут в чужой город, и притом разлучат детей с матерью. У меня, кажется, за всю жизнь не изгладится из памяти трогательная сцена прощания, когда эти бедняжки плакали на взрыд, обнимая своих негров. Признаться, я бы не выдержал и, без сомнения, тут же сорвал бы маску с обоих самозванцев, если б не знал, что через неделю или две продажа будет объявлена во всяком случае несостоявшеюся и негров вернут опять на прежнее место.

Продажа эта вызвала во всем городе сильнейшее возбуждение. Многие из знакомых и друзей покойного Питера без всяких обиняков высказывали свое недовольство самозванным его братьям, объявляя, что считают неуместным скандалом продажу, при которой разлучили подобным образом мать с детьми. Вообще, этот поступок нанес некоторый ущерб популярности обоих мошенников, но «старый плут» (иными слова ми, король) настоял на своем, несмотря на все возражения со стороны герцога. Смею уверить, что герцог чувствовал себя далеко не в своей тарелке.

На следующий день должен был состояться аукцион. Утром, когда уже совершенно рассвело, король и герцог поднялись ко мне на чердак и разбудили меня. По выражению их лиц я тотчас же заметил, что они сильно встревожены. Король спросил:

– Был ты у меня в комнате в позавчерашнюю ночь?

– Никак нет, ваше величество, – отвечал я, давая ему, по обыкновению, королевский титул (я делал это всегда, когда по соседству не было посторонних лиц).

– Не заходил ты туда вчера или сегодня ночью?

– Никак нет, ваше величество.

– Поклянись честью! Да смотри, только не лги!

– Клянусь честью, ваше величество, что говорю вам сущую правду. Я не был в вашей комнате с тех самых пор, как мисс Мэри-Джен показывала ее вам и герцогу.

Герцог обратился тогда ко мне, в свою очередь, с вопросом:

– А не видал ли ты, чтобы кто-нибудь выходил оттуда?

– Нет, ваша светлость, по крайней мере, в данную минуту я что-то не упомню!

– Подумай-ка хорошенько и постарайся вспомнить.

Раскинув умом, я увидел возможность благополучно выпутаться из дела и отвечал:

– Положим, что здешние негры входили туда не сколько раз…

Герцог и король привскочили, словно ужаленные, а затем обменялись друг с другом взглядом, как будто заявлявшим, что они этого не ожидали, но в то же время считают дело очень правдоподобным. Продолжая расспрашивать, герцог осведомился:

– Неужели они ходили туда все вместе?

– Я этого не могу прямо утверждать. Кажется, впрочем, что они лишь однажды выходили оттуда все вместе.

– Когда же это случилось, черт возьми?

– В самый день похорон, утром, и притом не особенно рано, так как я немножко проспал. Я видел их тогда, спускаясь уже с лестницы.

– Ну, так что же они делали и как они себя вели?

– Они ровнехонько ничего не делали, и в поведении их я не заметил ничего особенного. Они уходили из комнаты на цыпочках, а потому нетрудно было догадаться, что они собирались заняться уборкой комнаты вашего величества или чем-нибудь в этом роде. Вероятно, они полагали, что вы изволили уже проснуться, но убедившись, что ваше величество еще спит, вышли потихоньку из комнаты, чтобы не будить вас, если только вы не успели уже проснуться.

– Тысячу бомб! Вот так штука!.. – воскликнул ко роль, после чего он и герцог поглядели опять друг на друга с огорченным и, признаться-таки, довольно глупым видом. Они с минуту стояли, погрузившись в глубокие размышления, и почесывали себе голову, а затем герцог разразился сдержанным хриплым хихиканьем и сказал:

– А ведь как неподражаемо хорошо сыграли свою роль эти проклятые негры! Они сделали вид, будто ужасно опечалены тем, что их отсюда увозят. Пред ставьте себе, что я сам поверил искренности их горя! Впрочем, и вы, и все остальные одинаково со мною дали себя обмануть. После этого рассказывайте еще, будто негры лишены сценического таланта! Помилуй те! Да ведь они так превосходно разыграли на этот раз комедию, что одурачили бы, кажется, кого угодно. Я лично нахожу теперь, что негры эти представляют собою целое состояние. Если б я был театральным антрепренером и обладал маленьким капиталом, я непременно купил бы их себе и сделал из них перво классных артистов, а между тем теперь мы продали их за бесценок. Впрочем, что я говорю! Мы не по лучили за них пока еще ни гроша. Скажите на милость, где теперь эти чеки?

– Они внесены уже в банк, который и должен уплатить по ним через двое суток.

– В таком случае мы, значит, все же удалимся отсюда не совсем с пустыми руками.

Я лично счел необходимым робко осведомиться:

– Разве что-нибудь обстоит неблагополучно?

Поспешно обернувшись ко мне, король воскликнул:

– Это тебя не касается. Советую держать язык за зубами и заниматься исключительно собственными делами, если они у тебя имеются. Пока ты здесь, в городе, советую тебе не забывать этого.

Затем, обращаясь к герцогу, король присовокупил:

– Как это ни обидно, а нам придется молчать о пропаже. Девизом нашим должно быть теперь: «Цыц, ни гу-гу!..»

Когда оба мошенника спускались с лестницы, герцог снова принялся саркастически хихикать и сказал:

– Спешная продажа и малые барыши!.. Нечего сказать, выгодная коммерческая операция!

Король огрызнулся ему в ответ:

– У меня были самые лучшие намерения, когда я так торопился с продажей. Если операция оказалась невыгодной и даже принесла большие убытки, то я в этом точно так же не виноват, как и вы сами.

– Однако же, если бы вы послушались моего совета, то негры остались бы здесь, а наш след давно бы уже простыл.

Король проворчал что-то такое озлобленным тоном и, очевидно сообразив неуместность ссоры с герцогом, остановился на лестнице и обрушился опять на меня. Он пожелал мне провалиться в тартарары за то, что я не донес ему своевременно о подозрительном поведении негров. Он объявил, что всякий дурак счел бы их образ действий подозрительным, а затем ввалился к себе в комнату и там в течение некоторого времени проклинал себя на чем свет стоит. Виною всему, по его словам, было то, что утром, в день похорон, он слишком рано встал с постели вместо того, чтобы доставить себе надлежащий отдых. Он каялся, что никогда более не станет делать подобных глупостей. Долго еще продолжался у него разговор с герцогом в том же тоне. Я, со своей стороны, был очень рад, что мне удалось свалить все на негров, не причинив им, вместе с тем, ни малейшего вреда.

## Глава XXVIII

Поездка в Англию. – Негодяи! – Августейшая небывальщина. – Мэри-Джен решается уйти. – Прощание Гека с нею. – Свинка. – Оппозици онная партия.

Сознавая, что пора уже встать, я спустился с чердака и хотел было сойти вниз, но, проходя мимо комнаты девушек, увидел, что дверь отперта. Мэри-Джен сидела там возле маленького раскрытого сундука и укладывала в него свои пожитки, очевидно, приготовляясь к путешествию в Англию. В данную минуту, однако, эта работа у нее не ладилась. Бедная девушка, держа сложенное уже платье на коленях, закрыла лицо руками и горько плакала. Слезы эти произвели на меня очень тяжелое впечатление. Без сомнения, они огорчили бы всякого. Войдя в комнату, я сказал:

– Мисс Мэри-Джен, вы не в состоянии хладно кровно смотреть на чужое горе. Мне тоже это в большинстве случаев не удается. Расскажите же, что именно вас огорчает.

Она выполнила мое желание. Как можно было уже заранее ожидать, дело шло опять-таки о неграх. Девушка сообщила, что дивная поездка в Англию для нее теперь фактически испорчена и отравлена. Мэри-Джен была не в силах себе представить возможность быть счастливой там, зная, что матери и детям не суждено более видеться друг с другом. При этом она принялась рыдать еще сильнее прежнего, подняла руки к небу и воскликнула:

– Ах, Боже мой! Подумайте только, что им не доведется больше свидеться.

– Извините, они свидятся друг с другом не позже как через две недели! Мне это достоверно известно, – возразил я.

Клянусь Богом, слова эти вырвались у меня совершенно необдуманно, но прежде чем я успел моргнуть глазом, Мэри обняла уже меня дивными своими ручками и принялась упрашивать, чтобы я повторил сказанное еще, еще и еще раз.

Сообразив, что неосторожно проговорился и попал вследствие этого в затруднительное положение, я по просил Мэри-Джен дать мне минутку на размышление. Она сидела передо мной, сгорая от нетерпения и возбуждения, от которых становилась еще в большей степени красавицей, чем обыкновенно. Вместе с тем она, казалось, испытывала такую же радость и облегчение, как человек, которому только лишь выдернули больной зуб. Я принялся поэтому серьезно обсуждать собственное свое положение и говорил себе самому: «Положим, что человек, находящийся в неблагоприятных условиях, страшно рискует, позволяя себе вы сказать чистую правду. Мне никогда еще до сих пор не доводилось проверить это на опыте, но все-таки у меня составилось на этот счет весьма определенное мнение. При всем том, в данном случае, – клянусь всеми чертями, что правда казалась лучше и безопаснее лжи. Все это странно, необычайно странно и заслуживает поэтому самого обстоятельного обсуждения. Я, признаться, не слыхивал до сих пор ничего подобного.

– Ну, что ж, – продолжал я рассуждать сам с собою, – попытаюсь сказать на этот раз и в самом деле правду, хотя это и производит на меня такое впечатление, как если бы человек, сидящий на бочке с порохом, вздумал зажечь свечу с намерением осмотреться, куда именно полетит в случае взрыва». Обдумав все это, я спросил:

– Нет ли у вас здесь, где-нибудь по соседству от города, такого местечка, где бы вы могли, мисс Мэри-Джен, пробыть дня два или три?

– Разумеется, есть; я могла бы, например, отправиться к Лотропсам. К чему, однако, вы спрашиваете меня об этом?

– Это уж мое дело. Обещайте мне, что если я вам расскажу, каким образом ваши негры свидятся опять друг с другом здесь, в этом самом доме не позже как через две недели, вы, убедившись в справедливости моих слов, отправитесь безотлагательно к вашим Лотропсам и пробудете у них целых четыре дня.

– Я готова пробыть там не только четыре дня, но хоть целый год! – восторженно объявила Мэри-Джен.

– Прекрасно. С меня совершенно довольно вашего слова. Я верю ему больше, чем присяге, принесен ной кем-нибудь другим на Евангелии.

При этих словах она улыбнулась и покраснела, так что сделалась еще милее. Я продолжал:

– Если позволите, мы затворим двери и запрем их на задвижку.

Вернувшись, я снова уселся напротив молодой девушки и сказал:

– Пожалуйста, только не войте! Сидите смирно и выслушайте меня с такою же твердостью духа, как если бы были мужчиной. Я намерен сказать вам всю правду, и вам, мисс Мэри, надлежит мужественно ее встретить, так как дело выходит для вас нехорошее и перенести его тяжело, но беде помочь уже нельзя. Ваши дядюшки вам вовсе не родственники! Это просто-напросто негодяи и настоящие заправские мошенники. Ну-с! Теперь самое худшее уже сказано, так что перенести остальное вам будет сравнительно нетрудно.

Подробности, которые я сообщил, разумеется, воз мутили Мэри-Джен, но я выплыл уже на фарватер, а потому, не смущаясь ничем, продолжал свое повествование. Глаза девушки разгорались все ярче и ярче по мере того, как разъяснялась перед ней мошенническая проделка обоих самозванцев. Я рассказал ей, как мы встретили молодого олуха и подвезли его на пароход, и довел свое повествование до того момента, когда она у крыльца бросилась сама в объятия короля, который поцеловал ее тогда раз шестнадцать или семнадцать кряду. Когда я напомнил ей этот факт, она вскочила с лицом, раскрасневшимся, как солнечный закат, и закричала:

– Ах он, негодяй! Нет, не будем терять ни минуты. Что я говорю, минуты, – даже секунды! Мы заставим вымазать их дегтем, обсыпать перьями и бросить в реку!

– Разумеется, все это можно устроить, но только не знаю, предполагаете ли вы сделать это раньше, чем отправитесь к Лотропсам, или же…

– Ах, какая я взбалмошная девчонка! – воскликнула Мэри-Джен, усаживаясь снова на стул. – Пожалуйста, не обращайте внимания на то, что я сейчас сказала. Забудьте об этом! Пожалуйста, забудьте! Ведь вы на меня не сердитесь? – продолжала она, положив атласную свою ручку на мою руку с такой сердечной нежностью, что я изъявил готовность скорее умереть, чем рассердиться.

– Я была до такой степени возбуждена, – объяснила Мэри-Джен, – что на мгновение совсем потеряла голову. Теперь продолжайте ваш рассказ. Я буду вести себя благоразумнее. Вы сами решите, что именно следует мне делать, и каково бы ни было ваше решение, я ему подчинюсь.

– Эти двое мошенников, видите ли, страшные негодяи, но мне приходится теперь поневоле путешествовать с ними в продолжение еще некоторого времени. Я предпочел бы не объяснять вам, что именно заставляет меня оставаться в их обществе. Если бы вы разоблачили их сейчас же, я, разумеется, освободился бы из их когтей и мне лично это доставило бы величайшее удовольствие, но зато одному человеку, которого вы не знаете, пришлось бы из рук вон плохо. Между тем, нам следует ведь его спасти? Вот именно ради этого мы и не станем немедленно же на них доносить.

Как раз в это мгновение мне пришла в голову счастливая мысль. Я увидел возможность для меня и для Джима отделаться раз и навсегда от обоих мошенников. Стоило только устроить так, чтобы их за садили здесь в тюрьму. Нам самим можно будет тогда продолжать путь. У меня лично не было ни малейшего желания пускаться днем в плавание на плоту, где пришлось бы, пожалуй, самому отвечать на расспросы довольно щекотливого свойства. Составленный мною проект надлежало поэтому привести в действие лишь поздно вечером, когда стемнеет.

– Знаете что, мисс Мэри-Джен, – сказал я, – по жалуй, что вам и не придется особенно долго пробыть у Лотропсов. Что, они живут далеко отсюда?

– Почти целых четыре мили. Дорога к ним ведет прямо от реки в глубь леса.

– Ну и прекрасно. Отправляйтесь теперь прямо туда и пробудьте там до девяти или половины десятого вечера, а затем скажите, чтобы вас доставили опять домой. Придумайте для этого какой-нибудь благовидный предлог. Если вы вернетесь раньше одиннадцати, поставьте на окно зажженную свечу. Если я не приду тогда к вам, обождите до одиннадцати часов. Мое отсутствие докажет, что я уехал отсюда и нахожусь вне опасности. Тогда вы можете смело выйти из дому, разоблачить мошенническую проделку этих плутов и добиться того, чтобы их засадили в тюрьму.

– Хорошо, я это сделаю, – согласилась она.

– Если, однако, случится, что мне нельзя будет уехать и я буду схвачен вместе с ними, вы уж, пожалуйста, за меня заступитесь. Потрудитесь тогда объяснить, что я рассказал вам заранее о мошеннической проделке, и выручите меня из беды.

– Разумеется, я вас не выдам. Я не позволю коснуться ни до единого волоска на вашей голове! – с горячностью воскликнула девушка. Ноздри ее при этом слегка раздулись, а в глазах засверкали огоньки.

– Если мне удастся выбраться отсюда, меня здесь не будет в качестве свидетеля в том, что эти негодяи вовсе не доводятся вам родственниками. Впрочем, да же и оставаясь здесь, я не мог бы этого доказать. Разумеется, я присягнул бы тогда, что они просто-напросто бродяги и мошенники. Навряд ли, однако, суд признал бы мои показания достаточной против них уликой. К счастью, найдутся люди, которые охотно разоблачат этих самозванцев, и показания этих людей будут встречены с гораздо большим доверием, чем мои собственные. Я помогу вам их разыскать. Дайте мне карандаш и кусочек бумаги. Вот видите, я написал «Королевский Жираф, или Королевская не бывальщина». Спрячьте эту бумажку и смотрите, не потеряйте ее! Если суду желательно будет узнать что-нибудь о самозванных ваших дядюшках, пусть дадут знать в Бриксвилль, что удалось задержать актеров, игравших «Небывальщину», и что для удостоверения их личности суд нуждается в свидетелях. Вы не успеете моргнуть глазом, мисс Мэри, как явится сюда к вашим услугам весь город. Наши плуты больно уж бессовестно обманули тамошнее население.

Уладив таким образом все наиболее существенное, я добавил:

– Насчет продажи с аукциона, пожалуйста, не смущайтесь. Пусть себе она идет своим чередом. Ввиду спешной продажи покупателям разрешено вносить деньги лишь на следующий день, а мы с вами решили устроить так, что продажа окажется недействительной. Самозванные ваши дядюшки не пожелают уехать отсюда, пока не получат денег, а между тем денег им не видать, как своих ушей. Точно так же и вашим неграм не угрожает никакой опасности. Их хоть и продали, но эта продажа будет объявлена не состоявшейся. Покупателям придется вернуть вам негров назад. Обоим мошенникам не удастся получить деньги даже и за негров. Они оказываются поэтому как в западне. Они на этот раз попались.

– Ну и прекрасно. Я сбегаю сейчас позавтракать, оттуда прямехонько отправлюсь к Лотропсам.

– Извините, мисс Мэри-Джен, это не входит в программу! Вам ни под каким видом нельзя являться к завтраку. Потрудитесь отправиться в гости натощак.

– Это почему?

– Как вы думаете, мисс Мэри, отчего мне хоте лось удалить вас отсюда?

– Признаться, я не задавала себе этого вопроса, а теперь, раскинув умом, не могу придумать никакой основательной причины.

– Просто-напросто оттого, что лицо у вас не такое каменное и бесстыдное, как у этих мошенников. Для меня оно понятнее всякой книги. Можно читать на нем все ваши мысли так, как если б они были напечатаны самым крупным шрифтом. Попробуйте только сойти в столовую: там вы встретитесь с вашими дядюшками, которые станут с вами здороваться и целоваться. Интересно будет посмотреть тогда на ваше личико…

– Пожалуйста, не продолжайте! Да, мне, я вижу, и в самом деле надо уйти без завтрака, натощак! Так будет лучше всего. Неужели, однако, придется оста вить с ними моих сестер?

– Тут уж ничего не поделаешь. Если б все вы одновременно улетучились, это могло бы, пожалуй, возбудить подозрения. Впрочем, вам нечего беспокоиться о сестрах. Их, в сущности, нисколько не убудет от того, что они станут считать себя в течение еще одних суток родными племянницами самозванных своих дядюшек. Во всяком случае, я не хочу, чтобы вы виделись теперь с вашими сестрами или с кем-либо из знакомых. Стоит только кому-нибудь из со седей осведомиться у вас теперь о здоровье дядюшек, как ваше лицо немедленно расскажет всю подноготную. Нет, извольте уходить сейчас же к Лотропсам, мисс Мэри-Джен, и предоставьте мне объяснить как-нибудь ваше отсутствие. Я попрошу мисс Сюзанну поцеловаться за вас с дядюшками и скажу, что вы ушли на несколько часов, чтобы немножко отдохнуть, развлечься или же повидаться с приятельницей, но что вы вернетесь сегодня же вечером, или завтра рано утром!

– Разумеется, можно сказать, что я пошла повидаться с приятельницей, так как это будет совершенно справедливо, но я не хочу, чтобы за меня целовались с негодяями.

– Ну хорошо, будь по-вашему! – сказал я, не же лая спорить с ней из-за таких пустяков, тем более, что рассчитывал поступить все-таки по собственному усмотрению. В сущности, с ее стороны тут была толь ко мелочная щепетильность, которая могла, однако, значительно повредить делу. Высказывая притворно согласие, я доставлял Мэри-Джен искреннее удовольствие и вместе с тем сохранял за собою возможность уладить все наилучшим образом. Помолчав с минутку, я добавил:

– Теперь нам остается переговорить с вами насчет мешка с деньгами.

– Что прикажете делать? Они его получили, и мне, признаться, отчасти обидно думать, какую глупую роль я при этом сыграла.

– Нет, вы опять-таки ошибаетесь. Мешка с деньгами у них нет.

– У кого же он?

– Я был бы очень рад ответить вам положительно на этот вопрос, но, к сожалению, не могу этого сделать. Одно время мешок этот был у меня, так как я его украл, чтобы вернуть вам. Мне известно также, куда я его спрятал, но боюсь, что его там теперь уже нет. Ах, мисс Мэри-Джен, вы не можете представить себе, как я жалею о том, что так вышло! Клянусь честью, однако, что у меня были самые лучшие намерения. Я чуть было не попался с этими деньгами, так что мне пришлось спрятать их в первое попавшееся место, которое подвернулось под руку, и самому улепетнуть как можно скорее, а место это было не совсем подходящее…

– Пожалуйста, не браните себя самого. Это с вашей стороны очень дурно, и я не позволю вам по ступать таким образом. Вы вовсе не виноваты, так как сами же говорите, что не могли поступить иначе. Где же именно вы спрятали деньги?

Мне не хотелось воскрешать у Мэри-Джен воспоминание о понесенной ею утрате. Кроме того, язык у меня не поворачивался рассказать девушке факт, который вызвал бы у нее представление о мертвеце, лежащем в гробу с мешком денег на брюхе. Помолчав с минуту, я объявил:

– Если вы позволите, мисс Мэри-Джен, я пред почту не рассказывать вам, куда именно спрятал деньги. Я напишу вам это на кусочке бумаги, и вы можете прочесть все, что следует, на пути к Лотропсам. На деюсь, что этим вы удовлетворитесь?

– Разумеется, удовлетворюсь.

Взяв листочек бумаги, я написал: «Я спрятал мешок в гробу. Он лежал там, когда вы пришли ночью проститься с покойным вашим дядей и плакали так горько. Я стоял за дверью, и мне было тогда очень вас жаль, мисс Мэри-Джен».

На глаза у меня навернулись слезы при воспоминании о том, как плакала она тогда ночью одна-одинешенька, в то время как подлые негодяи, бессовестно дурачившие ее для того, чтобы тем вернее ограбить, сладко спали под ее собственной крышей. Сложив записку и подавая ее девушке, я заметил, что и у нее на глазах выступили слезы. Крепко пожав мне руку, она сказала:

– Прощайте. Я выполню в точности все, что вы мне сказали! Если мне не суждено свидеться с вами, я все-таки никогда вас не забуду. Я стану думать о вас часто-часто и буду о вас молиться!

С этими словами она ушла.

Она обещала обо мне молиться! Если бы она знала меня покороче, то выбрала бы себе, вероятно, какую-нибудь иную, более легкую работу. Впрочем, нет! Она не отступила ни перед чем, такой уж, значит, был у нее характер. Она могла бы, пожалуй, молиться за самого Иуду Предателя, если бы такая мысль пришла ей в голову. Ничто не смогло бы, кажется, ее испугать. Можете говорить, что у нее больше характера, чем у любой другой из девушек, с которыми мне доводилось встречаться. Без шуток, она очень решительная и стойкая барышня. Со стороны могут подумать, что я льщу, но на самом деле я только высказываю искреннее мое мнение. Что касается красоты и доброты, то в этих отношениях никто не может с нею сравниться. С тех пор как она вышла тогда из дверей, я ни разу ее не видел, но мне приходилось думать много миллионов раз о ней и о ее обещании за меня молиться. Если б я считал возможным, что собственная моя молитва принесет ей хоть какую-нибудь пользу, то, клянусь всеми чертями, стал бы молиться усерднее всякого пастора.

Мэри-Джен ушла, должно быть, с черного хода. По крайней мере, никто этого не заметил. Встретившись с Сюзанной и подростком с заячьей губой, я сказал:

– Как фамилия ваших знакомых по ту сторону реки, к которым вы иной раз ездите в гости?

Мне ответили:

– Мало ли у нас там знакомых! Чаще всего мы бываем у Прокторов.

– Ну, так и есть, я только забыл ту фамилию. Мисс Мэри-Джен поручила вам сказать, что ей пришлось безотлагательно туда отправиться. Кто-то у них захворал!

– Кто именно?

– Право, не знаю. Трудно упомнить все имена. Кажется, однако…

– Бог мой, надеюсь, по крайней мере, не Ганна?

– К величайшему сожалению должен вам сказать, что речь шла, кажется, именно о Ганне.

– Быть не может! Она ведь на прошлой неделе была совершенно здорова. И что же, она опасно больна?

– Страсть как опасно! Мисс Мэри-Джен говорила, что от нее целую ночь не отходили и что она навряд ли переживет сегодняшний день.

– Это ужасно! Чем же она больна?

Мне сразу не пришло в голову никакого названия порядочной болезни, а потому я необдуманно выпалил:

– У нее свинка!

– Что за чушь вы городите? Свинка – вовсе не такая опасная болезнь, чтобы из-за нее приходилось безотлучно сидеть возле больного.

– Ну, нет, знаете, свинка свинке рознь, а эта свинка, как объяснила мне мисс Мэри-Джен, совсем какая-то новая и неслыханная.

– Что же такого в ней нового и неслыханного?

– Осложнение разными другими болезнями и на пастями.

– Чем же именно?

– Да вот корью, коклюшем, рожей, чахоткой, желтой горячкой, воспалением мозга и Бог ведает еще чем.

– С какой же стати называть тогда эту болезнь свинкой?

– То же самое заметила и мисс Мэри-Джен.

– Я, право, не понимаю, при чем же тут свинка?

– Да ведь болезнь-то именно с нее и началась. Понятно, что такую болезнь следует назвать свинкой.

– А по-моему, это совершенно бессмысленно. Положим, что человек ушиб себе на ноге палец, а потом принял яд, бросился в колодец, сломал себе шею и размозжил голову. Если теперь кто-нибудь придет и спросит: Отчего умер этот человек? – какой-нибудь болван скажет: оттого, что он ушиб себе палец на ноге. Вы ведь найдете такой ответ совершенно бессмысленным. Точно так же бессмысленно называть такую кучу болезней свинкой. А что, она заразна?

– Разве можно задавать подобный вопрос? Понятное дело, заразна! Она может подцепить человека так же ловко, как борона не глядя подцепляет сорную травинку. Что не попадет на один зуб, наверное застрянет на другом. А между тем, зацепившись за один какой-нибудь зуб, придется тащить с собою всю борону. Да, такая свинка, как эта, настоящая борона, и к тому же еще очень увесистая, так что, попавшись ей на зубок, не больно-то скоро сорвешься.

– Выходит, что эта свинка и в самом деле страшная болезнь, – сказала девушка-подросток с заячьей губой. – Я сейчас же иду к дядюшке Гарвею…

– Ну, разумеется, советую поторопиться. Только этого не хватало! Пожалуйста, только не откладывайте!

– Отчего же, скажите на милость, не посоветоваться теперь с ним?

– Обождите минутку, и, может быть, вы поймете тогда сами. Вашим дядюшкам надо ведь, кажется, торопиться теперь с возвращением в Англию? Пред ставьте себе также, что с их стороны было бы порядочной низостью уехать без вас, предоставляя вам потом совершить заокеанское путешествие одним, по собственному вашему усмотрению. Вы знаете, что они этого не сделают и станут вас дожидаться. Заметьте себе к тому же, что ваш дядюшка Гарвей, если не ошибаюсь, состоит пастором. Прекрасно, неужели вы думаете, что священнослужитель станет обманывать шкиперов на речном и океанском пароходах для того, чтобы они приняли на борт мисс Мэри-Джен? Вы сами знаете, что он ни за что на свете не согласится взять на свою душу такой грех. Как же он поступит в таком случае? Понятное дело, он скажет: «Жаль, очень жаль, но пусть себе дела моей паствы идут как знают; раз Мэри-Джен могла заразиться свинкой с такими ужасными осложнениями, я обязан отсидеть здесь три месяца в ожидании, пока выяснится, не заразились ли остальные племянницы этой болезнью… Впрочем, мое дело сторона, если вы считаете благоразумнее всего рассказать вашему дядюшке Гарвею».

– За кого вы нас принимаете? Неужели вы считаете нас дурочками, способными сидеть у моря и ждать погоды, вместо того, чтобы ехать в Англию, где можно так весело проводить время? Мэри-Джен умная девочка и сумеет уберечься от заразы, а вы, сударь, болтаете чистейший вздор!

– Быть может, вы переговорите об этом с соседями?

– Этого еще только недоставало! Вы, дружочек, как я вижу, могли бы заткнуть хоть кого за пояс по части природной глупости! Неужели вы не понимаете, что соседи сейчас же передадут дядюшке решительно все, от слова до слова? Нет, нам придется никому про это не рассказывать!

– Ну что же, быть может, вы и правы… Да, по жалуй, что так…

– А все-таки дядюшка Гарвей будет, пожалуй, о ней беспокоиться. Надо объяснить ему, что Мэри отправилась куда-нибудь в гости.

– Таково было желание самой мисс Мэри-Джен. Она поручила мне сказать вам: «Пусть они поклонятся от меня дяде Гарвею, поцелуют его покрепче и сообщат ему, что я поехала за реку повидаться с мистером…» – как бишь его? Я, право, забыл фамилию богатого джентльмена, которого так уважал ваш дядюшка Питер. Он еще хотел…

– Вероятно, дело идет об Апторпе?

– Ну да, разумеется!.. Прах бы побрал здешние фамилии, их ни за что не упомнить! По крайней мере, я никак не могу их запомнить. Сестрица ваша просила сказать, что она поехала к Апторпам. Она хочет уговорить их приехать на аукцион и купить этот дом. Ей кажется, что покойному вашему дядюшке Питеру было бы приятнее, чтобы его дом достался лучше Апторпам, чем кому-нибудь другому. Она будет приставать к Апторпам, пока они не изъявят согласия приехать на аукцион. Сама мисс Мэри вернется сегодня же вече ром домой, если только не будет чувствовать себя очень усталой. Во всяком случае, завтра утром она будет дома. Она не велела рассказывать про Прокторов и просила упомянуть лишь про Апторпов, к которым заедет и в самом деле, так как намерена переговорить с ними о покупке дома. Я это знаю. Она сама ведь рассказывала мне об этом!

– Ну и прекрасно, – сказали девушки, отправляясь поджидать своих дядюшек, чтобы передать им от Мэри-Джен поклон и крепкий поцелуй и вместе с тем сообщить, что она отправилась хлопотать о про даже дома.

Все у меня было налажено превосходнейшим об разом. Я был уверен, что девицы Уилькс не проговорятся, так как им хотелось как можно скорее уехать в Англию. Королю и герцогу было приятнее знать, что Мэри-Джен хлопочет за городом об аукционе, чем видеть ее в городе, где доктор Робинсон мог ежеминутно представить ей какие-либо новые доказательства их обмана. Я был в прекраснейшем настроении и находил, что замечательно ловко провернул все дело. По всей вероятности, даже и Том Сойер был бы не в состоянии обделать его чище. Без сомнения, интрига у него вышла бы изящнее, но я по этой части не могу похвастать особенной художественностью, так как не получил надлежащей для этого подготовки.

Аукцион проходил на городской площади. Он начался уже под вечер, но шел вообще довольно бойко. Старый плут, разумеется, был на своем посту возле аукционера. Напустив на себя вид праведника, спустившегося на землю в кратковременный отпуск из рая, он подогревал усердие покупателей приветливыми замечаниями по их адресу, щедро пересыпанными коротенькими текстами из Священного Писания. Герцог, в свою очередь, превосходно разыгрывал свою роль глухонемого. Он весело гугукал, как новорожденный младенец, и приятно усмехался, зарабатывая себе таким путем общие симпатии.

Аукцион шел своим чередом, и мало-помалу все было продано, за исключением маленького свободного места на кладбище. Я в жизни своей не видывал такого жадины, как этот король. Ему непременно хотелось проглотить решительно все, а потому он принялся хлопотать о продаже также и этого участка, на который нашлись тоже любители. Пока они торговались, подошел к пристани пароход. Минуты две спустя на площадь высыпала с дикими криками, визгом и смехом густая толпа, из которой раздавались восклицания:

– Вот и оппозиционные кандидаты! Теперь наследники старика Питера Уилькса имеются у нас в двух экземплярах. Выбирайте любой, но во всяком случае платите деньги.

## Глава XXIX

Спорное родство. – Вопрос о почерке. – Татуирование. – Вырываем мертвеца из могилы. – Гек благополучно удирает.

Толпа привела с собой весьма представительного пожилого джентльмена и довольно представительного молодого джентльмена, правая рука которого висела на пере вязи. Шум, гам и смех, раздававшиеся при этом, нельзя передать никакими словами. Почтенным горожанам вся эта история, очевидно, казалась очень забавной. Мне лично дело представлялось, однако, нешуточным. Я думал, что герцогу и королю нелегко будет усмотреть тут какой-либо материал для шутки, и был убежден, что они сконфузятся и побледнеют. Оказалось, однако, что это было с моей стороны грубым заблуждением. Они и не думали смущаться или бледнеть. Герцог не подал даже вида, что по дозревает, в чем дело, а продолжал расхаживать, гугукая так весело и счастливо, словно кувшин, полный пахтанья. Что касается короля, то он глядел на новоприбывших так грустно, как если бы мысль о возможности встретиться с такими обманщиками и негодяями вызывала у него боль в сердце и резь в животе. Надо отдать справедливость королю: он превосходно играл свою роль. Многие из влиятельнейших горожан собрались вокруг короля, показывая таким образом, что держат его сторону. Новоприбывший пожилой джентльмен казался, в свою очередь, донельзя изумленным. Вскоре, однако, он за говорил, и я тотчас же убедился, что выговор у него чисто английский, а не такой, как у короля, хотя и король подделывался нельзя сказать чтобы очень плохо под настоящий английский выговор. Не могу в точности передать слова пожилого джентльмена, точно так же, как не в состоянии был бы и подражать его выговору. Обернувшись к толпе, он произнес маленький спич приблизительно следующего содержания:

– Все это является для меня совершенно неожиданным сюрпризом. Чистосердечно и откровенно при знаюсь, что не могу теперь же разъяснить надлежащим образом этот фарс, так как мне и брату не повезло. Он сломал себе руку, а наш багаж сдали по ошибке ночью в другом городе, в нескольких десятках верст отсюда, вверх по реке. Я, господа, Гарвей, брат Питера Уилькса, а это другой его брат, Уильям, глухонемой. Он не может теперь сколько-нибудь обстоятельно говорить даже знаками, так как теперь у него действует всего только одна рука. Однако же мы те самые лица, за которых себя выдаем, что я и докажу завтра или послезавтра, по получении багажа. До тех пор я ничего более говорить не стану, а буду жить здесь в гостинице и ждать.

Он ушел в сопровождении своего глухонемого (№ 2), а наш король расхохотался и насмешливо за метил:

– Бедняга сломал себе руку как нельзя более кстати для плута, которому пришлось бы говорить знаками, не обучившись предварительно этому искусству. Багаж сдан по ошибке в другом городе. Это, при существующих условиях, подстроено тоже очень ловко и очень остроумно.

Он расхохотался, и все последовали его примеру, за исключением человек трех-четырех или, быть может, даже полдюжины. В числе этих скептиков был, понятное дело, доктор Робинсон. Не смеялся также очень умный и проницательный на вид джентльмен, со старомодным ковровым саквояжем в руках. Этот джентльмен, только что прибывший с пароходом, беседовал, понизив голос, с доктором, причем оба они время от времени поглядывали на короля и много значительно кивали головами. Это был адвокат Лэви Белль, только что вернувшийся из Луисвилля. Особенно подозрительным показался мне также рослый здоровенный увалень, очень внимательно слушавший все, что говорил пожилой джентльмен. Затем он по дошел к королю и начал столь же внимательно слушать насмешливые его замечания. Когда король на конец замолчал, увалень этот неожиданно обратился к нему с вопросом:

– Послушайте-ка, однако, если вы в самом деле Гарвей Уилькс, вы, разумеется, можете сообщить, когда именно изволили приехать сюда, в город?

– За день до похорон, друг мой, – отвечал король.

– А в какое именно время дня изволили вы по жаловать?

– Вечером, примерно так за час или за два до захода солнца.

– На чем же именно соблаговолили вы сюда при быть?

– На «Сусанне Поуэль» из Цинциннати.

– Каким же образом могли вы тогда утром, в тот самый день находиться здесь, по соседству, близ мыска, на лодке?

– Меня утром вовсе не было близ мыска.

– Ну, это чистейшая ложь!

Некоторые из приятелей самозванца Гарвея тотчас же бросились к увальню, советуя ему не говорить подобным образом с пожилым человеком и священником.

– Таких священников, как он, вешают на осинах, – возразил увалень. – Уверяю вас, что это лжец и обманщик. За день до похорон он был возле мыска. Вам всем ведь известно, что я живу там, по соседству? Так видите ли, мы оба – я и этот мошенник – были там утром, в день перед похоронами. Я видел его собственными глазами. Он ехал на лодке с Тимом Коллинсом и каким-то мальчиком.

Доктор Робинсон тотчас же воспользовался этим намеком и спросил:

– Могли ли бы вы узнать, Гейнс, этого мальчика, если бы вам его теперь показали?

– Вероятно, мог бы, но ручаться не смею. А впрочем, вот он здесь. Я его узнаю как нельзя лучше!

Рослый дюжий увалень показывал действительно на меня. Доктор Робинсон тогда объявил:

– Почтеннейшие соседи! Не знаю, окажутся ли обманщиками новоприбывшие братья покойного Питера, но что касается этих двух, то, если они не самозванцы, я готов объявить себя во всеуслышание идиотом. Думаю, что нам следует во всяком случае глядеть за ними в оба. Надо, чтобы они не могли смыться, прежде чем мы надлежащим образом разъясним обстоятельства дела. Вот что, Гейнс и прочие мои господа соседи! Пойдемте-ка в гостиницу и сделаем им очную ставку с новоприбывшими Уильксами! Я убежден, что при этом выплывет что-нибудь наружу.

Приятелям короля это, должно быть, не доставило удовольствия, но большинство толпы пришло в теля чий восторг. Мы двинулись поэтому все вместе к гостинице. Солнце уже садилось. Доктор Робинсон вел меня все время за руку и был, вообще говоря, со мной очень добр, но при всем том не выпускал моей руки из своей.

Мы все собрались в большой общей зале. Доктор Робинсон, распорядившись, чтобы там зажгли не сколько свечей, послал за новоприбывшими. Перед тем, однако, он заметил, указывая на короля и герцога:

– Я бы не желал слишком сурово относиться к этим молодцам, но считаю их мошенниками и думаю, что у них могут оказаться соучастники. В таком случае, кто поручится за то, что упомянутые соучастники не улетучатся, прихватив с собой мешок с золотом, оставленный Питером Уильксом? В такой комбинации нет ничего невозможного. Если я ошибаюсь и эти господа честные люди, то они, без сомнения, согласятся немедленно же послать за деньгами и оставить деньги у нас на хранение до тех пор, пока не будет вполне доказано, что они и в самом деле родные братья покойного Питера.

Все единогласно признали предложение доктора справедливым. Я заключил отсюда, что наша шайка с самого же начала очутилась в безвыходном положении. Король нимало, однако, не смутился и, окинув всех присутствующих грустным взглядом, с большим спокойствием сказал:

– Я от души бы желал, господа, чтобы деньги оказались налицо, так как вообще не расположен ставить какие-либо препятствия искреннему, добросовестному и обстоятельному обсуждению всей этой несчастной истории. К сожалению, однако, денег этих теперь нет. Можете послать за ними и удостовериться в этом сами.

– Где же они тогда?

– Когда племянница отдала мне эти деньги на хранение, я спрятал их в соломенном матраце моей постели, так как считал это место надежным. Пред полагая скоро отсюда уехать, я не хотел класть деньги в банк на несколько дней. Дело в том, что, не зная истинного характера негров, мы считали их такими же честными, как и обыкновенную прислугу в Англии. Между тем негры стащили у меня мешок с деньгами на следующее же утро, пока я прощался с покойным братом. После того, как вам известно, негры были проданы, а так как я не заметил пропажи, то они благополучно уехали отсюда, захватив с собой все шесть тысяч долларов. Мой лакей может подтвердить вам все это, джентльмены.

Заявление это было встречено со стороны доктора и нескольких других джентльменов многочисленными «ого!». Очевидно, никто не считал его заслуживающим полного доверия. Один из присутствующих осведомился у меня, видел ли я, как негры воровали деньги. Я, разумеется, ответил, что видел только, как они потихоньку выходили из комнаты и поспешно спу скались на цыпочках вниз. У меня это не вызвало тогда никаких подозрений, так как я думал, что они боялись разбудить моего господина и старались уйти, чтобы не получить от него нагоняй. Никаких других вопросов мне не задавали, и я полагал, что меня оставят уже совершенно в покое, когда вдруг доктор обернулся ко мне и спросил:

– Ну, а вы тоже англичанин?

– Да, – отвечал я.

Доктор и некоторые другие из присутствующих расхохотались и объявили, что я просто-напросто, без зазрения совести, всех их морочу.

Затем приступили к настоящему следствию с пере крестным допросом. Проходил час за часом, а между тем никто не заикался об ужине и, по-видимому, даже не вспомнил о нем, хотя бы на мгновенье. Следствие велось, надо отдать должное, очень ловко, и нам приходилось довольно-таки жутко. Прежде всего сняли показания с короля, а затем с пожилого новоприбывшего джентльмена. Все, кроме немногих оболтусов, составившись себе предвзятое мнение, должны были убедиться, что новоприбывший пожилой джентльмен говорит правду, а наш король врет, как сивый мерин. Под конец принялись опять за меня и заставили рас сказывать про Англию и английских Уильксов. Король бросил на меня украдкой многозначительный взгляд, указывавший, в каком именно смысле надлежало говорить. Я начал распространяться про Шеффильд, на шу жизнь там и тому подобное, но не успел еще особенно много рассказать, как доктор Робинсон принялся уже смеяться, адвокат же Лэви Белль прервал меня замечанием:

– Садись-ка лучше, дружочек; я бы на твоем месте даже и не стал бы играть свою роль с таким усердием. Вижу, что ты не привык лгать и что ложь у тебя выходит не особенно гладко. Это происходит у тебя, впрочем, лишь от недостатка в практике. Со временем, может быть, и преуспеешь в этом!

Я не счел этот комплимент достаточно для себя лестным, но был очень рад, что меня временно оставляли в покое.

Доктор, очевидно, хотел что-то сказать. Обернувшись к адвокату, он начал:

– Если бы вы, Лэви Белль, были с самого начала в городе…

Король протянул адвокату руку и прервал речь доктора восклицанием:

– Как я рад, что свиделся, наконец, со старым другом покойного моего брата! Он так часто упоминал о вас в своих письмах.

Оба джентльмена обменялись рукопожатиями. Адвокат улыбался и был, по-видимому, очень доволен. Переговорив друг с другом, они отошли в сторону и продолжали беседовать о чем-то, понизив голос. Под конец адвокат добавил уже совершенно громко:

– На этом мы и покончим. Вы дадите мне ордер, и я пошлю его вместе с ордером вашего брата. Тогда все недоразумения тотчас же рассеются.

Раздобыв бумагу и перо, король сел к столу, склонив голову набок, и, усиленно гримасничая, что-то такое нацарапал, а затем передал перо герцогу, который в первый раз тогда показался мне сконфуженным и огорченным. Тем не менее он взял перо и написал, что требовалось. Обращаясь тогда к новоприбывшему пожилому джентльмену, адвокат сказал:

– Не угодно ли будет вам и вашему брату написать парочку строк и подписаться под ними.

Пожилой джентльмен исполнил желание адвоката, но никто не мог разобрать, что именно он написал. Адвокат, казавшийся до чрезвычайности удивленным, воскликнул:

– Признаться, я нахожусь в величайшем недоумении!

Вытащив из кармана пачку старых писем, он принялся рассматривать их и сличать с почерком пожилого джентльмена. Результаты исследования, очевидно, по казались ему неудовлетворительными. Он объявил:

– Это старые письма Гарвея Уилькса. Здесь перед нами образчики почерка молодцов, выдающих себя за братьев покойного Питера, причем каждому ясно, что почерки эти не имеют ничего общего с письмами. (Король и герцог были как нельзя более раздражены и сконфужены, убедившись, что адвокат подцепил их на удочку.) В то же время, однако, вглядываясь в почерк новоприбывшего пожилого джентльмена, легко убедиться, что письма Гарвея Уилькса писаны не им. Собственно говоря, он даже не умеет писать, а ставит только какие-то каракули. Кроме того, здесь имеется еще несколько писем…

Новоприбывший пожилой джентльмен прервал адвоката, воскликнув:

– Позвольте представить мне некоторые объяснения. Никто не может разбирать мою руку, за исключением брата, который и переписывает начисто все мои письма. Моего почерка вы до сих пор вовсе не знали, а видели только почерк брата.

– Ну, что же, это можно будет проверить, – сказал адвокат. – У меня здесь несколько писем Уильяма. Если бы вам удалось заставить его написать парочку строк, мы могли бы сравнить…

– К сожалению, он не умеет писать левой ру кой, – возразил пожилой джентльмен. – Если бы правая его рука была здорова, вы бы убедились, что он писал и свои собственные, и мои письма. Потрудитесь сравнить те и другие, и вы тотчас же убедитесь, что они написаны одним почерком.

Адвокат сравнил письма Уильяма и Гарвея.

– Пожалуй, что так, – сказал он, – почерк у обоих братьев один и тот же или, по крайней мере, представляет такое сильное сходство, какого мне никогда не случалось перед тем видеть. Ну, что же, тут ничего не поделаешь! Я думал было, что мы напали на след окончательного разрешения спорного вопроса, но вышло на поверку, что этот след отчасти опять затерялся. Как бы то ни было, фактически уже доказано, что эти двое молодцов во всяком случае не Уильксы. – При этом он кивнул головой по направлению к королю и герцогу.

Пойманный, как говорится, с поличным, король должен был бы, по-видимому, повиниться. Вместо того, однако, старый дурак продолжал упрямиться. Он утверждал, будто сличение почерков произведено было неправильно, так как его брат Уильям – величайший шутник на свете и нарочно исказил свой почерк. Как только Уильям взялся за перо, сейчас же можно было подметить, что он собирается выкинуть какую-нибудь шутку. Постепенно разгорячаясь, король продолжал без умолку говорить на эту тему, так что под конец как будто и сам уверовал в справедливость своих слов. Новоприбывший пожилой джентльмен внезапно остановил поток его красноречия заявлением:

– Знаете ли что? Мне пришла в голову одна мысль: нет ли здесь кого-нибудь, помогавшего омыть в последний раз тело покойного моего бр… Питера Уилькса?

– Я и Аб Турнер вдвоем обмывали и одевали покойника. Оба мы здесь!

Обратившись тогда к королю, пожилой джентльмен спросил:

– Быть может, вы, сударь, соблаговолите мне сказать, что именно было вытатуировано у него на груди?

Клянусь всеми чертями, что королю пришлось сделать над собою большое усилие, чтобы сохранить хладнокровие и присутствие духа при таком неожиданном и сногсшибательном вопросе. Я, признаться, рассчитывал, что он рухнет наземь, словно подмытая водой окраина береговой кручи. Заметьте себе, что подобный вопрос был рассчитан на то, чтобы свалить с ног решительно каждого неподготовленного к нему человека. Как прикажете, в самом деле, узнать, что именно красуется на груди у незнакомого мне человека, которого я во всю свою жизнь не видал голым? Король слегка побледнел, так как был не в силах этому воспрепятствовать. В большой общей зале гостиницы на ступила зловещая тишина. Все присутствующие инстинктивно нагнулись слегка вперед и пристально глядели на него. Я мысленно сказал самому себе:

«Ну, теперь дело кончено; созна́ется, так как не стоит больше притворяться. Все равно нельзя ведь выкрутиться!» Не тут-то было. Трудно и поверить, но он все-таки не покаялся. Думаю, что он рассчитывал морочить соседей покойного Питера до тех пор, пока не доведет их до совершенного утомления, в надежде, что они под конец разойдутся и предоставят таким образом ему и герцогу возможность дать тягу. Должно быть, это именно у него имелось в виду, когда он принялся опять улыбаться и ответил:

– Гм… это очень щекотливый вопрос! Да, сударь, я могу вам сказать, что именно было на груди у Питера. Представьте себе, что он счел нужным украсить себя узенькой тоненькой голубою стрелкою, которую можно разглядеть только с самого близкого расстояния. Ну, что вы скажете мне на это, господа?

Я в жизни своей не видал человека, способного лгать таким уверенным тоном.

Новоприбывший пожилой джентльмен проворно обернулся к Турнеру и его товарищу. Глаза его свер кали таким огоньком, как будто он рассчитывал, что король на этот раз уже не вывернется. Он воскликнул:

– Вы слышали ведь, что он сказал? Позвольте теперь спросить, видели ли вы такую стрелу на груди у Питера Уилькса?

– Нет, не видали.

– Прекрасно! Теперь я расскажу вам, что именно вы должны были видеть на груди у Питера. Там вы резаны были мелкими буквами инициалы «П. Б. У.» с черточками между ними, вот так, – он начертил эти буквы карандашом на кусочке бумаги. – Буквы эти, без сомнения, должны были порядком поблекнуть, но все-таки, надо полагать, их можно было разглядеть. Ну, видели вы их?

Оба ответили опять в один голос:

– Нет, не видали. Мы не заметили на груди у Питера ровнехонько никаких рисунков или вензелей.

Все присутствовавшие признали следствие законченным и единогласно воскликнули:

– И те, и другие мошенники! Всего лучше будет окунуть их в реку и утопить там, или же вымазать дегтем, обсыпать перьями и выгнать палками из города. – Поднялся тут страшный крик, шум и гам, вы званный обнаружившимся разногласием относительно того, как разделаться с самозванными наследниками Питера Уилькса. Тем временем адвокат вскочил на стол и принялся орать во все горло:

– Джентльмены! Почтеннейшие джентльмены! Позвольте вам сказать словечко, одно только словечко! Слушайте же… У нас имеется средство узнать истину! Пойдемте на кладбище, выроем тело и осмотрим его!

Это предложение всем чрезвычайно понравилось. Повсюду раздались крики «ура!». Все собирались от правиться тотчас же гурьбою на кладбище, но адвокат и доктор сдержали этот порыв, воскликнув:

– Постойте минуту, остановитесь! Схватите-ка за шиворот этих четырех молодцов и мальчика. Их надо свести тоже на кладбище!

– Понятное дело, надо! Ничего лучше и не при думаешь! – вскричала толпа. – Если на груди Питера не окажется никаких отметок, мы расправимся с ними всеми судом Линча!

Смею сказать, что я не на шутку перепугался. Тем не менее, улепетнуть не было ни малейшей возможности. Нас всех схватили и повели прямо на кладбище, находившееся близ берега реки приблизительно в полутора милях вниз по течению. Весь город шел за нами следом, так как мы порядком-таки шумели, а время было еще не особенно позднее. Часы недавно только пробили девять.

Проходя мимо нашего дома, я искренне раскаивался в том, что отослал мисс Мэри-Джен из города. Если бы она была дома, мне стоило бы только подать ей знак и она сейчас же явилась бы ко мне на помощь, разоблачив вместе с тем самозванных своих дядюшек – короля и герцога.

Мы шли по береговой дороге с таким криком и шумом, как если бы представляли собой стаю разозлившихся диких кошек. Словно для увеличения ужаса и без того уже неприятной обстановки, небо все более омрачалось тучами. Молнии принялись сверкать все чаще, и ветер зловеще завывал между листвой. Мне никогда еще не доводилось чувствовать себя в таком затруднительном и опасном положении. Я испытывал такое ощущение, как если бы меня оглушили ударом по голове. Все устраивалось совершенно иначе, чем я рассчитывал. Вместо того чтобы разоблачить мошенников тогда именно, когда я признаю это для себя наиболее удобным, и оказаться в роли постороннего зрителя, так как Мэри-Джен, во всяком случае, выручила бы меня при окончательной развязке, мне приходилось теперь играть самому очень незавидную роль. Между мною и внезапной смертью стоял теперь толь ко рисунок стрелы на груди покойного. Если там стрелы не найдут, то…

Мысль эта была для меня положительно невыносимой, я не мог думать ни о чем ином. Тем временем становилось все темнее. Вся обстановка была как нельзя более подходящей для того, чтобы дать тягу, но рослый здоровенный увалень Гейнс держал меня за руку. Вырваться от него было так же трудно, как высвободиться, например, из рук великана Голиафа. Он был в таком возбуждении, что шагал вперед с быстротою скорохода. Мне приходилось бежать, чтобы следовать за ним.

Дойдя до кладбища, толпа мгновенно хлынула туда и залила его словно волною реки, вышедшей из берегов. У могилы Питера оказалось, что заступов и лопат при нас имеется во сто раз больше, чем нужно. Никому, однако, не пришло в голову захватить с собой фонарь. Несколько молодцов тотчас же принялись раскапывать могилу под блеск сверкавшей временами молнии. Другой доброволец вызвался сбегать за фонарем в соседний дом, находившийся приблизительно в полумиле отсюда.

Работа в рыхлой земле продвигалась очень быстро, несмотря на то, что становилось все темнее. Под конец хлынул дождь. Ветер завывал все ужаснее, и молнии сверкали все ярче. Гром грохотал у нас над самыми головами, но все были до такой степени заняты, что ни кто не обращал на это ни малейшего внимания. На мгновение становилось светло, как днем. При ослепи тельном блеске молнии можно было ясно различить каждое лицо в громадной толпе, заполнившей собою кладбище. Я видел совершенно явственно кучи грязи, которые выбрасывали лопатами из могилы. В следующее мгновенье все снова скрывалось в непроглядном мраке.

Наконец гроб вырыли из могилы и начали отвертывать винты, которыми прикреплена была крышка. Тогда началась опять страшная давка, так как всем хоте лось подойти как можно ближе. Мрак, окутывавший решительно все кругом, придавал этой толкотне и давке, по крайней мере для меня лично, еще более страшный, удручающий характер. Гейнс, стараясь протискать ся сквозь толпу, тащил меня за собой и сжимал мою руку до боли. Он делал это, по-видимому, совершенно инстинктивно, так как был сам до того возбужден, что, без сомнения, окончательно забыл о моем присутствии. Он страшно задыхался и тяжело дышал.

Внезапно сверкнувшая молния облила на мгновение все кладбище ослепительно ярким сиянием. При этом кто-то из стоявших близ самого гроба воскликнул:

– Вот так штука!.. Провалиться мне в тартарары, если мешок с золотом не лежит на груди у покойника!

Подобно всем присутствующим, Гейнс вскрикнул, выпустил мою руку и стремительно бросился вперед, чтобы прочистить себе дорогу к гробу и взглянуть собственными глазами на такое чудо. Понятно, что я, не теряя времени, ускользнул и, несмотря на густой мрак, поспешно выбрался на дорогу.

Никто не обращал на меня ни малейшего внимания. Я улепетывал бегом, хотя на дороге никого, кроме меня, не было, если не принимать в расчет мрак, такой густой, что в нем можно было бы, казалось, повесить топор. Впрочем, сквозь этот мрак сверкали временами молнии и беспрерывно лил дождь среди гудевшего ветра и бурных раскатов грома. Смею уверить, что темная ночь и гроза доставляли мне в данном случае величайшее удовольствие.

Добежав до города, я убедился, что улицы совершенно пусты, так как местные жители, оставшиеся дома, не решались выходить в такую грозу. Это мне было, если можно так выразиться, как нельзя на руку. Я не имел надобности пробираться разными закоулками, а пустился бегом прямо по главной улице. Приближаясь к нашему дому, я начал в него вглядываться. Там было, однако, темно, и меня охватило, сам не знаю почему, грустное разочарование. Но вот в последнее мгновение, когда я пробегал как раз мимо, появился в окне у Мэри-Джен яркий свет условленного нами сигнала. Она зажгла свечу и поставила ее на окно. Кровь внезапно хлынула к моему сердцу с такой силой, что оно грозило разорваться. В следующее мгновение дом и весь город остались за мною во мраке. По-видимому, мне в этой жизни никогда не суждено побывать там вторично. Могу сказать толь ко, что Мэри-Джен лучшая из девушек, с которыми мне вообще доводилось встречаться. Ни у одной из них не оказывалось такого доброго, честного, энергичного характера. Оставив позади себя город и про бежав вдоль берега вверх против течения достаточно далеко, чтобы можно было без особенных усилий до браться оттуда до песчаной косы, где был спрятан наш плот, я начал тщательно высматривать лодку, которую можно было бы позаимствовать. При свете блеснувшей молнии мне удалось разглядеть челн, привязанный просто-напросто веревкой, тогда как большинство других лодок были на цепи. Песчаная коса находилась далеко от берега, как раз посередине реки, но я не терял времени и добрался до нее очень проворно. Причалив к плоту, я почувствовал себя до такой степени утомленным, что охотно бы в растянулся и попытался тотчас же отдышаться. Я этого, однако, не сделал и, вскочив на плот, немедленно вскричал:

– Живее, Джим, пошевеливайся! Отчаливай скорее!.. Слава Богу, мы от них избавились…

Джим немедленно оттолкнул плот от песчаной косы и, не помня себя от радости, направился ко мне с рас простертыми объятиями. В это мгновение сверкнула молния, ярко осветившая его лицо, и я до такой степе ни испугался, что, потеряв равновесие, упал за борт. Я совершенно забыл, что он изображал собою престарелого короля Лира и утопленника араба в одном лице. Внезапно увидев его, я до такой степени перепугался, что ноги у меня подкосились. К счастью, Джим не медленно вытащил меня из воды, принялся меня ласкать, обнимать, прижимал меня к своему сердцу, и т. д. и т. д. Вообще, он был несказанно рад тому, что я вернулся и что мы благополучно освободились наконец от короля и герцога. Я прервал его радостные возгласы заявлением:

– Повремени маленько! Отложим это до завтрака. Теперь отвязывай живее причал и пусти плот по течению.

Спустя каких-нибудь две секунды мы уже действительно плыли вниз по реке. Я лично испытывал величайшее удовольствие, сознавая, что мы опять свободны на широком просторе могучей реки, где никто не стесняет более нашей свободы. Я невольно под прыгнул от радости и, привскочив, прищелкнул не сколько раз каблуками в воздухе. Проделав этот интересный маневр три раза, я уловил, однако, хорошо знакомый мне звук и, задержав дыхание, начал прислушиваться. Мгновение спустя над водой опять сверкнула молния, и я действительно увидел обоих негодяев, плывших к нам на лодке. Они как раз налегали на весла и поворачивали лодку прямо к нам. Это были король и герцог.

Я бросился тогда навзничь, прямо на палубу и в отчаянии отказался от всякой борьбы с судьбою. Мне стоило больших усилий удержаться при этом от слез.

## Глава XXX

Собираются учинить надо мной расправу. – Ссора. – Могущественный довод.

Как только лодка пристала к плоту, король подо шел ко мне и, встряхнув меня за шиворот, сказал:

– Ты, значит, хотел от нас удрать, щенок? Уж не надоело ли тебе наше общество?

Я возразил на это:

– Нет, ваше величество, вовсе нет! Пожалуйста, не трогайте меня, ваше величество…

– Ну, в таком случае живо говори: какой именно был у тебя умысел, или я вытряхну из тебя все нутро!

– Клянусь честью, я расскажу вам всю правду и ничего не скрою от вашего величества. Человек, которому меня сдали на руки, был очень добр ко мне и рассказывал, что в прошлом году у него умер сынишка, как раз одних лет со мной. Ему было жаль видеть такого же мальчика в опасном положении. При известии, что мешок с золотом оказался в гробу, все бросились к могиле, а человек, который должен был меня сторожить, воспользовался этим, отпустил меня, шепнув: «Ну, теперь улепетывай живее, если не хочешь быть повешенным!» Я не заставил повторять себе это дважды и бежал во всю прыть вдоль берега до тех пор, пока не нашел подходящий челнок. Приплыв к плоту, я попросил Джима отчаливать как можно ско рее, опасаясь, что меня нагонят и повесят. Я высказал Джиму при этом мои опасения, что вы и герцог навряд ли останетесь в живых. Нам обоим с Джимом очень взгрустнулось при этой мысли. Потом, увидев, что вы плывете к нам, я очень обрадовался. Можете спросить, если угодно, об этом Джима.

Негр подтвердил справедливость моих слов, но ко роль приказал ему молчать и возразил:

– Так я этому и поверю… Не на таковского на пали! – а затем принялся снова трясти меня за шиворот и объявил, что чувствует сильнейшее желание меня утопить. Герцог счел нужным тогда вмешаться в дело и объявил:

– Оставьте мальчика в покое, старый вы идиот. Разве вы поступили бы иначе на его месте? Да и теперь, когда вам удалось освободиться, наводили вы о нем, что ли, справки? Я этого, признаться, не упомню!

Король оставил меня тогда в покое, но принялся проклинать на чем свет стоит город и все его население. Герцогу это опять-таки не понравилось.

– Вы бы, черт возьми, лучше выругали хорошенько себя самого, так как вполне заслуживаете прова литься в самую что ни на есть преисподнюю, – заметил он. – Вы тут с самого начала держали себя очень неблагоразумно и всю свою роль играли из рук вон плохо, за исключением действительно замечательного хладнокровия, выказанного вами в последнем действии. Спокойная беззастенчивость, с которой вы утверждали, что на груди у Питера вырезана тоненькая голубая стрела, заслуживает и в самом деле величай шей похвалы. Это была гениальная идея, выполненная к тому же с величайшим апломбом. Ей именно мы и обязаны своим спасением. Не приди вам в голову эта блестящая мысль, нас задержали бы до прибытия багажа настоящих английских Уильксов, и тогда нам не удалось бы отвертеться от тюрьмы. Благодаря вашей изобретательности все городское население бросилось вместе с нами на кладбище, где мешок с золотыми оказал нам еще большую услугу. Если бы эти дураки не пришли в такое возбуждение и не забыли про все на свете в своих попытках пробиться в первые ряды, чтобы взглянуть на этот благодетельный мешок, нам пришлось бы спать эту ночь в тугих галстуках, более прочных, чем желательно.

С минуту длилось молчание, в продолжение которого оба негодяя были, по-видимому, погружены в глубокие думы. Затем король как-то машинально про говорил:

– Гм, мы-то воображали себе, что мешок с золотом украден неграми!

Я невольно вздрогнул всем телом.

– Да, – сказал герцог медленно и с расстановкой, придавая своим словам умышленно саркастическое выражение, – мы воображали!..

Помолчав еще с полминутки, король присовокупил:

– По крайней мере, я могу сказать это про себя.

В ответ на это герцог процедил сквозь зубы:

– То же самое я мог бы сказать про себя!

Король, начинавший, по-видимому, сердиться, спросил раздраженным тоном:

– Послушайте, Бильджуатер, на что именно изволите вы намекать?

Герцог, в свою очередь, возразил:

– Если уж на то пошло, быть может, мне позволительно будет осведомиться, на что именно вы изволите намекать?

– Такой вопрос, признаться, очень меня удивляет, – весьма насмешливо заметил король. – Кто знает, впрочем, быть может, вы тогда находились в состоянии невменяемости? Чего доброго, вы лунатик!

Эти ехидные намеки окончательно взорвали герцога. Он воскликнул:

– Охота вам молоть такой вздор! Неужели вы меня считаете за окончательного дурня? Уж не воображаете ли вы, что я не знаю, кто именно спрятал деньги в гроб?

– Я уверен, милостивейший государь, что вы знаете, так как сами положили их туда!

– Это наглая ложь! – вскричал герцог, бросившись на короля, который немедленно же принялся вопить:

– Руки прочь!.. Пожалуйста, полегче, вы меня за душите… Беру все сказанное назад!

Герцог, продолжая держать короля за горло, воз разил:

– Ладно, но только извольте сознаться прежде, что вы сами спрятали деньги в гроб, рассчитывая по истечении некоторого времени удрать от меня, вернуться сюда, вырыть их из могилы и прикарманить себе целиком.

– Обождите минутку, герцог, и потрудитесь ответить мне честно и откровенно на один вопрос: если вы не прятали мешок с золотом в гроб, скажите это и я вам поверю и сознаюсь в неосновательности всех моих подозрений.

– Этакий, однако, старый негодяй!.. Еще притворяется, будто не знает, что я и в самом деле тут ни при чем.

– Ну ладно, я вам верю. Ответьте мне теперь еще на один вопрос, но только, пожалуйста, не сходите с ума и не жмите меня так крепко за горло! Разве у вас не было намерения прикарманить эти деньги и спрятать их в надежное место?

Герцог, помолчав немного, ответил:

– Ну, что же, не все ли равно, имелись у меня такие мысли или же нет? Суть дела в том, что я не приводил их в исполнение. Напротив, у вас не только имелся такой замысел, но вы его также и выполнили…

– Чтобы мне сейчас же умереть на месте, если я спрятал деньги, герцог! Честное слово, я этого не делал. Не скажу, чтобы у меня не было такой мысли, так как она имелась у меня в действительности, но вы… то есть, я хотел сказать, кто-то другой меня опередил…

– Это наглая ложь! Вы сами спрятали мешок с золотом в гроб. Извольте сейчас же сознаться в этом, или…

У короля в горле послышался зловещий клокот. Наконец, улучив мгновенье, когда пальцы герцога слегка разжались, он воскликнул:

– Довольно, я сознаюсь!

Я очень обрадовался, услышав это добровольное признание, и стал себя чувствовать с тех пор гораздо спокойнее. Герцог, в свою очередь, оказался тоже вполне удовлетворенным. Он перестал душить короля и, убрав руки прочь, сказал:

– Если вы вздумаете опять когда-либо запираться, я вас просто-напросто утоплю. Вы так мерзко вели себя во всей этой истории, что теперь вам совершенно уместно сидеть здесь и хныкать, словно малолетний ребенок. Вы, сударь, просто-напросто бездонная бочка или выживший из ума страус, которому непременно хочется все проглотить. Между тем я постоянно относился к вам с таким доверием, как к родному отцу. Как вам не совестно было стоять и слушать, что в краже денег обвиняли бедняжек негров? Вы знали, что они были не виноваты в этом ни душой, ни телом, а между тем не сочли нужным сказать ни единого слова в их защиту! А какую смешную роль заставили вы разыграть меня! Ведь я до того опростоволосился, что и в самом деле поверил этой дребедени! Черт бы вас побрал!.. Теперь я понимаю, отчего вам так хотелось пополнить дефицит. Вы желали прикарманить также и денежки, заработанные мною на «Небывальщине» и разных других штуках. Вам угодно было заграбастать себе все!..

Король, не успевший еще окончательно отдышаться, робко заметил:

– Вспомните, однако, герцог. что предложение пополнить дефицит сделано было не мною, а вами самими.

– Замолчите, пожалуйста! Я не хочу больше слышать про эту постыдную историю! – объявил герцог. – Вы потрудились бы лучше сообразить, какие барыши вышли теперь из всего этого для вас самих? Наследники получили не только все свои деньги обратно, но также и все наши деньги, за исключением ничтожных грошей, уцелевших каким-то чудом. Ложитесь теперь в постель и потрудитесь не упоминать более никогда в жизни про этот дефицит.

Король, смиренно поджав хвост, отправился в шалаш и, чтобы хоть сколько-нибудь утешиться, вытащил там из-под постели свою бутылку. Герцог вскоре последовал его примеру и тоже прибегнул к бутылке. Полчаса спустя оба они стали опять закадычными друзьями. Чем более одолевал их хмель, тем теснее становилась их взаимная дружба. Наконец, оба они заснули в объятиях друг друга и принялись громко храпеть. Во время дружеских излияний оба они до чрезвычайности размякли; но я заметил, что король остался до такой степени убежденным могущественными доводами герцога, что и не думал более запираться в попытке похищения мешка с золотом. Понятно, что я сам почувствовал себя после того тоже спокойным и довольным. Разумеется, когда король и герцог крепко заснули и принялись храпеть, мы с Джимом начали беседовать и я рассказал ему все как было.

## Глава XXXI

Зловещие замыслы. – Исчезновение Джима. – Известия о нем. – Старинные воспоминания. – Глупая история. – В глубь страны.

В продолжение нескольких дней мы не останавливались более в городах, а плыли все прямо вниз по течению. Мы с Джимом забрались теперь далеко на юг, в теплые края, и находились на значительном расстоянии от своего родного края. Начали попадаться уже деревья, поросшие испанским мхом, который свешивался с ветвей вниз, образуя на них длинные седые бороды. Мне впервые довелось тогда видеть этот мох, придающий южным лесам такой торжественный и без отрадный вид. Считая себя теперь вне опасности, король и герцог занялись снова грабежом прибрежных селений.

Прежде всего они прочли публичную лекцию о трезвости, но она принесла им так мало барышей, что на собранные за вход деньги лекторам не удалось даже напиться допьяна. В другом селении они попытались давать уроки танцев, но так как не смыслили сами по этой части ни бельмеса, то при первых же сделанных ими прыжках, которым мог бы позавидовать кенгуру, публика ворвалась в сарай, где они показывали свое искусство, и торжественно выгнала их из города. В следующий раз они пытались давать уроки красноречия, но слушатели по прошествии не скольких минут встали, осыпали их ругательствами и предложили им как можно скорее убираться к черту. Король и герцог пытались затем выступать в ролях: миссионеров, гипнотизеров, врачей, предсказателей будущего и т. п., но счастье как будто их совершенно по кинуло. Под конец они отказались от дальнейшей борьбы с судьбою и молча лежали на плоту по несколько часов кряду. Очевидно, они о чем-то думали, но не вы сказывали своих мыслей. Несомненно также, что мысли были самого грустного и отчаянного свойства.

С течением времени, однако, в поведении короля и герцога обнаружилась некоторая перемена. Они си дели теперь преимущественно в шалаше и конфиденциально беседовали там по два и по три часа кряду шепотом друг с другом. Мы с Джимом стали чувствовать себя тогда не в своей тарелке. Последовавшая перемена положительно нам не нравилась. Мы реши ли, что наши пассажиры обдумывают худшее, чем когда-либо, дьявольское предприятие. Раскидывая умом, мы наконец пришли к убеждению, что они собираются ограбить какой-нибудь жилой дом, или магазин, или же заняться изготовлением фальшивой монеты и т. п. Это нас до такой степени напугало, что мы с Джимом решили ни за что на свете не принимать участия в их проделках. При первом же подозрении мы распростимся со своими пассажирами и улепетнем, и пусть они занимаются чем хотят. Однажды рано утром мы спрятали плот в надежном месте, милях в двух ниже несчастной маленькой деревушки, называвшейся Пиксвиллем. Король отправился на берег, предписав нам оставаться на плоту и ждать его возвращения. Он уверял, что сходит в селение навести справки, не дошел ли туда как-нибудь слух о «Королевской Небывальщине».

«Ну, нет, меня не проведешь! – говорил я самому себе. – Знаю, что вы замышляете ограбить там кого-нибудь, в случае чего, быть может, даже со взломом! Что ж, попытайте счастья! Воображаю себе, как вы удивитесь, когда, вернувшись сюда с грабежа, не найдете здесь никого и ничего более? То-то будете ломать голову, спрашивая себя, куда могли деваться мы с Джимом и плотом?» Король объявил, что если не вернется к полудню, то это должно означать, что все обстоит благополучно. В таком случае мне и герцогу надо будет тоже сходить на берег.

Мы втроем, т. е. герцог, я и Джим, остались на плоту. Герцогу не сиделось на месте. Он был в самом кислом настроении и страшно злился. Он все время бранил меня и Джима. Мы не могли ему угодить положительно ничем, так как он привязывался ко всяким мелочам. Это подтверждало мое убеждение в том, что он с королем замышлял что-то недоброе. Поэтому я до чрезвычайности обрадовался, когда к наступлению полудня король не вернулся на плот. Без сомнения, предстояла какая-нибудь перемена, в результате которой я и Джим освободимся, пожалуй, от неудобных наших пассажиров. Мы с герцогом отправились в селение и принялись там разыскивать короля. Под конец мы действительно его нашли в задней комнате трактирчика самого низкого пошиба. Он был пьян в стельку и сидел в толпе разных шалопаев, которые поддразнивали его ради развлечения. Он отвечал им бранью и проклятиями, но дошел до такой степени опьянения, что был уже не в силах держаться на ногах, и мы не могли ничего с ним поделать. Герцог под конец рассердился и обозвал его старым дурнем. Король отвечал на это энергичной бранью. Воспользовавшись ссорой, завязавшейся между обои ми мошенниками, я ускользнул из трактира и принялся улепетывать во всю прыть по прибрежной до роге, бежав с быстротою лани, так как видел возможность отделаться теперь раз и навсегда от короля и герцога, решив в сердце своем, что им не скоро вы падет случай свидеться со мною и негром. Прибежав запыхавшись к тому месту, где мы спрятали плот, я вне себя от радости крикнул:

– Отвяжи его, Джим! У нас теперь все обстоит благополучно!

Ответа никакого не было, и никто не выходил из шалаша.

Джим куда-то исчез. Громко позвав его раз-другой, я принялся бегать по лесу и кликать Джима, но все было тщетно. Старик Джим пропал без вести. В от чаянии я сел наземь и расплакался, так как положи тельно не мог удержаться от слез. Я понимал, однако, всю бесполезность сидения на месте, а потому тотчас же встал и вышел на дорогу, стараясь обдумать, каким именно образом надлежит мне поступить при таких обстоятельствах. Там я встретился с мальчиком и осведомился, не видел ли он приезжего негра, одетого так-то и так-то? Он отвечал:

– Видел!

– Где же именно?

– Там, милях в двух ниже, около фермы Сайльса Фельпса. Это беглый негр, и они его изловили. Вы его ищете, что ли?

– Понятное дело, нет! Час или два тому назад я встретился с ним здесь в лесу, и негр пригрозил вырезать у меня печенку, если я вздумаю кричать, а затем приказал мне лечь и не сходить с места. Я так и сделал. С тех пор я все время сидел здесь, не смея уйти.

– Ну, теперь вам нечего более опасаться. Негра поймали. Он сбежал с одной из южных плантаций.

– А ведь выгодная афера поймать беглого негра?

– Понятное дело, выгодная. За его поимку обещана награда в двести долларов. Это все равно что поднять деньги, валяющиеся на дороге.

– Да, именно так! Я бы мог сам заработать эти деньги, если бы был немного постарше, так как пер вый его увидел. Кто же именно задержал этого негра?

– Какой-то пожилой мужчина из нездешних. Он продал за сорок долларов свои права на вознаграждение, так как ему самому надо безотлагательно от правиться куда-то вверх по реке. Он теряет из-за этого ровнехонько сто шестьдесят долларов. Клянусь чем угодно, что я лучше согласился бы ждать хоть целых семь лет.

– Я поступил бы совершенно так же, как и вы! – подтвердил я. – Быть может, впрочем, что этот пожилой господин себе на уме и продал свои права так дешево оттого только, что за них больше и получить нельзя? А что если с этим негром что-нибудь да не чисто?

– Ну, нет, тут дело велось начистоту. Я сам видел объявление, в котором описаны в точности все при меты беглого негра. Его изобразили там до того обстоятельно, как если б имелось в виду снять с него портрет. Там пропечатано даже, что он сбежал с такой-то именно плантации, маленько пониже Нью-Орлеана. Нет, черт возьми, Фельпс сделал тут выгодную спекуляцию. Можете чем угодно ручаться, что он не останется в убытке. Не угостите ли вы меня жвачкой табаку?

Жвачки у меня не оказалось, а потому мой собеседник ушел, оставив меня наедине с моими мыслями. Я вернулся на плот и уселся в шалаше, чтобы обдумать свое положение, но все мои усилия остались тщетными. Я ворочал своими мозгами так усиленно, что у меня даже голова разболелась, но все-таки не пришел ни к какому результату и не мог придумать, каким образом выручить Джима из беды. После такого долгого путешествия и после всего сделанного нами для этих негодяев все сразу рушилось и погибло единственно лишь оттого, что этим бессовестным людям пришло в голову сыграть с Джимом такую подлую шутку. Они сделали его опять на вечные времена невольником на чужбине из-за того только, чтобы получить самим несчастную сумму в сорок долларов.

Мне пришло сперва в голову, что для Джима окажется в тысячу раз лучше нести неволю у себя на родине, где у него остались жена и дети, раз уж ему суждено быть в рабстве. Я мог, разумеется, написать письма Тому Сойеру с поручением уведомить мисс Ватсон о том, где именно находится ее негр, но не преминул отказаться от этого намерения в силу двух весьма веских соображений. Во-первых, мисс Ватсон должна была до такой степени возмутиться неблагодарностью негодяя, осмелившегося от нее убежать, что, без сомнения, продала бы его опять в низовья Миссисипи. Если бы она даже этого и не сделала, то все стали бы относиться с презрением к неблагодарному негру и сочли бы долгом дать это почувствовать Джиму, который оказался бы тогда в самом неприятном и тяжелом положении. Мое собственное положение было бы в таком случае тоже не лучше. Всюду распространился бы слух, что Гек Финн пособлял беглому негру, и если бы мне довелось потом свидеться с кем-либо из земляков, я просто, кажется, сгорел бы со стыда. Впрочем, так бывает ведь сплошь и рядом. Человек сделает какую-нибудь низость, а потом старается увильнуть от естественных ее последствий. Пока все шито и крыто, кажется, как будто ему нечего стыдиться. Я лично испытывал теперь как раз такое нравственное состояние. Чем более я вдумывался в него, тем сильнее начинала упрекать меня совесть, – тем преступнее, низменнее и презреннее я себя чувствовал. Под конец мне совершенно внезапно пришло в голову, что в данном случае меня явственно поразила карающая десница Провидения, давая таким образом знать, что на Небе все время внимательно следили за греховными моими делами. В то время, как я укрывал негра, сбежавшего от бедной старушки, не причинившей мне ни малейшего зла, следили свыше за всеми моими поступками и положили им пре дел, дальше которого нельзя было перейти. Мысль эта напугала меня до такой степени, что ноги подо мной подкосились и я чуть было не упал наземь. Я старался оправдаться в собственных глазах, рассказывая себе самому, что меня нельзя особенно винить, так как я получил очень дурное воспитание, но что-то такое внутри меня все время твердило: «А кто тебе мешал ходить в воскресную школу? Там бы тебя научили, что люди, укрывающие беглых негров, попадут в геенну огненную, где вечный плачь и скрежет зубов».

Я дрожал всем телом от страха и хотел было уже молиться, обещая Небу, что постараюсь исправиться и не быть впредь таким гадким мальчиком. Я стал уже на колени, но слова молитвы замирали у меня на устах. Это представлялось, впрочем, совершенно естественным, так как бесцельно обманывать Провидение и скрывать что-либо от него. Обманывать самого себя было тоже немыслимо. Я знал ведь в глубине души, отчего не могу молиться. В сердце у меня не было искренности и правоты. Я сознавал собственное свое лицемерие. Я делал вид, будто готов отречься от греха, но в глубине души чувствовал, что не в силах на это решиться. Я заставлял себя говорить, что вы полню долг порядочного, честного человека, т. е. на пишу хозяйке этого негра и сообщу ей, где он находится. Вместе с тем я знал, однако, что лгу. Это известно было также и Богу. Я убедился в невозможности молиться неискренне.

Чувствуя себя до чрезвычайности встревоженным и смущенным, я положительно не знал, что предпринять. Наконец у меня блеснула счастливая мысль. Я сказал себе: напишу-ка я на всякий случай письмо, а затем посмотрю, буду ли в состоянии молиться? Как только меня осенила эта мысль, я почувствовал себя легким, как перышко. Все мои горести и сомнения разом рассеялись. Находясь в таком радостном возбуждении, я вытащил из кармана листок бумаги и карандаш, сел на пень и безотлагательно написал:

> «Мисс Ватсон, беглый ваш негр Джим находится здесь, в двух милях ниже Пиксвилля, у мистера Фельпса, который возвратит его вам за соответственное вознаграждение.

> Гек Финн».

Я чувствовал себя теперь, впервые в жизни, праведником, омывшимся от грехов, и сознавал, что мог бы теперь молиться. Я не приступил, однако, тотчас же к молитве, а, положив бумагу на колени, погрузился в размышления о том, как хорошо все закончилось и как близко я был от безвозвратной гибели. Если бы Джиму удалось пробраться в свободные штаты, я непременно попал бы в ад. Размышляя таким образом, я постепенно припомнил всю нашу поездку на плоту вниз по течению. Я видел все время перед собою Джима: днем, ночью, при свете месяца и в бурю. Мы плыли с ним вместе, разговаривали, пели и смеялись. При этом как-то ускользало от меня все, что могло бы вооружить меня против него. Зато у меня воскресали в памяти все хорошие стороны Джима и все оказанные им мне услуги. Я видел, как он после своего дежурства стоял за меня на вахте, чтобы дать мне хорошенько выспаться, – видел, как он об радовался, когда я, потеряв плот в тумане, разыскал его опять. Я припомнил радость Джима при встрече со мною в болоте Арканзасского штата, где так процветал рыцарский обычай кровавой мести, и т. д. и т. д. Он всегда называл меня дорогим своим голубчиком, всячески старался меня приласкать, хлопотал лишь о том, как бы сделать мне что-нибудь приятное, и всегда был для меня добр донельзя. Картины совместного нашего плавания по Миссисипи быстро пробегали передо мною. Я припоминал, как спас Джима, уверив людей, хотевших осмотреть плот, что у нас заразная оспа, – вспомнил, какую пламенную благодарность он ко мне тогда почувствовал и как называл меня лучшим другом, когда-либо имевшимся у бедняги Джима, и единственным другом, оставшимся теперь у него. Затем, машинально осмотревшись кругом, я увидел у себя на коленях письмо свое к мисс Ватсон. Положение мое оказывалось более чем когда-либо затруднительным. Я взял письмо и держал его в руке, дрожавшей от волнения. Дело в том, что я сознавал необходимость принять теперь же, раз и навсегда, окончательное решение. Мне предстоял бесповоротный выбор между двумя путями: праведным и греховным. Я размышлял приблизительно с минутку, так что даже инстинктивно сдерживал за это время дыхание, но затем, махнув рукою, сказал самому себе:

– Ну, что ж делать, придется, значит, идти в ад!

И разорвал на мелкие кусочки свое письмо.

Это были ужасные мысли и столь же ужасные слова, но тем не менее они были высказаны. Я не хотел брать их назад и никогда более не помышлял уже о том, чтобы исправиться. Все помышления о праведной жизни мгновенно испарились из головы, сменившись опять греховными мыслями. Я признал греховные мысли более для себя подходящими, раз я в них воспитан и с ними сроднился; праведные же мысли оказывались мне положительно не по сердцу. Я тут же принял греховное решение во что бы то ни стало выкрасть Джима опять из неволи. Если бы я мог придумать в данную минуту что-нибудь худшее, я, без сомнения, выполнил бы и это, следуя поговорке: «Семь бед – один ответ».

Размышляя о том, каким именно образом надлежит приняться за дело, я обсудил несколько разнообразных проектов и наконец остановился на одном из них, как мне казалось, наиболее подходящем. Высмотрев лесистый островок, лежавший несколько ниже по течению, я обождал, пока совершенно стемнело, осторожно отвел туда плот и спрятал его в чаще лозняка. Я сам переночевал на плоту, проснулся до рассвета, позавтракал, оделся в лучшее свое платье, связал кое-какие вещи в узел, захватил его с собою, сел в лодку и направился к берегу. Причалив несколько ниже того места, где, по моим расчетам, должна была находиться плантация Фельпса, я спрятал свой узел в лесу, на полнил челнок водою и камнями и затопил его в таком месте, где, в случае надобности, мог бы всегда его разыскать, приблизительно в четверти мили ниже маленького парового хлопкоочистительного заводика.

Устроившись таким образом, я пошел вдоль береговой дороги вверх против течения. Подойдя к фабричному зданию, я прочел на нем: «Хлопкоочистительное заведение Фельпса». Шагах в двухстах или трехстах оттуда находилась его ферма. Было уже совершенно светло, но при всех стараниях я не мог разглядеть там ни души. Мне это было, впрочем, безразлично, так как я не имел в виду сейчас же заводить знакомство с местными обывателями. Мне хотелось только уяснить себе хорошенько расположение фермы. Для выполнения составленного мною проекта надлежало явиться на ферму из селения, а не с низовьев реки. Окинув поэтому ферму взглядом, я прошел мимо, направляясь прямо к городу. Первым, кто попался мне там на глаза, оказался как раз герцог, вывешивавший объявление о «Королевской Небывальщине», где опять-таки сообщалось, что упомянутая несравненная дивная драма будет даваться всего лишь в течение трех вечеров. Эти негодяи, несомненно, отличались недюжинной дерзостью и беззастенчивостью. Я встретился с ним лицом к лицу совершенно неожиданно для себя самого. Он, казалось, очень удивился и спросил:

– Как, это вы? Откуда вас Бог несет?

Затем, очевидно, обрадовавшись, он добавил скороговоркой:

– А где же плот? Надеюсь, вы его отвели в сохранное место?

Я притворился, в свою очередь, до чрезвычайности изумленным и сказал:

– Я только что хотел обратиться к вашей светлости с таким же вопросом.

Радостное выражение немедленно же сбежало с лица его светлости, и он довольно сурово осведомился:

– С чего вы это взяли обращаться ко мне с таким вопросом?

– Я видел вчера, что король изволил хватить больно уж через край, и решил, что нам все равно не удастся доставить его домой на плот, пока он не протрезвится, а на это потребуется, во всяком случае, несколько часов. В ожидании лучше всего будет, сказал я сам себе, прогуляться по городу и осмотреться. На пристани я встретил человека, который предложил мне десять центов, если я помогу ему переправиться на другой берег в лодке и доставить оттуда обратно овцу. Я согласился. Мы благополучно переплыли, раз добыли овцу и принялись тащить ее в лодку. Мне дали в руки веревку, а человек, который меня нанял, принялся подпихивать овцу сзади. Она оказалась сильнее меня, вырвала из моих рук веревку и убежала, а мы пустились за ней в погоню. Собаки у нас не было, а потому нам пришлось самим бежать за овцой Бог знает сколько верст, пока, наконец, она не утомилась. Мы поймали ее лишь после того, как стемнело, и доставили тогда на пристань. Оттуда я отправился сейчас же к плоту. Дойдя до того места, где мы его привязали, и убедившись, что его там нет, я сказал себе самому: «Должно быть, у них в городе вышли какие-нибудь неприятности, так что им пришлось безотлагательно уехать и они захватили с собой моего негра, – единственного негра, какой имелся у меня вообще на свете. Теперь я остался один-одинешенек в чужом краю без всякого имущества и без всяких средств к существованию. Не знаю даже, сумею ли я заработать себе кусок хлеба?» С такими безотрадными мыслями я уселся на землю, принялся плакать, про спал целую ночь в лесу и пришел сюда. Куда же девался плот и что такое случилось с Джимом, беднягой Джимом?

– Провались я в тартарары, если мне известно, по крайней мере, что именно случилось с плотом! Этот старый дурень придумал коммерческую операцию, благодаря которой получил сорок долларов, но когда мы нашли его в трактире, его успели уже там обобрать дочиста и у него осталось лишь то, что он не успел пропить. Вчера вечером я повел его на плот, и мы оба очень удивились, что плота не оказалось на месте. Мы сказали сами себе тогда: «Этот молодой негодяй увел тайком плот, бросил нас здесь и уплыл вниз по течению».

– Разве я мог бросить своего единственного негра, который имелся у меня на свете и составлял мою собственность!

– Нам этого, признаться, и в голову не приходило. Действительно, мы считали его под конец уже своим негром. Оно и не мудрено. Нам ведь пришлось вы нести из-за него столько хлопот и неприятностей. Убедившись, однако, что плот исчез и что мы остались совсем на мели, мы решили опять попытать счастья с «Королевской Небывальщиной». С тех пор я работал, как поденщик, расклеивал объявления, а в горле у меня так же сухо, как в пороховнице. Где эти десять центов? Дайте-ка мне их сюда!..

Денег у меня было довольно много, а потому я отдал ему десять центов, но просил купить на них чего-нибудь съестного и поделиться со мною, утверждая, что больше у меня нет ни гроша и что я не ел со вчерашнего дня. Герцог ничего на это не ответил, но в следующее мгновенье набросился на меня:

– Считаете вы этого негра способным нас выдать? Мы сдерем с него тогда живьем шкуру!

– Да разве он может нас выдать? Ведь он же убежал?

– Нет, этот старый дурень его продал, но вместо того, чтобы поделиться со мною, растратил все деньги!

– Как же он мог его продать? – воскликнул я и, заплакав навзрыд, добавил:

– Ведь это же был мой негр, и я сам рассчитывал получить за него хорошие деньги. Где же теперь он? Отдайте мне моего негра!

– Перестаньте хныкать попусту. Все равно ведь вы не получите своего негра. Погодите-ка, уж не думаете ли вы подложить нам свинью? Я, черт возьми, вам не доверяю! Во всяком случае, предупреждаю, что если бы вы вздумали на нас фискалить…

Он не докончил своей фразы, но я никогда еще перед тем не видал у него такого противного, гадкого взгляда. Все еще продолжая хныкать, я возразил:

– Я не хочу ни на кого фискалить, да мне и некогда этим заниматься. Я намерен прежде всего разыскать во что бы то ни стало своего негра!

Герцог стоял словно ошеломленный, с целою кипой объявлений, листки которых трепетали от ветерка. Он крепко задумался и нахмурил брови. Помолчав некоторое время, он объявил:

– Вот что я вам скажу: мы пробудем здесь три дня. Если вы обещаетесь нас не выдавать и прикажете негру держать язык за зубами, я сообщу вам, как его разыскать.

Заручившись от меня этим обещанием, герцог про должал:

– Его купил фермер Сил Ф… – а затем остановился. Очевидно, он собрался было сказать мне всю правду, но затем одумался. Следя по лицу герцога за ходом его мыслей, я тотчас же увидел, что он переменил свое намерение. Так действительно и случи лось. Он мне не доверял и хотел дня на три удалить меня совсем из города, а потому, остановившись на этом решении, добавил:

– Его купил некто Абрам Форстер, Абрам Джорж Форстер, живущий в сорока милях отсюда в глубь страны, по дороге в Лафайет.

– Ну что ж, я могу пройти это расстояние в три дня и рассчитываю пуститься в дорогу сегодня же после полудня.

– Нет, вы отправитесь туда сейчас, безотлагательно! Извольте идти туда немедленно. Держите язык за зубами и шагайте проворнее, если не хотите попасть в неприятную историю.

Мне в самом деле от души хотелось заручиться подобным предписанием. Желания мои увенчались теперь полнейшим успехом. Мне ведь необходимо было освободиться от короля и герцога, чтобы привести в исполнение собственные мои планы.

– Улепетывайте отсюда! – скомандовал герцог. – Можете говорить мистеру Форстеру все что вам вздумается. Если вам удастся убедить его, что Джим ваш негр, тем лучше для вас. Говорят, будто существуют еще на свете такие идиоты, которые не требуют представления документальных доказательств. По крайней мере, я слышал, что в здешних местах, на Юге, встречаются кое-где такие оригиналы. Во всяком случае, когда вы расскажете ему про то, что объявление о пропаже негра и о награде за его поимку состряпано было мною первоначально для от вода глаз, он, быть может, вам и поверит. Повторяю вам, идите сейчас же к Форстеру и говорите ему, что вам заблагорассудится. Помните только, что прежде чем дойдете до его плантации, вы обязаны держать язык за зубами.

Выполняя отданное мне приказание, я немедленно свернул в глубь страны по дороге, которая вела в соседнее селение Лафайет. Я не оборачивался, но чувствовал, что герцог за мною следит. Я рассчитывал, впрочем, что это ему вскоре надоест. Отойдя с милю, я остановился, а затем вернулся назад через лес, пробираясь по тропинкам с таким расчетом, чтобы выйти прямо к плантации Фельпса. Мне казалось теперь необходимым безотлагательно приступить к выполнению моего плана, так как надлежало заручиться молчанием Джима на время пребывания короля и герцога в соседнем городе. Мне было вовсе не желательно впутываться из-за них в какую-нибудь неприятную историю. Напротив, я искренне хотел раз и навсегда от них освободиться и не иметь с ними впредь ни какого дела.

## Глава XXXII

Тишина, напоминающая воскресный день. – Меня принимают за дру гого. – Не вывернешься. – Трудная дилемма.

Когда я подошел к плантации, меня поразила царившая там тишина, которая напоминала торжественную тишину англиканского воскресного дня. Погода была жаркая и солнечная. Все рабочие ушли в поле, а в окрестностях самой усадьбы слышалось в воздухе единственно только легкое жужжанье жучков и мух. Это жужжанье заставляет человека еще сильнее чувствовать свое одиночество. Кажется, будто кругом все давно уже вымерло. Если веяние легкого ветерка про несется в листве, оно еще более обостряет грустное настроение. Действительно, тогда кажется, будто слышишь таинственный шепот давным-давно умерших людей, и при этом невольно приходит на ум, что они беседуют друг с другом именно о тебе. В конце концов у бедняги, прислушивающегося к таким звукам, возникает желание умереть для того, чтобы раз и навсегда с ним было бы уже все покончено.

Маленькая хлопковая плантация Фельпса походила, как две капли воды, на все остальные. Пространство приблизительно в два акра обнесено было изгородью из жердей и снабжено перелазом из вколоченных в землю чурбанов различной вышины, подобранных так, что они образовали в совокупности нечто вроде лестницы, помогавшей удобно лазить через за бор. Особы прекрасного пола пользуются в здешних краях такими перелазами также и для того, чтобы сесть на лошадь. В огороженном пространстве виднелись кое-где места, поросшие тощей поблеклой травой, но большая его часть была совершенно обнажена и обладала ровной гладкой поверхностью, лоснившейся, как старая потертая шляпа. Внутри находился большой двухэтажный бревенчатый дом для белокожих. Бревна эти были обтесаны, а швы между ними законопачены и замазаны глиной или же известью и время от времени, вероятно, белились. Кухня, сруб ленная из бревен, сообщалась с домом широкой длин ной крытой галереей. К кухне примыкала сзади бревенчатая коптильня для окороков. По другую сторону коптильни тянулись три маленькие бревенчатые хижины для негров. Кроме того, имелась еще маленькая избушка, стоявшая отдельно, далеко позади, у самого забора. Возле нее находились кое-какие пристройки, а именно сарайчик для золы и большой мыловаренный котел. У кухонных дверей стояла длинная скамья с ведром воды и ковшом. Там же спала собака, лениво растянувшись под палящими солнечными лучами. По соседству дремало еще несколько собак. В стороне оттуда, в одном уголке, росли три или четыре тенистых дерева. Там же, возле забора, я заметил несколько кустов смородины и крыжовника. Далее за забором уже тянулся сад и баштан с арбузами. За баштаном была хлопковая плантация, которая, в свою очередь, примыкала уже к лесу.

Обойдя кругом, я перебрался близ сарайчика для золы через задний перелаз и направился к кухне. Пройдя немного вперед, я услышал глухое жужжание прялки, которое попеременно то усиливалось, то ослабевало. Я ощутил тогда совершенно сознательное желание умереть, так как этот звук производит, по крайней мере на меня лично, самое удручающее и безотрадное впечатление.

Я шел, так сказать, прямо наобум, без всякого определенного плана, полагаясь на то, что Провидение вложит мне в уста в надлежащую минуту подходящие слова. Я заметил, что Оно всегда это делает, если только я Ему не мешаю. Когда я был приблизительно уже на полдороге к кухне, собаки одна за другой начали просыпаться и выходить ко мне навстречу. Я, разумеется, остановился, глядел на них и стоял совершенно смирно. Они, в свою очередь, подняли жесточайший скандал. Четверть минуты спустя я изображал уже из себя как бы ступицу колеса, спицами которого являлись собаки. Штук пятнадцать псов со брались вокруг меня, выдвинув по направлению ко мне свои носы и шеи. Все они немилосердно лаяли и завывали, причем число их все более возрастало. Беспрерывно из-за углов и заборов являлось к ним на подмогу свежее подкрепление.

Бешеный лай собак вызвал, наконец, из кухни негритянку со скалкой в руке. Она принялась кричать:

– Пошел прочь, Тигр!.. Куш, Спот!.. Убирайтесь, окаянные!

Вслед за тем она принялась обрабатывать ближайших собак скалкой, так что они с визгом обратились в бегство. Остальные последовали за ними. Спустя мгновенье добрая половина собак вернулась ко мне, помахивая хвостами и обнаруживая, таким образом, желание со мной подружиться. Собака, собственно говоря, животное очень хорошее и доброе.

За взрослой негритянкой вышла маленькая девочка и двое маленьких мальчиков, тоже негритят, в одних рубашках из грубого небеленого миткаля. Придерживаясь за платье матери, они, по обыкновению такой детворы, застенчиво глядели из-за материнской юбки на меня. Почти тотчас же выбежала из дома белокожая хозяйка, дама лет сорока пяти или пяти десяти с непокрытой головой и веретеном в руке. За нею следом прибежали маленькие белокожие ее дети, державшие себя совершенно так же, как и маленькие негритята. Улыбаясь самым радушным об разом, она воскликнула:

– Наконец-то ты приехал! Надеюсь, что это ты?

Не успев хорошенько обдумать, я отвечал на этот вопрос:

– Точно так, сударыня.

Она схватила меня в объятия и крепко прижала к груди, а затем уцепилась за обе мои руки и принялась их пожимать. Слезы выступили у нее на глаза и за струились по щекам, но она все-таки не могла успокоиться, а продолжала обнимать меня и трясти за руки, повторяя:

– Я думала найти у тебя больше сходства с твоей матерью, но, клянусь Богом, это для меня совершенно безразлично. Ты не поверишь, как я рада тебя видеть. Я, кажется, готова была бы съесть тебя живьем от радости. Дети, это ваш кузен Том. Поздоровайтесь же с ним, наконец!..

Вместо того чтобы здороваться со мною, дети, потупив головки, засунули себе пальчики в рот и спрятались за мамашей. Она продолжала скороговоркой:

– Лиза, поторопись-ка изготовить скорее моему племяннику горячий завтрак. Быть может, впрочем, ты успел уже позавтракать на пароходе?

Я счел долгом подтвердить это предположение. Тогда она устремилась к дому, ведя меня за руку и таща за собою на буксире детей, уцепившихся за ее платье. Когда мы вошли в дом, хозяйка усадила меня на дырявое кресло, а сама уселась передо мною на маленьком деревянном стуле и, держа меня за обе руки, сказала:

– Ну, теперь я могу, по крайней мере, вдоволь на тебя наглядеться! Клянусь Богом, я давно томилась этим желанием, и наконец-то оно исполнилось. Мы ждали тебя здесь уже денька два. Что именно тебя задержало? Быть может, пароход стал на мель?

– Точно так, сударыня…

– Какая я для тебя сударыня? Называй меня просто-напросто тетя Салли. Где же именно он стал на мель?

Я не знал, что ей на это ответить, так как мне было неизвестно, шел ли пароход вверх или вниз по течению. В таких случаях зачастую выручает инстинкт, подсказывающий мне, вообще говоря, довольно верно. На этот раз он подсказал мне, что пароход должен был прийти с верховьев реки. Этого оказывалось, однако, недостаточным, так как я не знал наиболее опасных отмелей. Мне предстояло или изобрести новую отмель, или же забыть название той, на которой засел пароход, или… В это время у меня блеснула новая мысль, которой я немедленно же и воспользовался.

– Мы не особенно долго сидели на мели, тетушка, – сказал я, – Нас задержал взрыв крышки и парового цилиндра.

– Ах, какой ужас! И никто у вас не пострадал?

– Никто, убило всего только одного негра.

– Это еще очень хорошо. Подобные взрывы не всегда кончаются так благополучно. В третьем году на Рождестве твой дядя Фельпс ехал из Нью-Орлеана на старом пароходе «Лалла-Рук». Там тоже взорвало крышку парового цилиндра и при этом изувечило человека так, что он, если не ошибаюсь, умер от ран. Твой дядюшка знал в Батон-Руже семью, которая была хорошо знакома с его родственниками. Да, теперь я припоминаю, что он и в самом деле умер. У него сделалось омертвение, так что пришлось прибегнуть к ампутации, но и она его не спасла. Да, это было омертвение, или, собственно говоря, антонов огонь. Бедняга весь посинел и умер в надежде на блаженное воскрешение к вечной жизни. Говорят, что стоило в самом деле поглядеть на то, как он умирал. Твой дядя за последнее время каждый день ездил в город, чтобы тебя встретить. Он и теперь уехал всего лишь с час тому назад, и я каждую минуту жду его возвращения. Ты должен был встретиться с ним на дороге. Это пожилой уже мужчина… Ты…

– Нет, тетушка Салли, я ни с кем не встречался. Пароход прибыл как раз на рассвете. Оставив багаж на пристани, я принялся осматривать город и окрестности, чтобы как-нибудь убить время, так как не хотел прийти сюда спозаранку. Я вышел к вашей усадьбе уже из лесу и пробрался в нее, если можно так выразиться, с заднего хода.

– Кому же ты сдал багаж?

– Никому.

– Да ведь его украдут, дитя мое!

– Я его так припрятал, что не украдут.

– Как же тебе удалось так рано позавтракать на пароходе?

Вопрос этот был довольно щекотливого свойства, но я все-таки изловчился дать на него удовлетвори тельный ответ.

– Капитан, зная, что я здесь высажусь, посоветовал мне закусить прежде, чем сойду на берег. Он сам свел меня в буфет, где завтракали служащие, и на кормил там досыта.

Я чувствовал себя до такой степени не в своей тарелке, что положительно был не в силах слушать с должным вниманием болтовню словоохотливой тетушки Салли. Внимание было у меня все время сосредоточено по преимуществу на ее детях. Мне очень хотелось отвести их куда-нибудь в сторонку и порасспросить, чтобы выяснить себе таким образом, за кого именно меня принимают. Намерение это было, разумеется, очень благоразумное, но мне никак не удавалось его выполнить. Г-жа Фельпс продолжала говорить безостановочно. Оказалось, что это обстоятельство было для меня еще очень благоприятным, но я сообразил это лишь после того, как она вздумала произвести маленькую перемену фронта. Мороз про бежал у меня по спине, когда она совершенно неожиданно воскликнула:

– Хороша же я, однако, нечего сказать! Я тара торю, словно заведенная машина, и говорю все сама, вместо того чтобы расспросить тебя про то, как по живают у вас все дома. Что поделывают Сид и все остальные? Вот что, голубчик, я теперь приостановлю маленько говорильную мою машину, а ты пусти в ход свою. Расскажи мне решительно про всех и каждого: как они поживают, – что делают, – что поручили мне передать, – вообще рассказывай, голубчик, про все, что тебе придет в голову.

Я убедился, что попал в совершенно безвыходное положение и что все мои старания высвободиться оттуда будут совершенно бесцельными. Правда, что до последней минуты мне как будто везло, но теперь я положительно сел на мель. Все попытки сняться с нее могли бы только еще более мне повредить. Мне приходилось просить пощады. Я решил уже в своем уме, что при существующих условиях выгоднее всего будет сказать чистую правду, и раскрыл уже рот, когда вдруг тетушка проворно схватила меня за плечи и, энергично подталкивая, спрятала за кроватью.

– Вот он уж возвращается! – воскликнула она. – Нагни, душечка, голову пониже… Вот так, довольно! Он тебя теперь не увидит. Смотри только, сиди там смирно и не показывайся раньше времени. Я маленько над ним подшучу. Вы, детки, тоже молчите!

Я, очевидно, теперь попался. Было, однако, совершенно бесполезно затевать самому скандал. Благоразумнее всего казалось мне сидеть смирно, рассчитывая как-нибудь укрыться от неизбежного громового удара.

При входе пожилого джентльмена в комнату я мог окинуть его взглядом, а затем кровать скрыла его от меня. Г-жа Фельпс тотчас же бросилась к мужу и спросила:

– Ну что, он приехал?

– Нет, – ответил ее супруг.

– Праведный Боже, что же такое с ним случилось?

– Не могу себе этого даже и представить. При знаться, его отсутствие меня порядком тревожит!

– Только-то? А я ведь просто-напросто с ума схожу от беспокойства! Знаешь ли что? Он непременно приехал, а ты, мой милый, как-то с ним разминулся. Я в этом убеждена. Мне это твердит внутренний голос.

– Нет, Салли, это невозможно. Мы никоим об разом не могли разминуться друг с другом. Надеюсь, ты знаешь это и сама.

– Ах, дорогой муженек, что скажет на это сестрица? Том должен был давно уже приехать. Ты как-нибудь его проглядел. Он…

– Душечка, зачем ты меня мучаешь, когда я уже и так чувствую себя встревоженным? Я положительно не знаю, что делать. Не понимаю, отчего он так долго задерживается, и вместе с тем не смею сознаться, что меня просто берет ужас. При всем том нет никакого основания надеяться, что он уже приехал, так как мы непременно бы тогда встретились. Нет, Салли, это ужасно и даже более чем ужасно! Наверное, с пароходом приключилось какое-нибудь несчастье.

– Ах, Сайльс, что ты такое говоришь… Выгляни-ка в окно на дорогу, к нам, кажется, кто-то идет!

Он поспешно устремился к окну, находившемуся у изголовья кровати и, таким образом, доставил госпоже Фельпс случай, которого она с нетерпением ожидала. Она поспешно подошла к ногам постели и, дернув меня за фалды, заставила выйти оттуда. Когда господин Фельпс отвернулся от окна, жена его стояла с радостным, улыбающимся лицом, раскрасневшимся, словно зарево пожара, держа меня за руку. Надо полагать, что в эту минуту вид у меня был достаточно робкий и смущенный. Пожилой джентльмен с изумлением выпучил на меня глаза и просил:

– Это кто такой?

– Ну, а ты как думаешь?

– Я, душечка, ничего сообразить не могу. Кого же я имею честь у себя видеть?

– Тома Сойера, друг мой!

Клянусь всеми чертями, что я, услышав это, чуть не провалился от изумления сквозь пол. В данную минуту некогда было, однако, изумляться и философствовать. Старик ухватил меня за руку и энергично принялся ее трясти. Жена его тем временем прыгала кругом нас, приплясывала, смеялась и плакала, а затем оба они принялись осыпать меня целым градом вопросов о Сиде, Мэри и прочих родичах.

Они были вне себя от радости, но эта радость была ничто сравнительно с той, которую испытывал я сам. Мне было известно теперь, кто именно я такой, и я чувствовал себя словно восставшим из гроба. Меня расспрашивали целых два часа, и я так усердно отвечал на все вопросы, что язык и челюсти у меня под конец не на шутку устали. К тому времени я успел рассказать про свою семью, т. е. про семью Сойеров, больше, чем могло когда-либо приключиться с целой полдюжиной таких семей. Я объяснил также самым обстоятельным образом, что на пароходе, на котором я ехал, взорвало близ устья Белой реки крышку парового цилиндра, вследствие чего нам пришлось простоять трое суток, пока повреждение это не было исправлено. Все шло великолепно, так как тетушка Салли и ее супруг верили всему, что я говорил, как Евангелию. Притом же суть дела для них заключалась в том, что пароходу пришлось простоять трое суток. Если бы я сказал, что промедление было обусловлено поломкой какого-нибудь болта, то они, без сомнения, нашли бы и это совершенно естественным.

Теперь я чувствовал себя, с одной стороны, великолепно, а с другой – испытывал как нельзя более серьезные опасения. Без сомнения, мне было удобно и приятно разыгрывать роль Тома Сойера, но это чувство приятного спокойствия длилось до тех пор, пока не донеслось до меня с реки пыхтенье парохода, шедшего вниз по течению. Тогда я сказал себе самому: «А что если с этим пароходом приедет Том Сойер? Он может войти сюда с минуту на минуту и, прежде чем я успею предупредить его соответственным сиг налом, вдруг назовет меня по имени. Нет, это не годится! Не следует этого допускать! Необходимо выйти к нему навстречу и перехватить его по дороге». Ввиду этих соображений я объявил дяде и тетке, что хочу побывать в городе и доставить оттуда свой багаж. Пожилой джентльмен изъявил готовность ехать со мною, но я отклонил его предложение, объяснив, что умею сам править лошадью и не намерен причинять ему лично какого-либо беспокойства.

## Глава XXXIII

Похититель негров. – Южное гостеприимство. – Ах, вы, бесстыд ник! – Вымазаны дегтем и осыпаны перьями.

Отправившись в тележке в город, я встретил на половине дороги другую тележку, ехавшую из города. Сидевший в ней пассажир оказался Томом Сойером. Я остановился и, обождав, пока тележка подъехала ближе, крикнул:

– Стой!

Тележка остановилась, а рот у Тома Сойера рас тянулся чуть не до ушей и остался в таком поло жении. Проглотив два или три раза слюну, словно человек, у которого в горле пересохло, Том проговорил наконец:

– Я никогда ведь не делал тебе ничего дурного, ты это знаешь. Зачем же вернулся ты с того света и являешься теперь мне?

Меня это порядком рассмешило, но я все-таки удержался и возразил серьезным тоном:

– Я еще не отправлялся на тот свет, а потому не имел основания оттуда возвращаться.

Услышав мой голос, он несколько оправился, но все-таки не мог еще вполне успокоиться.

– Я никогда не делал тебе ничего дурного, а по тому надеюсь, что и ты не сыграешь со мной никакой гадкой шутки. Поклянись честью индейца, что ты не привидение, а живой человек, – продолжал Том.

– Клянусь в этом честью индейца.

– Ну, что ж? В таком случае мне, разумеется, следует тебе поверить, но я все-таки… не могу понять, как это с тобой случилось? Тебя ведь убили разбой ники! Как же ты после того остался в живых?

– В том-то и дело, дружище, что меня никто не убивал. Я устроил так, что у всех явилось такое убеждение, будто меня убили разбойники, тогда как и разбойников-то даже никаких не было. Если ты все еще не веришь, что я жив, то подойди ко мне и ощупай меня.

Том принялся и в самом деле меня ощупывать. Результаты исследования вполне его удовлетворили, и он так обрадовался свиданию со мной, что положи тельно не помнил себя от восторга. Ему очень хотелось узнать все подробности того, каким именно образом мне удалось так ловно тереть всем очки. Он находил выкинутую мною шутку чрезвычайно ловким таинственным приключением, а такие приключения по-прежнему интересовали его более всего на свете. Я сказал, однако, что должен, к сожалению, отложить еще на некоторое время объяснение на этот счет, – велел вознице Тома обождать его немного и, посадив приятеля в тележку, проехал с ним несколько шагов дальше. Остановив затем лошадь, я рассказал Тому, в каком затруднительном положении очутился, и спросил, каким образом рассчитывает он теперь поступить? Том потребовал у меня минуту на размышление, предупредив, чтобы в течение этого времени я ни под каким видом ему не мешал. Он думал очень усердно и притом значительно дольше предположенного срока, а затем, хлопнув себя по лбу, сказал:

– Наконец-то придумал! Возьми мой чемодан в твою тележку и скажи, что он твой. Повороти назад и поезжай потихоньку, так, чтобы вернуться домой не раньше, чем следует. Я, в свою очередь, вернусь в город и поеду оттуда следом за тобой с таким расчетом, чтобы прибыть через четверть часа или полчаса после тебя. В первое время ты не должен показывать вид, будто меня знаешь.

Я возразил своему приятелю.

– Все это прекрасно, но только обожди еще минутку. Я должен открыть тебе одну тайну, которую никто, кроме меня, не знает. Дело идет о негре, которого я хочу выкрасть из рабства. Это Джим, при надлежащий старушке мисс Ватсон.

На лице Тома изобразилось опять величайшее изумление.

– Как, неужели Джим?

Он остановился и призадумался. Заметив это, я продолжал:

– Знаю заранее, что ты на это ответишь! Ты скажешь, что это грязное, непристойное дело, но мне от этого будет не легче. Я, друг мой, до того опустился, что не могу поступить иначе. Я решился во что бы то ни стало выкрасть Джима и хочу, чтобы ты, по крайней мере, молчал и не мешал мне. Согласен ты на это?

Глаза Тома засверкали.

– Да я и сам помогу тебе его выкрасть! – воскликнул он с оживлением.

Слова эти поразили меня так, что у меня от удивления ноги подкосились. Я не ожидал услышать ни чего подобного и должен сказать, что Том Сойер значительно упал после того в моих глазах. Я все-таки не мог сразу поверить собственным ушам. Неужели Том Сойер и в самом деле согласен стать похитителем негров?

– Вздор, ты, должно быть, шутишь! – возразил я.

– Вовсе не шучу.

– Во всяком случае, шутишь ты или нет, но если ты услышишь что-нибудь про беглого негра, помни, что мы с тобой ровнехонько ничего о нем не слыхали и не знаем.

Мы переложили чемодан Тома в мою тележку, после чего он поехал в одну сторону, а я в другую. Все устроилось так хорошо, что я на радостях забыл придерживать лошадь и, углубившись в свои раз мышления, вернулся домой значительно раньше, чем бы следовало, принимая в расчет расстояние. Дядюшка Фельпс, стоявший у дверей, чрезвычайно уди вился.

– Вот так штука! – воскликнул он. – Кто бы мог ожидать такой прыти от старой моей кобылы? Ее можно было бы пустить после того прямо на бега. Жаль, что это не пришло нам в голову раньше! И вообрази себе, она вовсе не вспотела! На ней нет даже и мокрого волоска… Чудо, да и только!.. Теперь я не возьму за эту кобылу и сотни долларов, право слово, не возьму; а между тем я на днях только хотел продать ее за пятнадцать долларов, с полной уверенностью, что она больше и не стоит!

Этим и ограничились все его замечания. Я в жизни своей не видел более доброго и наивного старикашки. Тут не было, впрочем, ничего удивительного, так как дядюшка Фельпс, оказывается, был не только ферме ром, но и пастором-проповедником. У него на задворках имелась даже маленькая бревенчатая церковь, построенная за собственный счет и служившая вместе с тем школой. Он никогда не брал денег за проповеди и обучение детей Закону Божьему. В тогдашние времена в южных штатах можно было, впрочем, найти многих столь же бескорыстных фермеров-проповедников.

Приблизительно через полчаса тележка Тома подъехала к парадному перелазу, находившемуся шагах в пятидесяти от дома. Тетушка Салли увидала ее из окна и вскричала:

– Ах, к нам кто-то приехал! Интересно знать, кто бы это мог быть? Вероятно, кто-нибудь не из здешних. Джимми, – добавила она, обращаясь к одному из своих детей, – сбегай-ка на кухню и скажи Лизе, чтобы она поставила еще один прибор.

Все бросились к парадным дверям, так как в тамошних местах гость представляет собою редкое со бытие, случающееся не каждый год. Неудивительно поэтому, что он производит больший эффект, чем даже появление желтой горячки.

Том перебрался тем временем через перелаз и на правился к дому, тележка его возвращалась рысцой в город, а мы все собрались гурьбой у парадных дверей. Он был в приличном костюме и видел перед собой кружок внимательных слушателей, а потому чувство вал себя совершенно довольным и счастливым. При таких обстоятельствах он никогда не затруднялся с величайшим шиком разыграть принятую на себя роль. Том был не из таковских, чтобы идти по двору скромно и робко, словно овечка. Напротив того, он шел совершенно спокойно, проникнутый чувством собст венного достоинства, с важностью, которая сделала бы честь любому барину. Очутившись перед нами, он изящно приподнял шляпу с такой же осторожностью, как если бы это была крышка ящичка, где спят ба бочки, которых ни за что не следует тревожить, и спросил:

– Если не ошибаюсь, вы мистер Арчибальд Никольс?

– Нет, дитя мое, – возразил пожилой джентльмен, – к величайшему прискорбию, приходится вам сообщить, что возница вас обманул. Ферма Арчибаль да Никольса в трех милях отсюда, дальше, вниз по течению. Войдите, однако, милости просим!

Том гневно оглянулся назад через плечо и сказал:

– К сожалению, его теперь не догонишь. Он скрылся уже из виду.

– Да, сын мой, его уже и след простыл, так что вам придется зайти сюда и пообедать с нами, а после обеда мы запряжем лошадь и отвезем вас к Никольсу.

– Мне было бы совестно беспокоить вас до такой степени. Я ни за что на это не соглашусь. Я пройду к Никольсу пешком; мне это не составит ведь ни малейшего труда.

– Мы ни за что не допустим, чтобы вы шли пешком. Это было бы несовместимо с принципами нашего южного гостеприимства. Войдите, милости просим…

– Пожалуйста, не отказывайтесь, – заявила тетуш ка Салли, – нас это нисколько не стеснит и не обеспокоит. Вам непременно надо отдохнуть, так как пред стоит еще проехать целых три мили по очень пыльной и неприятной дороге. Пешком мы вас ни за что не пустим. Кроме того, видя, что вы сюда едете, я при казала уже поставить для вас прибор. Вы не должны огорчать нас поэтому отказом. Войдите же и будьте как дома!

Том отблагодарил очень вежливо и сердечно хозяина и хозяйку и, уступая их настояниям, вошел в дом. Очутившись в зале, он рекомендовал себя Уильямом Томпсоном, только что прибывшим из Пиксвилля в штате Огайо, и отвесил при этом новый вежливый поклон.

Он принялся нести страшную околесицу про Пиксвилль и тамошних обывателей, выдумывая все, разумеется, из собственной головы. Нервы у меня начали слегка расстраиваться, и я принялся задавать себе вопрос, каким именно образом он поможет мне вы путаться из затруднительного моего положения, когда вдруг, продолжая говорить про Пиксвилль, он нагнулся через стол и чмокнул тетушку Салли прямо в губы, а затем, как ни в чем не бывало, опустился опять в кресло и, нисколько не изменяя тона голоса, продол жал свое повествование. Тетушка вскочила, однако, словно ужаленная змеей, отерла губы тыльной руки и вскричала:

– Ах, вы, бессовестный, дерзкий щенок!

Том бросил на нее обиженный взгляд и возразил:

– Вы удивляете меня, сударыня…

– Ах, вы, негодяй этакий!.. Позвольте спросить, за кого вы меня принимаете? С ума вы, что ли, сошли, что полезли ни с того ни с сего со мной целоваться?

Том прикинулся тогда смиренной овечкой и робко проговорил:

– Пожалуйста, не сердитесь, сударыня. Я не хотел сделать вам никакой неприятности. Я был уверен, что это доставит вам удовольствие!

– Этакий идиот, подумаешь! – воскликнула те тушка Салли, схватившись за прялку и собираясь, по-видимому, съездить его этой прялкой по голове. – С чего вы взяли, что это доставит мне удовольствие?

– Так, видите, мне показалось! Кроме того, слухами, знаете ли, земля полнится. Мне говорили… что вам это будет приятно…

– Вам это говорили? Это, должно быть, такие же сумасшедшие, как вы сами! Кто же мог вам сказать такую чушь?

– Решительно все. Таково общее мнение про вас, сударыня!

Хозяйка дома напрягла все усилия, чтобы удержаться. Глаза ее метали молнии, а пальцы судорожно двигались с явным намерением вцепиться ногтями в физиономию гостя.

– Кто же такие эти все? Извольте сейчас же назвать их по имени, или на свете будет одним идиотом меньше!

Том встал и осмотрелся кругом с самым огорченным и расстроенным видом, а затем принялся мять свою шляпу и сказал:

– Очень сожалею о случившемся. Признаться, я этого вовсе не ожидал. Я только следовал данному мне совету. Все, решительно все мне говорили: «По целуй ее, ты доставишь ей этим большое удовольствие!» Да, именно все до единого советовали мне вас поцеловать. Ну, я их и послушал, а теперь очень жалею об этом, сударыня, и не буду больше вас целовать без спросу, честное слово, не буду!

– Не будете? Покорнейше вас благодарю. Я тоже надеюсь, что не будете.

– Право слово, сударыня, не буду! Можете на меня положиться, что я не стану вас больше целовать до тех пор, пока вы сами не попросите меня об этом.

– Пока я вас попрошу? Признаться, я отродясь не видывала еще такого нахала! Да если бы вы дожили до Мафусаиловых лет, мне все-таки ни за что на свете не пришло бы в голову обращаться к вам или к какому-нибудь другому подобному же молокососу с такой просьбой!

– Странно! Все это очень меня удивляет. При знаться, я не могу даже взять этого в толк, – возразил Том. – Все говорили, что вам мой поцелуй доставит удовольствие, и я сам, признаться, так думал. Однако же…

Он замолчал и не спеша окинул всех присутствующих вопросительным взглядом, как будто рассчитывая найти у кого-нибудь из них сочувственную поддержку. Встретившись с благодушным взором пожилого джентльмена, он спросил:

– А вы как думаете, сударь, приятно ей будет со мной поцеловаться?

– Я… Нет… Право же, нет… Не думаю, чтобы ей было это приятно! – отвечал старик.

Снова окинув нас всех вопросительным взглядом, новоприбывший из Пиксвилля обратился прямо ко мне с вопросом:

– Неужели ты думаешь, Том, что тетушка Салли не пожелает раскрыть свои объятия и сказать: «По целуй меня, Сид Сойер!»

– Ах, ты, Господи, – воскликнула Салли, прерывая его и бросаясь к нему на грудь. – И не совестно тебе было, бесстыднику, дурачить таким образом родную тетку?

Она собиралась уже заключить его в свои объятия, но он отстранил ее от себя и сказал:

– Нет, извольте прежде попросить. Без спросу целоваться с вами опасно!

Тетушка Салли сейчас же попросила Сида Сойера, чтобы он ее поцеловал, и, выполнив эту церемонию, бросилась ему на шею. Она долго его целовала и обнимала, а затем передала своему мужу, который проделал над ним ту же самую процедуру. Когда, наконец, по прошествии некоторого времени все ус покоились, тетушка спросила:

– Признаться, голубчик, я не ожидала такого приятного сюрприза. Мы думали, к нам приедет погостить один только Том. Сестра ни в одном письме не на мекала на возможность также и твоего приезда.

– Действительно имелось в виду прислать к вам только одного Тома, но я так упрашивал тетушку Пол ли, что под конец она отпустила также и меня. Доро́гою мы с Томом решили сделать вам маленький сюрприз: он объявит, что приедет к вам сперва один, а через не сколько часов явлюсь и я, под видом стороннего посетителя. С нашей стороны это было, однако, большой неосторожностью, тетушка Салли. Постороннему чело веку у вас в доме далеко не безопасно…

– Если он станет держать себя, как бесстыжий щенок! Разумеется, Сид, ты рисковал получить от меня добрую пощечину. Со мною так не обращались не помню уже сколько лет… одним словом, с тех пор, как я стала носить длинные платья. Впрочем, все это пустяки. Я в самом деле нисколько на тебя не сержусь и была бы готова стерпеть тысячу подобных шуток ради удовольствия видеть тебя здесь. Однако же, ты ловко сыграл свою роль. Сознаюсь, что я совсем оцепенела от изумления, когда ты ни с того ни с сего чмокнул вдруг меня в самые губы.

Обеденный стол был сервирован в большой крытой галерее, соединявшей дом с кухней. На стол подали яства в количестве, достаточном для насыщения по крайней мере семерых семейств. Все блюда были горячие, не чета жесткому мясу, пролежавшему где-нибудь в сыром погребе и производящему утром впечатление остатков от обеда какого-нибудь старого людоеда. Дядюшка Фельпс прочел довольно длинную предобеденную молитву, но обед действительно ее стоил. К тому же он за время молитвы не успел простыть, как это случается неоднократно с другими обедами при таких же обстоятельствах. После обеда все время шла очень оживленная беседа. Мы с Томом держали все время, как говорится, ушки на макушке, но труды наши пропали даром. Никто не заводил речи о беглом негре, а мы сами не решались брать на себя подобный почин.

За ужином, однако, уже поздно вечером, один из мальчиков спросил:

– Папаша, нельзя ли будет мне с Томом и Сидом пойти в театр?

– Нет, – возразил пожилой джентльмен, – ника кого представления там не будет. Да и во всяком случае ходить тебе туда незачем. Беглый негр рас сказывал Буртону и мне, что это просто-напросто чистейший скандал. Буртон обещал сообщить обо всем кому следует в город, и я думаю, что дерзких негодяев, вывесивших объявление, выпроводили уже теперь из города.

Дело оказывалось, таким образом, уже непоправимым. Нам с Томом надлежало спать в одной комнате и в одной постели. Ссылаясь на усталость, мы простились с дядей и теткою и отправились сейчас же после ужина спать, но в действительности, вместо того чтобы заснуть, тотчас же вылезли из окна, спус тившись по громоотводу вниз, и отправились в город. Я опасался, что, пожалуй, никто не предупредит ко роля и герцога о случившемся. Если я не потороплюсь объяснить им положение дел, они могут, чего доброго, нарваться на крупную неприятность.

Доро́гой Том рассказал мне, что в С.-Питерсбурге все были убеждены, что я убит разбойниками. Вскоре после того мой отец тоже пропал без вести. Побег Джима вызвал, по словам моего приятеля, громадную сенсацию. Я, в свою очередь, сообщил Тому все подробности о мошенниках, игравших «Небывальщину», и рассказал ему кое-что из путешествия на плоту. Приблизительно в половине девятого мы были уже в городе и вышли как раз на самую середину главной улицы, когда встретили там громадную толпу народа с факелами, которая вопила, кричала и свис тала самым неистовым образом, причем для развлечения била в железные сковороды и трубила в охот ничьи рога. Отскочив в сторону, чтобы пропустить мимо себя толпу, мы увидели в самой ее середине короля и герцога, посаженных верхом на толстую жердь. В сущности, я решил, что это, без сомнения, король и герцог, так как они были вымазаны дегтем и обсыпаны перьями, а потому утратили всякий человеческий образ и походили более всего на чудовищные султаны с кивера какого-нибудь великана. Мне было все-таки грустно смотреть на эту процессию, и я искренне пожалел о несчастных плутах-неудачниках. Я чувствовал, что не в состоянии питать к ним в глубине души ничего враждебного. И в самом деле, страшно было глядеть на все это. Меня положительно удивляло, как люди могут быть до такой степени жестоки друг к другу.

Убедившись, что опоздали, мы воздержались от всякого вмешательства, так как оно никакой пользы все равно бы не принесло. Осведомившись у отставших, мы узнали, что было заранее условлено идти в театр, не показывая вида, что публика уже предупреждена о мошенничестве. Все сидели смирно и спокойно на своих местах, глядя на кувыркавшегося и ломавшегося на сцене беднягу-короля, а затем по дан ному сигналу все, как один человек, бросились на сцену и принялись сводить счеты с актерами.

Мы побрели обратно домой, но я чувствовал себя далеко уже не таким свежим и бодрым, как прежде. Я почему-то казался себе самому виноватым, хотя совесть меня ни в чем не упрекала. Во всяком случае, самочувствие мое было самое скверное. Впрочем, со мною, да и со многими другими это случается сплошь и рядом. Нет ни малейшей разницы в том, хорошо ли поступает человек или дурно. Со весть у него не входит ни в какие разбирательства, а преспокойно себе его терзает. Если бы у меня была собака, такая же глупая, как совесть, я непременно бы ее отравил. Совесть эта занимает в душе у человека больше места, чем все остальное, а между тем от нее нет ни малейшего проку. Того же мнения держится и Том Сойер.

## Глава XXXIV

Хижина близ сарайчика для золы. – Обидно и оскорбительно. – Что может быть проще. – Карабкаемся вверх по громоотводу. – Неприятности с колдуньями.

Поговорив некоторое время, мы замолчали и по грузились в думы. Спустя несколько минут Том сказал:

– Знаешь ли что, Гек, с нашей стороны было очень глупо не обсудить всего этого прежде. Ручаюсь, что мне известно, где именно находится Джим.

– Скажи на милость! Где же, по-твоему, его держат?

– В хижине возле сарайчика для золы. Ты сам в этом сейчас же убедишься. Помнишь ведь, что пока мы обедали, один из негров понес туда кое-какие съестные припасы?

– Помню.

– Для кого, ты думал, они предназначаются?

– Для цепной собаки.

– Я, признаться, был тоже сперва этого мнения, а между тем собака тут ни при чем.

– Почему ты так думаешь?

– В числе разных других яств был также кусок арбуза.

– Правда, я это тоже заметил! Странно только, как это не пришло мне в голову, что собаки не едят арбузов? Это свидетельствует, что человек может одно временно видеть и не давать себе ясного отчета в виденном.

– Ну, так слушай же: перед тем как войти в хижину, негр отворил висячий замок, а уходя оттуда, запер его опять. К тому времени, как мы вставали из-за стола, он принес дядюшке ключ, без сомнения, от этого самого замка. Арбуз служил указанием на человека, а замок – на человека, которого держат взаперти. Трудно предположить, чтобы на маленькой плантации, где притом хозяева такие хорошие, добрые люди, имелось бы два арестанта, а потому не подлежит сомнению, что в отдельной хижине, возле сарайчика для золы, содержится Джим. Я очень рад, что нам удалось его найти по способу, которого придерживаются сыщики. Я не дал бы выеденного яйца за какой-либо другой способ. Теперь, дружище, пошевели мозгами и придумай, каким образом лучше всего выкрасть Джима. Я, со своей стороны, тоже постараюсь выработать проектец, и мы отдадим предпочтение тому из них, который нам покажется более подходящим.

Что за голова была, подумаешь, у этого Тома! Если бы она сидела на моих плечах, я бы не уступил ее, кажется, ни за какие деньги, хотя бы обещали сделать меня в придачу герцогом, капитаном речного парохода, или клоуном в цирке, или, наконец, какой-нибудь другой столь же выдающейся личностью. Я принялся, правда, обдумывать план освобождения Джима, но делал это единственно лишь ради препровождения времени. Мне было заранее известно, кем будет выработан настоящий и превосходнейший план. Том не замедлил обратиться ко мне с вопросом:

– Ну что, у тебя уже готово?

– Готово, – подтвердил я.

– В таком случае, выкладывай, что придумал.

– Мой план заключается в следующем: мы без всяких хлопот можем выяснить себе, действительно ли Джим содержится в той хижине, что стоит отдельно возле сарайчика. Затем завтра ночью я приведу в порядок свой плот и доставлю его с островка к здешнему берегу. Когда это будет подготовлено, мы в первую же темную ночь вытащим ключ из кармана брюк почтенного дядюшки, когда он будет с нами прощать ся, чтобы уйти в свою опочивальню, и уплывем вместе с Джимом на плоту вниз по течению. Днем мы будем прятаться, а ночью плыть, как делали это и прежде с Джимом. Кажется ведь, что этот план можно было бы выполнить?

– Отчего же нет? Понятное дело, можно! Добавлю даже, что все пошло бы как по маслу. У него один только недостаток: это то, что он слишком уж прост. Он не представляет поэтому для меня ни малейшего интереса. Что за толк, в самом деле, действовать по такому плану, в котором нет ни малейшей надежды встретиться с серьезными хлопотами и затруднениями? Такой план, друг мой, годится разве только для новорожденных младенцев. Если бы мы его выполнили, никому не пришло бы в голову рассказывать про наши подвиги. Все тут так просто и обыденно, как кража со взломом из мыльного склада.

Я ничего не возражал, так как и ожидал, в сущности, подобного отзыва. Вместе с тем мне было известно, что если Том Сойер придумает план действий, то против него нельзя уж будет представить таких возражений.

Действительно, это оказалось бы немыслимым. Том объяснил мне сущность своего плана, и я мгновенно убедился, что он по шикарности стоил дюжины моих, мог точно также сделать Джима свободным человеком и в то же время подвергал нас всех троих серьезному риску. При выполнении его мы могли как нельзя лучше лишиться жизни. Это меня совершенно удовлетворяло, а потому я изъявил согласие пустить его в ход. Не стану рассказывать теперь, в чем именно заключался план Тома. Мне было известно заранее, что он не остановится на первоначальном проекте. Я знал, что мой товарищ не преминет внести в свой план всевозможные исправления и дополнения каждый раз, когда представится случай изобрести новое шикарное препятствие, которое было бы интересно победить. Он действительно так и поступил.

Во всяком случае, было верно, как смерть, что Том Сойер вовсе не шутил и, действительно, задался целью помочь мне в попытке выкрасть Джима из рабства. Между тем именно это-то обстоятельство и казалось мне непостижимым. Том ведь был мальчиком, пользовавшимся репутацией порядочного и по лучившим хорошее воспитание. У него самого и у его родственников имелась репутация, которою следовало бы, по-видимому, дорожить. Кроме того, он был мальчик неглупый, а не какой-нибудь олух, мальчик сведущий, а не безграмотный неуч. Все считали его доб рым и честным мальчиком, а не бессовестным подлецом… И вдруг оказывается, что справедливость, благородство и гордость нисколько не удерживают его от участия в таком деле, которое должно навлечь вечный позор на него самого и на всю его семью! Я, при знаться, никак не мог этого сообразить. Поступок Тома представлялся мне до невозможности неприличным. Я чувствовал, что мне следовало, в сущности, объяснить ему все это, – выказать себя таким образом его другом, – предоставить ему возможность своевременно отказаться от участия в задуманном мною не хорошем деле и спасти свое имя от неизбежного позора. Я действительно принялся говорить на эту тему, но он оборвал меня замечанием:

– Уж не думаешь ли ты часом, что я не ведаю, что творю? Меня, кажется, незачем учить, где раки зимуют!

– Кажется, что так.

– Разве я не сказал тебе, что помогу выкрасть негра?

– Сказал.

– Ну, так чего же ты еще тут бобы разводишь?

На этом мы с ним и покончили. Всякие дальнейшие рассуждения оказались бы бесцельными. Объявив, что сделает что-нибудь, Том всегда исполнял свое обещание. При всем том я оставался по-прежнему в недоумении и не понимал, отчего именно Том соглашался участвовать в такой щекотливой проделке. Я сознавал, впрочем, что исполнил свой долг и предостерег Тома. Остальное зависело уже от него самого. Я оказывался тут ни при чем, а потому решил никогда более не поднимать этого вопроса.

Возвращаясь домой, мы увидели, что огни потушены. Без сомнения, все улеглись уже спать. Поэтому мы решили прогуляться к хижине, стоявшей отдельно возле сарайчика для золы, и тщательно осмотреть ее. Мы прошли через двор и выяснили себе таким образом вероятное поведение собак. Они нас уже знали, а потому, не поднимая особенного шума, удовлетворились обычным протестом со стороны деревенских собак, вызванным попыткой пройти мимо них ночью. Подойдя к хижине, мы осмотрели ее спереди и с обеих сторон. С северной стороны я видел ее теперь впервые. Там оказалось большое квадратное окно, помещенное довольно высоко и загороженное всего только одной толстой доской, приколоченной гвоздя ми. У меня сейчас же мелькнула мысль: лучше этого нельзя ничего и придумать. Джим совершенно свободно пролезет сквозь эту дыру, стоит только оторвать от окна доску.

Том возразил:

– Это было бы опять-таки слишком просто. Мы с тобой, Гек Финн, слава Богу, не ново рожденные младенцы! Надеюсь, что нам удастся при думать что-нибудь малую толику посложнее.

– Ну, ладно, пусть будет по-твоему. Пожалуй, можно было бы выпилить его из хижины подобно тому, как я проделал эту штуку в блокгаузе, прежде чем меня сочли убитым.

– Ну, что же, это было бы не в пример лучше! – отвечал Том. – Тут есть уже нечто таинственное, трудное и в достаточной степени шикарное! На деюсь, однако, что нам удастся придумать какую-нибудь еще более хитрую штуку, которая потребует для своего выполнения вдвое больше времени. Торопиться-то ведь нам некуда, а потому можно обо ждать с окончательным решением. Осмотримся-ка хорошенько кругом!

Между хижиной и забором, с задней стороны, имелся крытый чуланчик, одной из стен которому служил забор. Бока чуланчика были заколочены досками. Длиной он равнялся хижине, но в ширину имел не больше шести футов. Дверь в чулан находилась с южной стороны и была заперта висячим зам ком. Том отправился к мыловаренному котлу и после непродолжительных поисков принес железный брусок, употреблявшийся для подъема крышки. Воспользовавшись им вместо рычага, он выдернул одну из досок. Дверь тогда, разумеется, отворилась. Мы вошли в чулан, заперли опять дверь, зажгли спичку, чтобы осмотреться, и убедились, что чулан был только при строен к хижине и не имел с ней никакого непосредственного сообщения. Там не потрудились даже на стлать пол. Вообще, этот чулан не содержал в себе ничего интересного и только служил складом для старых заржавленных и пришедших в негодность мотыг, лопат и кирок. Впрочем, там валялся также испорченный плуг. Спичка у нас вся сгорела, а потому мы вышли из чулана и поставили опять на место выдернутую доску, так что дверь производила впечатление запертой по-прежнему. Том был вне себя от радости. Он сказал:

– Теперь у нас все обстоит благополучно. Мы устроим для Джима подземный ход. На это потребуется нам около недели.

Успокоившись на этом, мы отправились домой. Я прошел черным ходом, где двери не запирались на замок, так что стоило только дернуть за ремешок, чтобы отворить задвижку; но это казалось Тому Сойеру недостаточно романтичным. Ему непременно хотелось вернуться к нам в спальню через окно, вскарабкавшись по железному пруту громоотвода. Раза три ему действительно удалось подняться по этому пруту до половины высоты, но затем он срывался и падал вниз. В последний раз он грохнулся так, что чуть не вышиб у себя из головы все мозги. После этого он сперва было решил отказаться от столь шикарного способа возвращения восвояси, но, отдохнув немного, счел уместным еще раз попытать счастья и действительно благополучно долез до окна, а оттуда пробрался в спальню.

На другой день, встав на рассвете, мы спустились во двор и прошли к негритянским хижинам, чтобы приласкать собак и покороче познакомиться с не гром, приносившим еду Джиму, если только, действительно, так звали содержавшегося взаперти неволь ника. Негры как раз тогда завтракали перед тем, как идти в поле. Негр, присматривавший за Джимом, укладывал в оловянную тарелку хлеб, мясо и тому подобную снедь. В то время, как его товарищи от правились на работу, ему прислан был из дома ключ.

Лицо у этого негра казалось добродушным, но глуповатым. Курчавые его волосы были перевязаны во многих местах нитками, так что образовали множество пучочков. Это делалось для охраны от колдунов и ведьм. Он уверял, что те и другие страшно его мучили за последние несколько ночей. Ему грезились наяву самые странные вещи. Он слышал какие-то дикие звуки и необычайные шумы и вообще сознавал себя в данную минуту околдованным сильнее, чем когда-либо. Рассказывая об этом, он так воодушевился, что совершенно забыл о возложенной на него обязанно сти. Том очень ловко напомнил ему о ней:

– Для кого эта еда? – спросил он. – Уж не собираешься ли ты кормить собак?

Негр ухмыльнулся. Улыбка постепенно расплылась по всему его лицу, подобно тому как расходится кругами рябь, поднятая в грязной луже брошенным туда кирпичом.

– Да, господин Сид, собаку, – отвечал он. – За метьте себе, что эта собака очень интересная. Не угодно ли вам будет на нее взглянуть?

– С удовольствием!

Слегка подтолкнув Тома в бок, я ему шепнул:

– Ты собираешься идти к нему сейчас же, на рассвете?.. Ведь это, кажется, не входило в наш план?

– Не входило, а теперь входит! – возразил Том.

Таким образом мы отправились с визитом к Джиму, не предупредив его предварительно о своем посещении. Такой рискованный маневр, признаться, мне вовсе не нравился, но приходилось все-таки же сообразовываться с планом гениального моего товарища. В хижине, куда нас привели, было так темно, что мы в первое время не могли ровно ничего рас смотреть, но Джим, оказавшийся действительно там, видел нас как нельзя лучше. Это доказывалось, между прочим, уже его возгласом:

– Гек, вас ли я вижу? Праведный Боже, да ведь это, кажется, мистер Том?

Я знал, что так непременно случится, и заранее рассчитывал на это. Однако же я положительно недоумевал, как теперь вывернуться, и если бы даже придумал какой-нибудь способ, то не успел бы тотчас же привести его в исполнение, так как негр, присматривавший за Джимом, с изумлением воскликнул:

– Вот так штука! Неужели он вас знает, джентльмены?

Ловко же, однако, мы попались, подумал я про себя. Том, в свою очередь, пристально и как бы с удивлением поглядывал на негра, обратившегося к нам с таким щекотливым вопросом, а затем осведомился у него:

– Про кого ты это говоришь?

– Да вот про этого самого беглого негра, который вас как будто знает.

– Сомнительно, чтобы он мог нас знать! Но каким образом, скажи на милость, могло это тебе прийти в голову?

– Как могло это прийти мне в голову? Да ведь он сию же минуту кричал, что вас знает.

Том, обнаруживая все большее изумление, воскликнул:

– Однако же, как это все выходит странно!.. Кто такой кричал, когда и что именно он крикнул?

Обращаясь затем ко мне, он совершенно спокойно спросил:

– Слышал ли ты какой-нибудь крик?

Разумеется, на такой вопрос возможен был только один ответ. Собрав все свое хладнокровие, я объявил:

– Нет, я ровнехонько ничего не слышал!

Том обернулся тогда к Джиму и, бросив на него такой взгляд, как если бы никогда в жизни с ним не встречался, спросил внушительным тоном:

– Говорил ты что-нибудь?

– Нет, сударь, я ничего не говорил! – ответил Джим.

– Так-таки, значит, не говорил ни слова?

– Ни единого слова, сударь.

– А видел ты нас прежде когда-нибудь?

– Никак нет, сударь, что-то не припомню!

Негр, присматривавший за Джимом, совершенно растерялся и словно остолбенел. Смущение его еще более возросло, когда Том, строго нахмурив брови, сурово ему заметил:

– Что же это значит в таком случае? С чего это тебе вздумалось утверждать, будто кто-то кричал?

– Ах, сударь, все это наделало проклятое колдовство! Право, я бы желал лучше умереть, чем ходить так по свету околдованным. Проклятые ведьмы, прах их побери, не хотят отпустить мою душу на покаяние! Они проделывают со мной такие шутки, что я когда-нибудь непременно умру от страха. Пожалуйста, ни кому не рассказывайте про это, сударь, а то старый хозяин непременно станет меня бранить. Он ведь не верит никаким ведьмам и колдунам и даже, прости Господи, говорит, будто их на свете нет. Как жаль, что его теперь здесь не было. Интересно знать, что бы он тогда сказал? Ручаюсь, что он не мог бы на этот раз объяснить все дело моей глупостью. Впрочем, всегда ведь так бывает. Уж как захочет человек ни во что не верить, он так и называет все глупостью. Что ты ему там ни говори, а он твердит себе все свое и не хочет ни во что всматриваться. Если даже кто-нибудь другой, видевший собственными глазами, по старается его разубедить, он все-таки не поверит.

Том объявил, что никому не скажет о случившемся, и дал негру маленькую монетку на покупку ниток, чтобы завязать еще несколько пучков на голове. Окинув затем Джима презрительным взглядом, он добавил:

– Удивляюсь, отчего дядюшка не повесил этого негра. Если бы мне довелось когда-нибудь поймать негра, который в своей неблагодарности дошел до того, что осмелился убежать, я бы не стал возвращать его владельцу, а вместо того преспокойно бы его повесил.

Пользуясь тем, что негр остановился в дверях, разглядывая монету и пробуя на зуб ее доброкачественность, Том шепнул на ухо Джиму:

– Не показывай вида, что знаешь нас. Не удивляйся, если услышишь ночью, что роют землю. Мы собираемся тебя освободить.

Джим едва успел молча схватить нас за руки и пожать их, когда негр вернулся обратно. Мы изъявили готовность побывать с ним еще раз у беглеца, если в этом окажется какая-нибудь надобность. Негр объяснил, что будет очень рад идти с нами вместе, особенно же поздно вечером, когда стемнеет. Он становится тогда сплошь и рядом жертвою колдовства. Все-таки лучше, если в такую критическую минуту при нем окажется кто-нибудь, способный отогнать слишком назойливого колдуна или ведьму.

## Глава XXXV

Побег побегу рознь. – Таинственные планы. – Дозволительное и недозволительное воровство. – Подземная нора.

До завтрака оставалось еще приблизительно с час, а потому мы отправились прогуляться в лес. Прогулка эта была предпринята нами с определенной целью. Том объявил, что при рытье подземной галереи по надобится некоторое освещение. Фонарь же дает слишком много света и может поставить нас в за труднительное положение. Лучше всего запастись поэтому самосветящимися гнилушками, которые, как известно, дают в темноте своеобразное слабое мерцание. Мы принесли с собой целую охапку гнилушек, спрятали их в траве и расположились отдыхать. Том за метил при этом недовольным тоном:

– Черт возьми, история с Джимом оказывается все-таки страшно простой и до безобразия глупой. Положительно не придумаешь ничего такого, что бы могло ее действительно усложнить и сделать сколько-нибудь интересной. Начать с того, что у дядюшки нет даже часового, которого пришлось бы связать, засунув ему предварительно в рот приспособление, препятствующее крику. Между тем для шикарного побега часовой является положительно необходимым. Мало того, здесь нет и злых собак, которых стоило бы усыплять какой-нибудь микстурой. Джим, правда, прикован за ногу к ножке кровати десятифунтовой цепью, но стоит только приподнять кровать, и цепь эта окажется снятой с ножки. Кроме того, дядя слишком уж доверчив. Он посылает ключ пучковолосому своему негру и не поручает никому наблюдать за этим негром. Джим мог бы, если бы хотел, вылезти и сам без нашей помощи из окна, так как вышибить доску такому молодцу, как он, вовсе не трудно. Если он этого не сделал, то, без сомнения, лишь потому, что не хотел отправиться в путь с десятифунтовой цепью на ноге. Вообще, Гек, мы с тобой оказываемся в самом пакостном положении, какое только можно себе представить. Нам приходится самим изобретать все трудности предприятия. Ну, что же, делать нечего! Надо устраиваться как можно лучше с имеющимся у нас материалом. Можно утешиться, впрочем, тем, что гораздо больше чести преодолеть массу затруднений и опасностей, когда они изобретены нами самими, а не теми людьми, на обязанности которых лежало подготовить для нас таковые. Рассуждая совершенно спокойно и хладнокровно, надо ведь признаться, что мы выдумали из собственной головы, будто работа с обыкновенным фонарем дело рискованное. Я убежден, что если бы мы вздумали устроить процессию с факелами для того, чтобы светить нам при работе, никто не обратил бы здесь даже и на нее внимания. Кстати, мне пришло в голову, что не мешало бы запастись при первом же удобном случае чем-нибудь таким, из чего можно сделать пилу.

– К чему же она нам?

– Странный вопрос! Надо же ведь отпилить ножку у кровати Джима, чтобы высвободить из-под нее цепи.

– Да ведь ты сам только что рассказывал, как удобно будет приподнять кровать и снять таким об разом цепь с ножки.

– Странный ты, однако, человек, Гек Финн! Ты никак не можешь отрешиться от будничных ребяческих способов браться за дело. Неужели тебе не доводилось читать в книгах про барона Тренка, Казанову, Бенвенуто Челлини, Генриха IV и разных других героев? Слыханное ли дело, чтобы какого-нибудь арестанта освобождали таким бабьим, или, лучше сказать, ребяческим способом? Нет, друг мой, лучшие авторитеты рекомендуют в таких случаях перепилить ножку кровати надвое и оставить ее в таком положении. Что касается опилок, то их следует во время работы проглатывать, дабы от них не оставалось следов. Прорез, сделанный пилой, следует замаскировать грязью и салом так, чтобы при взгляде на ножку кровати самый проницательный тюремщик не мог бы заметить, что она перепилена, и счел ее совершенно целой. Затем в ночь побега стоит только дать пинка этой ножке: она отлетает прочь, – ты снимаешь с себя цепи и оказываешься свободным. Остается только прицепить веревочную лестницу к зубцам башни, спуститься по ней вниз, переломить во рву ногу, так как лестница окажется на десять футов короче, чем следует, но там, по другую сторону рва, ждут тебя уже с лихими конями верные вассалы. Они подхватывают тебя, бросают поперек седла и мчатся с тобой в родной Лангедок, Баварское королевство или другое какое-нибудь благонадежное место. Побег, обставленный таким образом, был бы не в пример интереснее! Жаль, что эта хижина не обнесена, по крайней мере, рвом. Впрочем, если у нас останется время, мы можем еще его выкопать в ночь побега.

Мне показалось это уж слишком шикарным, а потому я возразил:

– На какой прах нам ров, когда мы устраиваем подземный ход, чтобы вывести через него пленника?

Том, однако, меня не слушал. Казалось, что он совершенно забыл не только меня, но и все остальное. Взявшись рукой за подбородок, он погрузился в глубокую думу, но вскоре со вздохом покачал головой и, еще раз вздохнув, проговорил:

– Нет, это не выгорит. Он не усмотрит в этом достаточной необходимости.

– В чем именно? – спросил я.

– В том, чтобы отпилить себе ногу, – отвечал Том.

– Праведный Боже, в этом, разумеется, нет ни малейшей необходимости! Не понимаю даже, чего ради пришла тебе в голову такая странная мысль?

– Видишь ли, об этом отзываются с похвалой многие из лучших авторитетов. Если не удается снять с себя цепь, человек отрезает себе руку и удирает во все лопатки. Отрезать ногу было бы, разумеется, еще шикарнее, но, к сожалению, в данном случае надо от этого отказаться. Настоятельной необходимости в применении этого способа у нас не будет, и потом Джим, поскольку он негр, не сообразит, что такой образ действий, принятый в Европе, мог бы прославить его имя в Америке. Не стоит, следовательно, об этом и говорить. Во всяком случае, не подлежит сомнению, что его можно снабдить веревочной лестницей. Мы изготовим ее без хлопот из наших простыней и пере шлем к Джиму в пироге́. Это, если можно так выразиться, общепринятый способ. Бывают, впрочем, пироги с еще худшей начинкой!

– Странные вещи ты говоришь, Том Сойер! Ты знаешь ведь как нельзя лучше, что Джиму вовсе не нужна веревочная лестница.

– Ну, вот еще! На что-нибудь она ему пригодится. Ты опять толкуешь о том, чего не понимаешь. Все арестанты стараются запастись веревочными лестницами. Джим тоже ее получит. Вот тебе и весь сказ.

– Да на какой же она ему прах? Что он будет с ней делать?

– Как что делать? Он спрячет ее у себя в постели, как делают это все в подобных случаях. Вообще, Гек, я с прискорбием убеждаюсь, что у тебя нет ни малейшего стремления следовать установленным образцам и общепринятым правилам. Тебе всегда приходят в голову какие-нибудь новшества. Положим, что на этот раз Джиму и в самом деле не нужна веревочная лестница, но все-таки после побега ее найдут у него в постели. Это сейчас же наведет всех на ложный след, а ведь что может быть интереснее ложного следа в таких случаях? Отчего же не доставить людям удовольствия, когда это может быть сделано так изящно и шикарно? Воображаю себе, какой тут подымется переполох и сколько пойдет самых разнообразных тол ков. Между тем, если мы не окажем им такой любезности, дело выйдет совсем дрянь.

– Ну, ладно, – согласился я. – Если веревочная лестница полагается по закону, я против нее спорить не стану, так как не намерен отступать от общего правила. Замечу тебе только, Том Сойер, что если мы вздумаем разорвать наши простыни, чтобы снабдить Джима веревочной лестницей, то у нас непременно выйдут неприятности с тетушкой Салли. Ей-ей, вый дут неприятности! На мой взгляд, Том, можно было бы изготовить прекрасную веревочную лестницу из коры американского ясеня. Она, по крайней мере, никого не введет в убыток, так как нам на нее не придется затратить ни гроша, а между тем может так же удобно служить начинкой в пироге и убираться потом под матрац, как и лестница, изготовленная из тряпок. Что касается Джима, то он по этой части человек несведущий, а потому ему решительно все равно, из какого материала…

– Замолчи, пожалуйста, Гек Финн! Если бы я был таким невежественным человеком, как ты, я ни за что на свете не позволил бы себе вдаваться в подобные рассуждения. Слыханное ли дело, чтобы государственный преступник бежал из тюрьмы с помощью лестницы, свитой из древесной коры? Ведь это было бы курам на смех!

– Ну, ладно, Том, пусть будет по-твоему, но все же я посоветовал бы тебе в таком случае устроить дело несколько иначе. Поручи мне лучше позаимствовать веревку, на которой сушат белье.

На этот раз Том нашел мой совет вполне рациональным. При этом у него мелькнула новая мысль.

– Позаимствуй кстати и рубашку, – сказал он.

– К чему же она нам?

– Джим будет писать на ней свой дневник.

– В своем ли ты уме, душенька? Ведь он не умеет писать…

– Ну так что ж, что не умеет? Он все-таки может испещрить рубашку разными знаками, если мы изготовим ему перо из старой оловянной ложки или об ломка железного обруча.

– Мы можем раздобыть ему гусиное перо. Это приведет скорее к цели, да и писать будет лучше.

– Ах, ты, неразумное дитятко! В тюрьмах не дер жат ведь гусей, для того чтобы арестанты могли выдергивать у них из крыльев перья для ведения своих дневников. Там всегда изготовляют себе перья из самого неудобного твердого и жесткого материала, как, например, из старого медного подсвечника или какого-нибудь другого подобного же несуразного предмета, случайно подвернувшегося под руку. Чтобы изготовить из такой штуки перо, надо затратить иной раз многие недели и месяцы. Никаких инструментов арестанту ведь не полагается, за исключением каменной стены в его камере. Вот он и трет подсвечник об стену, пока не изготовит себе таким образом перо. Арестант, дорожащий своей репутацией, ни за что бы не согласился воспользоваться обыкновенным гусиным пером, если бы ему даже предложили таковое. Это не в порядке вещей!

– Ну, ладно, из чего же мы сделаем в таком случае чернила?

– Некоторые изготовляют их из железной ржавчины и слез, но это слишком уж будничный способ, приличествующий к тому же только женщинам. Наилучшие авторитеты пользуются в таких случаях собствен ной своей кровью. Джим может последовать их примеру. Если, кроме того, ему придет фантазия послать обыкновенным путем таинственную весточку и довести до сведения тех, кому знать надлежит, где именно он томится в заключении, ничто не препятствует ему сделать надлежащую надпись вилкой на оловянной тарелке и выбросить тарелку из окна. Так поступал всегда таинственный арестант, известный под именем Желез ной Маски, и это считается очень шикарным способом вести переписку.

– Ты знаешь, у Джима нет оловянных тарелок. Его кормят из миски.

– Ничего, мы раздобудем ему тарелки.

– Да ведь никто же не разберет, что будет на них нацарапано.

– Это в данном случае совершенно безразлично, Гек Финн. Суть дела в том, чтобы написать на тарелке и выбросить ее из окна. Разберет ли кто-нибудь надпись или нет, к делу в данном случае не относится, тем более что в большинстве случаев никому не удается прочесть каракули, нацарапанные государственным преступником на оловянной тарелке или какой-нибудь иной подобной же штуке.

– С какой же стати тратить тогда попусту тарелки?

– Чего их жалеть? Они ведь казенные.

– А если они не казенные, а чьи-нибудь?

– Все-таки арестант не станет разбирать…

Он замолчал, так как в это мгновение мы услышали звук рожка, призывавшего к завтраку. Понятное дело, что мы прервали свою беседу и отправились домой.

В продолжение утра мне удалось позаимствовать с веревки, на которой сушилось белье, простыню и белую рубашку. Разыскав старый мешок, я уложил их туда, а затем мы с Томом зашли за спрятанными нами в траве гнилушками и уложили их тоже в мешок. Я объявил Тому, что употребляю слово «позаимствование» потому, что папаша называл подобный образ действий всегда этим словом, но Том возразил, что это не позаимствование, а воровство. Он присовокупил, что мы в данном случае представители интересов арестанта, которому позволяется прибегать к каким угодно мерам для своего освобождения. Что бы он ни сделал, никто не станет порицать его за это, если только ему удалось достигнуть цели. Со стороны арестанта вовсе не преступление украсть что-нибудь необходимое для по бега, говорил Том. Пока мы представители арестанта, мы имеем нравственное право воровать все, что может нам пригодиться для побега вместе с ним из тюрьмы. Если бы мы не были арестантами, дело было бы совершенно иное. Один только негодяй, будучи на свободе, может позволить себе украсть. Ввиду этих соображений мы решили воровать все, что попадет нам под руку. Тем не менее, Том скорчил ужасно недовольную гримасу, когда я однажды после того стянул на баштане, с отведенного неграм участка, арбуз и съел его. Он заставил меня дать неграм десять центов, не объясняя им причины та кой щедрости с моей стороны. При этом он объявил, что мы вправе воровать только то, что для нас действительно нужно.

– Да ведь я же ощущал надобность в арбузе, – возразил я ему. Он растолковал тогда, что арбуз не мог принести ни малейшей пользы делу освобождения нашего из тюрьмы и что вся разница между дозволенным и недозволенным заключалась именно в этом.

– Если бы ты, например, вздумал припрятать нож и тайно передать его Джиму для того, чтобы он мог убить этим ножом старшего тюремщика, ты по ступил бы совершенно правильно, – объяснил мне Том. Я не стал с ним спорить, хотя и не усматривал для себя ни малейшей выгоды служить представителем арестанта, если приходилось при этом вдаваться в такие тонкости, когда на основании общего правила можно было с совершенно спокойной совестью по лакомиться вкусным арбузом.

Как уже говорилось, мы дождались утра, пока все принялись за дело. Не видя на дворе ни души, Том отнес мешок в чулан, а я тем временем стоял немножко поодаль и караулил. По прошествии некоторого времени он вышел из чулана. Тогда мы уселись на штабель дров и принялись серьезно беседовать друг с другом. Том сказал:

– Теперь у нас все уже налажено, за исключением рабочего инструмента. Раздобыть его, впрочем, будет не трудно.

– О каком таком инструменте ты говоришь? – спросил я.

– Об инструменте, необходимом для выполнения нашего предприятия.

– На что же нам нужны инструменты?

– Прежде всего, чтобы рыть землю. Надеюсь, мы ведь не станем рыть для Джима подземный ход зубами?

– Да ведь весь чулан битком набит старыми кирка ми и лопатами. Там столько такого инструмента, что можно было бы смело вырыть целую дюжину подземных ходов, больше чем для сотни беглых негров.

Том бросил на меня взгляд, исполненный такого сожаления, что я чуть было не расплакался, и сказал:

– Милейший Гек Финн! Слышал ли ты когда-нибудь, чтобы в распоряжение государственного преступника предоставляли кирки, лопаты и подобные инструменты для того, чтобы он мог с их помощью устраивать для себя подземные ходы? Осмелюсь спросить у тебя, если ты только вообще способен благоразумно ответить на этот вопрос: может ли освобождение при та ких условиях принести самому арестанту честь и славу? Обратит ли оно его в героя? Ведь после того остается только дать ему ключ от тюремных дверей и раскланяться с ним на прощанье! Нет, душа моя, если бы в тюрьме содержался даже сам король, и то, уверяю тебя, ему не дали бы кирки и лопаты.

– Ну, ладно, если мы не станем употреблять в дело лопату и кирку, чем же мы станем рыть землю?

– Складными карманными ножами!

– И ты хочешь, чтобы мы вырыли ими подземный ход под хижиной!

– Понятное дело, хочу!

– Да ведь это, черт возьми, Том, чистое сумасбродство!

– Что ты там ни толкуй про сумасбродство, а это, во всяком случае, будет с нашей стороны единственным правильным и надлежащим способом действий. Ни о каком другом способе я никогда и не слыхивал, а между тем я прочел все книги, в которых говорится о таких вещах. Государственные преступники, содержащиеся в казематах, прорывают себе всегда оттуда подземные ходы складными карманными ножами, и заметь себе, что им приходится работать не в земле, как здесь, а по преимуществу в гранитных скалах. Так, например, один из арестантов, содержавшийся в нижнем каземате Немого Замка в Марселе, прорыл себе ножом подземный ход сквозь скалу. Припомни-ка, сколько понадобилось ему на это времени?

– Мне нечего и припоминать, так как я этого никогда не знал.

– Попробуй тогда угадать.

– Ну, что же, месяца полтора, пожалуй?

– Каких тут полтора месяца? Целых тридцать семь лет! И представь себе, что он выбрался на Божий свет прямо в Китае! Жаль, что тюрьма, в которой содержится Джим, воздвигнута не на гранитной скале.

– Да ведь у Джима не имеется, сколько мне известно, знакомых в Китае!

– Это опять-таки совершенно безразлично. У арестанта, который туда вылез, тоже не было в Китае знакомых. Странный ты человек, Гек, ты всегда сворачиваешь от сущности дела в сторону. Это, друг мой, дурная привычка!

– Ну, ладно, мне безразлично, где Джим ни вылезет, только бы он очутился на свободе. Думаю, что и для него это будет довольно безразлично. Позволю себе сделать только одно замечание: Джим слишком стар для того, чтобы можно было дорыться до него складным ножом. Он не дотянет до своего освобождения.

– Отчего же не дотянуть? Надеюсь, ты не дума ешь, что нам придется рыть тридцать семь лет подземный ход в таком грунте, как этот, где в самом деле и не земля, а просто-напросто какая-то грязь.

– А сколько, по-твоему, потребуется на это времени, Том?

– Нам в самом деле надо будет поторопиться. Придется поэтому кончить работу гораздо скорее, чем бы следовало. Дядюшка не замедлит ведь получить ответ с низовьев реки из окрестностей Нового Орлеана. Он узнает, что Джим вовсе не оттуда, и тогда, разумеется, на печатает про Джима объявление или же распорядится как-нибудь иначе. При таких обстоятельствах мы не можем употребить на изготовление подземного хода столько времени, сколько следовало бы затратить при других обстоятельствах. Собственно говоря, нам следовало бы употребить на это по крайней мере года два, но, к величайшему прискорбию, мы должны поторопиться. Мы не можем поручиться даже за ближайшее будущее, а потому я советовал бы вырыть подземный ход со всей возможной для нас скоростью и вместе с тем предположить для собственного утешения, что мы употребили на эту работу тридцать семь лет. Когда подземный ход будет готов, мы при первой же тревоге вы тащим оттуда Джима и удерем с ним вместе. Да! Я думаю, что так будет лучше всего.

– Я тоже считаю это довольно рассудительным, – подтвердил я. – Предполагать можно что угодно, без всяких расходов и неудобств. Если на то пошло, я готов предположить, что мы проработали уже над подземным ходом целых полтораста лет. Если я уж пущусь в предположения, то никакая цифра меня, разумеется, не затруднит. Не отправиться ли мне на рекогносцировку, чтобы раздобыть парочку складных ножей?

– Подцепи уж, кстати, три штуки. Из одного нам надо будет сделать пилу.

– Надеюсь, Том, что ты не найдешь ничего оскорбительного и противозаконного, если я обращу твое внимание на старую ржавую пилу, засунутую под стрехою коптильного сарая?

Он бросил на меня грустный разочарованный взгляд и ответил:

– Вижу, Гек, что ты мальчик не только трудный, но даже безнадежный в воспитательном отношении. Беги-ка лучше и раздобудь карманные ножи. Смотри, принеси три штуки!

Я так и сделал.

## Глава XXXVI

По громоотводу. – Мощь воображения. – Обращение к потомству. – Кража ложек. – В собачьем обществе. – Гипербола.

Как только оказалось позволительным прийти к заключению, что все уже уснули, мы спустились ночью по громоотводу, заперлись в чулане, вытащили из мешка охапку гнилушек и принялись за работу. Для этого мы расчистили предварительно в чулане место против середины нижнего бревна хижины, на четыре или пять футов длины. Том объявил, что выведет оттуда подземный ход прямо под кровать Джима и устроит дело так чисто, что даже человек, вошедший в хижину, не в состоянии будет заметить прорытой из нее норы. Одеяло Джима свешивалось действительно чуть не до самого пола, так что пришлось бы его приподнять, чтобы разыскать выходное отверстие, если бы оно пришлось под постелью. Мы усердно работали складными ножами до самой полуночи и устали, как собаки. Руки у нас были все в пузырях, а между тем сколько-нибудь заметных результатов работы не получилось. Под конец я сказал:

– Нет, Том Сойер, нам не окончить подземного хода в тридцать семь лет. Придется накинуть по край ней мере еще годик.

Он ничего мне не ответил, а только вздохнул и вскоре после того перестал работать. Я тотчас же догадался, что он обдумывает какое-нибудь новое решение. Действительно, он сказал:

– Не стоит нам себя мучить, Гек. Все равно толку из этого не выйдет. Если бы мы были настоящими арестантами, работа пошла бы у нас не в пример лучше. Мы располагали бы для нее многолетним досугом, и нам бы не пришлось торопиться. Мы работали бы каждый день всего лишь по нескольку минут, во время смены часовых, а потому не могли бы натереть себе пузырей на руках, а между тем, в продолжение нескольких лет, все-таки довели бы дело как-нибудь до конца. Оно было бы выполнено тогда с должным шиком и с соблюдением всех формальностей. Теперь, однако, нам нельзя тратить времени попусту. Необходимо торопиться. Между тем, проработав еще ночь таким же образом, мы вынуждены будем отдыхать в течение целой недели в ожидании, пока руки у нас заживут. До тех пор мы не в состоянии будем взяться опять за нож.

– Все это так, но что же нам в таком случае делать, Том?

– Я сейчас выскажу тебе свое мнение. Разумеется, это нехорошо и даже отчасти безнравственно, так что я лишь очень неохотно принимаю сам такое решение, но в данном случае у нас нет иного выбора. Мы должны вырыть подземный ход кирками и предположить, что выполнили эту работу карманными ножами.

– Ну, вот это дело, – одобрил я, – теперь я вижу, что в голове у тебя, Том Сойер, все более проясняется. Нравственно ли это или безнравственно, а если приходится работать в земле, то кирка, разумеется, пред почтительнее, чем нож. Что касается меня лично, то я, признаться, нимало не забочусь о том, что ты называешь нравственной стороной нашего дела. Задумав выкрасть негра, арбуз или учебник из воскресной школы, я уже не считаю нужным выказывать себя особенно разборчивым в выборе средств, к которым приходится прибегать, и хлопочу лишь о том, чтобы достигнуть предположенной цели. Раз мне нужен негр, арбуз или школьный учебник, и кирка представляется самым подходящим средством для того, чтобы раздобыть с ее помощью этого негра, означенный арбуз, или учебник, – я хватаюсь с совершенно спокойной совестью за кирку, не обращая ни малейшего внимания на то, что могли бы сказать про это те или другие авторитеты.

– Положим, что в таком деле, как наше, можно извинить употребление кирки и остроумных гипотез. В противном случае я ни за что не одобрил бы такого нарушения всяческих правил, – пояснил Том. – Заметь себе, что, во всяком случае, правила остаются правилами. Дурное таким образом не сделается хорошим, и никто не имеет права поступать дурно, если развит настолько, что может отличать добро от зла. Тебе, пожалуй, было бы простительно вырыть подземный ход к Джиму, даже не стесняясь никакими гипотезами и предположениями, потому что ты все равно ведь не понимаешь, в чем заключается истинный шик. С тебя, значит, и спрашивать нечего. Для меня же это положительно не годится, именно потому, что мне известна художественная сторона дела. Подай-ка мне склад ной нож!

У него имелся уже один нож, но я передал ему мой собственный. Том швырнул его на пол и сказал:

– Говорят тебе, подай мне складной нож!

Я не сразу сообразил, чего именно он от меня хочет, но, пораскинув умом, принялся разбираться среди старых заброшенных земледельческих орудий, отыскал довольно сносную еще кирку и вручил ее Тому. Он взял ее от меня и, не говоря ни слова, принялся за работу. Он, впрочем, был всегда таков. Принципы были для него дороже всего на свете.

Я, в свою очередь, раздобыл себе лопату. Мы поочередно пускали в ход то одну, то другую, и работа продвигалась у нас вперед замечательно живо. Дольше получаса мы не в состоянии были работать таким образом, но за это время успели уже прорыть изрядную нору. Вернувшись в спальню, я выглянул из окна и увидел, что Том делает опять тщетные попытки взобраться по железному пруту громоотвода. Попытки эти оказались на этот раз совершенно безнадежными, потому что руки у него страшно болели. Под конец он и сам в этом убедился.

– Нет, все равно, из этого не выйдет ни малейшего прока, – сказал он. – Я, право, не знаю, как лучше поступить. Не можешь ли ты придумать чего-нибудь подходящего?

– Отчего же не придумать? Боюсь только, что мой проект покажется тебе не совсем законным и нравственным. Я бы на твоем месте, дружище, вернулся в спальню по лестнице, но предположил бы, что влез по громоотводу!

Он так и сделал. На другой день Том стащил в доме оловянную ложку и медный подсвечник, чтобы изготовить из них перья для Джима, и прихватил, кстати, шесть сальных свечей. Я, со своей стороны, бродил возле хижин, отведенных для негров, и, выбрав удобный случай, стибрил там три оловянные тарелки. Том нашел было сперва, что трех тарелок мало, но я объяснил ему, что все равно никто их не увидит, так как если Джим будет выбрасывать тарелки из окна, то они упадут в собачью петрушку и разные другие сорные травы, обильно росшие возле под окном. Ни что не помешает нам разыскивать эти тарелки в траве и доставлять их Джиму обратно. Тогда он в состоянии будет пользоваться по несколько раз одной и той же тарелкой. Эти соображения успокоили Тома, и он сказал:

– Теперь необходимо обсудить, каким именно об разом доставим мы Джиму все эти вещи.

– Их можно принести ему по подземному ходу, когда окончится работа, – позволил я себе заметить.

Том бросил на меня презрительный взгляд и, про бормотав что-то насчет крайнего идиотства подобной идеи, занялся разработкой требуемого проекта. По прошествии некоторого времени он сообщил, что при думал два или три способа достигнуть цели, но теперь пока еще нет настоятельной надобности решаться на который-нибудь из них. Прежде всего, по его словам, нам надлежало докончить подземный ход к Джиму.

На этот раз мы спустились в начале одиннадцатого часа вечером по громоотводу и, вытащив из мешка одну свечу, подошли к окну хижины, где содержался Джим. Он крепко спал, так как мы явственно слышали, что он храпит. Мы бросили свечу сквозь окно к нему в комнату, но и это его не разбудило. Тогда мы прошли в чулан, заперлись там и начали так деятельно работать киркой и лопатой, что приблизительно через два с половиной часа привели свою работу к концу. Прорытая нами нора выходила и в самом деле как раз под кровать Джима. Мы пролезли сквозь нее к нему в хижину, разыскали ощупью свечу и зажгли ее. Некоторое время после этого мы стояли со свечой в руках возле Джима и глядели на него. Он спал здоровым крепким сном и, по-видимому, чувствовал себя прекрасно. Во всяком случае, нам следовало с ним переговорить, а потому мы принялись потихоньку его будить. Старания наши увенчались наконец желанным успехом: он проснулся и, увидев нас, чуть не заплакал от радости. Называя нас своими голубчиками, милыми добрыми ангельчиками и всеми прочими ласкательными именами, какие только могли прийти ему в голову, он упрашивал разыскать как можно скорее зубило, чтобы высвободить ему ногу из цепи, и высказался за необходимость безотлагательно уди рать. Сойер принялся доказывать несовместимость та кого образа действий с общепринятыми правилами и традициями. Сев к Джиму на кровать, Том посвятил его в наши планы, объяснив, что мы готовы изменить их тотчас же при первой тревоге и, во всяком случае, обязуемся его освободить. Опасаться ему поэтому нечего. Ввиду всего этого Джим изъявил полное свое согласие с нашим проектом. После того мы в течение еще некоторого времени беседовали с ним о прежних временах, а затем Том принялся его расспрашивать. Джим рассказал, что дядя Фельпс заходит к нему ежедневно или через день, чтобы вместе с ним молиться Богу. Тетушка Салли, в свою очередь, каждый день осведомляется: хорошо ли его кормят и как он себя чувствует? Оба они очень добры и обращаются с ним прекрасно. Получив эти сведения, Том объявил:

– Ну, теперь я знаю, каким образом устроиться. Мы перешлем тебе кое-что с ними.

Я попробовал было возразить:

– Пожалуйста, не делай ничего подобного. Это такое безумие, хуже которого и представить себе нельзя.

Он не обратил, однако, на мои слова ни малейшего внимания. С его стороны это было совершенно естественно, раз он уже окончательно выработал себе план действий. Том рассказал, что пришлет Джиму веревочную лестницу и другие громоздкие предметы в пироге́. Этот пирог будет принесен Натаниелем (не гром, которому поручено было смотреть за арестантом). Получив пирог, Джим не должен выказывать ни малейшего изумления и не разрезать пирога в присутствии надсмотрщика. Мелкие вещи можно пересылать в дядюшкиных карманах, которые Джим должен всегда освидетельствовать. Кое-что предполагалось подвязывать также к тесемкам тетушкиного передника и засовывать ей в задний карман. Мы предупредили Джима о том, каковы именно будут эти вещи и для каких целей они предназначаются. Том объяснил ему, каким образом вести дневник, делая собственной кровью пометки на белой рубашке, и т. д. и т. д. Вообще, он рассказал ему все. Большинство наших требований казались Джиму бесцельными и ненужными, но, принимая во внимание, что мы белокожие, а потому должны понимать лучше, чем он, что именно в данном случае необходимо, он совершенно успокоился и обещал в точности выполнить инструкции Тома.

Джим обладал целой коллекцией трубок с мундштуками из маисовой соломы и порядочным запасом табаку, а потому мы провели с ним время очень приятно, но под конец решили, что все-таки надо уснуть. Вылезши обратно сквозь нору, мы вернулись в спальню с красными руками, распухшими от непривычной работы. Том был в прекраснейшем расположении духа. Утверждая, что никогда в жизни не испытывал еще такого удовольствия, он говорил, что интрига, которую мы теперь ведем, необычайно развивает мозги и доставляет им наслаждение интеллектуального свойства. Хорошо было бы продлить по возможности это наслаждение на всю нашу жизнь, предоставив уже потомству выпустить Джима на свободу. Без сомнения, и сам Джим с течением времени свыкнется со своей участью и заинтересуется столь шикарной интригой. В таком случае можно было бы затянуть дело, лет на восемьдесят, а в летописях знаменитейших побегов из тюрьмы не упоминается еще ни разу о таком продолжительном сроке. Жаль, что такая комбинация представляется в данном случае неудобоисполнимой, а то она не преминула бы покрыть славою не только самого Тома, но и нас как участников в беспримерном его подвиге.

Утром мы пошли к дровяному штабелю, чтобы разрубить там медный подсвечник на куски, которые Том положил вместе с оловянной ложкой себе в карман. После того мы отправились в хижины к неграм, и пока я беседовал с Натом, Том засунул кусок под свечника в самую середину маисовой лепешки, предназначавшейся для Джима. Мы пошли вместе с Натом, чтобы удостовериться в доброкачественности такого способа передачи арестанту необходимых для него предметов, и убедились, что способ этот не оставляет желать ничего лучшего. Джим сунул себе лепешку почти целиком в рот и чуть-чуть не переломал себе разом все зубы. Даже Том Сойер нашел, что лучше этого нельзя было ничего придумать. Само собой разумеется, что Джим сделал вид, будто ему попался в лепешке камень или какая-нибудь другая штука в том же роде, которые сплошь и рядом запекают в хлеб, но это послужило ему уроком. На будущее, прежде чем приниматься за еду, он раза три или четыре начинал исследовать вилкой: не спрятано ли чего-нибудь в принесенных ему съестных припасах?

Пока мы стояли в полумраке хижины, из-под кровати Джима внезапно выскочила пара собак. Следом за ними стали появляться другие, так что под конец в хижине оказалось одиннадцать штук. Больше туда поместиться не могло, так как и без того уже было так тесно, что дышать оказывалось нечем. «Черт возьми, – подумал я, – мы позабыли запереть двери чулана!..» – Натаниель вскрикнул нечеловеческим голосом: «Опять колдовство!» – упал, как сноп, на пол между собаками и принялся стонать как бы в предсмертных судорогах. Том растворил настежь двери и вышвырнул из них ку сок говядины, принесенный Джиму. Все собаки бросились за этим куском, Том выбежал за ними, вернулся через какие-нибудь две секунды назад и затворил дверь. Я сообразил, что он, без сомнения, успел тем временем запереть также и другую дверь. По крайней мере, тотчас же по возвращении он принялся ухаживать за негром, все еще лежавшим на полу. Ласково похлопывая Ната по плечу и бедрам, Том осведомлялся, не пригрезилось ли ему что-нибудь опять? Натаниель наконец встал и, со страхом оглядываясь кругом, объяснил:

– Господин Сид! Вы скажете, пожалуй, что я сума сшедший, но я готов умереть тут же на месте, если не видел сейчас же здесь миллион собак или, быть может, чертей и колдунов, прикинувшихся собаками. Божусь вам, сударь, что они были тут, на этом самом месте! Я их не только видел, но даже чувствовал. Дьяволы в об разе собак меня обнюхивали и пробежали через меня. Чтобы им всем провалиться в тартарары! Я очень жалею о том, что не схватил какое-нибудь из этих бесовских наваждений! Попадись мне в руки такой оборотень, я ему задам такую таску, что небо ему с овчинку покажется. Впрочем, мне будет еще приятнее, если черти оставят меня совсем в покое.

Том возразил ему на это:

– Знаешь ли, что я тебе скажу? Черти явились сюда как раз к завтраку, без сомнения, потому, что они голодны. Приготовь-ка им волшебный пирог! Это заставит их наверное успокоиться.

– Боже мой, господин Сид! Как же я испеку им волшебный пирог? Я ничего в этом деле не понимаю и никогда о таком пироге даже не слыхивал.

– Ну, ладно, я сам испеку его для тебя.

– Неужели вы сделаете это, сударь? Да ведь я стану молиться тогда на вас, голубчик. Я буду целовать прах от ног ваших!

– Ну, ладно, ладно, я уж, так и быть, сделаю это для тебя, так как знаю, что ты человек услужливый и охотно показал нам беглого негра. Советую тебе только быть с волшебным пирогом поосторожнее! Когда мы его к тебе принесем, ты должен сейчас же обернуться к нему спиной. Мы положим его тебе в корзину, а ты остерегайся, чтобы не взглянуть на него даже мельком. Не советую тебе также глядеть, когда Джим будет вынимать пирог из корзины. Это, видишь ли, вещь заколдованная, а потому мало ли что может случиться. Само собой разумеется, что ты ни под каким видом не должен до него дотрагиваться.

– Помилуйте, господин Сид, что вы говорите!.. Разве я стану до него дотрагиваться! Да если бы мне дали десять тысяч биллионов долларов, я все-таки не согласился бы коснуться до него пальцем!

## Глава XXXVII

Последняя рубашка. – Общее отчаяние. – Рвут и мечут. – Приготовления к побегу. – Волшебный пирог.

Все было у нас улажено. Мы отправились поэтому на задний двор, где валялись в куче разные отбросы, старые сапоги, лохмотья, разбитые бутылки, негодные жестянки и т. п. Разбираясь в этом хламе, мы отыскали старую жестяную умывальную чашку, заткнули по возможности плотнее оказавшиеся там дырки и снесли ее в погреб, где хранился у тетушки запас муки. Мы позаимствовали, или стянули, полную чашку этого снадобья, а затем отправились завтракать. По дороге мы при хватили с собой два больших гвоздя. Том нашел их очень пригодными для арестанта, чтобы выцарапать ими на стенах тюрьмы свое имя и грустную повесть о своих злоключениях. Один из гвоздей мы опустили в карман передника тетушки Салли, висевшего на стуле, а другой засунули в ленту на шляпе дядюшки Фельпса, лежавшей на письменном столе. Дело в том, что дети нам рассказали, что их папаша и мамаша собираются навестить утром беглого негра. Затем мы уселись завтракать, причем Том опустил оловянную ложку в карман дядюшки. Что касается тетушки Салли, то она еще не приходила, а потому мы должны были ждать ее с завтраком.

Она пришла, наконец, страшно взволнованная, раскрасневшаяся и сердитая. С трудом лишь сдерживая себя, пока ее муж читал молитву, она принялась разливать одной рукой кофе, а другой постукивать по голове любимого своего ребенка, восклицая:

– Положительно не понимаю, куда девалась другая твоя рубашка? Я искала ее везде, как иголку. Она так и пропала бесследно!

Кровь застыла у меня в жилах. Я до того перепугался, что поперхнулся коркою хлеба, которую держал как раз во рту, и закашлялся так сильно, что эта корка, перелетев через стол, попала прямо в глаз одному из ребятишек. Извиваясь, словно червь, насаженный на крючок, он испустил вопль, подобный боевому клику индейца. У Тома, в свою очередь, щеки совершенно побагровели. Приблизительно четверть минуты мы все испытывали величайшее смущение, и я охотно вычеркнул бы эти четверть минуты из своей жизни за половинную цену, если бы это от меня зависело. Вслед за тем, одна ко, мы оба совершенно оправились. В сущности, только неожиданность и внезапность нагнали на нас такой страх. Дядюшка Фельпс сказал:

– Странно, очень странно… Я, признаться, не понимаю, как могло это случиться? Мне как нельзя лучше известно, что я снял с себя эту рубашку, потому что…

– Она была на тебе только одна. Охота человеку молоть такой вздор! Я знаю как нельзя лучше, что ты снял с себя рубашку, но при этом полагаюсь не на твою дырявую память, а на собственные свои глаза, так как видела ее еще вчера на веревке, где сушится белье. Она оттуда пропала. Вот тебе и весь сказ! Теперь, пока я не сошью новой рубашки, тебе придется носить для смены красную фланелевую фуфайку. По думай только, что мне за последние два года приходится шить тебе уже третью рубашку! На тебя просто не напасешься. Следовало бы тебе обзавестись для себя одного особой швеей. Положительно не пони маю, как это ты устраиваешься, чтобы оставаться всегда без рубашки? В твои годы человек мог бы, кажется, приучить себя хоть к тому, чтобы обходиться со своими рубашками побережливее.

– Я знаю это, Салли, и всячески стараюсь беречь свои рубашки. Согласись, однако, что я не могу при знать себя очень уж виноватым. Рубашка лежит на моей ответственности только в то время, пока надета на мне. Я, кажется, ни разу еще не потерял с себя рубашки.

– Этого бы еще только недоставало! Впрочем, хвастаться тебе тут нечего. Если бы ты мог потерять с себя рубашку, то непременно бы это сделал. Во всяком случае, сам ли ты ее потерял или нет, а твоя рубашка пропала. Это еще не все. Пропала, кроме того, и ложка; одним словом, у нас все начинает пропадать. Всех ложек было десять, а теперь осталось только девять. Твою рубашку мог еще, пожалуй, съесть теленок, но ложку-то уж он наверное жрать не станет.

– Ты говоришь, Салли, что пропало еще что-то?

– Да, у нас пропало еще полдюжины свечей. Понятно, что их могли утащить крысы. Я убеждена, что они это и сделали. Удивляюсь только, отчего они не стащат у нас все в доме? Ты постоянно собираешься заткнуть дырки в полу, которые они прогрызли, и никогда этого не сделаешь. Если бы они не были до такой степени глупы, то устроили бы себе логовище в твоих волосах, друг мой. Ты наверное бы этого не заметил! Впрочем, ты вообще очень милостив к крысам и никогда не примешь против них строгих мер.

– Ну, ладно, Салли, я соглашаюсь, что виноват, и не отрекаюсь от этого. С моей стороны было сделано упущение, но ты увидишь, что я завтра же заткну все крысиные норы.

– Я на твоем месте не стала бы так торопиться. Можно было бы обождать еще годик. Ну, а ты что там делаешь, Матильда-Анжелина-Араминта Фельпс?

С этими словами она звонко щелкнула по голове ребенка, и девочка покорно вытащила из сахарницы засунутую туда руку, не осмеливаясь выразить свой протест хотя бы даже гримасою. Как раз в это мгно вение вбежавшая в коридор негритянка вскричала:

– Госпожа, у нас пропала простыня!

– Пропала простыня? Этого еще только не хва тало!

– Я сегодня же заткну все их дыры!.. – проговорил дядюшка Фельпс, грустно посматривая кругом.

– Понятное дело, поторопись затыкать!.. Он, прости Господи, воображает, что крысы могли утащить простыню! Куда же она девалась, Лиззи?

– Ей-богу, не знаю, мисс Салли. Вчера она висела на веревке, а сегодня ее уже нет. Она куда-то пропала…

– Ну, значит, надо ожидать светопреставления! Я в жизни своей не видывала ничего подобного! Вдруг ни с того ни с сего пропадает у нас рубашка, простыня, ложка и шесть свечей…

– Госпожа, – прибежала доложить молоденькая мулатка, – я нигде не могу найти медного подсвечника…

– Пошла вон отсюда, негодяйка, или я убью тебя тут же на месте! – вскричала тетушка. Она дошла положительно до белого каления. Я принялся поглядывать по сторонам, соображая, не лучше ли будет потихоньку улизнуть в лес и обождать там, пока погода не разгуляется. Тетушка Салли долго еще бесновалась, возбуждая себя собственным своим словоизвержением. Все остальные, понятное дело, сидели смирно, не смея даже и пикнуть. Под конец дядюшка Фельпс, словно ошеломленный этой домашней бурей, опустил руку в карман и вытащил оттуда ложку. Тетушка остановилась, раскрыв рот и подняв к потолку руки. Я, со своей стороны, искренне пожелал очутиться немедленно же в Иерусалиме или где-нибудь еще дальше. Страх, охвативший меня, не замедлил, впрочем, рассеяться, когда тетушка сказала:

– Этого именно я и ожидала! Она у тебя все время лежала в кармане. Чего доброго, там найдется и все остальное. Как она к тебе попала?

– Право, не знаю, Салли, а то бы я наверное тебе сказал! – проговорил, смиренно извиняясь, ее супруг. – Я перед завтраком изучал для проповеди текст из семнадцатой главы Деяний Апостольских и, должно быть, по нечаянности положил в карман ложку вместо Евангелия, ну, так и есть. Евангелия у меня нет в кармане. Я вот сейчас посмотрю, там ли оно, где я его положил, и если оно там, то, значит, я не клал его в карман. Тогда можно считать доказанным, что я вместо Евангелия сунул туда ложку и…

– Ради Бога, оставь меня в покое!.. Убирайтесь все отсюда прочь и не попадайтесь мне на глаза, пока мне не удастся хоть сколько-нибудь успокоиться!

Я послушался бы ее и тогда, если бы она сказала это про себя, вместо того, чтобы выговорить вслух. Кажется, что если бы даже у меня отнялись руки и ноги, я все-таки бы безотлагательно выполнил ее желание. Когда мы проходили по зале, дядюшка взял со стола свою шляпу, причем спрятанный там большой гвоздь упал на пол. Он ограничился тем, что поднял гвоздь, положил его на камин и вышел молча из комнаты. Глядя на старика, Том вспомнил инцидент с ложкой и сказал:

– Не стоит употреблять его как посыльного. Он слишком ненадежный для этого человек.

Затем, подумав немного, мой товарищ присово купил:

– Все-таки, вынув из кармана ложку, дядюшка оказал нам, сам того не зная, большую услугу. Следует наградить его за это. Пойдем-ка и заткнем все дыры, прогрызенные крысами. Это его, разумеется, порядком удивит.

Дыр в погребе оказалось достаточное количество, и они отняли у нас целый час. Мы работали, впрочем, как говорится, на совесть и законопатили все дыры превосходнейшим образом. Едва успели мы с ними покончить, как услышали шаги по лестнице, а потому поспешно задули свечу и спрятались. Действительно, в погреб не замедлил спуститься старик Фельпс со свечою в одной руке и целым пуком пакли в другой. Он шел как-то машинально и, должно быть, размышлял о будущей или прошлогодней своей проповеди. Таким образом, он последовательно обошел все крысиные норы, а затем остановился и простоял минут пять, очищая свечу от наплывшего на нее сала и, видимо, что-то обдумывая. Наконец он медленно и словно в полусне повернулся на каблуках и направился назад к лестнице, заметив вслух:

– Ни за что на свете не могу припомнить, когда именно я это сделал. Я мог бы показать ей теперь, что дыры все заткнуты и что из-за крыс обвинять меня нечего! Впрочем, пусть себе меня обвиняет! Если я стану оправдываться, ничего путного все равно из этого не выйдет.

Он поднялся по лестнице, продолжая бормотать себе что-то под нос. Вскоре после того мы тоже вышли из погреба. Я вынес оттуда убеждение, что дядюшка Фельпс прелестнейший старичок, и до сих пор остаюсь при этом мнении.

Том долго ломал себе голову, соображая, как раз добыть ложку. Он объявил, что непременно ее добудет, и что ему надо только придумать подходящий для этого способ. Выработав, наконец, план действий, он живо объяснил мне его во всех подробностях, после чего мы вдвоем вернулись в столовую, где красовалась на буфете корзиночка с ложками, и терпеливо стали поджидать там тетушку Салли. Тогда Том принялся считать ложки, выкладывая их одну за другой из корзинки. Я тем временем стибрил одну из ложек и спрятал ее себе в рукав.

– Представьте себе, тетушка Салли, – объявил Том, – тут всего-навсего теперь девять ложечек!

Она сердито возразила на это:

– Убирайся, откуда пришел, и не беспокой меня! Я знаю, сколько у меня ложек, и сосчитала их сама.

– Все это так, тетушка, но я пересчитал дважды, и все-таки у меня выходит только девять.

Тетушка Салли, очевидно, готова была сейчас же вспылить, но все-таки подошла и принялась считать ложки. Весьма вероятно, что каждая на ее месте сде лала бы то же.

– Праведный Боже, их в самом деле только девять! – вскричала она. – Не понимаю, что бы это могло значить! Черт их возьми, надо пересчитать ложки еще раз.

Я потихоньку положил на место ложку, которую держал перед тем в рукаве, а потому у тетушки ока залось на этот раз опять десять ложек. Закончив счет, она сказала:

– Что может быть глупее? Незачем было и считать! Я ведь очень хорошо знала, что у меня десять ложек!

Тем не менее она казалась несколько смущенной и раздраженной. Том, как нельзя лучше уяснивший себе ее характер, заметил:

– Нет, тетушка, мне все-таки не верится, чтобы их было здесь десять штук.

– Не будь, пожалуйста, таким болваном, дружочек. Разве ты не видел, как я их считала?

– Положим, что так, тетушка, но все же…

– Ну, ладно, я пересчитаю их опять.

Тем временем я припрятал одну ложку, и тетушка при всем старании могла насчитать их только девять. Это привело ее в такое возбужденное состояние, что она готова была, кажется, рвать и метать. Бедняжка волновалась так, что дрожала всем телом. Она то и дело принималась пересчитывать ложки. В голове у нее получилась, наконец, совершенная путаница; она начала присчитывать к ложкам корзинку и другие лежавшие по соседству предметы. Мы с ложной вежливостью, разумеется, обращали на это ее внимание. Три раза получалась у нее по счету верная цифра и столько же раз выходило совсем не то, что следует. Под конец она разозлилась, схватила корзину с ложками и швырнула ее на пол, дала ногою пинка любимому своему коту и прогнала его на кухню, а нам велела убираться и оставить ее в покое, обещая спустить с нас шкуру, если мы вздумаем мозолить ей глаза до обеденного звонка. Раздобыв таким образом необходимую для наших целей ложку, мы опустили ее тетушке в карман в то самое время, когда она выгоняла нас прочь. Джим еще до полудня получил ее в сохранности вместе с большим гвоздем. Мы были чрезвычайно довольны успешными результатами своего маневра. Положим, нам пришлось немало потрудиться, но Том объявил, что для достижения такого результата можно было бы вынести даже вдвое больше хлопот. Тетушка Салли, по его словам, не решится теперь пересчитывать свои ложки, даже если бы это понадобилось для спасения своей собственной жизни. Если бы даже она когда-нибудь это и сделала, то все же у нее не будет уверенности в том, что ложки сосчитаны безошибочно. Необходимо теперь в продолжение двух или трех дней занять ее другой, подобной же арифметической задачей. Тогда тетушка смертельно возненавидит счет и будет готова вцепиться в глаза каждому, кто осмелился бы требовать, чтобы она практиковалась в таком нелепом и раздражающем чувства арифметическом действии.

Выполняя этот новый план, мы повесили ночью простыню опять на веревку, а взамен того выкрали другую простыню из ее комнаты. Таким образом, по переменно похищая простыни и возвращая их назад, мы в продолжение двух или трех дней довели тетушку до того, что она положительно не знала, сколько именно у нее простыней. Под конец она объявила, что даже и знать этого не хочет, – что это для нее безразлично, и что она не намерена из-за каких-то простыней губить свою душу. Она не станет пересчитывать их, если бы это могло даже спасти ее от смерти, и охотнее ляжет живою в гроб.

Таким образом, с помощью теленка, крыс и счета с препятствиями мы совершенно уладили дело относительно рубашки, простыни, ложки и сальных свечей. Что касается подсвечника, то он не представлял собою ничего особенно существенного, и тяжелое впечатление, вызванное его пропажей, должно было само со бою рассеяться в скором времени.

С волшебным пирогом нам предстояло зато много хлопот и, во всяком случае, несравненно больше, чем мы предполагали. Мы отправились в лес с материалами и приспособлениями, необходимыми для того, чтобы состряпать пирог, и под конец-таки его смастерили довольно удовлетворительно, но это нам удалось не сразу и не в один день. Мы израсходовали три умывальные чашки муки, прежде чем достигли этого результата, не говоря уже о том, что обожгли себе руки и что глаза у нас повыело дымом. Дело в том, что нам нужна была одна внешняя корка, а между тем не удавалось поддержать ее изнутри, и она постоянно проваливалась. Под конец только мы взялись за ум и надумали запечь веревочную нашу лестницу сразу в пирог. Мы отправились поэтому в сле дующую ночь к Джиму, с помощью его разорвали простыню на узенькие полоски, свили их вместе и задолго еще до рассвета изготовили прекрасную веревку, на которой можно было бы удобно повесить человека любой национальности. Понятно, что мы сделали при этом предположение, будто на изготовление веревки потребовалось ровнехонько девять месяцев.

На другой день утром мы захватили ее с собой в лес, но оказалось, что она не помещается в пироге́. Мы употребили целую простыню на эту веревку, а потому для нее потребовалось бы сорок пирогов, и, кроме того, хватило бы еще на суп, соус и всевозможные другие кушанья, одним словом, на целый обед, по крайней мере, по самому умеренному счету, для сорока человек.

Не имея ни малейшей надобности в таком обилии материала, мы оставили себе такое лишь количество веревки, какое уместилось в пироге́, а все остальное бросили. Замечу кстати, что мы пекли пироги не в умывальной чашке, которая не преминула бы распаяться, а в превосходном медном тазу с длинной ручкой, предназначавшемся, надо полагать, в былые времена для варенья. Дядюшка Фельпс питал благоговейное уважение к этому тазу, доставшемуся ему по наследству от одного из предков, прибывшего в Америку из Англии с Вильгельмом Завоевателем на «Майском Цветке» или каком-нибудь другом из допотопных кораблей. Упомянутый таз валялся на чердаке с разными старыми горшками и разным иным хламом, хранившимся не потому, чтобы он мог почему-либо пригодиться, а единственно лишь ради соображений сентиментального свойства. Мы конфиденциально унесли этот таз с чердака в лес, но первые пироги нам все же не удались, вследствие неумения взяться за дело как следует. Под конец, одна ко, мы испекли волшебный пирог на славу. Обмазав таз изнутри тестом, мы поставили его на уголья, положили вместо начинки изрядное количество веревки, изготовленной из простыни, покрыли начинку опять толстым слоем теста, накрыли таз медной же крышкой, сверх которой насыпали горячей золы, и, пользуясь имевшейся у таза длинной деревянной ручкой, поместились сами в пяти футах от огня. Нам было нисколько не жарко, и мы чувствовали себя во всех отношениях прекрасно, а между тем не более как в четверть часа пирог испекся у нас так, что на него приятно было смотреть. При всем том человеку, который вздумал бы его есть, не мешало бы запастись несколкими охапками зубочисток, так как веревочная лестница могла бы, чего доброго, застрять у него в зубах. Во всяком случае сомнительно, чтобы да же самый здоровый желудок мог безнаказанно переварить такое угощение. Натаниель не посмел взглянуть на то, как мы укладывали волшебный пирог в корзинку с провизией, предназначавшейся для Джима. Мы уложили поэтому на дно корзины под провизию три оловянные тарелки. Джим получил таким образом в исправности все, что ему следовало. Оставшись один, он немедленно вскрыл пирог, спрятал веревочную лестницу в соломенный свой матрац, нацарапал какие-то иероглифы на оловянной тарелке и выбросил ее из окна.

## Глава XXXVIII

Герб Джима. – Искусный распорядитель. – Нет розы без шипов. – По требность в слезах.

Изготовление перьев для арестанта, равно как пре вращение ножа в пилу оказались для нас чертовски трудными. Джиму, в свою очередь, представлялось, ввиду его безграмотности, что труднее всего на свете писать. Ему надлежало, однако, украсить стены своей тюрьмы подобающими надписями. Мы этого положи тельно требовали. Том уверял, что без надписей никак нельзя обойтись. Не было еще примера, чтобы государственный преступник, содержавшийся в заточении, не начертал на стене тюрьмы своей фамилии и своего герба.

– Вспомните, например, хоть леди Джен Грэй, Джильфорда Дудлея и престарелого Нортумберлэнда, – говорил он. – Положим, Гек, что это выполнить не легко, но все-таки тут ничего не поделаешь. Без этого ведь нельзя обойтись. Джим непременно должен увековечить свое имя и свой герб. Так поступали все знаменитые мужи в его положении!

Джим пытался было возразить:

– Примите, сударь, во внимание, что у меня от родясь не было герба. Я получил от вас одну лишь подержанную белую сорочку, но ведь вы приказали вести мне на ней дневник.

– Ты ровно ничего не понимаешь, Джим! Герб совсем не то, за что ты его принимаешь, и не представляет ни малейшего сходства с рубашкой.

– Во всяком случае, Джим прав, – возразил я. – У него действительно нет герба, и он никогда не имел такового.

– Я знал это и сам, друг мой, – объяснил Том, – но пойми, что он должен обзавестись гербом, прежде чем выйдет из тюремного заключения. Заметь себе, что он выйдет из тюрьмы не иначе как по всем правилась искусства, так что нельзя будет подпустить под его репутацию и соломинки.

Мы с Джимом принялись за изготовление перьев посредством трения о куски кирпича, причем мате риалом для Джима служил кусок медного подсвечника, а для меня оловянная ложка. Тем временем Том занялся более важным, но, как мне показалось, менее утомительным делом изобретения для Джима подходящего герба. По истечении некоторого времени он объявил, что придумал целую дюжину великолепнейших гербов, так что не знает, которому из них отдать предпочтение. Пожалуй, впрочем, можно будет остановиться на следующем гербе:

– Щит разделен справа налево золотой полосой. Его поддерживает с правой стороны дикарь, а с левой – сторожевая собака, сидящая на цепи, в знак рабства. Голова дикаря украшена зелеными ветвями, а на лазурном поле главного щита мы изобразим дороги, разбегающиеся во все стороны, как эмблему замышляемого побега. В шлеме – голова беглого негра, а на поперечной полосе – его узел с пожитками, поддерживаемый двумя дубинами, символически изображающими нас с тобою. Девиз на щите: «Maggiore fretta, minore acta». Я вычитал его из книги. Он означает: «Чем больше шума, тем меньше дела».

– Девиз, по-моему, еще может сойти, но во всем остальном я, признаться, не вижу ни малейшего смысла.

– Нам теперь некогда рассуждать об этом, – воз разил Том. – Надо теперь работать, не покладая рук.

– Положим, что так, но меня все-таки интересует, например, чего ради нужен Джиму шлем? Он, сколько известно, не рассчитывает поступать в пожарную команду!

– Все это вздор! Никому не обязательно носить шлем, находящийся на гербе.

– Это все же довольно утешительно! К чему же, однако, проведены на щите полосы?

– Признаться, хорошенько не знаю, но во всяком случае Джиму необходимо иметь поперечную полосу на левом поле щита. Она имеется почти у всего английского дворянства.

Том всегда поступал таким образом. Не считая нужным объяснять что-либо, он не пытался ничего растолковать. Можно было расспрашивать его хоть целую неделю – и все равно не услышали бы в ответ ничего путного.

Составив во всех подробностях герб для Джима, Том принялся сочинять грустную надпись, которую Джиму, по примеру прочих высокопоставленных арестантов, следовало нацарапать на стене своей темницы. Придумав целую коллекцию таких сетований, мой приятель написал их на листке бумаги и прочел в нижеследующем порядке:

> «1. Здесь разбилось сердце, истомленное долгим за ключением.

> 2. Здесь зачах от горя злополучный узник, забытый светом и друзьями.

> 3. Здесь прекратилось наконец биение одинокого сердца и нашел себе вечное успокоение дух узника, из мученного тридцатисемилетним одиночным заключением.

> 4. Здесь погиб после тридцатисемилетнего тяжкого заключения в чужом краю, покинутый друзьями, благо родный иностранец, побочный сын Людовика XIV».

Читая эти трогательные жалобы, Том до такой степени волновался, что голос у него дрожал и на глаза навертывались слезы. Между прочим, он никак не мог остановить свой выбор на которой-либо одной из этих надписей. Все они казались до того хороши, что жаль было отбросить какую-либо из таких жемчужин. При таких обстоятельствах было решено под конец, что Джим вырежет все четыре надписи гвоздем на стенах своей хижины. Негр объявил, что эта работа отнимет у него целый год времени, тем более что он не имеет ни малейшего понятия о начертании букв. Том обещал тогда нацарапать все надписи вчерне, так что останется лишь несколько углубить сделанные уже черты. Подумав немного, он присовокупил:

– Пожалуй, однако, что на бревнах неуместно вырезать такие надписи. В порядочных тюрьмах нет бревенчатых стен. Следует по-настоящему вырубить их в скале. За неимением таковой мы должны при тащить сюда, по крайней мере, большой камень.

Джим протестовал, справедливо утверждая, что резьба на камне еще труднее резьбы на дереве. Он говорил, что ему за всю жизнь не удастся закончить такую работу. Том успокоил беднягу, обещав дать ему меня в помощники, а затем тщательно осмотрел, на сколько успешно продвигалась у нас с ним работа по изготовлению перьев. Оказалось, что она шла у нас обоих очень медленно. Вообще, я лично находил ее до чрезвычайности трудной. Руки мои страшно разболелись, а между тем дело почти не продвигалось вперед. Убедившись в этом, Том объявил:

– Мне пришла отличная мысль: мы вырежем герб и все надписи на таком камне, которым, как говорится, можно убить сразу двух воробьев; я видел там, вниз по течению реки, у мельницы, здоровенный большой точильный камень. Затащив его сюда, можно будет вырезать на нем все что нужно, а также от шлифовать на славу перья и пилу.

Идея эта была действительно грандиозна, но и камень оказался достаточно крупных размеров. Тем не менее мы надеялись, что в состоянии будем с ним справиться. Приблизительно около полуночи мы отправились на мельницу, оставив Джима за работой. Выколотив ось из большого круглого точильного камня, мы принялись катить его по дороге. Дело это оказалось значительно труднее, чем мы предполагали. Время от времени камень падал, несмотря на все наши усилия его удержать, и при этом каждый раз угрожал нас раздавить. Том уверял, что кто-нибудь из нас непременно будет прихлопнут до смерти, прежде чем мы успеем доставить камень на мес то. Докатив камень до половины дороги, мы совершенно выбились из сил, а пот с нас обоих лился градом. Делать нечего, пришлось обратиться к Джиму и призвать его на помощь. Приподняв кровать, он снял с ее ножки цепь, обернул ее себе вокруг шеи, выполз вместе с нами сквозь подземный ход и дошел до того места, где мы оставили точильный камень. Я с Джимом принялись его катить, и он у нас скользил как по маслу, Том же довольствовался ро лью распорядителя. Вообще, он был специалистом по этой части, и я никогда не видал юношу-подростка, который бы так хорошо умел распоряжаться другими.

Прорытый нами подземный ход был достаточно широк, но все-таки не в такой же степени, чтобы можно было сквозь него протащить громадный точильный камень. Джим взялся поэтому за кирку и вскоре придал нашей норе надлежащие для того раз меры. Том наметил тогда гвоздем рисунки и надписи, которые надлежало вырезать на камне. Джим принялся за эту работу, употребляя вместо долота гвоздь, а вместо молотка толстый железный болт, разысканный нами в чулане среди прочего хлама. Ему велено было работать, пока не сгорит вся свеча. Затем ему предоставлялось лечь в постель, спрятав точильный камень себе под матрац. Распорядившись таким образом, мы помогли Джиму надеть цепь опять на ножку кровати и собрались было вернуться сами в спальню, когда Тому пришла опять в голову блестящая мысль.

– Имеются у тебя здесь пауки, Джим? – спросил он.

– Нет, сударь, их, слава Богу, у меня не имеется.

– Ну, ладно, мы тогда их тебе раздобудем!

– Но ведь, голубчик мой, мне вовсе не надо пауков! Я их боюсь. Жить с ними и с гремучими змеями почитай что одно и то же.

Подумав минутку или две, Том сказал:

– А ведь хорошая идея. Вероятно, она была уже выполнена. Для меня не подлежит даже сомнению, так как ее изящество бросается в глаза. Во всяком случае, это будет шикарно! Где, однако, стал бы ты ее держать?

– Кого именно, сударь?

– Понятное дело, гремучую змею!

– Помилуйте, мистер Том, побойтесь Бога! Да ведь если сюда заберется гремучая змея, я сию же минуту выскочу отсюда, если бы мне даже пришлось для этого пробить бревенчатую стену собственной моей головой!

– Все это вздор, Джим. Ты постепенно к ней привыкнешь и не станешь тогда ее бояться. Под конец даже ты приручишь ее к себе…

– Гремучую-то змею?

– Ну, да! Тебе это, разумеется, будет нетрудно. Доброе и ласковое обхождение вызывает у каждого животного чувство благодарности, так что ему не при дет даже в голову причинять какой-либо вред чело веку, который за ним ухаживает! Ты мог бы вычитать это в любой книжке. Во всяком случае, отчего бы тебе не попытаться, ну хоть, например, денька на два или на три? Больше от тебя я ничего не требую. За это время ты наверное уже поладишь со змеей, а потом приручишь ее так, что она почувствует к тебе настоящую любовь, – будет спать с тобой в одной постели и ни под каким видом не захочет с тобою расстаться. Ты станешь обвивать ее тогда себе вокруг шеи и брать ее голову себе в рот.

– Пожалуйста, господин Том, не говорите со мной таким образом. Я не могу этого выносить. Чтобы я позволил змее класть голову мне в рот! Ну уж извините! Ей пришлось бы долгонько ждать, прежде чем она добилась бы от меня такого приглашения! Я вовсе не расположен также спать в од ной постели с какой бы то ни было змеей.

– Пожалуйста, Джим, не дурачься! Узник непременно должен обзавестись каким-нибудь бессловесным любимцем. Если до сих пор никто не пытался выбрать себе в такие любимцы гремучую змею, тем большая слава выпадет на твою долю. Подумай толь ко, что это самый верный для тебя способ сделаться знаменитостью.

– Поймите, молодой господин, что я вовсе не хочу такой знаменитости и такой славы! Положим, что змея укусит меня в подбородок. На кой прок мне тогда будет слава? Нет, сударь, уж пожалуйста, избавьте меня от змеи…

– Черт возьми, Джим! Отчего же ты отказываешься попробовать? Я ведь только этого от тебя и требую. Если дело не пойдет на лад, можно будет прекратить опыт.

– Покорно благодарю, сударь. Тем временем змея меня укусит, и тогда, значит, пиши пропало! Нет, сударь, я готов сделать вам в угоду какие угодно глупости, но если вы с Геком принесете сюда гремучую змею и заставите меня ее приручать, то я непременно сбегу от вас. Можете быть в этом уверены!

– Ну, если ты, Джим, очень уж упрямишься, мы, пожалуй, обойдемся и без гремучей змеи. Мы раздобудем тебе ужа. Ты привяжешь ему к хвосту несколько погремушек, и мы вообразим себе тогда, что это не уж, а гремучая змея. Можно, пожалуй, снабдить тебя пятью или шестью штуками ужей.

– Я, сударь, их терпеть не могу, но если без этих гадин никоим образом нельзя выйти на свободу, то пусть будет по-вашему. Признаться, мне до сих пор и в голову не приходило, сколько неприятностей дол жен вытерпеть человек, которого засадили в тюрьму.

– Страдания – всегдашний удел узников, – философским тоном заметил Том, а затем добавил: – По крайней мере, надеюсь, что у тебя имеются здесь крысы?

– Нет, сударь, я до сих пор не видал еще ни одной.

– В таком случае мы снабдим тебя также и крысами.

– Нет, сударь, крыс мне вовсе не надо! От этих проклятых крыс покоя мне не будет. Могу себе пред ставить, как они станут бегать по мне и кусать меня за ноги, когда я попытаюсь уснуть. Если уж на то пошло, принесите мне ужей, но от крыс, пожалуйста, избавьте. Мне они вовсе не нужны!

– И все-таки ты должен будешь ими обзавестись. Крысы полагаются всем узникам, а потому, пожалуй ста, не ломайся! В книгах не описывается ни одного такого случая, в котором благородный узник обходился бы без крыс. Человек, томившийся в заключении, естественно дружит с крысами, ласкает их и выучивает разным фокусам, так что под конец они становятся ручными. Надо только, чтобы ты забавлял их музыкой. Надеюсь, ты умеешь играть на каком-нибудь инструменте?

– Единственно только на еврейской арфе, сударь, – иными словами, на гребне, в который заправлен кусочек бумаги. Навряд ли музыка на таком инструменте очень им понравится.

– Непременно понравится! Насчет инструмента крысы невзыскательны и вполне удовлетворятся хотя бы даже еврейской арфой. Животные вообще любят музыку, а в тюрьме они просто от нее без ума. Особенно сильно действуют на них грустные меланхолические звуки, а других из еврейской арфы, разумеется, нельзя даже и извлечь. Услышав такую жалобную музыку, крысы непременно сбегутся посмотреть, что именно с то бою творится. Да, так будет и в самом деле прекрасно! Все у тебя пойдет как по маслу. Вечером перед отходом ко сну и рано утром ты усаживаешься на постели и начинаешь играть на своей еврейской арфе. Всего лучше играть что-нибудь трогательное, как, например: «Последняя цепь порвалась, и я на земле не жилец уж»… Против такой вещи не устоит ни одна крыса. Стоит тебе поиграть так минутку или две, чтобы все крысы, змеи, пауки и другие бессловесные твои друзья начали о тебе беспокоиться и вышли из своих закоулков тебя прове дать. Поверь, дружище, что они будут кишмя кишеть вокруг тебя и чувствовать себя при этом отлично.

– Положим, что эти твари будут чувствовать себя хорошо, но каково-то будет мне самому? Я, клянусь Богом, не могу себе этого даже и представить! По стараюсь, впрочем, выполнить ваше приказание по мере сил и возможности. Если уж приходится жить с разными гадинами, то, разумеется, лучше доставлять им всяческое удовольствие, во избежание семейных неприятностей.

Том стоял еще некоторое время посреди хижины, как будто стараясь что-то припомнить. Старания эти не замедлили увенчаться успехом.

– А ведь я чуть не забыл про один очень важный предмет. Как ты думаешь, Джим, мог бы ты вырастить здесь цветок? – спросил он.

– Пожалуй, и мог бы, сударь, но только здесь ведь порядком темновато, а это растениям вредно. Если цветок тут и вырастет, то уж, разумеется, самый чахлый.

– А ты все-таки попробуй вырастить что-нибудь. Многие знаменитые узники забавлялись этим в часы досуга.

– Думаю, сударь, что здесь можно было бы раз вести бурьян, но только игра ведь положительно не будет стоить свеч.

– Не беспокойся, будет стоить. Мы принесем тебе несколько отросточков, а ты посади их в уголке и ухаживай за ними хорошенько. Только заметь себе, что эти растеньица надо будет называть не бурьяном, а пиччиолой. Так всегда принято, когда что-нибудь выращено в тюрьме. Поливать их можешь собственными своими слезами.

– К чему это, когда у меня имеется ключевая вода?

– Для этих растений нужны слезы узника, а вовсе не ключевая вода. Их всегда поливают слезами.

– Уверяю вас, сударь, что бурьян у меня вдвое лучше вырастет при поливке ключевой водой, чем у любого другого парня, который стал бы его поливать слезами.

– Это совершенно безразлично; ты все-таки дол жен поливать свою пиччиолу слезами.

– В таком случае она умрет у меня на руках, сударь, так как я почти никогда не плачу.

Том был на мгновение озадачен этим возражением, но, обдумав хорошенько обстоятельства дела, решил, что Джим может как нельзя лучше вызвать у себя слезы на глаза с помощью лука. Он обещал зайти утром в хижину Ната, раздобыть хорошую луковицу и опустить ее Джиму в кофейник. Джим объявил, что пить кофе с луком ему будет в такой же степени неприятно, как если бы его заставили пить кофе с табаком. Вообще, ему решительно все не нравилось. Он объявил, что вовсе не расположен выращивать негодный бурьян на своих собственных слезах, а также исполнять должность музыканта для крыс, ухаживать за змеями и за пауками, не считая того, что ему приходится изготовлять себе перья, вырезать на камне надпись, вести дневник и т. д. и т. д. Он никогда не рассчитывал, что человек, попавший в тюрьму, окажется в таком неприятном и столь ответственном положении. Том, слушая его, под конец вышел из тер пения. Он объявил, что у Джима имелись несомненно бо́льшие шансы прославить свое имя, чем у какого-либо другого узника на свете. Между тем он, вследствие крайнего невежества, не может оценить этих шансов по достоинству. Он точно также не в состоянии ими пользоваться, как свинья жемчугами. Джим устыдился и обещал больше не прекословить, после чего мы с Томом вернулись восвояси и улеглись спать.

## Глава XXXIX

Крысы. – Веселое общество в постели. – Соломенное чучело.

Утром мы сходили в город, купили там проволочную мышеловку, принесли ее с собой, разыскали наиболее благонадежную крысиную дыру и через час изловили пятнадцать штук самых бойких крыс, после чего спрятали мышеловку вместе с крысами в надежное место, а именно под кровать к тетушке Салли. Пока мы ходили после того ловить пауков, маленький Томас-Франклин-Бенжамен-Джефферсон-Александр Фельпс нашел ее там и открыл дверцы, чтобы посмотреть, станут ли вы ходить оттуда крысы. Они, разумеется, не заставили себя об этом просить. Тетушка Салли вернулись в свою комнату, и мы, придя с охоты, нашли ее стоящей на кровати и кричащей благим матом. Крысы же, со своей стороны, старались всячески не давать ей соскучиться. Угадав сразу, что мы напустили ей в комнату крыс, она старательно выколотила у нас пыль из платья упругим и крепким ореховым хлыстом. Мы терпеливо подчинились своей участи, но часа через два изловили еще штук пятнадцать или шестнадцать крыс, впрочем, уже далеко не столь бойких, как первые. Те, без сомнения, представляли собой аристократию подполья в лучшем смысле этого слова. Я никогда не видал таких проворных крыс, как милашки, составлявшие первую изловленную нами партию.

Раздобыв себе великолепную партию пауков, жу ков, лягушек, гусениц и т. п., мы с удовольствием запаслись бы и гнездом шмелей, но не решились им овладеть, так как хозяева были дома. Уходить с пустыми руками мы не хотели, а потому долгонько-таки стояли неподалеку от гнезда. Мы рассчитывали, что непременно случится одно из двух: или шмелям на доест сидеть дома и они улетят, или же нам надоест их дожидаться. Случилось последнее. Мы вторично зашли их навестить и осторожно подкрались к гнезду, но оказалось, что шмели выставили часовых, которые своевременно подняли тревогу, вследствие чего мы опять остались с пиковым интересом. Отчаявшись тогда в успехе, мы отправились ловить змей, подцепили дюжины две ужей и пестрых полосатых змеек, завязали их в мешок и отнесли к себе в комнату. Как раз к нашему возвращению подали ужин, который мы, без сомнения, заслужили, так как порядком утомились. На вопрос, были ли мы голодны, я думаю, не стоило бы даже и отвечать. По возвращении в спальню мы не нашли, однако, в мешке ни одной змеи. Он оказался плохо завязанным, так что их как-то угораздило оттуда выбраться. Мы не особенно сокрушались об этой утрате, рассчитывая найти этой дичи в достаточном количестве по соседству. Действительно, долго еще после того нельзя было пожаловаться в доме на недостаток в змеях. Время от времени они неожиданно падали с потолков и балок, обыкновенно стараясь угодить прямо в тарелку или же спуститься прямо на шею, причем сплошь и рядом выбирали такое время, когда в них не представлялось ни малейшей надобности. Положим, все это были хорошенькие полосатые змейки, и к тому же вполне безвредные, но для те тушки Салли это представлялось совершенно безразличным. Она ненавидела змей, к каким бы породам они ни принадлежали, и не могла выносить их по соседству с собой, как бы нежно они не пытались к ней пристроиться. Каждый раз, когда какой-нибудь змее случалось свалиться на тетушку Салли, – она, то есть тетушка, какой бы важной работой ни занималась в эту минуту, тотчас же бросала свою работу и убегала прочь. Тетушка была положительно странная женщина. Если бы вы слышали только, какой подымала она крик! Она ни за что на свете не согласилась бы, кажется, дотронуться до змеи даже щипцами. Когда ей случалось, отправляясь вечером в спальню, находить змею у себя в постели, она отчаянно взвизгивала и подымала такой скандал, словно в доме начался пожар. Она так измучила своего старика мужа, что он, по собственному признанию, возроптал наконец против Премудрости Божией, создавшей змей. Прошла уже целая неделя с тех пор, как последняя змея вы ползла из дому, а тетушка Салли все еще не исцелилась окончательно от страха, который они ей нагнали. Напротив, этот страх проявлялся у нее во всей силе. Стоило только ей о чем-нибудь задуматься, и она вскакивала, словно ужаленная, если только кто-нибудь из нас, шутки ради, дотрагивался ей сзади до шеи потихоньку перышком. Мне это казалось очень смешным и странным, но Том уверял, что все женщины уж таковы и что они созданы таким образом по какой-то неведомой нам причине.

Нам доставалась добрая порка ореховым хлыстом каждый раз, когда какая-либо змея попадалась тетушке на глаза. Она уверяла, однако, будто все это цветочки по сравнению с теми ягодками, которые выпадут на нашу долю, если мы вздумаем вторично затащить таких гадин в ее дом. Хлыст тетушки Салли не производил на нас особого впечатления, но все-таки мы до некоторой степени стеснялись обзавестись новой партией змей. Под конец, однако, мы добыли и змей, и все остальное, в чем у нас имелась необходимость. Трудно представить себе хижину, имевшую более счастливый вид, чем жилище Джима, в то время как бессловесные его товарищи, заслышав музыку, выползали, чтобы насладиться ею, и взбирались к нему на постель! Джим недолюбливал пауков, и они при обыкновенных условиях платили ему той же монетой, но когда он принимался играть на еврейской арфе, пауки спускались отовсюду прямо к нему, так что его бросало попеременно от страха то в жар, то в холод. Он уверял, будто для него самого почти не оставалось места в постели, после того как пришлось приютить туда точильный камень, змей и крыс. Во всяком случае, спать там было, по его словам, немыслимо, так как настроение всех квартирантов, за исключением точильного камня, было весьма оживленное. Хуже всего то, что они ни за что не хотели уснуть одновременно. Когда, бывало, спят змеи, крысы бегали и прыгали, как бешеные, а когда крысы сходили со сцены, их место тотчас же заступали змеи. Таким образом, кровать Джима служила как бы цирком, на котором две труппы попеременно давали представления. Если он пытался уйти оттуда и выбрать себе местечко поспокойнее, за ним охотились немедленно пауки, которых, без сомнения, возмущал подобный беспорядок. Как бы то ни было, Джим объявил, что если ему вообще удастся выбраться на свободу, то он ни за какие деньги не согласится сделаться снова узником.

К концу трех недель все у нас пришло в надлежащий вид. Рубашка давно уже была переслана в пироге́ узнику, и каждый раз, когда крыса кусала Джима, он вставал и делал отметку в дневник свежими чернилами. Перья были изготовлены, надписи на гербе вырезаны на точильном камне, ножка кровати перепилена, опилки же съедены нами. Замечу кстати, что они причинили страшное расстройство желудка. Мы думали даже, что умрем от них, но все-таки остались в живых. Мы с Томом оба пришли к заключению, что таких неудобоваримых древесных опилок нигде не отыщешь и днем с огнем. Под конец вся наша работа была, как уже упомянуто, закончена. При этом мы все, а в особенности Джим, порядком утомились. Тем временем дядюшка Фельпс раза два уже писал на заорлеанскую плантацию, чтобы хозяева прислали кого-нибудь за своим беглым негром, но не получал никакого ответа по той простой причине, что подобной плантации на самом деле вовсе не было. Тогда он решил сделать про Джима публикацию в газетах и в Сен-Луи, и в Нью-Орлеане. Как толь ко он упомянул про Сен-Луи, у меня сейчас же пробежала по всему телу холодная дрожь и я решил, что нам некогда терять время. Том, вполне соглашаясь со мною, объявил, что теперь пора приниматься за анонимные письма.

– Это что за штука? – спросил я.

– Предостережения насчет того, что какой-нибудь казус непременно случится. Они доходят до кого следует различными путями, но тем не менее, как только замышляется побег важного арестанта, смотритель тюрьмы получает об этом своевременное извещение, в большинстве случаев от кого-нибудь из своих шпионов. Когда Людовик XVI собрался бежать из Тюильрийского дворца, об этом сейчас же донесла служанка. Извещение через служанку очень хороший способ, точно так же, как и анонимное письмо. Мы употребляем в дело и то, и другое. Вообще, полагается также, чтобы узник обменялся платьем со своей матерью. Она остается вместо него в тюрьме, а он удирает оттуда в ее костюме. Мы примем во внимание также и эти прецеденты.

– Скажи на милость, Том, к чему станем мы предупреждать о своих приготовлениях? Это положи тельно не наше дело! Пусть глядят сами в оба.

– Положим, что ты и прав, но ведь на их бди тельность нельзя положиться. Они с самого начала уже поступали с нами самым непростительным образом, заставляя нас не только побеждать, но также изобретать и придумывать решительно все трудности нашего предприятия. Они до того доверчивы и недогадливы, что не обращают внимания решительно ни на что. Если мы не предупредим их сами, то в последнюю минуту не встретим ни в чем и ни с чьей стороны никаких препятствий. Таким образом, после всех наших трудов и хлопот побег окажется совершенно шаблонным и не заслуживающим ни малейшего внимания. Между тем необходимо обставить его по возможности интереснее.

– Я ничего не имею, Том, против того, чтобы побег прошел у нас благополучно и без всяких препятствий.

– Вздор! – презрительно возразил мой товарищ.

При этом у него был такой огорченный вид, что я поспешил добавить:

– Я, впрочем, ведь не намерен с тобою спорить и согласен на все, что тебе угодно будет предпринять. Каким же образом, однако, добудешь ты служанку?

– Ты сам исполнишь ее роль. Ты прокрадешься в полночь к молодой мулатке и позаимствуешь у нее костюм.

– Да ведь у нее, без сомнения, другого нет, Том, а потому она подымет на следующее же утро такой скандал, что хоть святых из дому выноси.

– Все это так, но ее костюм понадобится тебе лишь на четверть часа, чтобы отнести анонимное письмо и подсунуть его снизу под запертую парадную дверь.

– Ну, что же, я это сделаю, но кажется, что я мог бы отнести письмо и в моем собственном платье?

– Да ведь тебя никто не принял бы тогда за служанку.

– Если я даже и переоденусь, меня все равно никто не увидит, так что мне переодеваться не стоит.

– Нет, я вижу, дружище, что сколько с тобой не толкуй, а толку из тебя все-таки не выйдет! Мы обязаны во всех случаях исполнять свой долг, не обращая ни малейшего внимания на то, увидит ли нас кто-нибудь или нет! Ты, друг мой, рассуждаешь так, как если бы у тебя совершенно не было принципов.

– Ну, ладно, я не хочу больше спорить и сыграю роль служанки. Кто же будет тогда матерью Джима?

– Я буду его матерью, – сообщил мне Том. – Не обходимые для этой роли принадлежности костюма я подцеплю у тетушки Салли.

– Ты собираешься, значит, остаться в хижине после того, как мы с Джимом удерем оттуда?

– Ну нет! Я набью платье Джима соломой и уложу это чучело к нему в постель, чтобы заступить место переодетой его матери, а Джим облачится в женское платье, и мы убежим все вместе. Заметь себе кстати, что бегство из тюрьмы считается всегда подвигом, в особенности если бегут король и принц, его сын, все равно, законный или же незаконный.

Том написал анонимное письмо, а я стащил ночью платье у мулатки, переоделся служанкой, отнес письмо куда следует и подсунул его сквозь запертую парадную дверь. В письме этом значилось:

> «Берегитесь. Злоумышленники не дремлют. Глядите в оба!

> Не известный вам друг».

На следующую ночь мы прикрепили к парадным дверям изображение черепа с двумя перекрещенными под ним костями, которое нарисовал Том собственной кровью. Спустя еще ночь мы прикрепили к дверям черного хода изображение гроба, исполненное тем же художником. Неудивительно, что семья Фельпсов при шла в величайший ужас. Если бы весь дом был полон привидений, которые постоянно выглядывали бы из-под кроватей и реяли по воздуху, навряд ли бы им удалось нагнать более страху на тетушку Салли. Стоило только хлопнуть дверями, чтобы она тотчас же вскочила и вскрикнула «ах!». Если что-нибудь падало, она тоже вскакивала и кричала «ух!». Если кто-нибудь до нее неожиданно дотрагивался, она делала то же самое. Она не решалась спокойно глядеть прямо перед собою, так как ей всегда казалось, что сзади угрожает какая-нибудь опасность, а потому неожиданно оборачивалась кругом и кричала «ух!». Зачастую, прежде чем описать полный оборот на каблуках, тетушка с перепугу оборачивалась опять назад и снова вскрикивала. Она боялась ложиться в постель, но, вместе с тем, не смела также сидеть одна ночью. Одним словом, как справедливо замечал Том, дела шли прекрасно. Он уверял, что ничего лучшего нельзя было даже и ожидать, и видел в этом доказательство полнейшей целесообразности принятых нами мер.

Теперь, по его мнению, настала пора поднять тревогу и устроить блистательный финал так старательно подготовленному нами побегу. На следующее утро к рассвету у нас было уже изготовлено другое письмо. Мы не знали только, как им распорядиться. За ужином мы слышали, что на ночь приставлен будет к обеим дверям караульный. Том спустился незадолго перед рассветом вниз по пруту громоотвода и, убедившись, что негр, поставленный сторожить у задних дверей, крепко спит, положил ему анонимное письмо за шиворот и вернулся. В письме этом значилось:

> «Не выдавайте меня: я хочу оказать вам услугу. Шайка отчаянных головорезов, прибывшая с индейской территории, собирается выкрасть сегодня ночью беглого вашего негра. Она пыталась уже вас застращать, надеясь, что вы будете после этого сидеть дома и доставите ей возможность беспрепятственно выполнить мошенническое свое предприятие. Я принадлежу к этой шайке, но во мне заговорила совесть. Я хочу покинуть моих товарищей и начать снова честную жизнь, а потому сам решился выдать адский их замысел. Они проберутся потихоньку с севера ровно в полночь, перелезут через забор, отопрут отмычкой замок хижины, где содержится у вас беглый негр, и уведут этого негра. Мне приказано держаться немного в сторонке и затрубить в жестяную трубу, если замечу какую-нибудь опасность. Вместо этого я заблею no-овечьи, как только они войдут в хижину, и не подам условленного сигнала. Пока они будут расковывать цепь беглого негра, вы можете потихоньку подкрасться, запереть их в хижине и перебить там всех до единого. Поступайте именно так, как я вам указал. В противном случае они заподозрят что-нибудь неладное, и тогда, как говорится, пиши пропало! Не нуждаюсь ни в какой награде, кроме сознания, что исполнил свой долг.

> Не известный вам друг».

## Глава XL

Ловим рыбу. – Вооруженная охрана из добровольцев. – Бегство и пре следование. – Джим советует послать за доктором.

Мы чувствовали себя после завтрака прекрасно и, захватив с собой закуску, поехали в моем челноке на другой берег реки ловить рыбу. Мы провели недурно время и, между прочим, осмотрели также плот, который нашли совершенно исправным. Вернувшись до мой поздно к ужину, мы застали всех в страшной тревоге и в самом невообразимом возбуждении. Дядя и тетка не отдавали себе, по-видимому, ясного отчета в том, ходят ли они сами на ногах или же вверх ногами. Тотчас же после ужина нас послали спать, не объясняя причины, вызвавшей всю эту тревогу. Нам не сказали ни словечка даже и о последнем аноним ном письме. Положим, мы не узнали бы ничего нового из подобного рассказа, так как содержание письма было нам известно не в меньшей степени, чем кому-либо другому. Поднявшись до половины лестницы и убедившись, что тетушка вернулась в столовую, мы поспешно спустились вниз до самого погреба, запаслись там в буфете съестными припасами, отнесли их к себе в комнату и легли спать, но в половине двенадцатого встали. Том оделся в похищенное им платье тетушки Салли и, нагрузившись съестными припаса ми, собирался уже двинуться в путь, но вдруг остановился и спросил:

– А где же масло?

– Я наложил изрядный его комок на маисовую лепешку, – ответил я своему товарищу.

– Ты, значит, оставил его вместе с лепешкой в погребе, потому что его здесь нет.

– Ну, что же, можно будет обойтись и без масла, – заметил я.

– К чему же подвергать себя напрасным лишениям? Сбегай-ка лучше в погреб и раздобудь его, а потом можешь спуститься по громоотводу и явиться на мес то. Мне тебя некогда ждать. Я сейчас же отправлюсь набивать соломой платье Джима, чтобы изготовить чучело, которое заменит ему родную мать. Потом мне еще придется блеять по-овечьи и удирать за компанию с тобой и Джимом, как только ты явишься в хижину.

С этими словами он вылез из окна, а я отправился обратно в погреб. Кусок масла величиной с порядочный кулак лежал там, где я его оставил. Захватив его вместе с маисовой лепешкой, я задул свечу, начал осторожно взбираться по лестнице и благополучно достиг уже площадки первого этажа, когда вдруг по явилась мне навстречу тетушка Салли со свечой. По спешно сунув лепешку с маслом в шляпу, я надвинул шляпу себе на голову. В следующее мгновение тетушка увидела меня и спросила:

– Ты был в погребе?

– Точно так, сударыня.

– Что ты там делал?

– Ничего!

– Так-таки ничего?

– Точно так, сударыня.

– Какая же нелегкая заставила тогда тебя ходить в погреб, да еще в такое позднее время?

– Право, не знаю, сударыня…

– Ты не знаешь!.. Советую тебе, Том, не говорить мне таких глупостей. Я непременно хочу знать, что именно ты там делал?

– Право же, я ничего не делал, тетушка Салли! Клянусь вам в этом всеми святыми!

Я думал, что после такой клятвы она от меня отвяжется, и при обыкновенных обстоятельствах она бы так и сделала. Теперь же вокруг нее происходило так много необычных событий, что она поневоле сделалась подозрительной. Поэтому вместо того, чтобы отпустить меня на все четыре стороны, тетушка Салли объявила решительным тоном:

– Иди сейчас же в залу и жди меня там! Ты шлялся по какому-то неподобающему тебе делу, и я не отпущу тебя раньше, чем разузнаю, что именно ты замышлял!

Она довела меня до самых дверей и ушла лишь после того, как я отворил их и вошел в залу. К величайшему моему удивлению, она была переполнена гостями. Там собралось по крайней мере пятнадцать соседних фермеров, каждый из которых имел при себе ружье. Мне сделалось совсем дурно, так что, добравшись до первого стула, я на него опустился. Некоторые из сидевших возле меня фермеров вели друг с другом вполголоса разговор. Все они чувствовали себя словно не в своей тарелке, и хотя старались по возможности это скрывать, но для меня было совершенно ясно, что их порядком смущает ожидание какой-то неведомой опасности. Они то и дело снимали шляпы, надевали их опять на головы, почесывались, вставали с одного стула и усаживались на другой, вертели пуговицы своих сюртуков и тому подобное. Я тоже чувствовал себя не в своей тарелке, но, тем не менее, не снимал с себя шляпы.

Мне очень хотелось, чтобы тетушка Салли пришла поскорее и что-нибудь со мною сделала, например, отдубасила бы меня хорошенько и, отведя таким об разом душу, позволила бы уйти в спальню, чтобы убежать оттуда к Тому и объяснить, что мы чересчур уже перестарались и взбудоражили теперь целое гнездо самых опасных шершней. Нам следовало, не медля ни минуты, удирать с Джимом, прежде чем эти молодцы выйдут из терпения и отправятся сами разыскивать разбойничью шайку.

Наконец тетушка пришла и начала меня допрашивать. Я был не в состоянии давать ей надлежащие ответы, так как сам находился в весьма тревожном настроении. Вооруженным соседям Фельпсов положи тельно не сиделось на месте. Некоторые из них хотели сейчас же идти к хижине Джима и устроить там засаду для разбойничьей шайки, утверждая, что до полуночи осталось всего лишь несколько минут; другие же удерживали их, указывая, что чрезмерной поспешностью можно испортить дело и что лучше всего обождать сигнала, которым должно служить блеяние овцы. Одновременно с этим тетушка приставала ко мне с расспросами, а у меня от страха по всему телу про бегала дрожь, и ноги подо мной словно подкашивались. В комнате становилось все жарче, так что под конец масло начало таять, и я чувствовал, как оно потекло у меня за ушами и по затылку. Один из фермеров, потрясая своим ружьем, воскликнул:

– По-моему, надо сейчас же идти в хижину и устроить там засаду. Тогда разбойники от нас не уйдут!

Услышав это предложение, я чуть не хлопнулся на пол и у меня на лоб выполз из-под шляпы изрядный кусок масла. Тетушка Салли, увидев его, побледнела, как полотно, и вскричала:

– Праведный Боже, что такое сделалось с ребенком? У него, наверное, воспаление мозга! Как Бог свят, мозги вытекают у него из головы!..

Все присутствующие устремились ко мне, чтобы поглядеть на такой необычайный факт, а тетушка по спешно сорвала с меня шляпу. Увидев в ней лепешку и порядочный еще комок масла, она крепко стиснула меня в своих объятиях и сказала:

– Какую ты, однако, сыграл со мной шутку! Я все-таки очень рада и благодарю Бога, что не случилось чего-нибудь хуже! Нам ведь теперь не везет, а несчастье никогда не приходит одно. Когда я увидала у тебя на лбу масло, я думала, что мы тебя лишимся, потому что оно по цвету и по всему остальному как две капли походило на твои собственные мозги… Ах, дорогой мой голубчик! Отчего ты не сказал сразу, что ходил в погреб за лепешкой с маслом? Я бы тогда ни чуточки не беспокоилась. Теперь марш сейчас же в постель, и не показывайся мне на глаза до утра.

В одно мгновение я был уже наверху, а в следующее мгновение спустился по громоотводу и пробирался бегом на цыпочках к чулану. Там я от волнения лишь с трудом в состоянии был объясниться, но под конец-таки сообщил Тому, что нам теперь надо бежать, не теряя ни минуты, так как весь дом полон людьми с ружьями.

При этом известии глаза его засверкали от радости.

– Быть не может? Вот так штука! – воскликнул он. – По крайней мере, мы теперь позабавимся! Ах, Гек, если бы можно было начать дело сначала, я бы заставил собраться здесь вооруженную охрану человек в двести. Жаль, что нельзя отложить немного…

– Пожалуйста, не мешкай, – торопил я его. – Где Джим?

– Возле самого твоего локтя. Стоит только протянуть руку, и ты до него дотронешься. Он уже одет в женское платье, и все наши приготовления закончены. Мы сейчас выскользнем отсюда и заблеем по-овечьи.

Как раз в это мгновение мы услышали приближавшиеся к дверям шаги целой толпы людей. Кто-то начал возиться с замком и сказал:

– Я ведь говорил, что мы придем раньше чем следует. Их еще нет. Дверь заперта на ключ. Знаете ли что, я запру нескольких из вас в хижине на замок. Вы будете поджидать разбойников здесь в темноте и, когда они отворят двери, встретите их ружейными выстрелами. Остальные спрячутся по соседству, раз бившись на пары, и будут прислушиваться, не идут ли разбойники.

Несколько человек вошли в хижину, но в темноте не могли нас разглядеть, хотя чуть не наступили на нас, пока мы ползком забирались под кровать. Мы благополучно исполнили этот маневр, быстро и бес шумно вылезли сквозь подземный ход, причем, по распоряжению Тома, Джим полз впереди, я следовал за ним, а Том прикрывал наше отступление. Очутившись в чулане, мы явственно слышали невдалеке чьи-то шаги, а потому на цыпочках подкрались к дверям и, по приказанию Тома, остановились как вкопанные. Он сам принялся смотреть сквозь щель, но из-за густого мрака ничего не мог различить. Обернувшись к нам, он шепотом объявил, что будет прислушиваться, пока шаги не смолкнут в отдалении, а затем прикажет выходить в заранее условленном порядке, так, чтобы Джим шел впереди, а он сам будет последним. Приложив ухо к щели в дверях, Том долго прислушивался к шагам, раздававшимся по соседству в разных направлениях. Наконец они смолкли. Тогда он подал нам несколькими толчками условный сигнал выходить. Мы выскользнули из дверей и чуть не полз ком, сдерживая дыхание, бесшумно пробрались к за бору гуськом, друг за другом, словно индейцы, идущие по военной тропе. Добравшись до забора, мы с Джимом благополучно перелезли через него, но брюки Тома зацепились за какой-то сучок на верхней перекладине. Услышав приближавшиеся шаги, он вынужден был соскочить, не приняв должных мер предосторожности, чтобы отцепиться. При этом сучок треснул и обломился. Только что успел Том примкнуть к нам и пуститься по нашему следу, как раздалось восклицание:

– Кто там? Отвечайте, а то я выстрелю!

Мы, разумеется, ничего не ответили и вместо того пустились удирать так быстро, что только пятки у нас замелькали. Мы услышали, как следом за нами устремилась целая толпа. «Бац, бац, бац!» – раздалось несколько выстрелов, и целый рой пуль со своеобразным свистом и жужжаньем пролетел мимо нас. Позади себя мы услышали крик:

– Вот где они! Они направляются к реке! Выпустите скорее собак!

Погоня быстро приближалась. Мы как нельзя лучше ее слышали, так как преследователи были в сапогах и громко кричали, мы же были без сапог и молча улепетывали по тропинке, ведущей к фабрике для расчесывания хлопка. Когда погоня почти уже нас настигала, мы проворно свернули в кусты, пропустили ее мимо себя, а затем побежали за нею следом. Все собаки были перед тем заперты для того, чтобы они своим лаем не распугали разбойников. С тех пор, однако, их кто-то выпустил, и они бежали прямо на нас, заливаясь самым бешеным лаем. Во всяком случае, это были знакомые собаки, а потому мы остановились их обождать. Убедившись, что кроме своих никого нет и что мы не намерены поощрять чем-либо их охотничьи инстинкты, собаки остановились лишь на минутку, чтобы с нами поздороваться, и устремились прямо вперед, где слышался шум и гам. Тогда мы опять пустились бегом вслед за ними, вдоль берега, вверх по реке и, добежав чуть не до фабрики, свернули оттуда напрямик сквозь кусты к месту, где спрятан был мой челн. Спрыгнув в него, мы принялись грести изо всех сил, направляясь на середину реки, причем старались как можно меньше шуметь. Отплыв на из рядное расстояние от берега, мы продолжали уже не спеша грести к острову, где находился мой плот. Мы слышали, как наши преследователи на берегу перекликались и перебранивались друг с другом, но мало-помалу, по мере того как мы удалялись, возгласы эти доносились до нас слабее и наконец совершенно за мерли. Когда мы все взобрались на плот, я сказал:

– Ну, теперь, дружище Джим, ты стал опять свободным человеком. Ручаюсь, что ты никогда больше не будешь невольником.

– А ведь какую ловкую шутку мы выкинули, Гек! Она была великолепно задумана и великолепно вы полнена. Пожалуй, что никому на свете не удастся придумать такого запутанного и блестящего плана, как этот! – ответил Джим.

Мы все были несказанно рады, но больше всех радовался Том, так как ему в икру ноги попала пуля, которая там и засела. Узнав об этом, мы с Джимом почувствовали, что бодрость духа у нас несколько ослабевает. Рана причиняла Тому сильную боль. Кроме того, из нее сочилась кровь. Мы уложили его в шалаш и разорвали одну из оказавшихся там рубашек герцога, для того что бы перевязать рану. Том, очевидно находившийся в сильном возбуждении, вскричал:

– Подавайте сюда эти тряпки. Я сам сделаю себе перевязку! Не мешкайте только по пустякам. Отталкивайте живее плот, и устроенный нами побег окажется как нельзя более удачным. Ну же! Говорят вам, отчаливайте живее! А ведь мы изящно устроили дело! Не правда ли, ребята? Жаль, что нам не пришлось жить во времена Людовика XVI! Тогда бы в его биографии не стояла фраза: «Сын святого Людовика, воз носись на небо!» Нет-с, мы увезли бы его за границу. Вот что сделали бы мы с ним, и устроили бы это так ловко, что просто любо-дорого было бы поглядеть. Отчаливайте же скорее, говорят вам!..

Мы с Джимом, однако, вместо того чтобы оттолкнуть плот от острова, совещались друг с другом и размышляли. Подумав с минутку, я спросил:

– Ну, Джим, что ты на это скажешь?

Он ответил:

– Вот как я гляжу на это дело, Гек. Если бы он сидел в тюрьме и при его освобождении подстрелили бы какого-нибудь другого мальчика, разве он сказал бы тогда: «Спасайте меня, потому что некогда возиться с доктором, который нужен, чтобы ухаживать за раненым». Разве мог бы сделать это такой хороший мальчик, как Том Сойер? Разве поворотился бы у него язык сказать это? Вы сами знаете, что не поворотился бы. Ну, так неужели Джим на его месте скажет что-нибудь подобное? Нет, Гек, я не тронусь ни на шаг с этого места без доктора, если бы даже мне пришлось здесь просидеть целых сорок лет.

Я знал, что душа у Джима нисколько не хуже, чем у любого белокожего, и находил слова его именно такими, какими им следовало быть. Все недоумения у меня поэтому рассеялись, и я сообщил Тому, что немедленно же отправляюсь за доктором. Он сперва было категорически протестовал, но мы с Джимом не поддавались и объявили, что не тронемся с места. Тогда он хотел вылезти из шалаша и сам оттолкнуть плот от берега. Он принялся с нами браниться, но и это не произвело на нас ни малейшего впечатления.

Видя, что я уже усаживаюсь в челнок, Том сказал:

– Если ты уж непременно хочешь привезти сюда доктора, то устрой это, по крайней мере, с надлежащим шиком. Слушай же меня внимательно: разыскав в городе доктора и войдя к нему в комнату, затвори за собой дверь; завяжи ему покрепче глаза и заставь поклясться, что он будет нем как могила. Тогда дай ему в руку кошелек, полный золота; води его взад и вперед по разным закоулкам, посади в лодку и привези сюда, но не прямым путем, а постоянно меняя на правление так, чтобы сбить его совсем с толку. Затем обыщи его старательно и отбери у него карандаши и прочие рисовальные принадлежности. Ты возвратишь их ему лишь после того, как доставишь его обратно в город. В противном случае он срисует этот плот и будет в состоянии его узнать впоследствии. Так делается всегда в подобных случаях!

Я обещал выполнить эту инструкцию и направил свой челнок к городу. Джиму приказано было спрятаться в лесу, когда он увидит, что доктор едет, и скрываться там до тех пор, пока доктор не удалится обратно.

## Глава XLI

Доктор. – Дядюшка Фельпс. – Сестрица Гочкис. – Тетушка Салли встревожена.

Доктор, которого я разыскал, произвел на меня впечатление очень милого старичка. Я рассказал ему, что вчера вечером ездил с братом охотиться на Испанский остров. Там мы нашли одно из звеньев, оторванное, без сомнения, бурей от большого плота. На этом куске плота мы и расположились переночевать, но около полуночи брат во сне как-то зацепил за свое ружье до того неловко, что оно выстрелило и попало ему прямо в ногу. Я просил доктора безотлагательно отправиться со мной прямо на ост ров вылечить брата и держать все дело в величайшем секрете, не говоря никому ни слова про свою по ездку, так как мы рассчитываем вернуться вечером домой и сделать приятный сюрприз нашим родственникам.

– Кто же такие ваши родственники?

– Фельпсы, что живут недалеко отсюда, вниз по течению.

– Вот как, – заметил доктор и через минуту прибавил: – Так как же ружье его подстрелило?

– Не знаю, право, но только это случилось с ним во сне.

– Странный сон, нечего сказать! – проворчат себе под нос доктор.

Он зажег фонарь, захватил с собой дорожный набор инструментов и перевязочных принадлежностей, а за тем мы пустились в путь. Мой челнок не понравился почтенному эскулапу. Он объявил, что этот челнок годен для одного человека, но для двоих окажется уже далеко не безопасным. Я возразил ему на это:

– Не бойтесь, сударь, мы плыли на нем втроем.

– Как же так втроем?

– Ну, разумеется, я с Сидом и наши ружья. Их можно, пожалуй, тоже счесть за человека.

– Вот как! – заметил на это доктор.

Поставив одну ногу в челнок, он пошатал его из стороны в сторону, а затем многозначительно покачал головой и объявил, что лучше поискать себе суденышко понадежнее. Все лодки на пристани оказались замкнутыми на цепи, а потому пришлось поневоле удовлетвориться моим челноком. Доктор не согласился, однако, взять меня с собою и советовал мне обождать его возвращения, или разыскать другую лодку, или же, наконец, что будет всего лучше, вернуться домой и подготовить Фельпсов к ожидавшему их сюрпризу. Я возразил, что не чувствую в этом ни малейшей потребности, и объяснил доктору, как разыскать плот, после чего он немедленно же отчалил.

У меня явилась вскоре блестящая идея. Я сказал себе самому: допустим, что ему не удастся вылечить Тому ногу в такой короткий промежуток времени, в течение которого собака едва успела бы трижды махнуть хвостом. Допустим, что ему придется затратить на это дня три или четыре. Что станем мы делать в таком случае? Неужели мы будем сидеть, как раки на мели, и ждать, пока он выдаст нашу тайну? Нет, благодарю покорно! Я сделаю совершенно иначе. Я обожду здесь возвращения доктора, и если он скажет, что ему придется сделать нам еще визит, я сам от правлюсь на плот, хотя бы для этого пришлось бы броситься вплавь. Там мы втроем набросимся на док тора, свяжем его и поплывем с ним вместе вниз по течению. Когда он вылечит Тома, мы заплатим ему что следует или, по крайней мере, отдадим все что у нас есть и тогда уж высадим его где-нибудь на берег. Я залез в сложенный поблизости штабель из бревен, чтобы хоть немного выспаться, и, проснувшись, с изумлением заметил, что солнце высоко уже стоит у меня над головой. Поспешно вскочив, я тотчас же отправился в дом доктора, но мне там сказали, что он ушел куда-то ночью и с тех пор не возвращался. Однако же это дурное предзнаменование для Тома, подумал я. Надо будет сейчас же отправиться на ост ров. Рассуждая таким образом, я быстрыми шагами направился к пристани, но только повернул за угол на соседнюю улицу, как чуть не ударился головой в живот дядюшке Фельпсу. Увидев меня, он вскричал:

– Как, это ты, Том? Где же ты пропадал все это время, негодяй ты этакий!

– Я нигде не пропадал. Мы с Сидом все время разыскивали беглого негра.

– Где же вы его разыскивали и кто вас об этом просил? Ваша тетка страшно теперь беспокоится.

– Это она делает совершенно напрасно, так как ничего дурного с нами не случилось. Мы шли сперва следом за людьми и собаками, но не могли их догнать и потеряли наконец из виду. Тогда нам показалось, что мы слышим на воде шум. Раздобыв челн, мы пустились туда, откуда он слышался. Таким образом мы переплыли на другой берег, но не нашли там ничего подозрительного. Мы долго крейсировали по том вдоль берега и отплыли довольно далеко вверх по течению, но под конец устали, спустились несколько ниже, причалили к берегу и улеглись спать. Проснувшись всего лишь с час тому назад, мы переправились опять на здешний берег, чтобы узнать, нет ли чего нового. Сид отправился на разведку в почтовую контору, а я сюда, в надежде раздобыть что-нибудь съестного нам обоим на завтрак. Потом мы собирались вернуться домой.

Дядюшка Фельпс изъявил желание отправиться вместе со мной в почтовую контору за Сидом, которого там не оказалось, что меня, впрочем, не особенно удивило. В конторе оказалось зато письмо на имя тетушки Салли, которое и было передано старику. Мы ждали там еще довольно долго Сида, но так как он не являлся, дядюшка Фельпс объявил, что долее ждать его не намерен и что мы вдвоем поедем домой в тележке, а Сид, когда ему надоест шляться, может вернуться, как ему будет угодно, то есть пешком или же в лодке. Я упрашивал Фельпса позволить мне остаться и обождать Сида, но старик объявил, что это совершенно лишнее и что мне надо как можно скорее вернуться к тетушке Салли, которую очень беспокоит наше отсутствие.

Когда мы приехали домой, тетушка Салли до того обрадовалась, увидев меня, что начала одновременно и плакать, и смеяться. Она сначала принялась меня обнимать и целовать, а затем оттаскала меня за вихор, не причинив мне, однако, никакой боли, и объявила, что задаст Сиду по возвращении такую же трепку.

Дом был полнехонек фермеров и их жен, которые все остались обедать. Всюду шли оживленные разговоры, так что такого галденья мне никогда еще до сих пор не доводилось слышать. Пуще всех тараторила почтенная старушка Гочкис. Язык у нее ни на минуту не оставался без движения. Она рассказывала:

– Так видите ли, сестрица Фельпс, я внимательно осмотрела решительно все в хижине, где вы держали беглого негра, и пришла к убеждению, что он просто-напросто сумасшедший. Я тогда же сказала сестрице Дамрель… Ведь я сказала тебе, сестрица?.. Так вот, сказала я, он совсем умопомешанный. Это были собственные мои слова. Я и теперь повторяю во всеуслышание, что негр был у вас сумасшедший. Это до казывается решительно всем. Возьмем, например, хоть этот самый точильный камень. Я не дам никому уверить себя, чтобы человек в здравом уме стал высекать такие безумные вещи на этом камне. Вспомните толь ко, что там нацарапано: «Здесь перестало биться сердце такого-то узника. Здесь он томился целых тридцать семь лет»… Под конец негр называет себя еще незаконным сыном какого-то Людовика. Ну, уж тут остается только руками развести! Понятно, что он вконец помешался. Я говорила это с самого начала, повторяю это же теперь и готова повторять до скончания века, что он такой же сумасшедший, как и царь На вуходоносор, о котором упоминается в Библии.

– А взгляни-ка на эту веревочную лестницу, свитую из лоскутьев, сестрица Гочкис! – сказала г-жа Дамрель, тоже старушка. – На кой прах могла она ему понадобиться?..

– Я всего лишь минутку тому назад говорила как раз то же самое сестрице Уттербак. Она может под твердить вам это под присягой. Я говорила ей: «Взгляни, сестрица, на эту веревочную лестницу, взгляни на нее! На что она ему была нужна?»

– Интересно знать, однако, каким образом затащили они такую громадину, как этот камень, в хижину? Кто именно вырыл такую здоровенную нору под кроватью? Кто…

– Ты повторяешь опять-таки собственные мои слова, братец Пенрод. Я говорила: «Подымите-ка этот про клятый матрас. Под ним наверное что-нибудь найдется!» Там действительно лежал большущий камень. Я вот и говорю сестрице Дунлеп, именно этими самыми словами, так ей и говорю: «Скажите на милость, как это им уда лось затащить сюда такую громадину? Неужели они могли сделать это без посторонней помощи? Нет, уж извините, это все глупости! Не на таковскую напали. Ни за что не поверю, чтобы это можно было сделать без посторонней помощи! Нет! – говорю я. – Тут были помощники, да еще и не один, а по меньшей мере целая дюжина!» Если бы от меня зависело, я спустила бы шкуру со спины у всех здешних негров, но разузнала бы непременно, кто именно помогал этому сумасшедшему. Нет, говорю я…

– Вы говорите, что у него была лишь дюжина помощников. Я не могу с вами согласиться. И сорока человек мало для того, чтобы выполнить все, что тут было сделано. Возьмите хоть пилу, приготовленную из складного ножа, и разные другие инструменты, брошенные в хижине: ведь это все страшно хлопотливая работа! Чтобы разрезать такой пилой ножку кровати, пришлось, наверное, работать вшестером целую неделю. Взгляните на чучело, сделанное из соло мы и уложенное на постель, взгляни те на…

– Вы совершенно правы, братец Гэйтоуер, я как раз то же самое говорила братцу Фельпсу. Он даже сам спросил меня: «Что вы думаете на этот счет, сестрица Гочкис?» Что я думаю на этот счет, братец Фельпс, то есть, именно, что я думаю насчет этой ножки, отпиленной у кровати? Понятное дело, говорю я, что эта ножка никак не могла себя отпилить сама. Из этого следует, говорю я, что кто-нибудь ее отпилил. Таково истинное мое мнение. Можете с ним соглашаться или нет, это уж ваша воля, но только что бы там ни утверждали, а я при нем так и останусь. Я говорила даже сестрице Дунлеп…

– Слопай собака всех моих кошек, если здесь за последний месяц не шлялись каждую ночь целой шайкой негры, пособлявшие этому беглому и помогавшие ему работать. Взгляните только, сестрица Фельпс, на эту рубашку! Каждый дюйм в ней покрыт таинственными африканскими знаками, написанными кровью. Подумаешь, сколько крови на это изведено! У одного человека, пожалуй, нельзя и выпустить столько крови, сколько здесь израсходовано. Я с удовольствием за платил бы два доллара, чтобы мне прочли эти надписи, но что касается негра, который позволил себе их изобразить, то если бы он мне попался, я велел бы привязать его к столбу и драл бы собственноручно ремнем, пока…

– Уверяю вас, братец Марпльс, что у него было множество помощников. Вы бы и сами, наверное, пришли к этому убеждению, если бы побывали раньше в его хижине. Вообразите себе, что они крали у нас решительно все, что попадалось им под руку, – крали, несмотря на то, что мы всячески старались за ними следить. Эту рубашку они утащили прямо с веревки, на которой сушилось белье. Что касается веревочной лестницы, то они изготовили ее из простыни, которую своровали у меня не то чтобы один раз, а несколько раз кряду! У нас тогда пропало множество вещей: мука, свечи, подсвечники, ложки, старый таз для варенья… всего просто и не упомнишь… Да вот, кстати, пропало также и новенькое ситцевое платье. Кажется ведь, я сама, мой муж и оба племянника: Сид и Том – постоянно были настороже день и ночь. При всем том никому из нас не удалось изловить воров или хотя бы даже подметить какой-либо их след. И вот, как раз в последнюю минуту, – извольте радоваться, – они ускользают у нас из-под носа и оставляют в дураках не только одних нас, но также и разбойников с индейской территории. Они уходят с беглым негром здравы и невредимы, несмотря на то, что за ними следом гонятся двадцать две собаки и шестнадцать человек с ружьями! Признаться, я ни о чем подобном в жизни моей не слыхивала. Если бы это были не люди, а духи, то им все-таки не удалось бы устроить это дело ловче и таинственнее. Да и в самом деле, подобную шутку могли выкинуть единственно только духи. Вы знаете ведь, какие у нас собаки: злее их не найти во всем околотке. Кроме того, у них превосходное чутье. Между тем, представьте себе, что на неизвестных похитителей беглого негра собаки наши не лаяли и были не в состоянии отыскать их по следу. Попробуйте-ка мне объяснить этот факт, если можете!

– Признаюсь, это меня изумляет…

– Клянусь Богом, я никогда не слыхивал ничего подобного!..

– Мне становится очень страшно за вас, сестрица…

– Если бы еще тут можно было заподозрить домашних воров…

– Признаться, мне было бы страшно жить в таком доме…

– Охота вам говорить такие вещи, сестрица Риджвей! Вы ведь и без того знаете, что я за последнее время от страха почти не смела лечь спать, встать с постели или же усесться на стул. Ведь такие ловкие проходимцы, с какими нам пришлось иметь дело, могли бы, кажется, выкрасть из-под человека перину, не говоря уже о чем-либо другом… Можете себе пред ставить, каких страхов я натерпелась в прошлую ночь, когда время стало близиться к двенадцати часам. Клянусь Богом, я боялась всего больше, чтобы не украли кого-нибудь из членов нашей семьи. Я пришла в такое состояние, что положительно не могла здраво рассуждать. Теперь, среди белого дня, разумеется, мои по ступки кажутся даже и мне самой странными, но тогда мне пришло в голову, что оба мои племянника спят одни в своей комнате наверху и что их, чего доброго, ночью утащат. Совершенно без шуток, я из-за них ужасно тревожилась, так что под конец потихоньку подкралась к их двери и заперла ее на ключ; право слово, заперла. Впрочем, я думаю, что каждая на моем месте поступила бы таким же образом. Понятное ведь дело: когда человека напугают и он видит, что все идет чем дальше, тем хуже, то поневоле теряет под конец голову. Неудивительно, если тогда являются Бог весть откуда самые дикие мысли. Невольно начинаешь говорить сама себе: «А что если бы я была теперь, например, мальчиком и дверь в моей спальне оказалась не запертой? Ведь мне, пожалуй, ни за что не усидеть бы теперь там…» Тетушка внезапно остановилась, словно изумленная мыслью, пришедшей ей внезапно в голову, потом медленно обернулась ко мне, а я, почувствовав, что ее взгляд остановился на моем лице, немедленно же встал и ушел прогуляться.

Я сказал себе самому, что сумею лучше объяснить, каким образом оба племянника тетушки Салли исчезли к утру из запертой на замок комнаты, если обдумаю наедине этот индицент по возможности тщательнее. Я так и сделал, но не посмел уйти особенно далеко, опасаясь, что тетушка станет меня разыскивать. Под вечер, когда все посторонние разошлись и разъехались, я вернулся домой и рассказал тетке по собственному моему почину, что нас с Сидом разбудили ночью стрельба и крики. Дверь оказалась запертой, а так как нам хоте лось непременно посмотреть в чем дело, то мы вылезли из окна и спустились вниз по громоотводу. При этом мы оба немножко ушиблись, а потому никогда больше не будем уходить такими неудобными путями. Затем я рассказал ей все, что говорил уже перед тем дядюшке Фельпсу. Она объявила, что нам прощает и что, быть может, наши поступки следует признать совершенно естественными, потому что от таких сорванцов, как мальчишки наших лет, насколько ей известно, нельзя вообще ожидать ничего путного. Раз наши выходки не причинили никому ни малейшего вреда, не стоит теперь из-за них и кипятиться. Она может гораздо лучше употребить свое время, возблагодарив Бога за то, что мы остались здоровы и невредимы и что Промыслу Всевышнего угодно было нас сохранить для нее. Поцеловав меня несколько раз, тетушка погладила меня по голове, а затем погрузилась в какие-то таинственные мечты, но вдруг неожиданно вскочила с места и воскликнула:

– Ах, Боже мой, дело уже идет к ночи, а Сид еще не вернулся. Что же такое с ним случилось?

Желая воспользоваться благоприятным случаем и улизнуть, я немедленно же предложил:

– Я сейчас же сбегаю за ним в город.

– Нет, ты не уйдешь отсюда! – возразила тетушка Салли. – Ты, по крайней мере, останешься здесь. За глаза довольно, если и один из вас оказывается про павшим без вести. Если Сид не вернется к ужину, ваш дядя съездит за ним сам.

Сид, разумеется, к ужину не вернулся, а потому дядюшка Фельпс тотчас же после ужина уехал в город.

Он воротился часам к десяти, слегка встревоженный тем, что не встретил Тома и ничего даже про него не слыхал. Что касается тетушки Салли, то она была очень взволнована. Муж старался ее успокоить, утверждая, что в данном случае не было никакого основательного повода к опасениям. «Мальчики – во обще народ непоседливый, – говорил он. – Увидишь сама, что он благополучно вернется завтра утром в добром здоровье и прекраснейшем настроении».

Тетушка как будто удовлетворилась этими соображениями, но все-таки сказала, что на всякий случай немножко обождет возвращения Сида и не будет ту шить в комнате свечи, дабы мальчик знал, что его ждут.

Когда я ушел в спальню и улегся в постель, тетушка пришла ко мне со свечою, укутала меня одеялом и вообще держала себя со мною, как родная мать. На меня это произвело такое впечатление, что я стал казаться себе положительно дурным человеком. Я не смел глядеть тетушке Салли в глаза; она же уселась возле меня на постель и долго беседовала со мною, рассказывая все время про Сида и уверяя, какой он великолепный мальчик. Меня положительно изумляла ее словоохотливость. Тетушка словно не могла остановиться и продолжала все время меня спрашивать, как я думаю, не могло ли приключиться с Сидом несчастье? Что если он заблудился в лесу, поранил себя, или убился до смерти, или же, наконец, утонул? Чего доброго, он в эту самую минуту лежит где-нибудь больной или даже мертвый, а между тем она об этом не знает и не может ему помочь. Слезы у тетушки Салли начинали тогда капать градом, я же принимался ее уверять, что с Сидом все обстоит благополучно и что он завтра утром наверное будет дома. Она тогда крепко пожимала мне руку, а иногда даже меня целовала и просила повторить еще несколько раз эти утешительные слова, так как ей становится от них лучше и она чувствует себя не такой встревоженной. Уходя наконец из комнаты, она взглянула мне прямо в глаза одновременно и ласково, и пристально.

– Дверь не будет заперта на замок, Том, – сказала она. – Кроме того, ты можешь всегда уйти из окна по громоотводу, но ведь ты будешь хорошим, милым мальчиком? Будь так добр, не уходи, голубчик; останься ради меня!

Клянусь всеми святыми, что мне очень хотелось уйти и что у меня действительно имелось такое намерение. Понимая, что мне следует непременно по видаться с Томом, я до последнего разговора с теткой и в самом деле собирался улизнуть, – но после ее слов это оказалось для меня положительно невозможным. Я не в состоянии был бы уйти, как говорится, ни за какие коврижки.

Тетушка Салли и Том – оба лежали, однако, у меня тяжелым гнетом на душе. Я не мог поэтому заснуть спокойно. Два раза ночью я спускался по шесту громоотвода вниз и проходил на цыпочках мимо фасада дома. Оба раза я видел при свете стоявшей на окне зажженной свечи, что тетушка сидит, устремив глаза на дорогу, по которой должен был вернуться ее племянник. Я видел даже, что у нее по щекам струились слезы, и мне смертельно хотелось чем-нибудь облегчить ее горе. Все, что я мог сделать, ограничилось, однако, безмолвной клятвой не огорчать ее впредь. Проснувшись в третий раз на рассвете, я опять спустился из окна по железному пруту громоотвода и убедился, что тетушка Салли все еще сидит у окна. Свеча ее успела уже догореть, а седая голова покоилась на руке, так как тетушка спала крепким сном.

## Глава XLII

Том Сойер возвращается раненый. – Рассказ доктора. – Доктор оказывает Джиму большую услугу. – Том сознается. – Прибытие тетушки Полли. – Где же письма?

Утром, еще до завтрака, старик Фельпс съездил опять в город, но и на этот раз не привез решительно никаких известий об отсутствовавшем племяннике. Те тушка Салли и ее муж – оба сидели поэтому за столом, погрузившись в глубокие грустные думы. Они ничего не говорили и не ели. Даже кофе в чашках у них совершенно остыл. Под конец старик Фельпс спросил:

– Передал я тебе письмо?

– Какое письмо?

– То, которое я привез вчера из почтовой конторы.

– Нет, ты мне его не передавал.

– Ну, значит, я о нем забыл.

Пошарив предварительно у себя в карманах, дядюшка вспомнил, что куда-то его положил, встал из-за стола и вскоре вернулся с письмом в руке. Взглянув на адрес, тетушка сказала:

– Да ведь это письмо из С.-Питерсбурга! Оно от сестры.

Я нашел, что мне было бы опять до чрезвычайности полезно пройти прогуляться и таким образом поразмыслить о новых осложнениях, выпадавших мне на долю, но был до такой степени ошеломлен, что чувствовал себя не в силах шелохнуться. Прежде чем тетушка успела распечатать письмо, она выронила его из рук и бросилась опрометью из комнаты. Дело в том, что она увидела нечто совершенно для себя неожиданное. Зрелище это, признаться, поразило также и меня самого. Это был Том Сойер, лежавший на матрасе. Его сопровождали старик доктор, Джим, в ситцевом платье тетушки с руками, связанными позади, и целая толпа народа. Я засунул письмо в первое же благонадежное место и тоже устремился навстречу подходившей процессии. Тетушка Салли бросилась к Тому и, задыхаясь от рыданий, воскликнула:

– Он умер, умер!..

Том повернул голову и пробормотал что-то, свидетельствовавшее, что голова у него не совсем в порядке. Тетушка подняла тогда руки к небу и воскликнула:

– Слава Богу, он жив! И этого для меня довольно!

Поспешно поцеловав Тома, она устремилась домой приготовить ему постель и на бегу отдавала приказания направо и налево не только своим собственным неграм, но и всем вообще людям, попадавшимся ей навстречу.

Меня интересовало, что сделают с Джимом, а по тому я пошел за провожавшей его толпой, тогда как оба старичка, доктор и дядюшка Фельпс, отправились с носилками Тома домой. Толпа, за которой я шел, обнаруживала сильное раздражение. Слышались голо са, горячо настаивавшие на необходимости повесить Джима для острастки всем окрестным неграм: по край ней мере, они не станут тогда устраивать побеги таким коварным и злокозненным образом и держать по не скольку дней и ночей в смертельном страхе целую семью порядочных людей. Другие голоса возражали против повешения, указывая на то, что Джим прежде всего чужой негр, владелец которого непременно найдется и заставит уплатить себе полную стоимость невольника. Эти соображения до некоторой степени ох ладили умы, так как, в большинстве случаев, люди, наиболее расположенные повесить проштрафившегося в чем-нибудь негра, наименее расположены платить деньги за удовольствие, которое могли бы себе таким путем доставить.

Люди эти тем не менее проклинали Джима на чем свет стоит и время от времени угощали его кулачными ударами по голове. Джим при этом, однако, молчал и не показывал вида, что меня узнает. Его отвели в прежнюю хижину, одели на него прежнее платье, посадили опять на цепь, прикрепленную на этот раз уже не к ножке кровати, а к толстому железному болту, крепко вколоченному в одну из половых балок. Кроме того, на него надели еще ручные и ножные кандалы и объявили, что он должен питаться только хлебом и водой, пока не найдется его хозяин или же пока он, в случае неявки такового к определенному сроку, не будет продан с аукциона. Вырытый нами подземный ход заделали снова и обещали поставить у хижины Джима на ночь двух караульных с заряженными ружьями, а на день привязывать к его дверям злющего бульдога. К тому времени, когда, покончив с этим делом, осыпали Джима последними прощальными ругательствами, зашел в хижину также и доктор, чтобы взглянуть в последний раз на беглеца, пойманного благодаря его содействию. Обращаясь к толпе, он сказал:

– Это, в сущности, очень недурной негр, а потому с ним не следовало бы обращаться хуже, чем это, безусловно, необходимо. Прибыв туда, где я нашел раненого мальчика, я тотчас же увидел, что один, без помощника, не в состоянии удалить у него пулю из ноги. Между тем он находился не в таком положении, чтобы можно было оставить его на произвол судьбы, пока я успею съездить на лодке за кем-нибудь. Ему постепенно становилось все хуже, а под конец у бедняги начался бред, под впечатлением которого он запрещал мне подходить к себе и угрожал меня убить, если я вздумаю срисовывать его плот, а затем принялся молоть непонятный вздор. Видя, что я реши тельно ничего не могу с ним поделать, я с отчаяния громко воскликнул, что мне непременно нужна по мощь. Только лишь успел я высказать это, как по явился неведомо откуда этот самый негр и предложил свои услуги. Он мне действительно помог, и помощь эта оказалась очень полезной. Я тотчас же сообразил, что это беглый негр, и очутился в самом затрудни тельном и щекотливом положении. Мне пришлось просидеть у больного на острове весь оставшийся день и целую ночь. Представьте себе, что у меня в городе осталось двое больных простудной лихорадкой и меня очень подмывало их навестить, но я не смел на это решиться, так как негр, пожалуй бы, тогда убежал, а я оказался бы виновным в упущении случая его за держать. Между тем, как нарочно, ни одна лодка не подходила так близко, чтобы ее можно было окликнуть. Мне пришлось сидеть словно на привязи там, на острове, до самого рассвета, и за все это время негр оказался добросовестнейшей и внимательнейшей больничной сиделкой. Поступая таким образом, он рисковал столь дорого приобретенной им свободой. Было очевидно также, что он до чрезвычайности утомился и что за последнее время ему приходилось много работать. Самопожертвование этого негра очень меня к нему расположило. Смею уверить вас, джентльмены, что такой негр стоит тысячи долларов и хорошего с собой обхождения. Я ни в чем не терпел недостатка, а раненому мальчику было настолько же хорошо, как если бы он лежал дома, и, быть может, даже лучше, так как спокойствие на острове стояло самое безмятежное; но при всем том я чувствовал себя словно на горячих угольях. Я сознавал, что и раненый мальчик, и беглый негр находятся на моей ответственности, и положительно не мог оставить их там одних, а потому оказывался словно прикованным к месту до сегодняшнего утра. На рассвете я увидел плывшую поблизости лодку, на которой сидело не сколько человек. Негр в это время как раз уснул в сидячем положении, скорчившись в три погибели и положив голову на колени. Воспользовавшись таким счастливым случаем, я подал сидевшим в лодке знак подойти потихоньку. Они подкрались к негру, схватили его и связали, прежде чем он успел сообразить, в чем дело; тогда он примирился со своей судьбой и не причинял нам ни малейших хлопот. Раненый находился в состоянии легкой дремоты, а потому мы обернули весла платками, чтобы его не разбудить, оттолкнули плот от острова и благополучно привели его на буксире к здешнему берегу. Негр с самого начала вел себя совершенно смирно и ничем не выражал нам своего неудовольствия. Смею уверить вас, джентльмены, что это не дурной негр. Таково мое искреннее убеждение!

Из толпы послышался голос:

– Судя по вашим словам, доктор, он и в самом деле вел себя недурно!

После того и все остальные как будто несколько смягчились по отношению к Джиму. Я был очень благодарен старику доктору за услугу, оказанную им Джиму, и в то же время радовался, что суждение, составленное мною о докторе на основании произведенного им на меня впечатления, оказалось правильным. Я не ошибся, сразу же угадав в нем доброго человека. Общественное мнение относительно Джима теперь радикально переменилось. Единогласно при знали, что он поступил очень хорошо и что таковой его образ действий заслуживает уважения и награды. Все без исключения искренне и чистосердечно обещали не ругать его более впредь. Выразив таким об разом свое благоволение пойманному беглецу, они вышли из хижины и заперли дверь на ключ.

Я было надеялся, что они перед уходом распорядятся снять с него, по крайней мере, ножные и ручные кандалы, являвшиеся до чрезвычайности тяжелыми и неприятными, или же разрешить ему, кроме хлеба и воды, также мясо и овощи, – но никому из них не пришло этого даже в голову. Я признал необходимым исправить это упущение путем личного моего вмешательства и передать тетушке Салли рассказ доктора, как только мне удастся пробраться сквозь подводные камни, лежавшие теперь передо мной. Мне следовало объяснить, по какому именно случаю я забыл упомянуть, что Сид был ранен ружейной пулей, между тем как я обстоятельно рассказывал тетушке о наших по хождениях в эту роковую ночь, уверяя, будто мы про вели ее на реке, отыскивая беглого негра.

У меня было достаточно времени подготовиться к этому щекотливому объяснению. Тетушка Салли безвыходно сидела день и ночь в комнате больного, а когда дядюшка Фельпс принимался было бродить около дома, я принимал меры к тому, чтобы не попадаться ему на глаза.

На другой день я услышал, что Тому стало значительно легче и что тетушка Салли ушла поэтому от него к себе в комнату немного поспать. Я пробрался на цыпочках в комнату своего приятеля, рассчитывая найти его в бодрствующем состоянии. Тогда мы вдвоем могли бы, как мне казалось, придумать такой рас сказ, с помощью которого, пожалуй, удалось бы опять втереть очки дядюшке и тетушке. Оказалось, однако, что Том спит, и притом до чрезвычайности мирно и безмятежно. Вместо прежнего румяного мальчика он стал теперь бледным как полотно. Мне было жалко его будить, а потому я предпочел посидеть у него в комнате и обождать его пробуждения. Приблизительно через полчаса вошла неслышными шагами тетушка Салли. Я оказался опять в безвыходном критическом положении. Сделав мне рукою знак не шуметь, она подсела ко мне и принялась шепотом рассказывать, что теперь мы можем радоваться, так как рана у Тома заживает превосходно. Бред у него, очевидно, тоже прошел. Об этом свидетельствует уже то обстоятельство, что мальчик наконец погрузился в здоровый крепкий сон. Это случилось с ним впервые после болезни. Можно поэтому с уверенностью ожидать, что он проснется в совершенно здравом уме. Тетушка изъявила готовность биться по этому поводу об заклад, поставив десять долларов против одного.

Беседуя таким образом с тетушкой, мы с нею дождались наконец пробуждения Тома. Он начал слегка шевелиться, открыл глаза самым естественным образом и, осмотревшись кругом, воскликнул:

– Скажите на милость, я опять дома! Как это случилось? Где же плот?

– С ним все обстоит благополучно, – ответил я ему.

– А с Джимом?

– И с ним тоже! – добавил я не вполне уверенным, однако, тоном.

Том не обратил, впрочем, на это внимания и про должал:

– Все, значит, кончилось прекраснейшим и великолепнейшим образом. Лучше этого нельзя было и пожелать! Рассказал уже ты обо всем тетушке?

Я хотел было ответить утвердительно, но она вмешалась сама в разговор и спросила:

– О чем же именно, Сид?

– О том, каким именно образом произошло все дело.

– Про какое дело ты говоришь?

– Странный вопрос! Неужели ты этого не пони маешь? Просто-напросто о том, как мы с ним освободили беглого негра.

– Праведный Боже, вы освободили бег… Какой вздор мелет этот ребенок! Бедняжка, очевидно, опять бредит…

– Нет, тетушка, я вовсе не в бреду, а очень хорошо знаю, о чем говорю. Мы с Томом освободили Джима, – мы задумали весь этот план и выполнили его; да притом самым шикарным образом.

Заведя себя таким образом, Том начал говорить с быстротой паровой машины, тетушка же не останавливала его. Глаза ее раскрывались только все шире от изумления, но она не позволяла себе открыть рот. Я тоже молчал, сознавая полнейшую бесполезность всякого вмешательства с моей стороны.

– Да, тетушка, – продолжал Том, – нам это стоило больших трудов и усилий. Мы работали в продолжение нескольких недель, по нескольку часов каждую ночь, пока вы спали. Нам приходилось для этого красть свечи, простыню, рубашку, ваше платье, ложки, оловянные тарелки, складные ножи, таз для варенья, точильный камень, муку и множество других предметов. Вы не можете представить себе, скольких трудов стоило сделать пилу, перья, вырезать в камне надписи и т. д. Понятно также, что вы не в силах вообразить себе, до какой степени все это нас забавляло. Нам приходилось рисовать изображения гробов, черепов и костей, сложенных накрест, писать анонимные письма от разбой ников, подыматься и спускаться по пруту громоотвода, рыть подземный ход в хижину, изготовлять веревочную лестницу и отсылать ее Джиму в пироге́, пересылать ему ложки, гвозди и другие полезные для него предметы в кармане вашего передника…

– Господи, прости меня и помилуй…

– …заселять хижину Джима крысами, змеями, пауками и другими бессловесными друзьями узника. Вы так долго задержали здесь в последний момент Тома с маслом в шляпе, что чуть не испортили нам все дело, так как вооруженная охрана явилась в хижину раньше, чем мы успели оттуда выйти. Нам пришлось бежать. При этом нас услыхали, погнались за нами и начали в нас стрелять, причем меня зацепила шальная пуля. Мы свернули в кусты и пропустили мимо себя погоню. Когда затем пробежали собаки, они не стали нами интересоваться, а направились туда, откуда слышался крик и шум. Мы добрались тогда до своего челна, сели в него, доплыли до плота и оказались в безопасности. Таким образом Джим был освобожден! Все это было сделано нами самими и, не правда ли, тетушка, очень шикарно?

– Признаться, я отродясь не слыхивала ничего подобного! Так это, значит, вы, пострелята, наделали нам столько хлопот – сбили решительно всех с толку и перепугали нас чуть не до смерти? Не знаю, право, что меня удерживает от того, чтобы не задать вам сейчас же добрую порку… Вы, несомненно, заслуживаете быть выдранными до полусмерти. Подумать только о том, что вы дурачили меня, вашу тетку, каждую ночь! Погоди, впрочем, голубчик, поправься-ка хорошенько! Я уж вас тогда так отдеру, что любо-дорого будет смотреть!..

Сердце Тома было до того переполнено гордостью и радостью, что от полноты чувств он оказывался не в состоянии держать язык за зубами и говорил без умолку, словно заведенная машина. Тетушка старалась его перебить и не на шутку беспокоилась. Не раз случалось, что они говорили наперебой, так что в результате выходило нечто вроде кошачьего концерта. Под конец тетушка объявила:

– Ну, ладно, вы позабавились с ним всласть! Можете теперь на этом успокоиться, потому что, если я замечу у вас с ним какие-нибудь сношения, сейчас же задам вам…

– О ком вы это говорите, тетушка? – спросил Том, переставая улыбаться и посматривая на нас с очевидным изумлением.

– Понятное дело, о ком: разумеется, о беглом негре! – ответила тетушка Салли.

Том бросил на меня чрезвычайно серьезный взгляд и сказал:

– Ведь ты, кажется, говорил мне, любезнейший, что с ним все обстоит благополучно? Разве ему не удалось уйти?

– Ему-то?.. Беглому негру? – спросила тетушка Сал ли. – Понятное дело, не удалось! Его привели к нам обратно здравого и невредимого. Он сидит опять в прежней своей хижине на цепи и в кандалах и будет там содержаться на хлебе и воде до тех пор, пока его не вытребуют хозяева или пока он не будет продан с публичного торга!

Том сразу сел в постели. Глаза его сверкали, а ноздри раздувались.

– Никто не имеет права держать его взаперти! – вскричал он, обращаясь ко мне. – Иди скорее и, не теряя ни минуту, прикажи его выпустить. Его ошибочно считают невольником. На самом деле, он такой же свободный гражданин Северо-Американских Со единенных Штатов, как и мы с тобой!..

– Что такое ты говоришь, дитя мое?

– Я говорю совершенно серьезно и чистую правду, тетушка, и если никто другой не пойдет освобождать Джима, я сейчас же встану и сделаю это сам! Я знал его с раннего детства, да и с Томом он давнишний уже знакомый. Старушка мисс Ватсон скончалась два месяца тому назад. Она, по собственному своему со знанию, очень стыдилась того, что хотела продать Джима в низовья Миссисипи. Умирая, она оставила завещание, по которому объявила Джима совершенно свободным.

– На кой же прах, пострелята, вы хлопотали так об освобождении негра, который и без того уже оказывался свободным?

– Хорош вопрос, нечего сказать! Сейчас видно, что вы, тетушка, женщина! Я лично жаждал прежде всего интересных приключений, и если бы мне пришлось при этом купаться по горло в крови, я все-таки бы… Ах ты, Господи! Вот уж не ожидал… тетушка Полли?..

Действительно, провались я сквозь землю, если она не стояла тут же, как раз в дверях, с таким же улыбающимся умильным видом, как ангел, успевший уже изрядно покушать небесных конфет и разных других сластей. Тетушка Салли бросилась ей прямо на шею так порывисто, что чуть не оторвала ей голову, и вслед за тем громко разрыдалась. Я, со своей стороны, разыскал себе удобное местечко под кроватью, так как история обещала выйти для нас, по моим пред положениям, не особенно забавной. Тем не менее я с любопытством выглядывал из своего укромного угол ка, не спуская глаз с новоприбывшей тетушки Тома. Освободившись наконец из объятий другой его тетушки, она стояла лицом к лицу со своим племянником и глядела на него поверх очков, съехавших у нее на нос. По ее мнению, взгляд этот должен был являться самым что ни на есть убийственным, так что Тому следовало бы по меньшей мере провалиться сквозь землю. Убедившись, что он не расположен выполнить упомянутую свою обязанность, тетушка Полли сказала:

– Я бы на твоем месте, Том, отвернулась, по крайней мере, лицом к стене.

– Неужели он до такой степени переменился? – вопросительным тоном заметила тетушка Салли. – Да ведь это же не Том, а Сид, – продолжала она. – Том, положим, тоже здесь… Да, кстати, куда он девался? Он был тут всего лишь минуту тому назад.

– Ты, без сомнения, спрашиваешь, куда девался Гек Финн? – возразила тетушка Полли. – Надеюсь, что, воспитывая столько лет такого шалопая, как мой Том, я в состоянии узнать его с первого взгляда. Вижу, сестрица, что мне придется представлять их тебе по всей форме. Ну-ка, Гек Финн, вылезай из-под кровати!

Я так и сделал, однако чувствовал у себя некоторый упадок духа. Мне никогда не случалось видеть особы в большем смущении и недоумении, чем те тушка Салли, за исключением, впрочем, благоверного ее супруга. Он совершенно остолбенел, когда мы все сообща пришли к нему и рассказали ему всю правду. Долгое время после того он ходил в каком-то тумане, словно с перепоя, как он сам объяснял нам потом. В продолжение целого дня ему так и не удалось окончательно прийти в себя, а потому вечером он произнес в своей церкви проповедь, которая заслужила ему отличную репутацию, так как даже старожилы из его прихожан ровнехонько ничего в ней не поняли. Те тушка Тома Сойера, Полли, рассказала про меня решительно все. Мне тогда пришлось, в свою очередь, объяснить, каким именно образом я попал в такое затруднительное положение. Я начал рассказывать, что г-жа Фельпс приняла меня сама за Тома Сойера, но хозяйка дома прервала меня заявлением:

– Продолжай меня по-прежнему называть тетушкой Салли. Я уж к этому привыкла и не хочу от выкать.

– Раз тетушка Салли признала меня Томом, я вынужден был разыгрывать роль ее племянника. Я знал, что Том Сойер на меня за это не рассердится. Это должно было показаться ему, напротив, до чрезвычайности забавным и послужить благодатной почвой для таинственных приключений, до которых он был всегда большим охотником. Мои предположения действительно оправдались. Том взялся разыгрывать роль Сида и вся чески старался облегчить мне выполнение моей роли.

Тетушка Полли подтвердила, что в завещании мисс Ватсон Джим объявлен свободным. Таким образом, не подлежало сомнению, что Том Сойер действительно хлопотал и трудился об освобождении негра, бывшего и без того уже свободным гражданином. Только в эту минуту и после такого разъяснения я сообразил, каким образом мальчик, получивший такое образование и воспитание, как Том, мог принять деятельное участие в освобождении беглого негра. Тетушка Полли добавила, что, получив от сестры письмо о благополучном приезде Тома и Сида, сейчас же сказала себе самой:

– Ну, вот, посмотрите только; я ведь должна была ожидать от него подобной проделки, раз отпустила его одного без надлежащего присмотра. Меня очень интересовало, кого именно было угодно ему выдать за Сида, а так как ты не соблаговолила отвечать на письма, в которых я тебя об этом расспрашивала, то пришлось собраться самой в дорогу и проехать по реке более полутора тысяч миль.

– Я не получала от тебя ни строчки, сестрица, – возразила тетушка Салли.

– Удивительно! Я отправила тебе два письма, и в каждом из них осведомлялась, по какому случаю ты утверждаешь, будто Сид приехал к тебе…

– Я не получала этих писем, сестрица.

Тетушка Полли медленно обернулась к своему племяннику и с надлежащей строгостью окликнула его:

– Послушай-ка, Том!..

– Что вам угодно? – пробурчал он недовольным тоном.

– Ты еще спрашиваешь, что мне угодно, бесстыдник ты этакий! Подавай сейчас письма!

– Какие письма?

– Мои письма! Не выводи меня из терпения, а то…

– Они у меня в сундуке!.. Можете удостовериться, что они в полной сохранности, то есть в том самом виде, в каком я получил их из почтовой конторы. Я не распечатывал этих писем и не заглядывал в них, но предчувствовал, что ничего, кроме неприятностей, в них быть не может. Думая, что у вас особенно спешного дела здесь быть не может, я предпочел по временить с их отдачей, так как…

– Не трудись, голубчик, оправдываться! Мы и без того видим тебя насквозь! Я написала, впрочем, еще и третье письмо, извещая, что еду сама. Вероятно, оно тоже перехвачено?

– Нет, оно пришло вчера. Я его еще не прочла, но, во всяком случае, оно дошло сюда благополучно и находится у меня в сохранности.

Я хотел было прозакладывать два доллара, что те тушка Салли ошибается, но сообразил, что, пожалуй, будет безопаснее отказать себе в этом удовольствии. Поэтому я промолчал.

## Глава XLIII

Освобождение из неволи. – Вознаграждение узника. – Ваш покорный слуга Гек Финн.

В первый же раз, когда мне случилось остаться с Томом наедине, я осведомился, в чем именно заключался конечный его план, иными словами, что именно рассчитывал он сделать, если бы план побега увенчался полным успехом и действительно привел к освобождению негра, оказавшегося и без того уже свободным гражданином. Том рассказал мне, что он с самого начала решил в случае, если нам удастся благополучно освободить Джима, спуститься вместе с ним на плоту вниз по течению Миссисипи до самого устья, стараясь дорогой по возможности полнее удовлетворить свою жажду приключений, а затем, сообщив негру, что он и без того уже был совершенно свободным человеком, торжественно вернуться вместе с ним назад к Фельпсам на пароходе, уплатить ему за потраченное даром время, послать весточку вверх по течению реки, собрать всех окрестных негров и распорядиться, чтобы они устроили Джиму в городе торжественную встречу с музыкой и факелами. Тогда Джим оказался бы на стоящим героем и часть его славы выпала бы также на нашу долю. Я нашел, впрочем, что и без того вся история закончилась сравнительно благополучно.

Джима безотлагательно расковали и освободили из заключения. Дядя Фельпс и обе тетушки – Салли и Полли, узнав, как хорошо он помогал доктору ухаживать за Томом, всячески старались выразить ему свою благодарность. Они отвели ему прекрасное помещение, распорядились сейчас же его накормить как следует и одели его с ног до головы в новое платье. Вообще он зажил у них настоящим барином. Перед тем, впрочем, мы свели его в комнату больного и имели с ним там серьезный разговор. Том подарил Джиму сорок долларов за терпение и добросовестность, с какими он выполнял предназначенную ему нами роль узника. Джим был несказанно этим обрадован и, не будучи в состоянии сдерживать своей бурной радости, вскричал, обращаясь ко мне:

– Ну, что, Гек, разве я был не прав? Вспомните только, что я вам говорил на острове Джексона! Я обращал ваше внимание на то, что у меня плечи и грудь покрыты волосами, и объяснял вам значение этой при меты. Я говорил вам тогда, что раз уже был богатым человеком и непременно разбогатею когда-нибудь вторично. Теперь вы видите сами, что мое предсказание сбылось. Да, что бы там ни говорили, а приметы никогда не врут! Я вам тогда еще объявил, что непременно разбогатею, и был в этом настолько же уверен, как в том, что стою на земле ногами, а не вниз головой!

Том принялся тогда болтать без умолку, выкладывая перед нами свои планы относительно ближайшего будущего. Он советовал нам всем втроем улепетнуть в одну прекрасную ночь от Фельпсов, – обзавестись всем необходимым для экспедиции на индейскую территорию и провести там недельки две или три, причем у нас, без сомнения, не будет повода жаловаться на отсутствие приключений или же недостаточную их занимательность. Я объявил, что в принципе ничего не имею против этого плана, но что у меня нет денег на покупку необходимого снаряжения. «Я не могу даже рассчитывать на какие-либо посылки из дома, так как папаша, без сомнения, успел уже вернуться в С.-Питерсбург, заполучить все мои деньги от судьи Татчера и пропить их до последнего гроша».

– Нет, он туда не являлся, – возразил Том. – Твои деньги все целы, и первоначальный капитал в шесть тысяч долларов успел уже значительно увеличиться за счет процентов. Твой родитель, Гек, словно канул в воду. По крайней мере, до моего отъезда сюда о нем не было, как говорится, ни слуху, ни духу.

Джим, в свою очередь, объявил тогда торжественным тоном:

– Ваш отец, Гек, никогда более не вернется!

Это категорическое заявление очень меня удивило, и я спросил:

– Почему ты так думаешь, Джим?

– Не все ли равно вам, Гек, почему? Знайте толь ко, что он больше уже никогда не вернется.

Видя, что я этим не удовлетворюсь, негр под конец объявил:

– Помните вы дом, плывший по реке по течению? Мы там нашли убитого мужчину. Я закрыл еще ему лицо и не велел вам к нему подходить. Ну, вот, теперь вы и сами поймете, что можете получить свои деньги, когда вам заблагорассудится: потому, значит, что этот убитый был он.

Том в настоящее время совсем выздоровел, носит свою пулю на цепочке вместо часов и постоянно вытаскивает ее из кармана как будто для того, чтобы посмотреть, который час. Поэтому не о чем больше писать, чему я несказанно радуюсь, так как если бы знал, сколько стоит хлопот написать книгу, то никогда бы не принялся за такое дело. Во всяком случае, впредь меня никакими коврижками не заманят на такую работу. Предполагаю, однако, что мне придется бежать на индейскую территорию, не ожидая, пока Том и Джим приготовятся к экспедиции туда. Дело в том, что тетушка Салли собирается меня усыновить и дать хорошее воспитание, чего я не в состоянии буду вынести. Вот, слава Богу, и конец.

Ваш покорнейший слуга Гек Финн.

# Примечания

1

Сторонник отмены рабства. (Прим. изд.)

2

Специальный контейнер для мелких предметов. (Прим. изд.)

3

Постройка, предназначенная для сушки снопов. (Прим. изд.)

4

Слиток свинца. (Прим. изд.)

5

Огород, засеянный дынями, арбузами, тыквами. (Прим. изд.)

6

Лебедка, рычаг. (Прим. изд.)

7

Небольшое торговое судно или военное парусное судно, похожее на бриг. (Прим. изд.)

8

Женская ручная сумочка в виде мешочка. (Прим. изд.)

9

Протестантские секты, отделившиеся от англиканской церкви в XVI–XIX вв. (Прим. изд.)