# Тепло твоего сердца

Таша Траймер

Что значит – быть некромантом? Дьюар обучается этому ремеслу без малого восемь лет, но до сих пор так и не нашел ответа. Он отчаянно ищет собственный путь, отличный от пути наставника, но опасности и сложности, которые его подстерегают, порой невозможно преодолеть в одиночку.

## Часть 1


Эдория оказалась капризной, как знатная девица на выданье. Это был самый южный порт империи и самый разномастный город, на узких улочках которого порой мирно – а порой и не очень – соседствовали бедные рыбацкие домишки и дорогущие двух- а порой и трехэтажные таверны, лавки, бордели, а где-то между причалами и лавками тянулись нескончаемые шеренги складов. Это был город, в который ехали все – поторговать, найти корабль в южные земли или нанять дешевую прислугу, но при этом никто не хотел здесь жить. Переменчивая, то слишком жаркая, то слишком холодная погода, постоянный запах рыбы над улицами и удаленность от столицы сделали свое дело, превратив Эдорию в место временного паломничества.


Дьюар не знал, для чего они с учителем приехали сюда, но уже давно был наслышан о странностях здешних нравов, широте рынка и доступности эдорских девушек. Все эти богатства предоставились ему в полной мере, смутив шальное юношеское воображение в тот момент, когда наставник неопределенно махнул рукой, позволяя идти, куда вздумается, лишь бы не путался под ногами. Улицы манили своей шириной и неизвестностью, приоткрытые двери таверн соблазняли восхитительными запахами, а день меж тем только начинался.


Резвый ветер нес с побережья запахи свежей рыбы и моря. Ведомый им, Дьюар вскоре добрался до центральных улиц, где Эдория представала во всем своем многообразии. С одной стороны, на дальнем возвышении, виднелся шпиль, метящий в самое солнце – дом наместника выделялся среди прочих с самого первого взгляда, а стоило подойти поближе, как бросались в глаза громадные беломраморные колонны, подобных которым не было во всей Эдории, и неумеренная лепнина, густо оплетавшая стены. Напротив словно из самой земли вырастал храм Четырех богов. Грузный, основательно угнездившийся посреди площади и призванный наводить трепет, он сурово смотрел сквозь узкие окошки, в которых мелькали огоньки-зрачки. По обе стороны от высокого крыльца из стены выступали четыре статуи, возвышающиеся на два человеческих роста. С удивительным тщанием неизвестный мастер вытесал каждый колосок в косах матери-Магдары, каждую чешуйку на доспехах защитника-Альроя, изгибалась, как живая, каменная кошка у ног вечно юной Синари, едва не шелестели страницы в книге Кальвея, и все они казались почти ожившими, готовыми вот-вот сойти на площадь и одарить город дуновением божественной мощи. Дьюар задержался, рассматривая изваяния, выискивая в каменных лицах то, за что их крепко невзлюбил наставник, и находя лишь преданную веру мастера. У ног статуй рассыпались свежесрезанные цветы, из окон храма, распахнутых по случаю хорошей погоды, долетали запахи благовоний и пение, причем то были единственные голоса, что слышались на улице – не иначе как большинство жителей преданно посвящали утренние часы молитвам, бросив все прочие дела. Дьюар подивился про себя, но внутрь он так и не зашел, свернув на соседнюю улицу, уходящую вниз, к торговым кварталам.


Требовательный кошачий мяв донесся до него из открытых ставень «Большой креветки Богора». Дьюар огляделся по сторонам, но «малой» нигде не увидел. Да и саму эту «креветку» он вообще представлял смутно – лишь по рассказам много путешествовавшего отца – и страшное, изогнутое закорючкой существо, распластавшееся на вывеске трактира, не признал. Оно, все в потеках бурой краски, вид имело жуткий, а огромные усищи и подавно придавали схожести с каким-нибудь загранным гадом, что только и ждет, как бы сожрать душу или высосать кровь из наивной жертвы. Юношу передернуло.


Он прошел бы мимо, если бы не запах. Откуда-то из нутра таверны тянуло ароматом печеной рыбы с незнакомыми пряностями – так восхитительно, что желудок не замедлил отозваться голодным ворчанием.


«Ну ладно, – подумал Дьюар, поднимаясь на крыльцо, – не это же безобразие с вывески они подают на стол».


Внутри к запаху рыбы примешался еще один – только что поставленной выпечки.


Знакомые Дьюару трактирщики обожали вешать у себя над входом оленьи рога и волчьи головы, им казалось, что это украшает зал. Здесь место трофеев занимали панцири огромных крабов с клешнями вдвое большими, чем кулак взрослого мужчины, а вдоль дубовой стойки, у которой разливали пиво, тянулась затейливая мозаика из морских звезд и плоских раковин.


– Эй, хозяева! – проходя вдоль пустого зала, окликнул Дьюар.


Стены отразили эхо его голоса, рассеяли под потолком, но не отозвались. Казалось, во всем здании нет никого, кроме серого мышелова, но ожидание вскоре вознаградилось появлением растрепанной девушки, пегой от мучной пыли, осевшей на ее каштановых волосах.


– Добро пожаловать в трактир Богора! А у нас ничего еще к завтраку не готово, – она виновато улыбнулась, от чего около рта проступили две очаровательные ямочки. – Если подождете чуток, окунь вот-вот дойдет.


Дьюар ошарашенно кивнул, и она, едва дождавшись этой реакции, упорхнула обратно на кухню, откуда затем раздалось бряцанье ложек. Вновь опустевший зал накрыло сонное утреннее марево, которое хозяйничало еще на всех улицах, включая неспешно бредущие от ворот приезжие караваны, пару раз попавшиеся Дьюару на глаза в районе складов.


Без дела он слонялся от одного живописно развешенного чучела к другому, рассматривая диковинных рыб и морских гадов, все время поглядывая в сторону кухни – не мелькнет ли вновь девичий силуэт, не покажется ли ее личико. Дьюар выбрал угловой стол, за которым в поле зрения попадало все помещение целиком, и примостился там. Время потянулось не в пример медленнее, увязая во все более аппетитных запахах с кухни, незнакомка больше не показывалась, и Дьюар начал думать, не бесконечно ли длится это «чуток».


Уединение его первым нарушил все тот же кот, шмыгнувший через порог с зажатой в зубах мышью. Добыча уже не трепыхалась, безвольно свешенный хвост волочился по полу, подобно измочаленному шнурку. Не обращая внимания на гостя, усатый охотник деловито протащил мышь под стол, облизнулся над ней, расставил лапы и уже приготовился начать трапезу, как вдруг тушка подскочила и, более того, хлестнула его хвостом по носу! Кот утробно, с завыванием, заурчал. Недоумение и обида в его округлившихся глазах выглядели почти человеческими. Он изловчился, накрывая лапой резко прибавившую в изворотливости мышь, прижал ее к полу так, что послышался едва уловимый хруст. Обмякшее тельце лишь несколько мгновений пролежало неподвижно, позволив охотнику расслабиться, а потом вновь вскочило и обогнуло вокруг ножки стола, при этом вовсе не собираясь пускаться на утек. В очередной раз схватив маленькую серую тушку, догадливый кот поспешил отгрызть ей голову – в надежде, что теперь, наконец, сможет спокойно насладиться законным завтраком – но не тут-то было. Беспорядочно дергая вывихнутыми лапками, окровавленный комок меха засеменил под стол. Дьюар прыснул в кулак, когда вконец обалдевший кот подпрыгнул на месте, брякнулся о столешницу и с завыванием удрал куда-то в сторону гремевшей кастрюлями кухни.


Будто бы в ответ на весь этот шум, скрипнула дверь незамеченной за лестницей кладовой. Некромант по привычке сунул руку под стол, пряча от чужих глаз измазанные в крови пальцы, однако вышедший смотрел только себе под ноги. Двигался он неловко, слегка покачиваясь, да и выглядел тоже не лучшим образом: пестреющая пятнами рубаха сползла на одно плечо, обнажая острые ключицы и розовеющую сыпь на шее, глубоко запавшие глаза гноились и наверняка болели, потому что незнакомец попеременно тер их пальцами.


Прошаркав через весь зал, мужчина тяжело опустился на угловую скамью и с торопливой жадностью зачерпнул ковшом из бочки с водой. Прямо так, не утруждаясь поисками кружки, сделал несколько крупных глотков, оперся локтем о край столешницы, затем плеснул себе в лицо, отфыркиваясь и стирая с подбородка присохшие желтовато-бурые разводы. Еще некоторое время Дьюар наблюдал за тем, как он силится прийти в себя, трет глаза и тяжело, с присвистом, вздыхает, а затем человек как будто сдулся – сник еще больше, навалился на стол и через несколько вздохов затих совсем. Оловянный черпак с глухим стуком приземлился на пол, выпущенный из ослабевшей руки.


Потрясенный тем, как резко переменилось это мирное утро, Дьюар не сразу отреагировал. Еще со своего места он смотрел на незнакомца, только что проигравшего неравную борьбу с неведомой болезнью, и с возрастающим удивлением осознавал, что не чувствует запаха смерти. Конечно, не такого, что ощутим для всех – вонь разложения, крови и сырой могильной земли, – но того, что неизменно ведет родившихся с этим даром, что для них невозможно игнорировать, потому что оно затмевает любые чувства. Он напоминает запах увядших роз, смешанных с пеплом, и ощутим в любом месте, где прошла Извечная Госпожа – в любом, но не здесь.


С виду несчастный казался мертвым, даже грудь его почти не вздымалась от дыхания, и все же он еще принадлежал этому миру. Сердце упрямо продолжало биться, не принимая во внимание, что даже дух уже покинул полуразрушенную оболочку. Дьюар наклонился, всматриваясь в побледневшее лицо, от вида которого закололо кончики пальцев.


– Никогда такого не встречал, – пробормотал некромант, с недоумением дотрагиваясь до прохладного лба незнакомца. – Чтобы душа покидала живое тело…


Получив возможность получше рассмотреть больного, Дьюар понял, что тот никто иной как полуэльф – заостренные кончики по-человечески коротких ушей выдавали примесь чужой крови, однако слишком слабую, чтоб проявиться как-либо еще. Запавшие щеки покрывала вполне человеческая щетина, и ни одного родового рисунка, традиционного для детей лесов, не виднелось на коже.


– Что это ты делаешь? – с лица девушки, выглянувшей из кухни уже с подносом, медленно сползло радушие, сменяясь беспокойством. Она забыла и про поднос, резко отставленный на ближайший стол, и про гостеприимство, бросившись вперед почти бегом.


– Имрил… Ему что, стало хуже? – быстро обойдя отступившего Дьюара, девушка присела на колени около безвольно обмякшего тела, прикоснулась ладонью к жилке на шее и тут же сделала охранный знак правой рукой, заметно побледнев.


– Он жив, – заметив ее замешательство, пояснил Дьюар. – Пока жив, но я раньше не видел такой болезни.


– Разве ты лекарь?


Ее напряженный взгляд на миг тронула надежда, едва-едва прикоснувшись голубиными крыльями. Дьюар покачал головой, и девушка вновь понурилась, хорошенький рот предательски исказился, сдерживая скорбный стон.


– Мой наставник – маг, и о болезнях он знает много, – вырвалось само собой. – Если расскажешь побольше…


Слишком поздно он прикусил язык: она уже поверила, уже немного воспряла духом, и вновь рушить ее ожидания было бы преступно.


– Там его комната, – кивнув на узкую дверь, сообщила воодушевленная девушка.


– Помоги оттащить его обратно в постель, и мы поговорим.


Укладывая Имрила на смятый топчан в крошечной, хотя и на удивление обжитой комнате, Дьюар все украдкой поглядывал на собеседницу, пытаясь уловить в ней тот образ, похожий на маленькую птичку, который померещился ему в самом начале, когда девушка только выглянула из кухонной. Она уже отряхнулась от муки и разрумянилась от печного жара. Она была еще так юна – наверное, младше него самого – что все чувства ясно отражались на ее лице.


Она потупилась, когда наконец закончила хлопоты и уселась напротив Дьюара, и еще некоторое время теребила в руках подол фартука, собираясь то ли с мыслями, то ли с духом.


– Странно, что ты не слышал о нашей беде еще по пути в Эдорию, ведь мало какой дом в городе она обошла стороной. Некоторые жрецы утверждают, будто это гнев Магдары, павший на наши головы, но я думаю, что Пресветлая не стала бы столь жестоко наказывать детей… – голос ее все же надломился, хоть начинала она вполне бодро. – В нашу семью болезнь пришла пару седьмиц назад, начиная с Реми. Он мал еще, жар быстро его одолел, уже пять дней вот так же, – она махнула рукой в сторону каморки, – не просыпается, как ни буди. И никто из уснувших тоже. Отец уехал в Лофар, говорят, у тамошних лекарей найдется средство от любого недуга, но до сих пор не вернулся. Теперь вот и Имрил…


Пальцы ее побелели сильнее, сжимая конец тесемки, которой был подвязан фартук, словно это хоть как-то могло помочь удержать страх и горе в себе.


– Наставник, о котором ты говорил, он целитель? Травник? Сможет помочь?


Дьюар вздохнул, засыпанный вопросами. О том, что Лардхельмский чернокнижник, как называли учителя не только в ближайших окрестностях башни, но и во многих отдаленных городах, может практически все, ходили легенды. Сам высокий совет Вассагских островов, оплота магов, признавал, что его способности и знания превосходят всех ныне живущих некромантов, а может быть, и не только ныне… Но вот самоотверженно и бескорыстно помогать кому бы то ни было, пусть даже кровной матери, совершенно точно входило в число тех немногих вещей, на которые он был не способен. Впрочем, высказывать подобные соображения Дьюар не посмел, только покивал для успокоения.


– Думаю, он решил отправиться сюда именно потому, что услышал о вашей беде, – ни капли ни приврав, предположил Дьюар. – И уж наверняка разберется, чем на самом деле вызван недуг.


Теперь настала его очередь погрузиться в мрачную задумчивость, причиной которой было наспех данное обещание. Блестящий надеждой, почти восхищенный теплый взгляд карих глаз, безусловно, стоил этого, а заслуженная благодарность стоила бы всех усилий – Дьюар не сомневался, но неизменно заходил в тупик при мыслях о том, как бы убедить наставника вмешаться.


Он даже отказался от все-таки предложенного завтрака, поскольку теперь кусок в горло не лез – последнее наказание за самовольные решения Дьюар помнил отчетливо, пожалуй, слишком отчетливо для случившегося более года назад.


– Еще увидимся, – собираясь уходить, он замер на пороге немного неловко, но она, к счастью, поняла заминку.


– Меня зовут Марелла, дочь Богора. Если понадоблюсь, то я всегда буду здесь, ведь до возвращения отца или пока не очнется Имрил – я одна присматриваю за таверной.


– Увидимся, Марелла. Как только я что-нибудь узнаю, то обязательно сообщу.


***


Теперь его не удивляло ни отсутствие людей на улицах, ни тишина, все еще висящая над Эдорией даже после того, как солнце поднялось выше крыш. Двери некоторых лавочек приоткрылись, но даже около них не случилось наблюдать большого оживления, а за весь обратный путь к постоялому двору, который Дэрейн выбрал в качестве временного пристанища для себя и ученика, Дьюар встретил всего четверых прохожих.


Похоже, хозяин этого места старался оградиться от гуляющей по городу болезни всеми силами: даже окна первого этажа никто не потрудился открыть, и внутри оставалось столь же душно, как и ночью. Пожилой мужчина, управляющий постоялым двором, неспешно мешал ложечкой чай, пододвинув к себе единственную зажженную лампу.


– А твоего мастера нет – ушел, когда придет – не сказал, – не поднимая головы, сообщил он юноше. – Ключ, если надо, там, на стене.


Неопределенный жест ладонью в сторону деревянного шкафчика завершил короткий монолог, после чего управляющий полностью перестал обращать внимание на гостя, переключившись на лежащий перед ним поднос с баранками.


Дьюар без спроса стащил с крюка лампу, сам зажег ее и, выпутав из связки ключей нужный, отправился наверх. Отсутствие наставника, как ни странно, его воодушевило – раз Дэрейн отправился куда-то по делам, все дело становилось куда проще, чем сперва показалось.


Приоткрыв дверь, он сначала помедлил на пороге, осторожно вглядываясь в ничем не примечательную с виду обстановку комнаты. Кровать тут стояла точно такая же, как и у него самого, жесткая и застеленная линялым покрывалом; распахнутое окно впускало свежий воздух и солнечный свет, несмело выползающий за порог, во тьму коридора; на маленьком квадратном столике примостилась будто специально оставленная на виду дорожная сумка.


Помятуя о привычке наставника навешивать сигнальные чары на все свои вещи, Дьюар очень осторожно осмотрел и стол, и сумку на нем, но с удивлением не обнаружил ничего подозрительного. Неужели собирается вернуться так скоро, что не стал принимать никаких мер? Торопливо прикрыв за собой дверь и задув лампу, Дьюар кинулся к столу.


Иной раз, когда наставник доставал из своей сумки самые неожиданные предметы, чудилось, что она вовсе бездонна. На деле все оказалось аккуратно разложено по множеству кармашков и отделений так, что дневник с рабочими записями не пришлось даже искать – он лежал почти с краю, для верности перетянутый толстым вощеным шнуром. Почти с благоговением и величайшей осторожностью – мало ли что безумный старик припрятал меж страниц – Дьюар раскрыл тетрадь, спешно пробегая глазами убористые строки виссанских рун. Страх быть замеченным бился в висках гулким эхом сердца, ни на мгновение не давая расслабиться, но сколько же всего любопытного здесь нашлось! Взгляд невольно зацепился за страницу, на которой жирными чернильными линиями был вычерчен конь с пришитыми к голове бараньими рогами. Ниже значились формулы не на виссанском даже, а на еще более древнем, незнакомом Дьюару языке. С соседнего разворота на юношу взглянуло еще более странное создание: ящер, чей шипастый череп странным образом держался на длинной шее, а почти драконье чешуйчатое тело оканчивалось мохнатым хвостом с перьями. Животные, которые по всем законам природы не могли жить, занимали добрых два десятка страниц. Каждую картинку сопровождало длинное описание, какие-то поясняющие схемы и магические руны.


С некоторым сожалением Дьюар пролистал все это – изыскания наставника в области создания химер манили своей запретностью и уникальностью, но в той же мере были непонятны, а стало быть, бесполезны в данный момент. Остановился он на упоминании Загранья. Того самого обиталища мертвых, с которым уже столько лет учился взаимодействовать, и почему-то именно на нем незримый толчок интуиции дал повод задуматься. Внизу этой страницы совсем мелко, едва разборчиво, было приписано свежими чернилами: «Червецы не уходят с уничтожением печатей».


Вытянутое ухо само по себе дернулось, выражая нетерпение хозяина. Он читал, перескакивая со строчки на строчку, постепенно понимая, о чем идет о речь.


«Червецы нападают на тех, чье тело ослаблено, и утаскивают душу в Загранье. Вернуться назад без посторонней помощи потерянные духи не могут, путь к мертвым для них закрыт, и вскоре они растворяются в самой материи окружающего безмирья. Вызвать червеца можно особым ритуалом…»


Меж лопаток неприятно засвербило. Даже в то мгновение, когда еще не успело прийти понимание, что это за чувство, Дьюар успел ощутить укол страха. Захлопывая тетрадь и медленно, нехотя оборачиваясь, он уже знал, что встретится взглядом с глубокой зеленью зрачков наставника.


– Что ты забыл в моей комнате? – холодно спросил Дэрейн. Любой бы обманулся безразличностью его тона, как будто даже сквозящей ленцой, но Дьюар слишком много раз слышал это.


– Я хотел знать, можно ли вернуть души, которые утащил червец, – честно признался юноша. Врать или умалчивать он сейчас просто не мог: язык развязывался сам, и в каждый такой момент Дьюар не мог понять, действие это особой магии или просто страх перед некромантом с дурной славой.


– И что, узнал?


Дэрейн протянул руку за тетрадью, и ученик не посмел перечить наставнику, тут же вернув без спроса взятую вещь.


– Я не успел дочитать, что именно червец делает с ними после того, как утащит в Загранье.


Правая щека Дэрейна, обезображенная старым ожогом, скривилась, выражая презрение, а тон, кажется, стал еще холоднее.


– Ты прочитал слово «червец», но даже не заметил следов на самих телах. Ты вообще потрудился осмотреть хоть одно тело, или тебе хватило слухов от базарных сплетниц?


Оправдания не нашлось, да Дьюар и не желал оправдываться. Вместо этого кончики длинных ушей пристыженно порозовели: в памяти, стоило подумать о недавнем происшествии, всплывало хорошенькое личико девушки-воробушка, а вовсе не сам пострадавший.


– Так иди и узнай, а не задавай мне глупых вопросов. Ты не ребенок, Дьюар. Теперь – вон из моей спальни.


Он, как нашкодивший мальчишка, стремглав вылетел в коридор. В полутьме казалось, что взгляд наставника все еще буравит спину, подгоняя вперед, но, выйдя на воздух, Дьюар вновь замялся, не зная, куда поворачивать дальше. Возвращаться в трактир, не принеся достаточно значимого результата, было никак нельзя – только представив, как будет выглядеть при этом, Дьюар отмел подобный вариант начисто.


Дорогу он выбирал бездумно, и она сама повела его к рыбацкому кварталу – тому, где пахло свежей рыбой, а на близких к побережью улицах крыши белели от сидящих на них чаек. Здесь было куда оживленнее: бедняки не могли позволить себе прохлаждаться, забросив работу до того, как страшная болезнь схлынет. То и дело по пути попадался кто-то с кучей снастей или ведром свежей рыбы; на углу сапожной лавки мальчишки варили крабов, разложив костер в неглубокой ямке и повесив над ним котелок; у одного из совсем покосившихся домов сморщенный старик чинил небольшую лодчонку.


Здесь несло смертью. Дьюар, проходя мимо длинных двухэтажных бараков, в которых люди жили тесно, подобно муравьям, чувствовал, что за последние недели в них умирали не раз и не два, умирали не всегда мирно. Замшелые стены хранили память о многих смертях и горе, среди них было не понять, кого поразило загранное существо, а кто умер по вполне земным причинам. Но дальше, там, где лачуги стояли поодиночке, практически за чертой города, ощущения обострялись и разделялись, уловить их изменения стало гораздо проще.


Дьюару не пришлось идти далеко. Уже около третьего с краю домишки он ощутил странную сосущую пустоту, как будто там притаилась воронка зыбучего песка. Это ощущение отчетливо напоминало то, которое исходило от больного полукровки в таверне, теперь Дьюару удалось вспомнить, на что оно было похоже. Следуя за ним, молодой некромант поднялся на шаткое крыльцо, постучал и, не дождавшись ответа, вошел сам.


Дверь была не заперта, внутри дома явственно ощущался запах затхлости, пыли и болезни. Стояла такая тишина, что в первый момент Дьюару почудилось, будто он здесь совсем один, но, пройдя через всю комнату, он заметил кровать, притулившуюся к самому боку нетопленой печи. На кровати среди смятых шерстяных одеял лежала старуха. Лицо ее, изборожденное глубокими морщинами и темными пятнами, носило отпечаток сильного истощения, сухие руки, сложенные на груди, казались восковыми. Сон этой женщины походил на вечный, и все же благодаря своему дару Дьюар даже на расстоянии ощущал, что она жива – телом, по крайней мере, потому что духа ее здесь не было, точно так же, как и духа Имрила. Было нечто иное…


Шагнув ближе, Дьюар всмотрелся. Не столько глазами рассматривая худощавый лик, сколько даром прощупывая лежащее перед ним тело. Жизни в нем осталась совсем капля, и некроманта это бы ничуть не удивило – любой видел, что свой век женщина проводила, как если бы тонкая нить ее сил не тянулась куда-то… к кому-то, прячущемуся под печью.


Дьюар вскинулся. Посторонняя сущность, не этому миру принадлежащая, смотрела на него без всякого страха. Мурашками по коже прокатилось неприятное чувство, будто нечто липкое и холодное прикоснулось да отпрянуло, исчезло, оставив слабый след. Этот самый «след», незримый, но хорошо ощутимый, опутал и старуху, и ее постель, и даже комнату вокруг. Теперь, зная, что искать, Дьюар мог различить его повсюду.


– Червец, значит? – пробормотал он себе под нос, особенно внимательно изучая то место, где заметил тварь. Той там, конечно, уже не наблюдалось, она сбежала, оставив сочащуюся жизненной силой магическую рану на теле, которым кормилось. Незаметная для простого человеческого взгляда, эта прореха медленно убивала свою носительницу.


Дьюар склонился над ложем, всмотрелся пристально. Задумался. Если ничего не сделать – бабка окончательно умрет, и так уже слаба совсем, сердце едва бьется. Но в арсенале некроманта, известном ему, не было ничего, пригодного для лечения, и уж тем более для восстановления тонких материй, а заглянуть в свои записи еще разок наставник вряд ли позволит. Он должен был придумать выход сам.


Время неумолимо гнало свою колесницу навстречу, грозясь на ходу раздавить всю надежду и решимость. В иные дни оно могло стать ценным союзником, но и враг из него был отменный. Время не щадило, ровно как и Госпожа, которую всюду именовали Извечной, Дьюар уже ощущал отголоски ее дыхания, от которого кровь стыла в жилах даже у него самого, почти сроднившегося с этой холодной, равнодушной силой. Разорванные нити жизни выглядели как прозрачная паутина. Даже различить их было непросто, а уж поймать пальцами и связать вместе – задачка из тех, что вовсе не имеют единственно верного решения. Дьюар старался, но даже он понимал, что сделанное им продержится недолго, лишь отсрочив конец, но более нечего было придумать.


***


– Вижу, ты отыскал ответ на свои вопросы? – в этот раз наставник встретил его на первом этаже постоялого двора. Перед Дэрейном стояла миска исходящей паром похлебки, и на воспитанника он поглядывал только мельком, не выражая особого интереса, но уже и не грозя сжечь одним взглядом.


– На некоторые – да… – Дьюар с шумом отодвинул стул, и хотя внимания наставника этот жест не привлек, отреагировал управляющий: выплюнув щепку, которой с упоением ковырял в зубах, он поспешил на кухню, откуда пригнал вихрастого мальчишку, принесшего еще одну порцию горячего супа и большой ломоть кукурузного хлеба.


– Червец лишь избавляется от души, чтобы потом питаться пустым телом, верно? – Дьюар сглотнул. После весьма длительной прогулки по трущобам вид горячей пищи пробуждал желание тут же на нее наброситься, но страх упустить момент был пока что сильнее. – Так можно ли вернуть дух обратно?


– Можно, если отыскать его в Загранье.


Кончики ушей дрогнули. В такие моменты Дьюару хотелось придержать их руками, если бы только это не выглядело еще глупее – они полностью выдавали нетерпение хозяина.


– Я читал, что туда можно попасть, но каким образом?


– Обычно для этого нужна жертва, но сейчас тебе повезло: брешь, которую открыл другой некромант, еще не затянулась.


– Другой некромант? – поднятая все-таки ложка супа опустилась обратно, так и не добравшись до рта. Дьюар недоуменно захлопал глазами, за что тут же получил очередной полный презрения взгляд.


– Не говори, что ты не почувствовал его присутствие в городе. Даже поросенок быстрее бы освоил науку, возьмись я его обучить. Неужели эльфы глупее свиней?


Пристыженно замолчав, Дьюар на некоторое время уткнулся в тарелку, и зал накрыло молчание. Юноша старался припомнить, замечал ли он необычное при въезде в город или на улицах, но память подкидывала ему самые глупые отрывки – разбитую телегу на обочине, дохлую ворону в канаве, разноцветные ленты вокруг мраморной щиколотки богини Синари – и абсолютно ничего, хоть как-нибудь связанного с магией. Он явно упускал нечто важное.


– Он старался скрыть свою силу, потому что знал: за ним придут, – сжалившись над крепко озадаченным подопечным, пояснил Дэрэйн. – Рано или поздно для этого должны были кого-то нанять… Но пока я не разобрался с ним, и его заклинание работает, путь в Загранье будет открыт.


– Вы поможете им? – уши радостно приподнялись. Даже если спасение нельзя будет назвать своей заслугой, оно, по крайней мере, состоится.


– Мне платят за то, чтобы я избавился от ренегата, а не за возню с бедняками, – равнодушно смел надежды наставник.


– Но столько людей находится на грани смерти…


– Не забывай, кто ты есть, Дьюар. Сказки о чести и воздаянии не имеют к нам отношения, потому что мы служим Ей, а не жалким богам. За твои добрые деяния никто не вознаградит тебя в посмертии, потому что твое посмертие принадлежит Ей. А теперь подумай, стоит ли прилагать усилия к тому, что не принесет никакой выгоды даже в виде звонкой монеты?


– Стоит, учитель, – предложенная для размышлений пауза оказалась совсем короткой, да и та понадобилась лишь для того, чтобы отодвинуть опустевшую тарелку и посмотреть в глаза. Дьюар и без того уже все решил. – Я обещал помочь, и я хочу этого. Разве недостаточно?


– Ну так и занимайся этим сам, – Дэрэйн не стал спорить, но и намерения хоть как-то посодействовать не выказал. Лишь положил на стол скрученный в трубку листок, наверняка приготовленный заранее. – Что нужно для ритуала, прочтешь здесь. И не забудь огонь, Дьюар. Если ты сам по глупости заблудишься в Загранье, то вытаскивать тебя я не стану.


А он и правда не станет: сколько раз приходилось попадать в передряги и выбираться из них, рискуя жизнью, – наставник никогда не вмешивался. Любезно переданную подсказку в виде рисунка пентаграммы и кратких пометок Дьюар изучил на месте, покрутил в руках, мысленно удивляясь – неужели и в самом деле ритуал выглядит так просто, или ему вновь приготовили подвох, забыв упомянуть о самом важном?


***


Нетерпение сжигало еще с того момента, как он получил ключ к решению в виде нужного ритуала, а потому усидеть на постоялом дворе не хватило бы никаких сил, но приготовление обозначенных в списке ингредиентов немного остудило изначальный пыл.


Несведущим крестьянам кажется, что для некромантии достаточно кровавой жертвы или раскопанной могилы, в крайнем случае – того и другого вместе. В действительности же Дьюар потратил кучу времени, ползая по окрестностям города в поисках нескольких корешков, благо здесь росло много из того, что в землях Лардхельма считали редкостью. Затем – отмывая эти самые корешки в речной воде и подсушивая на ветру, сжигая ветки с березы, ствол которой странным образом разделялся на два разных дерева, заботливо собирая угольки в мешочек и прислушиваясь к токам силы по городу. Сгодился бы и обычный уголь, выуженный из камина, но этот, с особых деревьев, сам по себе обладал некой слабой силой. Лишь к закату, когда храмовые статуи из белого окрасились в розовый, Дьюар вновь оказался на пороге «Креветки».


Зал в этот раз не был совсем пустым, но оставался молчаливым: небольшая компания из трех человек в одном конце быстро ела, почти не переговариваясь между собой, двое небогатых торговцев в другом просматривали лежащие перед ними бумаги, изредка обмениваясь короткими фразами на леморском и тыкали пальцами в какие-то цифры, одинокая женщина, закутанная в теплую узорчатую шаль, кого-то ждала, беспрестанно поглядывая на дверь. Марелла хлопотала вокруг немногочисленных посетителей, но, едва звякнул дверной колокольчик, вскинулась и без промедления очутилась рядом. Верно, ждала его – от осознания этого разом потеплело на сердце, и слова наставника об отсутствии выгоды показались еще более глупыми.


– Я знаю, как пробудить заболевших.


Она вздохнула – так глубоко, что грудь под туго завязанным фартуком высоко поднялась.


– Слава Магдаре, – прошептала одними губами, тут же бесцеремонно хватая его за рукав. – Сделаешь это? Я отведу тебя сначала к Реми, он выглядит совсем слабым.


Дьюар молча кивнул: даже если бы он хотел отступить, сейчас было уже поздно.


Жилой дом примыкал к таверне со стороны заднего двора. На втором этаже, как оказалось, даже имелся переход – короткий коридорчик, оканчивающийся тяжелой крашеной дверью. Подрагивающими от волнения руками Марелла отперла ее, пропуская гостя в тепло едва освещенной закатом комнаты. Дьюар столь редко бывал в чужих домах, что сейчас жадно впитывал то робкое ощущение уюта, наполняющее все здесь. Пахло смолистыми дровами в печи, едой и шерстью – прялка с неоконченной работой стояла на виду, у окна. Пока юноша с любопытством разглядывал вышитые занавески на окнах, брошенную на скамье деревянную игрушку, венки из пшеницы, славящие Магдару – все, чего мрачная башня наставника, в которой он вырос, была лишена – его настойчиво подталкивали вперед, к закрытой двери, у которой ожидал верный пес. Подняв косматую голову, зверь оглядел подошедших, тоненько проскулил, первым порываясь войти в комнату к маленькому хозяину. На некроманта животное взглянуло с подозрительностью, словно чуяло его спящую силу, и предпочло обойти по большой дуге. Если бы не столь сильное желание подойти к мальчику, он бы наверняка и вовсе не сунулся в комнату с темным магом, но привязанность победила страх.


На этой двери замка не было, но внутри царила душная полутьма. Марелла поспешно приоткрыла одну створку окна, стараясь, чтобы случайный ветерок не затронул спящего мальчика. Дьюар проследил, как пес, все еще бросая на незнакомцев косые взгляды, вспрыгнул на постель, привычно улегся возле ребенка и пару раз лизнул его бледную руку, неподвижно лежащую поверх одеяла, но тот не отреагировал. Буди не буди – без толку, когда душа так далеко.


Реми очень походил на сестру. Такие же темно-русые волосы, смешными кудряшками обрамляющие исхудалое личико, такой же чуть курносый, маленький нос и по-детски пухлые губы. Но выглядел он действительно плохо, загранная тварь тянула из него жизнь уже давно – Дьюар видел множество следов. Медлить в таком случае никак нельзя.


– Марелла, это много времени займет. Ты иди в таверну, не беспокойся, позову потом. Только вон лампу оставь, чтоб света побольше было.


Она не спорила, предоставила делать, что нужно: обвела рукой охранный круг над мальчиком, поцеловала его в лоб и тихо удалилась. Судьба брата волновала ее гораздо больше таверны, но мешать «целителю» Марелла не рискнула, и это было видно по ее глазам, блестящим опасениями, надеждой и глубокой верой в своих богов.


Оставшись один, Дьюар взялся за подготовку. Он сам не знал, сколько времени займет весь ритуал, поэтому первым делом запер дверь, чтобы Марелла, увидев совсем не лекарские знаки и руны, не впала в панику. Затем припасенным угольком принялся чертить прямо на полу, подле кровати, рисунок, подсказанный наставником. Некоторые из символов, ранее ему ни разу не встречавшиеся, требовали особой осторожности, и он перепроверял их по несколько раз прежде, чем перейти к следующим. Получившееся изображение в самом деле напоминало врата: два прямоугольника, в каждом углу которых притаилось по паре заковыристых знаков. Затем внизу врат легли очищенные корешки, а вверху —перемолотая костная мука из привезенных с собой запасов. Подумав, куда пристроить лампу, Дьюар просто оставил её рядом и сам сел напротив изображения.


Слова заклинания он заучил по дороге, и все же пришлось их менять, опустив ту часть, которая предназначалась принесенной жертве. Случившаяся смерть должна была открыть дверь в Загранье – сейчас же Дьюару требовалось лишь найти уже открытую. Он чувствовал себя так, будто идет наощупь в темной комнате, зрение и слух напряжены до предела, но не приносят никакой помощи, лишь тонкие вибрации воздуха под пальцами указывают верное направление. А затем он буквально нырнул, ударился о гладь невидимого озера и провалился туда.


Дьюар не переступал эту черту раньше, хотя такова была природа его силы, то и дело вынуждающая контактировать с тем, что давно мертво. Поток холода, которым его окатило, буквально оглушил. Живому не место за Гранью, и, даже если он некромант, этот мир впускает его неохотно. Что уж говорить о потерявшемся ребенке – тот наверняка забился в самый дальний угол, до которого только смог достать. Если бы здесь были углы… Холодное серое Ничто, в котором тонули все звуки, чувства и даже воспоминания. Дьюар сам замер в нерешительности, обводя взглядом странное, будто затянутое пеленой место и пытаясь поймать какую-то растворяющуюся в нем мысль.


Зачем он пришел сюда?


Дьюар повел взглядом, натыкаясь лишь на клубящиеся вокруг тени. Духи, что медленно брели из ниоткуда в никуда, без цели, без смысла, постепенно и неотвратимо растворяясь в окружающем пространстве. Угнетающая картина, но не стоящая внимания, ведь он не один из них и оказался тут не случайно. Он искал кого-то – Дьюар вспомнил, через миг или через вечность, что должен найти того, кто оказался за Гранью не в свой срок, и двинулся вперед, навстречу потоку духов.


Безглазые и безвольные, тени не замечали его, расступались или просто просачивались сквозь, обдавая неприятным липким холодом. Но они были лишь странниками, Дьюар ускорял шаг вовсе не из-за них, увязая в чем-то, напоминающем жидкую серую грязь, почти по щиколотку, не из-за них оглядывался по сторонам и опускал голову, словно мог сделаться меньше и незаметнее. Здесь не сменялись день и ночь, не шло время, не хотелось есть или спать. Он мог бы идти так бесконечно, и все же ему повезло: слабый огонек живой души промелькнул среди серой пелены довольно скоро. По крайней мере, ему показалось, что это случилось скоро, потому что в равной степени могло миновать и полчаса, и полдня, и полмесяца. Мальчишка сидел, сжавшись в комок, боязливо оглядываясь вокруг, и весь дрожал. Очнувшись, он вряд ли вспомнит, что именно видел, но сейчас ему было страшно, и этот леденящий ужас практически лишил его желания бороться или вообще двигаться. Будь рядом его сестра, она могла бы попытаться поговорить с ребенком, успокоить его или убедить, что все хорошо – Дьюар мельком подумал об этом, даже не осознавая толком, и вместо того резко вздернул мальчишку на ноги. На нежности не было времени и сил, потому что без Ее внимания здесь ничего не происходило.


Некромант шел назад еще торопливее, стараясь не потерять из виду колеблющийся в густом сером тумане слабый огонек. Теперь он осознал, что предупреждение наставника об огне не было пустым, и в глубине души радовался, что не забыл. Свет вел его, подобно маяку, и мальчишка едва успевал перебирать ногами, но все еще находился в оцепенении, которым обернулось долгое пребывание в этом месте. Словно замороженная кукла, он двигался туда, куда его тащили, не пытаясь вырваться, а может, чувствовал отголоски тепла от держащей его руки – некромант все же был живым. Когда Ее взгляд вонзился в спину, лампа как будто дрогнула, пламя заплясало, грозясь вот-вот погаснуть.


– Он не Твой, – произнес Дьюар, с самого начала ожидавший и в тайне боявшийся этой встречи.


Если бы у Нее был рот, Она бы ответила. Или, может, посмеялась. Но Ее настроение, если это хоть в какой-то мере было позволительно называть настроением, выражалось лишь порывами холода и давящей тяжестью. В некоторых детских сказках говорилось, что и Она в незапамятные времена жила на земле, но в момент встречи с Ней это показалось самой большой нелепицей, какую только можно представить. Многие утверждали, что Она является богиней, но даже Боги имеют душу. Она же была тем самым Ничто, из которого соткан весь мир по ту сторону Грани. Она была чистой силой, разрушительной, беспощадной и жадной, которая очень не любила, когда у Нее забирают что-то, даже Ей не принадлежащее.


– Он жив! Ты получишь его позже, когда-нибудь, но сейчас он еще дышит!

Должен дышать…


Тело мальчика, что лежало в кровати, изогнулось, затряслось крупной дрожью. Пес в ответ тихонько заскулил, мордой тыкаясь в мягкую щеку своего хозяина, беспокойно завозился. Будто чувствовал, как что-то происходит, но ничего не мог поделать, никак не мог защитить или помочь, лишь безропотно ждать, пока через несколько мучительно-долгих минут тело мальчика перестало биться в судорогах, и он резко очнулся, словно кто-то выкинул его обратно в мир живых. Порывистый вздох перешел в короткий кашель, слабые пальцы машинально зарылись в косматую шерсть на сунутой под ладонь собачьей голове, а на светлом лбу тут же выступила испарина, в уголках еще прикрытых глаз скопились слезы. После Грани мир живых – место болезненное и тяжелое, все равно, что обмороженную конечность сунуть в кипяток. Присутствия в комнате постороннего он не замечал, разве что теплое, большое и лохматое, что лежало рядом, понемногу согревало, убирало боль и помогало – живое, любящее существо, которое, даже не будучи человеком, все же являлось лучшим лекарством для потерянной души.


Дьюар распахнул глаза почти одновременно с мальчишкой; совершенно побелевшие зрачки в первый момент по привычке видели все в серых тонах, но ему было даже не обязательно смотреть, чтобы понять – получилось, раз уж Она отпустила. Как-то наставник заметил, что Она любит его непутевого ученика, иначе не позволяла бы так бесцеремонно творить, что вздумается, но порой Дьюар начинал в этом сомневаться, как и во многом из того, что старик говорил.


Силы словно выпили подчистую, оставив промерзшую оболочку, так что даже руки дрожали неимоверно. Он поднялся. Тело чувствовалось как что-то чужое, не принадлежащее ему, – после невесомости загранного мира оно казалось неимоверной тяжестью, которую хотелось сбросить.


Дьюар поднялся. Мысли, такие же тяжелые, как и тело, ворочались вяло, из них совершенно исчезла всякая осознанность. В груди было пусто и холодно. Казалось, какая-то часть его так и не вернулась из Загранья, а освободившееся место занял серый туман, поглотив и чувства, и стремления. Как-то разом все перестало иметь значение, Дьюар уже не знал толком, зачем сюда явился. Носком сапога он небрежно затер угольные штрихи – не разобрать, что за символы были на месте образовавшихся темных пятен. Подобрал с полу корешки, ставшие сухими и сморщенными, словно несколько дней пролежавшие на солнце. Окоченевшие пальцы едва слушались, корешки норовили выскользнуть из них, точно как и ступени лестницы – увернуться из-под ног. Зал таверны Дьюар пересек, ни на кого не глядя. Он слышал окрик в спину, но не стал оборачиваться, хотелось поскорее покинуть серые стены и оказаться на улице, но, когда порог был пересечен, лучше так и не стало.


Воздух обжигал легкие болезненным холодом, в котором не осталось запахов. Солнце, кажется, село, но если на бледном небе и должна была оставаться тонкая полоска заката, то Дьюар не видел ее – для некроманта все сравнялось в один цвет смерти. Серость.


Улица, пошатываясь, вела его в сторону торгового квартала, туда, где можно было бы отдохнуть и, наконец, согреться у очага. По крайней мере, попытаться согреться. В какой-то момент улица подвела – перестала походить на ту, которой он пришел. Совершенно незнакомое здание с двумя львиными головами на барельефах выросло за поворотом, напротив него сыплющий брызгами фонтан журчал расхожую мелодию. Дьюар огляделся. Его почему-то не волновало, что он заплутал в чужом городе, как не волновали и только что проведенный ритуал, и судьба пробужденного мальчишки, и даже улыбка Мареллы, ради которой он так старался весь день. Словно и не было ничего.


Серость затапливала даже мостовую, камень за камнем. Шаги увязали в ней, как в растопленном масле, не находя опоры, и все менее понятным становилось, куда ведет путъ.


Все больше сужался переулок, и свет фонаря с одной его стороны вскоре начал достигать противоположной. Дьюар понял, что не один, когда только ступил сюда – дыхание живого человека ни с чем было не спутать. Но он прошел бы мимо, даже не взглянув, если бы к нему не обратились вслух.


– Постой, юноша! – веселый женский голос не позволил игнорировать свою обладательницу. – Куда спешить в такой поздний час?


Дьюар задумался над смыслом вопроса, совершенно упустив выражение, с которым тот был произнесен. Возникшую паузу восприняли как знак согласия, и в локоть моментально вцепились ловкие пальцы.


– Такой симпатичный и совсем один, – промурлыкала незнакомка, бесцеремонно поглаживая щеку. – А пойдем со мной?


Прикосновение к голой коже отозвалось внезапной вспышкой, будто опалило. Глубоко въевшийся загранный холод боялся живого тепла, бежал от него, напоследок оставляя короткие укусы. Хотелось последовать ему, но замедленность реакции не позволила. Однако незнакомку не волновало замешательство юноши, она поняла это совершенно по-своему и только тихонько хихикнула.


– Не будь настолько робким, неужели я стану у тебя первой? Тогда тем более идем, хозяйка сделает хорошую скидку!


Его настойчиво подтолкнули к широким дверям, увитым резными цветами. Еще на пороге вошедших окутало марево ароматных масел и курительных смесей, щедро наполнявших воздух, а после к ним присоединились и звуки. Громкая переливчатая мелодия лютни вторила двум девичьим голосам, старательно выводящим задорную песенку.


С дальних степей Харда́трис

Шел по дороге в город

Орк холостой, поддатый,

Был он горяч и молод.


Зналось девиц прекрасных

В племени орков много:

Рослых, тупых, мордастых,

Толстых и кривоногих.


Но наш герой не промах —

Эльфов изящных смладу

Он, красотой влекомый,

Двинул в бордель к закату.


– Идем, мой хороший, – не давая опомниться, Дьюара уже тащили к лестнице мимо развеселившейся стайки девушек. – Ты чего еле ноги переставляешь, вина перебрал?


Дев ему предлагали

Гибких, светловолосых,

Тонких эльфийских талий,

Остроухих, курносых.


Но наш герой из этих

Тощих, болезных цапель

Только одну приметив,

Тут же ее облапал.


И, заказав побольше

Крепкого, злого эля,

С ней кувыркался с ночи

И до утра в постели.


Даже сквозь туман в мыслях стало весьма очевидно, куда он попал: недвусмысленные картинки смотрели со стен, канделябры имели вполне узнаваемую форму, и сбоку продолжало настойчиво прижиматься горячее тело. Дьюар скосил взгляд, стараясь не слишком отвлекаться от уворачивающихся из-под ног ступеней – девушка оказалась вполне себе миловидной, но проклятая серость стерла и это впечатление, оставив лишь краткую отметку о том, что видят глаза. Не споткнуться показалось куда важнее.


Скрипнула дверь комнаты. Полумрак радушно принял в свои объятия, и глазам сразу сделалось легче от того, что серость больше не пестрила вспышками света. Дьюар с облегчением выдохнул, опустившись на край кровати, отбросил натерший пятку сапог. Даже в натопленной спальне – холод не отпускал, онемевшие пальцы продолжали подрагивать, благо, что им и не нужно ничего было делать – девушка сама споро распутывала застежки куртки.


А странная песенка все продолжала литься из коридора.


Орк протрезвел к рассвету,

В койке с эльфийкой милой.

Радостней орка нету,

Только в заду свербило!


Не обратив вниманья

На дискомфорт меж булок,

Орк совершил признанье:

Взять деву замуж вздумал.


Дева, смеясь игриво,

Орка лобзает в губы:

– Ишь ты, какой ретивый,

– молвит, – Я – ПАРЕНЬ, глупый.


Пауза в пении позволила услышать скрип за стеной и частые вздохи, перемежающиеся с ним, но Дьюар не обратил внимания. Наверное, той части его сознания, что заблудилась в Загранье или просто заледенела, все-таки слишком не хватало, чтобы связно мыслить. Он чувствовал тепло, исходящее от живого тела, и только это было важно. Тепло, поначалу обжигавшее, делалось спокойнее и обволакивало приятной негой – от него плавился лед в груди, возвращалась чувствительность рук, неподъемная тяжесть собственного тела обращалась простой усталостью. Окончание песни Дьюар уже почти не разобрал, проваливаясь в мрачно-серую пелену, среди которой выделялась только бьющаяся искрой жизнь.


Понял герой, что лишка

Дал он намедни с элем,

Пялил его парнишка

Целую ночь в постели.


Орк наперво́ смутился,

После ругался грязно,

Ну, а потом смирился —

Больно был эльф прекрасный.


И, почесавши рожу,

Эльфу сказал: – Неважно,

Ты все равно пригожей

Всех наших девок страшных!


Что за мораль тут, братцы?

Коли востришь в бордели,

Нечего надираться…


Слава святому элю!


***


Утро было золотым от лучей солнца, просачивающихся сквозь тонкий балдахин над кроватью. Дьюар поднял отяжелевшую голову, силясь понять, где это он оказался. Словно после хорошей попойки, память выдавала смутно очерченные образы, которые при том никак не складывались в одну цельную картину. Он помнил Загранье, просто не смог бы забыть, но холод испарился. Дьюар словно заново привыкал к чувствам, которые пробудились в растаявшей душе, старался совладать с ними, пока они сами не взяли верх. Он снова видел цвета, различал эмоции и стал собой, хотя отпечаток той стороны Грани навсегда остался с ним.


Дьюар совсем не помнил, как очутился в этом доме, но нехорошее предчувствие уже закралось в его голову. Дьюар обнаружил себя раздетым до нижней рубашки, да и та была расстегнута наполовину. Широкий пояс с привязанными к нему мешочками и кинжалом валялся в куче остальной одежды. Первым делом Дьюар бросился проверить, на месте ли амулеты. Не самые ценные, но все же хранящие магию тисовые бусины нашлись на привычном месте, в отдельном кожаном кошеле, и это на время уняло беспокойство. Он присмотрелся к окружению: откровенным фрескам на потолке, шелкам, подушкам. И его длинные уши заалели до самого основания. В подобном месте без ведома наставника – такого позора с ним не случалось еще за всю жизнь.


– О, неужели очухался? – смутно знакомый голос раздался сзади, со стороны двери. – Это же надо так спать, я полночи пыталась тебя разбудить, и никакой реакции.


Говорившая прошла на середину комнаты, останавливаясь прямо напротив огромной, вычурной кровати. При свете дня вчерашняя незнакомка выглядела старше, чем показалась сначала, но она сохранила добрую долю своей красоты: кожа оставалась бела, медные волосы густой волной укрывали спину, а мягкие руки никогда не знали тяжелой работы.


– Так ничего и не скажешь? – усмехнулась она. – Да не красней, ничего у нас с тобой не было, ты ведь как вошел в комнату, тут же отрубился. Но заплатить за ночь все же придется, тут не ночлежка для блудных душ. Повезло тебе еще, что с приходом болезни у нас совсем мало посетителей, иначе свободной комнаты бы не нашлось.


Дьюар закивал, спеша поскорее одеться. Ощущение вопиющей неправильности сопровождало его все это время и становилось особенно острым от того, что собеседницу это явно забавляло.


– Меня зовут Ирис, птенчик, – улыбнулась она, принимая монету. Целый ларг, за который можно было спокойно прожить на постоялом дворе не меньше двух седьмиц, исчез в складках платья. – Заходи как-нибудь, если не собираешься уехать. Хотя я бы на твоем месте собиралась.


Они не прощались. Дьюар все еще был слишком смущен, чтобы придумать внятный ответ, а Ирис ограничилась подмигиванием.


***


Нынешнее утро почти не отличалось от предыдущего, погода стояла такая же ясная. Дьюар с удивлением увидел, что занесло его совершенно в противоположную от постоялого двора сторону, и в попытке сократить путь он опять, словно ведомый чужой рукой, оказался у дверей «Креветки» и остановился перед ними.


По всем законам порядочности стоило проверить, как чувствует себя мальчик. Если уж его, здорового и, можно сказать, взрослого некроманта так коробило от недолгого посещения Загранья, то что же случится с ребенком, проведшим там не один день? Эльфа передернуло от самой мысли. Сомнения в том, что мальчик вообще сохранил рассудок, вгрызлись в мысли, одновременно с тем пробудив и совесть, которая твердила, что он мог бы сделать больше.


Дверь скрипнула. Из таверны вышел дородный мужчина, задержался на пороге в пол-оборота, чтобы проститься.


– Послезавтра привезу не только рыбы, но и кальмаров, сваришь свой знаменитый суп. Бывай, Марелла!


Дьюар посторонился, пропуская его к стоящей в сторонке телеге, полной небольших бочонков с рыбой и всевозможными морскими гадами. Торговец, для своей комплекции удивительно ловко забравшись на козлы, помахал рукой показавшейся в дверях девушке. Дьюар смекнул, что она заметила его, и решился.


– Твой брат… Марелла, прости, что я вчера так быстро ушел. Вижу, твой брат в порядке?


Она слабо кивнула. Мальчик, тот самый, что вчера лежал в постели совершенно недвижим и с виду едва жив, сейчас прятался позади нее, цепляясь за юбку. И хотя лицо его оставалось еще осунувшимся и бледным, а во взгляде застыло не по-детски скорбное, испуганное выражение, он был сейчас полностью здоров. Даже та духовная рана, от которой питался червец, затянулась, что само по себе казалось удивительным.


– Реми лучше. Он очнулся, хотя пока не сказал ни слова, – глаза девушки сияли, когда она гладила брата по голове, и Дьюар впервые понял, какого они на самом деле цвета – глубокого коричневого по краям и медово-золотого к середине, будто расплавленная драгоценность сияет из темноты. Это зрелище так заворожило, что он чуть не пропустил мимо ушей следующий вопрос.


– А Имрил? Ты можешь вылечить и его? Он столько лет работает в нашей таверне, что стал нам почти семьей…


Дьюар хотел бы снова пообещать, но совсем недавно понял кое-что о загранном мире, о холоде, с которым сам справиться не может.


– Я могу использовать магию, и он проснется, но в действительности его вылечит только тепло. Тепло твоего сердца.

## Часть 2


Полуэльф, когда Дьюар все же пришел к нему, выглядел скверно. Хоть он и пробыл в Загранье лишь сутки, это уже успело отразиться на его лице отпечатком скорой и, казалось бы, неминуемой смерти. Марелла смотрела, прикусив губу. Даже если она не замечала следов червеца и всего того, что мог разглядеть сам Дьюар, она все равно безмерно волновалась, что легко читалось в ее взгляде.


– Инмар работает у нас так давно, что уже стал частью семьи. Если он… Я не хочу, чтобы этим кончилось. Скажи, что за лекарство ты дал Реми? Оно могло бы помочь и в этот раз?


Дьюар почувствовал в горле неприятный комок. Все его существо отчаянно противилось тому, чтобы возвращаться в Загранье, но он уже не прислушивался к этому, потому что Марелла подошла ближе и робко протянула руку в поисках поддержки. Отказать ей не повернулся бы язык. От прикосновения холодных пальцев сердце застучало так бешено, так оглушительно отдавалась в ушах его эхо, словно оно переместилось прямо в голову. Дьюар нервно облизал губы, чувствуя, как его решимость и здравомыслие тают, не оставляя никакого шанса.


– Должно помочь, если не слишком затягивать с этим, – пообещал он. – Я смогу начать вечером, когда сделаю все приготовления.


– Конечно! Если тебе что-то понадобится, только скажи. Я сделаю что угодно для их спасения.


– Свечи, как в прошлый раз. Прошу, позаботься, чтобы меня не отвлекали во время работы, и… Можно мне тарелку супа?


Она, казалось, даже не поняла последней фразы, глаза ее округлились. Дьюар не смог сдержать смешка:

– Я так и не попробовал его, а запах тут все еще стоит такой… Мм…


***


Входить в Загранье во второй раз было ничуть не легче, чем в первый. Страх неизвестности заменился страхом перед встречей с Ней, загнанным глубоко-глубоко, но не побежденным. Перед тем, как начать сам ритуал, пришлось потратить драгоценное время на то, чтобы просто успокоиться. Дьюар сел на пол, прикрывая глаза. Воспоминания о теплой, слегка взволнованной улыбке, которой одарила его Марелла перед тем, как выйти из комнаты, слегка ободряли – благодаря им удалось отогнать от себя мрачные мысли и обрести хоть малую толику уверенности.


Он не знал, правильно ли делает. Не знал, насколько долго можно выдержать прикосновение Загранья, чтобы сохранить не только душу, но и рассудок, но это был не первый раз, когда приходилось рисковать. Подобные порывы уже случались, и самому Дьюару это живо напомнило старый случай из жизни в учительской башне.


Оставаясь один, маленький Дьюар особенно остро чувствовал, как давят холодные стены, как злобно гудит в трубе пахнущий илом ветер и пялятся из темных углов завистливые, злые глаза оживающих страхов. Никакие мертвецы не ходили вокруг башни, и даже по ночам за изгородью не таились голодные демоны. И все же смерть словно жила тут, ощущалась в самих дуновениях сквозняка, в узорах паутины по углам, в самой земле.


Бывали дни, когда сильнее страха и предчувствия опасности оказывалось любопытство. Тогда Дьюар собирал в кулак всю свою волю, снимал со стены нещадно чадящую масляную лампу и шел исследовать башню: целых четыре этажа зловещих тайн и мрачных углов, в которые хотелось заглянуть хотя бы краешком глаза. А после оказывалось, что все выглядит абсолютно не таким, каким рисует воображение, и линии в густой пыли, прочерченные лапками мышей, не значат ровным счетом ничего, а бесформенная куча веток на заднем дворе никогда не бывала живой. Но оставалось одно место, все еще недоступное Дьюару, за которым наставник присматривал поистине тщательно.


Каждый раз, возвращаясь с болот, некромант спускался в подвал. Тот был большим: в первый раз посещения этого места Дьюару даже показалось, что тут гораздо просторнее, чем в самой башне. В подвале нашлось место для десятков сундуков и ящиков, как с обыкновенными предметами, вроде картофеля или старых глиняных горшков, так и неожиданных, а порой и пугающих ингредиентов для ритуалов, с которыми мальчику еще не приходилось иметь дела. Здесь же пряталось то единственное запретное место, в самой глубине длинного подвала. Постоянно на глазах – а Дьюар много раз спускался сюда то по одному, то по другому поручению – и все же недосягаемо. Одна-единственная вечно запертая дверь, что месяцами манила своей тайной. Лишь однажды, войдя в подвал, он увидел, что ключ забыт в замке, являя собой непобедимое искушение заглянуть хотя бы одним глазком. Дьюар не сумел бороться с ним и протянул руку, тронув дверь. Холодный металл ключа обжег ладонь, но звякнул, проворачиваясь, и дверь слегка подалась назад. В тоненькой полоске света от лампы в своих руках Дьюар увидел истертый порог. Комната манила, как сладкий пряник на большой ярмарке, куда его однажды взял с собой отец. Он стоял перед дверью, слушая оглушительные удары сердца в груди, и лихорадочно считал их.


Тук-тук-тук.

Проскользнула вкрадчивая надежда: если наставник сегодня так рассеян, что забыл забрать ключ, то, может, он и отсутствие ученика не сразу заметит?


Мрак за порогом пугал, представляясь всевозможными жуткими миражами. Вдруг именно в этом месте наставник проводит жестокие ритуалы, которые упоминаются в книгах? Что если здесь томится некий страшный зверь или те самые умертвия, которых Дьюар ожидал увидеть с первого дня ученичества? Дыхание перехватывало от предчувствия. Шаг, один лишь шаг отделял от единственного места в башне, куда он до сих пор ни разу не заглянул, и ни один мальчишка не смог бы удержаться от такой возможности.


Стоило пересечь порог и осветить помещение лампой, как его глазам открылась узкая прямоугольная комната. Полки тянулись вдоль всей правой стены, дальний конец их зарос многослойной паутиной и густой пылью. Взгляд скользнул меж банок и шкатулок, выстроившихся ровными рядами, но практически сразу потерялся в них. Все они носили надписи только на верефианском, который мальчик разбирал все еще недостаточно бегло, а многие руны почти стерлись от времени. Но не сами склянки привлекли внимание. Напротив, у совершенно пустой стены, стоял низкий круглый стол, на котором не было ничего, кроме единственного огромного сосуда. Вдоль пузатых боков из темного стекла бегали мерцающие огоньки, то ярче, а то тусклее. Дьюар, как завороженный, смотрел на них, делая маленький шаг вперед. Затем еще один. И еще, пока не оказался совсем рядом.


За годы обучения у Дэрейна он сталкивался с этим не раз, но в тот момент дыхание снова перехватило, поскольку эта находка превзошла все мыслимые ожидания. Не ходячие умертвия, не демоны – живые души томились в стеклянном сосуде, словно пойманные светлячки! Он видел их впервые. Дьюар поежился от того, какой холод его пробрал вместе с осознанием. Здесь, прямо у него под носом, творилась высшая некромантия, которая даже в книгах упоминалась урывками. Единственное, что Дьюар понял о ней – она опасна и бесчестна, потому что души, волей мага не способные обрести покой, даруют необъятную силу, но становятся все злее и злее.


В тот момент он не чувствовал в них враждебности. Наоборот, от духов, запертых в сосуде, исходила волна почти осязаемой тоски. Тоски, что грозила разорвать в клочья неокрепший разум, болью проходилась по венам, вызывала глубокую внутреннюю дрожь. Они молили о помощи. Без слов, но их чувства были намного громче и намного красноречивее, чем любая речь. Он не смог бы остаться в стороне. Острая жалость и жаркая, ослепляющая ненависть к наставнику затопили его до самых кончиков острых ушей. Никто не должен так обращаться с мертвыми! Его еще не успевшее закостенеть сердце требовало справедливости, и Дьюар не собирался противиться этому чувству. На удивление легко было открыть сосуд, вытащив пробку. Как будто открываешь всего лишь бутыль с вином – и заклинания, сдерживающие духов, не смогли остановить живых материальных рук. Огоньки хлынули наружу, подняв такой вихрь, что поставленная на край стола лампа моментально погасла, но Дьюар не остался в полной темноте: разлетающиеся духи все еще светились, теперь разогнав мрак даже в дальних концах комнаты. Они двигались быстро и беспорядочно, как радующиеся свободе птенцы, но все стремились к выходу, особо нетерпеливые – попросту просачиваясь сквозь стены, и стоявший посреди комнаты Дьюар ощущал все большее облегчение. Он впервые в жизни сделал нечто, заслуживающее внимания, нечто правильное – и гордился этим. Не остановила даже мысль о гневе наставника, который должен был обрушиться всей своей мощью с минуты на минуту.


Нечто подобное уже повзрослевший Дьюар ощущал, готовясь вновь переступить черту Грани. Еще несколько дней назад он об этом даже не мыслил, а теперь вновь принимал поспешное решение, преисполненный одного лишь стремления к справедливости.


***


Серое марево как будто ждало его появления, чтобы сразу же вцепиться липкими щупальцами, утопить в себе. Дьюар сделал шаг, другой, с трудом преодолевая сопротивление загранной реальности и с первого мига ощущая на себе пристальный взгляд. Глупо было бы надеяться, что Она не заметит вторжения – Она замечала все, только до поры никак не отзывалась на это. Юного некроманта вновь пропускали, не чиня серьезных препятствий, не воспринимая его как помеху. Тени собирались в клубящееся мутное облако, застилая глаза: он мог бы заблудиться, если бы здесь вообще имелись дороги или следы. Медленно и бесцельно тени брели по только им понятным траекториям, с виду ничем не отличимые друг от друга, сбивались в кучи и разделялись, походя на волны, гонимые капризным ветром. Дьюар шел меж них, не оглядываясь. Знал, что стоит посмотреть назад, на теплый огонь, что оставлен в комнате, и желание вернуться станет непреодолимым. Захочется бросить все, лишь бы вырваться из сетей чуждого мира, что, словно живой, выпивал силы, но делать это было рано – он пока еще не нашел того, за кем пришел.


Поиски начали казаться невыносимо долгими, особенно от того, что путь не имел никаких ориентиров. Песчинку золота отыскать в пустыне гораздо проще, чем в Загранье – живую душу среди тысяч, десятков и сотен тысяч умерших. Лица их были размыты, смазаны, и мало чем они внешне отличались друг от друга, все похожие на потухшие угли, на остов, подернутый серым пеплом воспоминаний. Дьюар искал среди них единственную живую искру, но и она уже угасала, теряла цвет, постепенно сливаясь с окружением – когда заблудший, наконец, попался на глаза, лицо его выглядело нечетким, черты истерлись, совсем как у местных духов, а свет в глазах, отличающий его, почти померк. Имрил обхватил колени руками и уставился в пустоту перед собой, словно находил в ней что-то, только ему видимое. Появления Дьюара он не заметил, даже не вздрогнул от прикосновения к плечу, а кожа его оказалась липкой на ощупь, все равно, что облепленной серой слизью – нехороший знак, хотя Дьюар толком не понимал, откуда это знает, просто чувствовал.


– Эй, Имрил? Ты слышишь? – голос прозвучал глухо.


Казалось, в полной тишине он должен разноситься с невероятной громкостью, но на деле был едва различим. Туман Загранья стремился поглощать даже звуки – вообще все, что попадало в него, живое и неживое.


– Имрил? – Дьюар попробовал еще раз, громче, но окрик потонул во все той же звенящей тишине, и ответа не последовало. Даже веки не дрогнули на лице полуэльфа, и сколько бы Дьюар его ни тормошил, это не помогало. Свет жизни все также медленно угасал.


В сероватой гуще толпящихся вокруг духов мелькнуло нечто чуждое. Дьюар и не разобрал толком, не успел – лицо, на миг выступившее из мглы, быстро в ней же и растворилось. Только кольнуло глубоко внутри одним предчувствием узнавания – слабым, недоверчивым. Чтобы среди бессчетного числа призраков, в зыбком мире без границ случайно встретить кого-то такого?.. Немыслимо.


– Что ты делаешь?


В отличии от его собственного голоса, звук этот разорвал густую тишину, ударил по ушам, словно изнутри врезался в череп. Противно затянуло под ложечкой. Дьюар отдернул ладонь, отшатнулся от Имрила, интуитивно выискивая говорившего среди духов и рваных клубов тумана. Этот голос был живым! Реальным, почти осязаемым, и это ощущение пробирало до мурашек.


– Кто ты? Покажись! – ответом стал хрипловатый смешок. Дьюар резко обернулся на звук и только тогда, наконец, увидел. И обмер от изумления.


Живые души в Загранье было легко отличить, они обычно светились с яркостью, подобной отсутствующему здесь солнцу, но собеседник слишком отличался и от живых, и от мертвых. Свет, который наполнял его, не походил на приятное золотистое сияние, которым представлялась жизнь, – это была чистая зелень. Кто-то, находящийся между Заграньем и земным миром…


Навязчивые молоточки стучали в висках, повторяя недавние слова наставника, и теперь уже без сомнения угадывалась сила – чужая, но очень знакомая, родственная своей собственной. Такая же тяжелая, холодная и несущая землистый запах, смешанный со сладковато-гнилостным ароматом прелых роз. Сила того, кто служит смерти.


Человек, от кого исходила эта аура, стоял совсем близко, хотя Дьюар и не замечал его, пока он сам не заговорил. Вероятно, не заметил бы вовсе, пожелай тот остаться невидимкой. Сила незнакомого мага пугала: Дьюар не мог определить, насколько она велика, а зеленоватое свечение меж тем разгоралось все ярче, охватив уже не только глаза, как поначалу, а большую часть фигуры. От этого черты его лица, и без того грубые, сделались еще резче, будто вытесанные из дерева, глубже обозначились морщины и рытвинки от оспы, покрывшие лоб.


– Уходи, тебе здесь не место, – властно велел голос. Таким тоном обычно говорил наставник, раздавая указания, и спорить с ним язык не поворачивался, но сейчас Дьюар все еще беспомощно оглядывался на до сих пор не очнувшегося Имрила, и желание возразить боролось в нем со вполне сознательным страхом. А вдруг незнакомый некромант разозлится за вторжение и попросту прихлопнет путающегося под ногами мальчишку? Все же о многих представителях их ремесла слава тянулась дурная, темная и липкая, как само пространство Загранья. Многие и оправдывали ее с лихвой, как сам Дэрейн Лардхельмский – даже с собственным учеником не церемонился, чужому Дьюар бы и вовсе не позавидовал.


Он отступил на шаг. Больше не мог – Имрил сидел слишком близко, не хотелось об него споткнуться и вовсе полететь носом вперед, и без того дрожь в пальцах выдавала затаенный страх.


– Не смотри так, ты все равно не сможешь его спасти, – незнакомец подошел ближе, глянул из-под сурово нахмуренных бровей. Его широкая тень полностью накрыла Дьюара – ростом он, пожалуй, даже превосходил наставника и казался внушительнее, хотя порядком старше: если лицо Дэрейна ничуть не изменилось с тех пор, как Дьюар впервые увидел его, не сохранило и малого отпечатка проскользнувших лет, то этот некромант выглядел действительно старым, пережившим немало невзгод.


– Этот бедолага уже совсем превратился в тень, видишь? Его тело доживает последние часы. А теперь прочь отсюда!


Дьюару не дали и слова вставить – а с десяток вопросов так и вертелся на языке, норовя соскользнуть – просто взяли за шкирку, как шкодного кота, встряхнули разок, словно желая вытрясти из дурной головы все смущающие ее глупости, и с завидной силой толкнули навстречу дрожащему в сером тумане огню лампы. Возвращение в собственное тело показалось резким и мутным, как затяжной нырок сквозь холодную, непроглядную воду.


***


Дьюар сидел на полу и мотал головой. В ушах страшно звенело, от чего он никак не мог хоть на миг сосредоточиться и понять, где находится – по Ту торону Грани или уже по Эту. До сих пор он видел вокруг только серость, но комната, что встала перед его глазами, имела углы и стены, вырастала из них множеством разнящихся очертаний, которые выглядели слишком материальными для туманных иллюзий. Серые стены давили своей тяжестью, нависали над головой, словно желая поглотить так же, как проклятый туман, из которого юноша только что выбрался, но шансов у них было все-таки меньше – они оставались совершенно твердыми и недвижимыми, как и положено каменной кладке.


Пока Дьюар обдумывал это, одновременно пытаясь как-то связать увиденное с тем голосом, что все еще эхом звучал в памяти. О чем он говорил? Понять никак не удавалось, слишком размыто и скомканно звучали его слова.


– Дьюар? Дьюар, ты слышишь?


Последний окрик буквально ворвался в душную комнату, развеяв густую серость, и этот голос, в отличие от услышанного в Загранье, был не только очень живым, но еще и знакомым. Дьюар узнал его раньше, чем сумел рассмотреть склонившееся лицо, обеспокоенное и сосредоточенное.


– Все хорошо? Ты кричал.


Оказалось, что Марелла сидела рядом, на полу, отчего-то сжимая его руку. От ладони до локтя пробежали горячие мурашки, и это было невообразимо приятно, вот только сказанное ею настораживало.


– Кричал? – переспросил Дьюар, тут же обнаружив, что голос его звучит сипло и чуть слышно, будто и в самом деле сорвал его недавним криком. Марелла подала благоразумно приготовленную кружку с каким-то теплым питьем – вкуса он не почувствовал, но говорить стало легче.


– Да, было слышно в зале. Я подумала, что тебе больно, но, похоже, все в порядке?


Подумав, он кивнул. Руки дрожали сильнее, чем в прошлый раз, перенапряжение и озноб били ощутимо, но теперь уже ожидаемо – Дьюар и не ждал, что будет легко. Искоса он бросил взгляд на кровать, где лежал больной, скорее желая просто убедиться, что предчувствие неладного не подвело, чем в самом деле надеясь увидеть Имрила пришедшим в себя. Тот некромант говорил слишком уверенно, чтобы ошибиться. В прошлый раз Дьюар очнулся от транса одновременно с мальчишкой, но теперь ничего не вышло – полуэльф все так же неподвижно лежал на смятой постели, даже его дыхание стало совсем тихим, незаметным, а кожа казалась еще бледнее – сейчас, лишенный красок, Дьюар видел ее просто белой. Червец успел здесь разгуляться еще до начала ритуала, из несчастного выпили все соки, причем, в буквальном смысле – наивно было надеяться на удачу.


Марелла, кажется, думала о чем-то таком же, потому что печально и молча склонила голову. Угольные рисунки на полу и разложенные четко по их границам кучки пепла ожидаемо вызвали удивление и вопросы, но Дьюар не успел придумать, что скажет ей насчет методов своего «лечения».


– Что это такое? Целитель из храма, которого приводил отец, использовал магию совсем иначе…


Он долго молчал. От необходимости что-то объяснять в груди нарастало необъяснимое раздражение, с которым пришлось усиленно бороться, чтобы не сболтнуть ничего резкого, о чем пришлось бы потом жалеть и извиняться. То ли проклевывающееся чувство вины и осознание собственного бессилия повлияли, то ли необходимость прикладывать старания к такой малости, как возможность вновь контролировать кажущееся тяжелым и чуждым тело, а может и все вместе. Он не чувствовал ничего, кроме опаляющего прикосновения к живому существу, и вся его сущность, подмороженная Заграньем, только на этом и сосредоточилась, так что хоть сколько-нибудь связно сложить слова не выходило, а вымученная фраза показалась жалкой и совершенно бессмысленной.


– Я же говорил, что не целитель, а маг. Все эти атрибуты необходимы, чтобы… Просто они нужны.


Дьюар дернулся было подняться, уйти, но теплая рука остановила его. Странно, но голос девушки не колебался, а пальцы сжимали все также – мягко, но крепко. Почти даже ласково. Не похоже, что она была сердита.


– Что бы это ни было, оно помогло Реми. Если об этом нельзя говорить, то ничего, я буду молчать. Только не бросай его вот так.


Впору стало позавидовать ее уверенности и горящей в ней надежде – Дьюар не чувствовал подобного даже отчасти.


– Делаю, что могу, – пожал плечами он. – Но моих знаний может и не хватить…


Дьюар осекся, кашлянул в рукав. Какая-то часть его души явно начинала оттаивать, и только поэтому он не решился повторить сказанного некромантом. Не мог даже прямо смотреть в глаза Мареллы, такие чистые и доверчивые. Невозможно вызвать в них горькое разочарование и остаться равнодушным, невозможно принести дурную весть, когда на тебя смотрят таким взглядом. Пусть лучше поймет сама или узнает от кого угодно, но не от него – Дьюар малодушно промолчал, внутренне злясь на себя и за этот почти обман, и за саму неудачу, сжал на миг тонкие пальцы и все же поспешно вскочил. Даже руны на полу оставил, не стерев до конца, только с одного угла размазал подошвой, решив, что и так сойдет. Хотелось поскорее уйти, мрачные думы подгоняли назойливой сворой.


***


Ноги сами несли его по длинной дороге, лишь бы подольше не попадаться на глаза наставнику. Дэрейн, конечно, вряд ли выразит хоть какие-то эмоции по поводу полуэльфа, его с самого начала не интересовала эта затея, но разговор ученика с тем некромантом мог бы здорово его взбесить, а Дьюар до сих пор не знал, как от него скрыть даже самую незначительную деталь. Тот словно видел насквозь, одним взглядом выворачивая и душу, и разум. Порой возникали сомнения, не владеет ли он еще и ментальной магией, хотя ни о чем таком он никогда не говорил.


Дьюар успел миновать несколько кварталов, пока сердце его начало утихомириваться и уже не стучало так бешено, как в момент сумбурного прощания с Мареллой. Одной из причин этому стало и то, что серая пелена, застилающая глаза, понемногу рассеивалась – отчего-то это происходило ощутимо быстрее, чем в прошлый раз, и пытливый ум, невзирая на бунтующие чувства, сам собой взялся за поиск ответа для возникшей загадки. Сделал ли некромант что-нибудь особенное, когда вышвыривал его из Загранья? Или же дело в том, что на поиски мальчика ушло больше времени, ведь тогда таверну Дьюар покинул почти в сумерках, а сейчас солнце еще не коснулось горизонта? Или же это все из-за Мареллы?..


Он споткнулся.


Пока мысли летели хороводом вокруг одного и того же волнующего вопроса, улицы сменяли друг дружку, и Дьюар неожиданно для себя понял, что вновь оказался там, где встретил Ирис. Увитая разукрашенными цветами дверь сейчас была захлопнута, но свет в окнах уже горел, и за ними то и дело сновали суетливые тени, готовясь к вечернему открытию.


Посещать подобные места Дьюар не собирался – чего доброго, еще и об этом наставник узнает, и быстро отвернулся. Он почти миновал дом, когда пришла мысль, заставившая помедлить. Холод, сковавший кончики пальцев, не спешил отпускать добычу, а предвкушение встречи с Дэрейном отнюдь не грело. Дьюар даже немного пожалел, что сбежал из таверны, но назад не повернул – там все равно ничего уже не сделать, никак не помочь, а болтаться под ногами и корить себя за неумение – еще более жалкое занятие. Не раздумывая, он поднялся на крыльцо и коснулся тяжелой колотушки.


Уже постучав в дверь, задумался было, как глупо выглядит, заглядывая без особой цели, но уйти все равно не успел: причудливые маки отъехали в сторону, приглашая в шумное помещение.


– О, новые лица! – обрадовался придержавший дверь юноша. Сам он выглядел даже младше Дьюара, но держался с полной естественностью, а из-за его плеча выглядывала невысокая любопытная девчушка.


Дьюар через силу улыбнулся, чтобы не выглядеть совсем уж чуждо:

– Мне бы увидеть Ирис… Она здесь?


Конечно, Ирис никуда не делась. Она встретила их на пороге вчерашней комнаты, еще не успевшая подвести глаза и даже слегка заспанная. Удивленно выгнула бровь.


– Вообще-то я еще не принимаю, – окидывая гостя взглядом, протянула она, – но черт с тобой, заходи. А ты, Вьюнок, будь хорошим мальчиком и раздобудь чего-нибудь поесть.


Проводивший Дьюара юноша хихикнул и убрался восвояси, оставив их в окутавшей второй этаж тишине. По большей части дом только просыпался и сбрасывал остатки томной дремы, вопреки тому, что остальной город понемногу завершал дела и, наоборот, готовился ко сну.


– И вот ты снова здесь, – улыбнулась Ирис, зажигая вторую лампу. Сумрак комнаты растворился в мягком желтом свете, сделав ее уютнее. – Не думала, что после столь поспешного бегства увижу тебя вновь, да еще в скором времени.


Дьюар почувствовал, как уши начинают гореть.


– Мне некуда идти, – нехотя сказал он, и вместо возмущения или смешка получил долгий задумчивый взгляд.


– Еще вчера ты живо напомнил мне моего сына Арвила, – почему-то призналась она. – Не смотри так удивленно. Думаешь, я не могу быть любящей матерью?


Вопрос огорошил. Дьюар не знал, что ответить, потому что обычно у людей не возникало желания откровенничать с учеником лардхельмского чернокнижника, но эта женщина вряд ли слышала о его наставнике и точно не предполагала, с кем говорит. До местных краев даже слава Дэрейна еще не добралась.


Ирис вздохнула, явно сожалея о том, что пришлось оставить своего ребенка и что вообще завела такой разговор, но эта печаль проскользнула только мимолетно и растаяла в очередной добродушной улыбке.


– Молодые люди вроде тебя приходят сюда, чтобы распробовать вкус жизни и главных ее удовольствий, а не когда выглядят столь потерянными и начинают клевать носом, едва переступив порог. Ты что, сбежал из дома, или у тебя проблемы похуже?


– Вовсе нет. Но я почти сбежал от своего наставника… То, чем он занят сейчас, мне не нравится, и я не хочу в этом участвовать.


Дьюар и сам поразился тому, с какой легкостью выдал правду. Или в самом деле отвечать на искренность столь же искренне всегда было просто и естественно, но ему не доводилось этого поверять раньше? А Ирис отчего-то негромко рассмеялась.


– Точно такой же непосредственный, как Арвил. Хорошо, ты можешь остаться, но не здесь. Пойдем, я покажу более подходящее место.


Он и не спорил. Дьюар не говорил всего, но после иссушающего силы ритуала ему ничего не хотелось так сильно, как просто выспаться. Он с готовностью последовал за Ирис, которая всучила ему лампу и решительно повела прочь из комнаты. Так они миновали лестницу, на этот раз спускаясь обратно, прошли по коридору первого этажа, резко завернувшему вбок, и остановились около небольшой двери. Ирис распахнула ее, пропуская Дьюара вперед, в душный полумрак маленькой комнатки.


– Она не для гостей, так что выглядит не ахти, зато никто не тронет, – на ходу пояснила женщина, распахнула скрипучие ставни на окне, чтобы впустить хоть немного свежего воздуха, и остановилась, уперев руки в бока.


При свете пристроенной на крюке лампы оказалось, что обстановка и в самом деле едва ли не более воздержанная, чем на постоялом дворе – кровать обычная, узкая, с шерстяным одеялом, да большой сундук у ее изножия, ничего более. Но даже в этом скудном убранстве проскальзывала некоторая обжитость и касание женской руки, чего так не хватало и башне наставника, и большинству тех съемных комнат, в которых Дьюару доводилось ночевать во время путешествий. Аккуратно вышитая занавеска прикрывала окно, легкая гирлянда из золотистой соломки свисала с потолка, неумелый, но забавный и сделанный с душой рисунок трех длинноухих зайцев красовался на выцветшей крышке сундука.


– Сиди здесь тихо, щеколду изнутри закрой, – наставляла Ирис торопливо. – Раньше утра меня не беспокой. Если захочешь уйти, пользуйся черным ходом, вон там, за кухней. Переночуешь и возвращайся к своему наставнику, не дури – учиться надо, какое бы ни было ремесло, а все лучше… Ну ладно, некогда.


Прощаться она не стала, упорхнула – только цветные юбки в двери мелькнули. Ответа не дождалась, хотя смотрела при этом, будто и в самом деле ждала чего-то, надеялась, но волю своим надеждам не давала, не осмеливалась. Дьюар не понял этого, хотел было спросить, но не смог придумать, как, и просто последовал совету: затворил дверь и, не раздеваясь, плюхнулся лицом в подушку. Сон пришел моментально, кажется, еще раньше, чем он успел закрыть глаза.


***


Удивительно, но отзвуки далекой музыки нисколько не мешали ему. По обыкновению Дьюар спал плохо, постоянно прислушиваясь к шагам наставника, предпочитавшего ночное время для многих дел, к карканью воронов, приносивших Дэрэйну письма, и негромкому перезвякиванию склянок с зельями. Особенно сейчас, когда Дэрэйн готовился уничтожить разгулявшегося в городе некроманта, все это приобретало нездоровый характер. Этажом выше ходили и пели на разные голоса, смеялись, возможно, даже плясали, но все это беспокоило меньше, чем ощущение творящейся под боком магии – не просто некромантии, а чего-то более темного и глубокого, чем Дьюар когда-либо знал и чему не мог еще подобрать названия.


Он проснулся слишком рано. Последние голоса еще не смолкли, нестройно бренчала домра, а двери то и дело хлопали, выпуская задержавшихся гостей. В комнатке к этому времени стало совсем холодно, сквозняк из приоткрытого окна полностью задул угли в маленьком очаге, и Дьюар ощутил, как продрог, но это уже не было холодом Загранья – всего лишь обычной рассветной прохладой, в некотором роде даже приятной. Отголосками вчерашнего дня осталась опустошенность, которая часто приходит на смену сильным чувствам; он не терзал себя более укорами, но и не видел смысла в дальнейших стараниях, раз плоды их оказались столь скудными.


Дьюар ушел почти сразу же, не желая злоупотреблять гостеприимством и попадаться кому-либо на глаза. Оставил на кровати несколько монет, прокрался к незапертому черному ходу, который показывала Ирис, и с головой окунулся в туманную утреннюю хмарь, пологом завесившую город, будто нырнул в нее с разбега.


За прошедшую ночь на дорогах растеклись широкие лужи, мутными зеркалами отражая стены и крыши ближайших домов. Дьюар даже подумал, что этим утром из-за густой пелены и серых потеков улицы напоминают Загранье, только в них все равно больше цвета, пусть это и цвет рыже-бурой грязи на дне канав, и, несомненно, больше звуков. Шел он быстро, поглядывая по сторонам и задерживая взгляд на табличках лавок, что попадались все чаще по мере приближения к центральным улицам. Большинство из них оставалось еще заперто, но на двери зелейника замка как раз не было, и Дьюар собрался пойти к нему. Простенькая деревянная шкатулка, извлеченная из кармана, сулила хоть и небольшую, но все-таки прибыль – вытяжки из трав, в изобилии встречающихся на лардхельмских болотах, здесь считались редкостью и от того ценились. Жаль, осталась последняя… Дьюар покачал на ладони шкатулку, раздумывая, стоит ли продавать ее сейчас или лучше приберечь на обратный путь. Деньги у него заканчивались, но другого способа заработать он пока не знал – лишь продавать травы да несложные зелья, пока наставник не видит, чем занят ученик. Он уже почти решил, когда позади зашлепали чьи-то сапоги. Человек не скрывался, и Дьюар не думал обращать на него внимание, но на плечо бесцеремонно легла тяжелая ладонь.


– Что ты творишь, мальчишка?


Голос звучал грубее и глуше, чем он помнил, но стоило обернуться, и Дьюар невольно попятился, сразу же узнав лицо незнакомца.


– Всего лишь иду в лавку и очень спешу. Пустите!


– Брось, ты понял, о чем речь. Прошлым вечером ты был там, где тебе быть не следует еще очень долго.


Рука не разжималась, напротив, сделалась еще жестче, а хватка – крепче, почти до боли сжимая. Безвыходность ситуации придавала неожиданные силы, хотя сердце бухало в ушах подобно тяжелому колоколу, отмеряющему последние мгновения перед казнью.


– Я пытался исправить то, что сделал ренегат… То есть, вы сделали, да? За что вы с ними так? Разве все они настолько провинились?


Некромант недобро прищурился. В этом взгляде действительно угадывалось сходство с наставником, и оно не сулило ничего хорошего.


– Они не должны были пострадать, но это необходимость. Тебе не понять, и я позабочусь, чтобы ты больше не мешал.


Жрецы Светлой Магдары утверждают, что у некромантов нет души, потому что жизнь их и смерть в руках безликой госпожи, но если бы на самом деле душа у него была, то сейчас бы превратилась в крохотный комочек страха, трепещущий где-то под ребрами. Дьюар всерьез поверил, что его убьют на месте, в голове помутилось, и он не почувствовал тончайшую нить магии, которая протянулась к нему от некроманта, опутала и погасила свет в глазах. Только шкатулка глухо стукнула, выпав из обессилевшей руки, раскрылась от удара о камни, и из нее выкатился маленький глиняный бутылек, утонувший в мутной луже.


***


Дьюар долго приходил в себя, не понимая, где очутился: голова кружилась, и в плывущей картине мира смутно угадывались грубые деревянные стены. Незнакомые. Понадобилось время, чтобы проморгаться как следует, но даже после этого ничего не сделалось яснее, вокруг обступала полутьма. Сквозь узкие щели между досками просачивались тонкие нити солнечного света, рассеивались золотистой пылью, лишь сгущая тени по краям. Воздух полнился тяжелым запахом птичьего помета и перьев, под ногами шуршала солома, а вдоль стен угадывались очертания насестов. В отгороженном углу поквохтывала на гнезде наседка, окончательно подтверждая, что нежданной тюрьмой оказался чей-то курятник.


– Не может быть, – пробормотал Дьюар, после недолгого осмотра вновь опускаясь на примятое сено.


Проверять дверь он даже не пытался, очевидно, что та была надежно заперта. Однако же, он все еще оставался жив и даже не пострадал… Впору было бы порадоваться удаче, если бы Дьюару моментально не пришли на ум те жуткие темные ритуалы из записок наставника. Они требовали принесения особых жертв, и его тут же бросило в холодный пот.


– Нет, нет, – он нервно запустил пальцы в волосы. – Так не может кончиться, не должно… Проклятье!


Робкое кудахтанье в тишине сарая стало для него ответом, единственным, который вообще последовал.


Не в первый раз Дьюар оказывался заперт в темном и тесном помещении, от того ему живо вспомнился подвал старой башни, почти склеп, где оставлял его наставник за провинности. Холодная сырость, не в пример сухости курятника, обволакивала со всех сторон, но самое худшее – в ней скрывались неупокоенные духи, высасывали силы, заставляли чувствовать всю свою боль, накопившуюся за долгие годы бесплотного скитания, страх, отчаянье, подчас сводящее с ума. Всякий раз справиться с ними бывало все труднее – Дьюар просто не умел еще изгонять их полностью, лишь отгораживаться, вытесняя из своего сознания, но и на это требовалось все больше сил.


Здесь же не тревожил никто. Дьюар ощущал недавнюю смерть где-то неподалеку, но она не оставила в мире живых обиженных или скорбящих душ, которые могли бы навредить. Всего лишь мирный уход – от болезни в городе умерло уже так много жителей, что этот стал лишь очередным и не более того. Дьюар отрешенно следил за тонкими полосками света, разлетевшимися под дверью. Сочащиеся сквозь щели в досках солнечные лучи затеяли медленный танец, дрожали и плавали от того, как ветер качал ветвями снаружи. Но вдруг пропали. Дьюар встрепенулся. Хоть говорил он и сам с собой, его слова не остались незамеченными: кто-то подошел к двери по ту сторону, заслонив свет, кто-то не очень высокий, потому что сверху над дверью тоненькая нить солнца продолжала гореть…


– Кто там? – нерешительный вопрос послышался после некоторых раздумий. – Твой голос…


После этого Дьюар просто не смог бы усидеть на месте при всем желании. Свобода замаячила так близко, что он подскочил и, не помня себя, кинулся к двери.


– Марелла?! Открой, Марелла!


Ожидание растянулось до невозможности. Минуло несколько ударов сердца, звонкими ударами колокола отдающихся в висках, пока, наконец, не лязгнул ржавый засов. Пришлось зажмуриться, потому что дневной свет показался слишком ярким после пребывания в полумраке, а затем Дьюар рассмотрел встревоженную девушку, глядящую на него так, будто он сам призрак. В душном воздухе повисло молчание, такое тяжелое и гнетущее, что могло бы придавить обоих.


– Дед сказал, что поймал вора и запер его здесь, чтобы потом передать страже… – наконец, произнесла девушка. В руках она держала пустое ведро, с которым не иначе, как шла к виднеющемуся за ее плечом колодцу и только по невероятной удаче расслышала знакомый голос. Дьюар готов был благодарить за это хоть богов, хоть саму Безликую: любого другого он не надеялся бы убедить, но с ней в сердце ожила надежда.


– Марелла, это не так! Подумай, какой я вор? – Стало почти обидно от такого заявления, но долго думать о том, как успел записаться в преступники, он не мог, уж слишком его беспокоило другое… В голове совершенно не укладывалось, что у такой светлой, чистой девушки в родственниках может быть чуть не уничтоживший город некромант. Хуже – чуть не убивший собственного внука! Дьюар вдруг представил, что и у его наставника где-то может быть сын или дочь, или даже внуки… Эта мысль показалась настолько абсурдной, что он затряс головой.


– Неужели тот старик и правда твой дед? Ты говорила, что присматриваешь за таверной одна…


– Да, они не ладят с отцом… – Марелла не ждала вопроса и заметно растерялась. – Он пришел помочь, услышав про Имрила. Твое колдовство не сработало! Ты знал об этом? То обещание…


Она не сдержалась – по щеке скользнула стремительная слезинка, оставив мокрую дорожку, за ней последовала вторая. Голос Мареллы надломился на последней фразе, и на какой-то миг даже в скудном освещении стало заметно, как припухли и покраснели ее веки, а затем девушка всхлипнула довольно громко.


– Я думал, что смогу. Правда, думал, мне казалось, что все значительно проще, и я не знаю, как оправдать это… Марелла, мне очень жаль.


Ее слезы пробудили страх, но совсем иного рода, чем раньше – Дьюар просто растерялся, желая как-нибудь утешить, но не находил слов, хотя бы отчасти способных на это. Он был готов сделать очередную глупость, если бы девушка не сумела взять себя в руки. Только спросила шепотом:


– Почему так? Ведь с Реми все получилось, он выздоровел с первого раза. А тут… В чем разница?


– Твой брат еще ребенок. У него больше жизненной силы, понимаешь? Взрослые, кто много прожил, слабеют раньше… Я должен был помнить об этом, но мне никогда не приходилось делать подобное.


Она не ответила. Кивнула, что понимает, но не смогла сказать вслух о прощении – только о том, что он может уйти.


– Было ошибкой запирать тебя здесь, я скажу…


Свобода поманила совершенно бессовестно, практически показала все свои прелести, и не дала даже прикоснуться, испарившись в последний миг.


– Что ты там хотела сказать? – Высокая фигура загородила весь проем открытой двери, и старик вошел, чуть наклонив голову под узкой притолокой. – Верно говорят, что Безликая куда сама не поспеет, туда бабу пошлет.


От него по-прежнему не пахло смертью или силой, Дьюар специально старался уловить хоть что-то, но словно натыкался на глухую стену из цельного гранита, непреодолимую – почти осязаемую.


– Дедушка… Я знаю его, он не вор, – Марелла и сама стушевалась, голос ее потерял уверенность и вместо печального стал опасливым. Было, от чего, потому что старый некромант и внучку одарил отнюдь не ласковым взглядом.


– Приспичило же тебе сунуться, глупая девка. Не хотел тебя трогать… Ладно, будешь сидеть здесь, и тихо, потом выпущу. А ты, ушастый, пойдешь сейчас со мной, там уже все готово, не беда, что день на дворе. Или хочешь, чтоб она вместо тебя пошла?


– Дед, что ты делаешь?

– Не хочу. Одного своего внука ты уже чуть не убил, оставь хотя бы Мареллу.


Они сказали это одновременно, перебивая друг друга, и только каким-то чудом девушка поняла, что произнес Дьюар. А затем посмотрела так удивленно и испуганно, что он пожалел о вырвавшейся фразе.


– Реми не случайно заболел? И Имрил тоже? Дед, ответь!


– Хватит языками молоть, – некромант крепко схватил Дьюара за предплечье и дернул к двери, на ходу добавив: – А твоего брата лучше бы и вовсе не было. Или забыла, как мать умерла, рожая его?


Всхлипывающая, растерянная девушка осталась по ту сторону закрывающейся двери. Дьюар смотрел, как тяжело ползет ржавый засов, и почему-то ловил себя на мысли, что беспокоится о Марелле даже больше, чем о себе.


***


Кто бы мог подумать, что можно пройти половину города и никого не встретить по дороге? Дьюар все время оглядывался, выискивая хоть кого-то, способного если не помочь выпутаться из опасной истории, то по крайней мере отвлечь некроманта, и натыкался взглядом лишь на голые стены. Даже окна домов в большинстве оказались наглухо закрыты ставнями, а по улицам не таскалось ни одного самого вящего пьяницы.


– Не надейся, – словно прочитав его мысли, усмехнулся старик. Дьюар так и не узнал его имени, да, по правде, и не хотел знать, ему достаточно было чувствовать железную хватку на своем локте и пристальный взгляд. – Эта часть города больше всего пострадала, так что тут тебя не услышат.


Как будто в унисон угрожающим словам, где-то неподалеку завыла собака – тоскливо и протяжно, практически на одной ноте. Дурной знак… Только вот Дьюар сейчас едва ли мог представить что-то более дурное, чем уже случившееся, и напрасно было храбриться, если колени предательски дрожали от страха, заставляя на ровном месте спотыкаться.


Они вышли к заброшенной кузнице. Она и вовсе красовалась наглухо забитыми окнами и таким запустением, словно покинули ее много лун назад, а все, что плохо лежало, растащили нищие. Но не вид умирающего дома пугал, а то, что раскинулось прямо перед ним, на выбеленных ветрами плитах двора. Тщательно вычерченный узор, намного сложнее и больше тех врат, через которые сам Дьюар входил в Загранье, поблескивал еще не просохшей кровью. В центре высился опутанный цепями столб, молчаливо и стойко дожидался не первой уже жертвы, и как бы эта жертва ни хотела сбежать, ей не удалось бы вырваться.


Стоило ступить за ограду, как волна чужой силы, сдерживаемая невидимым барьером, наконец, окатила всей мощью. Дьюар пошатнулся, с отвращением отгораживаясь от нее – сила отдавала запахом падали, настолько правдоподобным и насыщенным, что до тошноты забивал нос и горло. Вдобавок ко всему закружилась голова.


– Что за ритуал тут будет? – Дьюар крутил головой, стараясь сосредоточиться на узоре и припомнить, видел ли он похожее прежде. Вместо ответа старик грубо пнул его под колено, заставляя плюхнуться рядом со столбом и быстрым, отточенным движением закрепляя цепь.


– Для тебя уже неважно, малец.


У ног скакали радостные солнечные зайчики, облизывая сапоги и насмехаясь над собственным противоречием происходящему. Их отбрасывало зеркало в овальной раме, большое, ценой в целое состояние, что стояло на месте пересечения двух замысловатых символов. В нем Дьюар видел, как взлохмаченный седой мужчина возится позади, до боли стягивая руки, так, что и пальцем не пошевелишь. Мутноватое отражение накинуло некроманту лишних годов, углубило морщины на лице, но силы ему все еще было не занимать. В довершение рот заткнули какой-то сальной ветошью, горло сдавило и стало невозможно вдохнуть. Дьюар закашлялся, так и не сумев выплюнуть тряпку, а потому дальнейшие действия старика остались без его внимания до тех пор, пока не удалось более-менее справиться с собой.


Рядом появилось тело. Взгляд лишь мельком отметил, как некромант его принес, положил с неожиданной аккуратностью. Сквозь саван не понять, мужчина там или женщина, а от тумана в голове, нагнанного таким количеством чужой силы, Дьюар даже не мог разобрать, живо оно или только недавно умерло – переплетались нити и запахи в один большой непонятный клубок, какой и дня не хватит распутать. Некромант возле этого тела долго возился, готовил, нашептывал какие-то наговоры и предзаклятья – еще не настоящую магию творил, но уже часть ритуала. Со всем этим Дьюар только еще больше запутывался и не мог взять в толк, какой же цели тот добивается, хотя следил со всем вниманием. Недавний страх, будоражащий кровь, сбежал перед началом самого действа, рассеялся мелкой пылью, обнажив удивительное, ненормальное спокойствие. Даже вид ножа – старого, с треснувшей рукоятью и потемневшим от возраста лезвием, но до сих пор завидной остроты – не тронул никаких струн в душе. Только очень хотелось пить и блевать, почему-то одновременно.


***


Волна совершенно иной силы накатила внезапно, срывая барьеры вокруг двора и разрушая вязь уже начатого ритуала. Это произошло так внезапно, что оба участника не успели ни приготовиться, ни даже разобрать, откуда именно пришел удар. Некромант схватился за голову, выгнулся, вместе с чем на его лице проступила гримаса боли и досады.


– Нашел все-таки! – прохрипел он, натужно стараясь подняться с колен. Откат собственной прерванной магии ударил по нему достаточно крепко, чтобы на время выбить дух и ослабить.


Дьюар же завертел головой, пытаясь найти источник той новой силы. Он узнал ее, просто не мог не узнать: с самого детства она ощущалась рядом запахом горькой полыни. И в самом деле, отражение Дэрейна возникло в зеркале: тот, не таясь, прошел через ворота, небрежно наступил на вычерченные кровью знаки.


– Искал бы дольше, но ты сам показал дорогу, когда приволок сюда моего ученика. Неужели не знаешь, что Безликая не любит, когда ей приносят в жертву ее собственных слуг?


– Может, и так, но мне нужен его дар, чтобы закончить начатое, – признался старик. Он тянул время, насколько мог, пока сам лихорадочно выискивал пути отступления. – Простой жертвы тут будет мало. А может… ты держишь мальчишку, чтобы самому это сделать?


Дьюар вздрогнул, потому что наставник не ответил. Ни согласием, ни отрицанием, вообще никак, а это моментально заронило семена сомнения. Конечно, он не ждал, что Дэрейн придет лишь за тем, чтобы выручить его из беды, но речи о даре… Неожиданные и пугающие, они не задели наставника, но начисто сбили с толку ученика. Дьюар сначала отрешенно наблюдал за тем, как усмешка сползает с лица старика, как оно искажается еще больше, а из ушей и носа начинает сочиться кровь, и только затем смекнул, что именно происходит.


Не было ярких вспышек света, огненных шаров и раскатов грома, совсем иначе шло противостояние двух магов, стихия которых – Смерть. Им даже слова не требовались, обоим хватало опыта, чтобы управлять силой мысленно, и такая тишина повисла над заброшенным двором, словно куполом накрыло. Дьюар даже собственное дыхание слышать перестал, ощутив себя в сгустившейся пустоте: есть он, есть шершавый столбик за спиной, о который трутся связанные запястья, есть твердый клочок земли, а дальше – ничего. Бушующая вокруг сила сметала все, давила на виски и заставляла чувствовать собственную ничтожность. Резко похолодало – не так, как в Загранье, но очень похоже – даже воздух застыл и дышать сделалось больно, а кто все-таки побеждает никак было не понять.


В какой-то момент Дьюару показалось, что запах падали становится сильнее. Он вновь попытался освободиться, только представив, как старик, если победит, продолжит начатое, но вновь потерпел неудачу перед железной цепью. С простой веревкой он бы еще справился, но это… Не пережечь искрой, не перетереть. Оставалось только ждать, ведя внутреннюю борьбу с сосущим под ложечкой страхом.


Как хлысты сталкивались потоки силы, норовя сломать и уничтожить друг друга, все нарастала между ними ярость. Дьюар даже зажмурился, стараясь сделаться как можно незаметнее – лишь бы не задело. Ему было достаточно просто ощущать отголоски происходящего, которые и сами били по нервам – впервые он видел, чтобы магию мертвых использовали на живых, и ни забыть, ни передать словами этого было невозможно. В конце концов разгорелась настолько мощная вспышка магии, что он перестал понимать происходящее. Закружило и завертело вихрем ощущений, сбило с толку, перед закрытыми глазами вспыхнула россыпь цветных огней. Тяжело, не в свой срок расставался с жизнью некромант – темная, густая обида растеклась в самом воздухе, в земле, в каменных плитах двора. Горше и тяжелее, чем ощущалось, когда Дэрейн водил ученика посмотреть на повешение воров, даже чем в тот раз, когда младенец умирал на второй день своей жизни, и уж тем более не сравнимо с тихим уходом стариков.


Виски ломило от огромного количества некро-энергии, что выплеснулась совсем рядом, Дьюар не знал, куда от этого деться. Некоторые люди считали, что именно она и дает силу некромантам, но как же они ошибались! Она была скорее тем, что отнимает. Казалось, прошла вечность, прежде чем он решился открыть глаза и оглядеться. Мир отказывался замечать, что произошло. Сидя с закрытыми глазами, Дьюар представлял, что от двора и камня на камне не должно остаться, но первым, что он увидел теперь, было солнце и зеленеющая молодая трава.


– А, ты очухался? – не поворачивая к нему головы, проворчал Дэрейн.


Наставник выглядел усталым, но вполне невредимым, и сидел на корточках у завернутого в саван тела, того самого, что должно было стать главной частью ритуала. Старику повезло меньше: его тело, иссохшее до состояния мумии, лежало в стороне, кожа потемнела местами до черноты, а все лицо заливала кровь.


– Воскресить дочь в чужом теле, додуматься же надо… – бормотал наставник, вновь перестав обращать внимание на до сих пор связанного ученика. Дьюару даже показалось, что его так здесь и оставят, но это предчувствие не сбылось, и наставник, вдоволь налюбовавшись на тело, подошел к нему. Цепи звякнули, высвобождая затекшие руки.


– Я предупреждал, что не буду спасать твою шкуру, – напомнил Дэрейн. – Хотя в этот раз сделанная тобой глупость оказалась даже кстати…


Дьюар старался не обращать внимания на то, что его использовали как наживку и почти успешно – по крайней мере сумел выдавить что-то вроде благодарности, когда, наконец, вытащил кляп и отплевался. Поначалу во рту словно кошки нагадили, но это ощущение быстро вытеснили навязчиво вертящиеся в голове вопросы. Они скреблись в череп отточенными коготками, постоянно напоминая о себе и вызывая беспокойство.


– Наставник, это правда, что можно забрать дар другого мага? – стараясь скрыть нервозность, начал Дьюар.


– Правда, но это еще не твоего ума дело.


Дэрейн не был настроен на лекции, даже на какие бы то ни было сносные объяснения, и приставать к нему в таком настроении Дьюар никогда не решался, однако от резкого ответа стало еще беспокойнее. Он брел позади наставника, специально держась на некотором расстоянии, чтобы остаться со своими мыслями наедине. Мысли при этом упорно разбегались. Тем страннее оказалось смотреть на все еще живущие своими привычными жизнями улочки, когда они миновали полузаброшенный квартал и двинулись назад более прямой дорогой. Никто здесь не догадывался о битве между магами, никто не предполагал, что у болезни есть особый источник, и знание всего этого представлялось бременем, заплечным мешком с камнями, который нельзя бросить. Только одно в эту минуту возвращало к реальности и побуждало невольно ускорять шаг: Марелла. Дьюар спешил вернуться к ней и успокоить, при этом еще не зная, что скажет, как сможет объяснить смерть колдуна, не раскрывая спрятанной в том самом мешке правды, но всякий раз, думая о ней, он чувствовал едва знакомое и невероятно приятное тепло на сердце.


В оформлении обложки использованы фотографии с https://pixabay.com/ по лицензии CC0