Константин Томилов
Обожжённые Солнцем

"И сказал Сидящий на престоле: се, творю всё новое. И говорит мне: напиши; ибо слова сии истинны и верны."

(Откровение Иоанна Богослова; гл.21; ст.5)

(Эта Страшная Сказка посвящается моему Ангелу-Хранителю)

"Она придёт. Она обязательно придёт", – думал, обливаясь потом, с болью преодолевая каждую, вытесанную  в гранитной скале, ступеньку, молодой офицер одетый в парадную гвардейскую форму, – "это – Наше Место, место: где мы, первый раз увидели друг друга; где я, преодолевая тошнотный страх признался ей в своих чувствах; где она, смелая и решительная, сама поцеловала меня…"

Преодолев последнюю ступень, Александр глубоко вздохнув и выдохнув, постукивая деревянным посохом по плоским камням, кое-как доковылял до укрытой в тени, нависающих над ней кустов можжевельника, скамейки. В изнеможении шлёпнувшись на, отполированную задами влюблённых парочек, половинку древесного ствола, облегчённо вздохнул. Потом посмотрев в даль, туда, где неспешно скатывался в золотисто-лазурные воды раскалённый шар, суетливо, как нашкодивший мальчишка, спрятал за спину "боевой костыль", снял с чёрной повязки, правой рукой, покалеченную левую, быстро сдёрнул ткань с шеи и спрятал её в карман. Аккуратно поправив, поставив ровно, раненную ногу, поморщившись от боли, успокоил сам себя: "Хорошо, что "парадка" чёрного цвета, даже, если кровь просочилась сквозь бинты, и, сейчас, брюки намокнут от неё, всё равно не будет заметно…" Ещё раз глубоко и сильно вздохнув, втянув в себя пропитанный солью и йодом, пронизанный горячими пряными запахами вечереющий, остывающий летний день, стал терпеливо ждать.

"А вдруг нет? Ты же знаешь какая она гордая, какая обидчивая, какая ревнивая", – запищал внутри лукавый голосок, – "и если бы ещё она ревновала только к другим женщинам…", – укоризненно покачал головой молодой мужчина.

(—Я убью тебя!!! – смуглое, прекрасное личико Моники, исказилось от разрывающей её сердечко ярости до безобразия, до неузнаваемости, – я убью тебя и себя!!! И её, я тоже, убью!!!

И после, успокоенная его искренним покаянием:

–Милая моя, родная, единственная моя! Да у меня даже и в мыслях ничего такого не было! Чего это ты сама себе навыдумывала?

Плача:

–Любимый мой! Прошу тебя! Следи за собой, не подавай мне ни малейшего повода к этому, я ведь, иногда, сама себя боюсь, не понимаю даже ‐ что со мной происходит!)

"Она ведь ревнует тебя ко всему, вообще ко всему. А если б ждала, то уже на причале бы встретила. Не может быть такого, чтоб не знала от нашем возвращении. Вон ведь, весь этот городок высыпал на берег когда бриг причалил и с борта начали выгружать сначала носилки с раненными, а потом…, потом наспех сколоченные корабельными плотниками гробы. Так что зря, наверное зря, ты сюда карабкался, зря только мучился преодолевая нестерпимую боль…, она не придёт, она обиделась…, и правильно! Потому что, ты обещал, что никогда её не оставишь, что вся твоя жизнь, без остатка, принадлежит ей и только ей! А сам…, бросил её…, пошёл, на верную гибель…, добровольно. Она наверняка знает (наверняка нашлись "добрые люди") о том, что полковник зычно гаркнул перед, освещённым зыбким пламенем факелов, строем:

–Только добровольцы!!! И, из добровольцев, только те, которых я сам отберу!!!

А ты "герой", конечно "герой", в числе первых, ринулся, на "подвиг". А почему?" – возражая сам себе, – "почему на "подвиг"? И в первом ряду, в строю, я, потому и…, да и вообще все же, вслед за мной, добровольно…

Да ладно, уж куда там все! Говорят, примерно две трети на месте остались, не решились сделать ни одного из трёх шагов вперёд, когда, сразу после зачитанного перед строем приказа, осознали с чем придётся столкнуться. Вспомни, как Жорж, опустив голову, избегая твоего взгляда:

–Алекс, я не трус! Ты же меня знаешь! Но тут такое! Прости…, прости, брат…

Так что, не жди, не придёт она. Как она сможет простить тебя? Да и зачем ты ей? Она из богатой семьи, а ты? Нищ и гол. И спишут, наверняка отправят в отставку после этих ранений. Так что, не нужен ты ей, совсем не нужен…"

Она пришла когда небесное светило, коснувшись сиреневой  дымки моря, начало сливаться с ним в "страстном поцелуе". Запыхавшись сбегая по ведущей сверху, от расположенного по другую сторону горы отцовского имения, тропинке, отстегнув закрывающую лицо до самых глаз ажурную, полупрозрачную ткань, не глядя на него, раздражённо попинывая прилипающие к ногам длинные, до земли, юбки, подошла и села в полуметре от него.

–Я не буду плакать, – прошипела, сквозь судорожно стиснутые зубы, – я не буду из-за тебя плакать, ты недостоин этого, ты не сдержал своего обещания данного мне.

"О, Господи! Какая же она красивая!" – Александр ни на мгновение не мог отвести взгляд от точёного, классического профиля, – "она невозможно, божественно красивая!"

Не отрывая глаз от одинокой слезинки серебряной бисеринкой скатывающейся по смуглой щеке, тихо прошептав:

–Не плачь, Моника, конечно не плачь, любимая моя, – нежно-просяще взял в ладонь изящную холёную ручку, поднёс к губам и поцеловал.

–Любимый мой!!! – взвыла девушка. Рванувшись, прижавшись к нему всем дрожащим от рыданий тельцем, закрыв глаза с льющимся из-под век потоком слёз, зачмокала губами по щекам, глазам, лбу, носу, губам, подбородку, – люблю!, люблю!, люблю тебя!, милый мой!, родной мой, ненаглядный мой!, единственный!

Блаженство продолжалось недолго, секунд пять-шесть. Потом, резко оттолкнув от себя мужчину, Моника, закрыв ладонями лицо, запричитала как, похоронившая единственного ребёнка, мать:

–Уходи! Не прикасайся ко мне! Как ты мог?! Как ты мог бросить меня? Ты обо мне подумал тогда? Ведь ты же мне обещал! Ты же мне сказал, что вся твоя жизнь принадлежит мне и только мне! Ты меня обманул!

–Моника, только о тебе я тогда и думал, – ласково проговорил Александр, терпеливо поглаживая, здоровой рукой, худенькое, обиженно-капризно подёргивающееся плечико девушки.

–Не лги мне!!! – яростно взвизгнувшая Моника стукнула маленьким кулачком прямо по забинтованной ноге.

Александр, охнув, приподнялся на скамейке.

Мгновенно всё осознавшая, посеревшая от испуга девушка поднесла к самым глазам намокшее от крови ребро ладони:

–Что это?!… О, НЕТ!!! – упав перед возлюбленным на колени, Моника, молитвенно сложив руки перед грудью, заскулила, – прости! Прости меня!

–Да перестань ты, – успокаивающе забормотал Александр, – ничего страшного, это просто царапина, мне совсем и не больно, перестань, – потянув правой рукой девушку за рукав, попытался поднять её с колен, – и с рукой тоже ничего страшного, всё нормально, – испуганно затараторил скороговоркой, увидев как Моника, округлившимися от ужаса глазами, пристально рассматривает безжизненно лежащую на бедре левую руку.

–И вообще, – суетливо поднимаясь со скамейки, ненавидя сам себя за малодушие, не глядя на вставшую с колен, строго и стройно выпрямившуюся девушку, – прости, не надо было мне сюда сегодня приходить…, только напугал тебя…, прости…, пойду я…, прости…, да и ранения эти ерунда, как у нас говорят "до свадьбы заживёт".

"Ох, Господи, что я такое говорю? Да какой свадьбы? Чего ещё это такое? Ох и язык мой, враг мой," – мотал головой Александр, уклоняясь от взгляда пристально глядящей в его лицо девушки.

–Саша, – от неземной нежности, как будто истекающей из чёрных как южная ночь глаз Моники, у мужчины закружилась голова, – я знаю – за Чем ты сегодня сюда пришёл. В парадной форме. Я согласна. Я буду твоей женой. Я буду тебе хорошей женой. Я – Обещаю.

***

Проникающая, через единственное окошко каменного домика, прохладная предрассветная свежесть ласкала, разгорячённые безсонной ночью, тела новобрачных.

–Моника, ну перестань, перестань уже, хватит уже реветь, – ласково бормотал Александр успокаивающе поглаживая спину, прижавшейся к нему всем тельцем, возлюбленной, – зажило же, и рука почти нормально работает, – подвигал левой, покрытой ужасающими шрамами рукой, – и нога тоже, уже почти и не хромаю, – попытался дрыгнуть правой, обнимаемой бёдрами жены, ногой.

–Ну, ты! Не хулигань! – хихикнула, вытирая слёзы, Моника, – не делай так, а то я, опять, на тебя "нападу".

–"Нападай"! Я "готов", – попытался шутливо выпятить грудь, "поверженный", прижатый женщиной к постели, муж.

–Ой, да ну куда там, – ласково зашептала губы в губы, глаза в глаза, Моника, – тоже мне "герой"! Только что "капитулировал", полностью "сдался" мне "в плен", – нежно, слегка, коснувшись, распухшими от страсти губами, губ возлюбленного, опустив голову ему на плечо, замурлыкала прямо в ухо, – мой ты теперь, только мой, никому тебя не отдам, никуда больше от себя не отпущу…

"Ну да, так и есть, как ляпнул тогда своим дурным языком, так до самой свадьбы и заживало," – покосился Александр на левую руку. Изнемогая от нежности, слыша и ощущая всем телом мягкое, сладкое посапывание мгновенно провалившейся в глубокий сон, той которая, только что, стала с ним одной плотью, упрекнул сам себя, – "эх, Саня, Саня, на что, на какую жизнь ты её обрёк? Сколько ей пришлось перетерпеть только за этот год, а что ещё впереди?"

[Глава многочисленного семейства Моники, ведущего свою родословную по женской линии от славного дома де Мендоса, узнав о решении, седьмой, самой любимой и балованной дочери; идальго, старший из четырёх братьев, жёстко-властно управляющий финансовыми делами всего рода Сан-Хуан-де-Эстебан, буквально "встал на дыбы".

–Этого не будет никогда!!! – взбешённо возопил, услышав, по окончании семейного обеда, неожиданную новость, отец, вскочив с "тронного" стула.

–Будет!!! – не менее яростно возразила избалованная сверх всякой меры, заласканная всеобщей любовью гордячка, – я люблю его и я решила, значит так будет! Даже – если мне придётся отказаться от всего, даже – если вы все отречётесь от меня, я – всё равно буду его женой! Потому что, это для меня самое главное в моей жизни!

Спеленатую объятиями старших братьев и сестёр, кусающуюся, плюющуюся, истерично визжащую Монику, унесли в её комнату и оставили в объятиях отчаянно плачущей матери:

–Деточка моя! Хорошая моя, красавица моя, умница моя! Ну что?! Ну, что ты делаешь? Одумайся! Одумайся, родная моя! Умоляю тебя! Одумайся!

–Мама! Мамочка! Да как ты не понимаешь?! Я ЛЮБЛЮ ЕГО! Вспомни, я хоть раз в кого-нибудь влюблялась? Никогда! А тут… Когда мы, в первый раз, случайно, встретились, я в его глаза заглянула… У меня земля поплыла из-под ног… Да я, скорее руки и ноги дам себе оторвать, чем откажусь от него…

А наутро, бледная до синевы, холодно смотрящая поверх головы своего "любименького папочки", спокойно выслушала его "вердикт":

–Дочь МОЯ! Ещё раз тебе повторяю! Этого не будет никогда! Скорее небо упадёт на землю…

–Значит так и будет! – безапелляционно прервала строптивица своего отца, – если будет надо, то ОН обрушит небо на землю. Ты, папенька, просто не знаешь, с КЕМ ты пытаешься состязаться…

––

–Александр Васильевич, так значит, это для тебя крайне серьёзно? – полковник дослушав сбивчивую речь, стоящего в его кабинете, навытяжку, подрагивающего от волнения, лучшего офицера своей воинской части, встал из-за стола и подошёл плотную к "новоиспечённому" штаб-капитану, – ты так волнуешься…, я б даже сказал, ты напуган…, хотя, – командир быстро глянув в глаза Алекса, задумчиво затеребил пальцами серебристую бороду, – никогда б не подумал, что тебя может, что-либо, так сильно напугать…, а я тебя знаю… Саша, с какого возраста ты со мной? С четырнадцати, с тринадцати?

–С двенадцати, Герман Сергеевич.

–Да, действительно, запамятовал я что-то…, это ж получается, мы с тобой, уже двадцать лет, бок о бок?

–Да. Получается так.

–ДорогА она тебе?

–Очень…, очень дорогА.

–А, по-хорошему, значит никак?

–Нет. Не хотят. Ни в какую. В монастырь её упрятали.

–Понятно… Ну что ж, – задумчиво наклонив голову прошагав пару раз туда-сюда по кабинету, решительно вернулся за стол, – я завтра же…, – выглянув в окно на разгорающийся день, – нет, сегодня. В столицу. К королю. А там, посмотрим, кто кого…, – отпуская кивком головы обмякшего, от зарождающейся надежды, молодого мужчину, – иди, Саша, мы её отобьём, непременно отобьём…

––

–Его Величество не может вас сейчас принять, – холодно проблеял козлоподобный старикашка выйдя в приёмную комнату из королевского кабинета, – он, сейчас, крайне занят, знаете ли…

–Хорошо, – разъярённый гвардейский полковник помотал, багровым от еле сдерживаемого гнева, лицом оглядывая высокомерно-сдержанно похихикивающих придворных, – тогда так, – засунув два пальца за туго застёгнутый воротник, как бы пытаясь ослабить, потянул его и покрутил шеей, – раз, уж, у короля Испании, такая короткая память, – шагнув к столу, за которым ёрзал, поудобнее устраиваясь, королевский секретарь, – попрошу, ВАС, вернуть его величеству, вот ЭТО, – положив головной убор на стол, снял с шеи и аккуратно положил рядом Орден Святого Фердинанда, – может быть ЭТО, напомнит  ЕМУ, то ЧТО он мне сказал менее месяца тому назад!

–Вы!!!… Вы, забываетесь!!! – тоненько и тихо заверещал плешивый секретарь, – заберите, —подскочив со стула, боясь прикоснуться, как к раскалённому, отталкивающе задрожал сухими ручками над орденом, – прекратите ЭТО, полковник, не устраивайте скандал!, – залепетал ещё тише, бросая быстрые взгляды на любопытствующе потянувшихся к происходящему придворных.

–Это ВЫ, уважаемый, забываетесь! Или не знаете с КЕМ, вы сейчас разговариваете, – равномерно-властно зарокотал в ответ голос офицера.

–Ах, Ваша Светлость, – метнулась к столу вертлявая дамочка, – ну, откуда же, наш Педро, ничего не желающий знать, кроме наших, "домашних" дел, может знать, что с ним, сейчас, разговаривает кузен Российского Императора?

Побелевший от ужаса старичок, присел на задрожавших в коленях ногах, как от удара дубиной по голове:

–Я ещё…, ещё раз схожу к Его Величеству…, и ещё раз доложу о ВАС…

–Точнее сказать, вы, сейчас, сделаете ТО, ЧТО должны были сделать сразу, – хихикнула, закрываясь веером, дамочка. "Брызгнула" кокетливым взглядом, поверх переливающихся радужными цветами перьев, на полковника и резво удалилась к, нетерпеливо ожидающей её, группке.

––

–Друг мой! – взяв полковника под руку, король неспешно прогуливался по огромному полутёмному кабинету, – вот видишь, до чего, иногда доводит эта таинственность и секретность? – иронично-негромко рассмеявшись, чуть оглянулся на семенящего вслед за ними секретаря, – этот засранец, даже и не подумал о том, что, как бы я не был занят, для тебя у меня всегда есть время… Ну, рассказывай…

–Я помню…, – король задумчиво потёр пальцами лоб, – нет! Точно, точно помню того офицера, о котором ты мне сейчас говоришь…, Алекс…, глаза такие…, то ли голубые, то ли серые…, а вот взгляд…, мне, тогда, почему-то, подумалось, вот человек, который вообще ничего не боится…

–Так и есть. А вот сейчас, сейчас он напуган, а когда, такой человек, чего-то боится, может случиться большая беда…

–Ну-ну-ну! – успокаивающе возразил глава государства, – всё образуется, в конце концов, король я или не король?

–Без всяких сомнений, всё образуется, Ваше Величество, – проблеял сзади госсекретарь.

–Герман, – продолжил, не обращающий на меканье "старого козла", король, – а что для тебя значит этот молодой человек? Ведь не за каждого своего офицера, ты готов, так, швыряться честно заслуженными орденами.

–Я служил с его отцом. А потом, потом, когда он осиротел…, в-общем, это МОЙ СЫН.

–Понятно…, служить он значит, после перенесённых ранений, не сможет…, а в отставке?, что ему делать в отставке? Ну, конечно же, ему нужна жена! – повернувшись к, благоговейно внимающему, помощнику по государственным делам, спросил, – достойна ли, эта сеньорита, того героя, о которым мы, сейчас, говорим?

–Ооох! – возмущённо заклекотал Педро де Альвадорес, – старинный род! Правда, сейчас, самоотстранились от двора. Но! Девушка неземной красоты!!! Могла бы стать первой красавицей при дворе. Но! Слишком умна и крайне горда!!!

–Ого! – удивлённо вскинул брови король, – когда про испанскую женщину, говорят, что она горда, это знаешь ли… Герман, справится ли твой Алекс с ней?

–А куда ему деваться? – негромко рассмеялся в ответ полковник, – это ж не он её, а она его выбрала. Стал бы он, по собственному желанию, семейный "хомут" себе "на шею". Ага. Конечно. А то я его не знаю. Ничего, ничего, ему всё равно, в отставке, заняться нечем будет, вот пусть с её гордостью и повоюет…

––

Не пришлось, не пришлось Александру воевать с гордостью своей возлюбленной. Всю её гордыню, перемололи в порошок, обрушившиеся на неё испытания. Слух о решении принятом королём проник в стены монастыря Энкарнасьон раньше официального указа. Бывшие высокородные дамы, а ныне сёстры-монашки, крайне "озабоченные спасением души заблудшей овечки", содержащие, изнемогающую от душевных и телесных страданий, Монику в холодном и тёмном склепе на чёрством хлебе и тухлой воде, испугавшись королевского гнева, потребовали от родственников немедленно забрать её из их обители. Но никто из родственников, ни сам отец, ни его сыновья, ни братья, не решились показаться в столице. Бросив испанское родовое поместье на произвол судьбы, обуянное родовой непримиримой гордынью, семейство разбежалось по городам Европы и северной Африки. Если б, направляющийся в Венецию, отец, увидел, до какого состояния, всего за три месяца, довели его дочь "босоногие монашки", то ни в коем случае, никогда, не доверил её дальшейшую судьбу произволу чужих людей, его любящее сердце, просто не выдержало бы, вида, истерзанной страданиями, дочери.

Поэтому, снабжённый деньгами и указаниями, дальний родственник семьи, состоящий на тайной службе у госсекретаря Педро де Альвадореса, лихо умыкнул, безчувственную от морального и физического истощения, Монику из монастыря и увёз её в Париж. Справедливо полагая, что в этом многолюдном "вавилоне" будет легче всего спрятать несчастную девушку.

Но, на счастье влюблённых, королёвский секретарь был абсолютно безпринципен. Сообщив семейству Моники о принятом короле решении и получив за это немалую мзду, организовав её переезд в Париж и снова "подзаработав" на этом, тем не менее, "хитрожопый" Педро доложил, о всех этих "злокозненных действиях" семьи Сан-Хуан-де-Эстебан, королю.

–Ох, Педро, не был  бы ты мне так необходим, – укоризненно покачал головой властитель Испании, —вырвал бы я тебе твой поганый язык, ручонки твои, жадные и загребущие, оторвал, а потом и головёшку твою отчекрыжил… Что я, по-твоему, совсем дурак что ли? Не догадываюсь КТО, всё ЭТО, навытваривал? – презрительно скривившись гримасой, разглядывая, приплясывающего перед ним, прячущего взгляд, "старого козла", – короче, сам "насрал", значит сам и "подчищай" за собой. Готовь бумаги в канцелярию короля Франции и жандармерию Парижа, снабди всем необходимым того офицера, жениха этой девушки; организуй наибыстрейший переезд ему отсюда туда; если понадобится, то дай сопровождающих…, в-общем, сделай всё как надо, – шагнув к обмирающему от ужаса подчинённому, чуть наклонившись к нему, заглянул в часто-часто моргающие, стремящиеся закрыться глаза, – И НЕ ДАЙ БОГ, если что-то пойдёт не так, Я, в этом деле, ДАЛ СЛОВО ЧЕСТИ! Так что, смотри мне…

––

–Нет! Так не пойдёт! – молодой аристократ попытался заслонить собой вход в кабинет генерала, – мало того, что этот деревенский увалень, полчаса назад, толкнул меня, здесь, при входе, так теперь ещё, он вперёд меня…

–Монсиньор, я же попросил у Вас прощения, – тихим голосом прервал, "петушиный распев", Александр, одетый в поношенную одежду разорившегося идальго.

–Ах! Ну надо же! Он принёс свои извинения! – не унимался "баловень судьбы", – да Вы!, месье!, если б не ваше низкое происхождение!, я бы потребовал от Вас сатисфакции!

–А отчего же нет? – отчётливо процедил французские слова, сквозь зубы, русский дворянин, – когда и где Вам угодно? Чтобы Вы не сомневались в моём достоинстве, Вам непременно будут предоставлены необходимые рекомендации…

–Господа! Господа! – ошеломлённо затараторил дежурный офицер, за несколько секунд до этого пригласивший Александра в кабинет и стоящий держась за ручку чуть приоткрытой двери, – прекратите это немедленно! Вы, что, забыли где находитесь?!

–И в самом деле! Мишель, угомонитесь, друг мой, – втиснулся, между созревающими дуэлянтами, мужчина лет сорока пяти, видимо сопровождавший молодого задиру, – сеньор, искренне и великодушно прошу! Простите! Простите моего друга! Он молод , очень молод и неопытен! – склонившись, перед напряжённо стоящим Александром, как перед монархом, оттолкнул задом, раззявившего рот и выпучившего глаза, от такого оборота событий, своего опекаемого, освободив тем самым проход в кабинет, – прошу Вас! – плавно провёл рукой в сторону с готовностью открывшейся двери.

Схватив в охапку, ринувшегося было следом, горячего юношу, оттащил его в дальний угол приёмной:

–Тихо! Тихо! – зашипел ему в самое ухо, – угомонись, Мишель, в самом деле угомонись! Ты, даже не представляешь, в какую беду чуть было не попал! Этот "деревенский увалень", на самом деле, русский гвардейский офицер, уж я то знаю, меня не обманет их кажущаяся неуклюжесть. В действительности, они, так же, как их русские медведи, хитры, быстры и страшно сильны, в-общем, крайне опасны! И в его, замызганном и крайне неприглядном, посохе находится клинок отобравший немало жизней. Дежурный офицер сразу это понял, потому и забрал у него при входе в кабинет и его дурацкую шляпу и эту "грязную палку".

–И…, и что же теперь? – побелевший от упавшей на него смертной тени "молодец", заискивающе ловил взгляд своего телохранителя, – Адольф! Да ты сам напуган!

–Эх, Мишель, Мишель, честно тебе говорю, я не решился бы сразиться с одним этим "неуклюжим увальнем" будь я, даже вдесятером с такими же как я…, в их дикой и страшной стране, я не раз видел, как, такие вот, "спецы" своего дела, рубили нашу гвардию словно беспомощный скот! Нет, конечно нет! Не вся гвардия у них такая, большая часть это пьяницы и фанфароны, но есть, есть среди них какие-то странные воинские подразделения. Обычно скромно и неприметно выглядящие, тихие и незаметные, и чрезвычайно опасные…

–Так, а мне то, мне, что сейчас делать? – испуганно заскулил "щенок", – как быть, если по выходе из кабинета, он потребует удовлетворения? Он же меня убьёт!

–Непременно убьёт, – согласно кивнул головой бывший драгун Бонапарта, – и понадобится ему на это, не более, двух-трёх секунд. Ну-ну-ну, – успокаивающе потрепал по плечу, готового обмочиться от страха, молодого повесу, – судя по тому, с какой готовностью, прямо сразу, его принял генерал, этот парень, скорее всего какой-то секретный агент, связной между монархами, так что, надеемся, ему сейчас не до нас…, – проследив взглядом за тем как дверь, генеральского кабинета, сначала "выплюнула" дежурного жандарма, а затем поглотила его, "занырнувшего" в соседнюю комнату, уже в сопровождении двух офицеров по особым поручениям, – ага, по ходу "серьёзная каша" заваривается, так что стоим  спокойно, когда он выйдет, в ту сторону не смотрим, даст Бог пронесёт…

–Конные разъезды на улицу Сен-Дени! – раздался из приоткрытой двери львиный рык генерала, – оцепить дом Рози Дюпрей! И чтобы мышь оттуда не выскочила! Не знаю и знать не хочу, как вы это исполните! Вы солдаты или нет?! Исполнять!!!

Вслед за выскочившими из кабинета, каменно-сосредоточенными офицерами вышел, сопровождаемый самим генералом, "деревенский увалень".

–Надеюсь, что, уж сейчас то, всё будет хорошо, мой друг, – сказал, пожимая обе руки Александру, главный жандарм Парижа, – хотя, скажу честно, как есть, мне крайне досадно, что вся сыскная агентура моих подчинённых не смогла сделать того, что удалось Вам, в чужом для Вас городе, всего за месяц, – гневно помотав головой, приобнял нетерпеливо переминающегося молодого мужчину, – Герману от меня искренние, сердечные уверения в вечной дружбе. Ну, бегите, бегите. С Богом.

–Ого!!! Ого-го!!! – еле слышно пролепетал себе под нос бывший "бравый завоеватель" смиренно опустив голову под искоса брошенным на него взглядом, решительно топающего на выход, "обрушителя небес"…

––

–Саша, Сашенька – это ты? Это правда ты? – неверяще осторожно прикасалась к лицу любимого мужчины Моника, скелетно-худыми, дрожащими, многодневным ознобом, пальчиками, – мне столько раз, и во сне, и наяву, грезилось, что ты пришёл за мной, а потом я, или просыпалась, или приходила в себя от кажущегося бреда, – шмыгнув заострившимся, как у птички носиком, потерев, как ребёнок, кулачком полусухие, красные, исплаканные глаза, мельком глянула вокруг, по стенкам мягко покачивающейся кареты, – мне уже начало казаться, что ВСЁ,  что я больше никогда тебя не увижу, – поёрзав на коленях Александра, прижалась к нему всем невесомым от истощения тельцем. Спрятав под подбородок, прижав голову к его груди, тихонечко заскулила, как смертельно раненый щенок.

–Ты похудел, – обнаружила немного успокоившись, – сильно похудел! – встревоженно начала исследовать руками бока, предначертанного только для неё, человека. Потом, отстранившись, пристально всмотрелась в почерневшее от страданий лицо, – ох, Господи! Родной мой!

–Да, ладно! Ну вот кто бы говорил, – попытался невесело отшутиться Алекс, – я тебя, в объятиях, почти не чувствую, хочу прижать к себе сильно-сильно. И боюсь. Кажется, что ты такая хрупкая, как…, не знаю, даже сравнения никакого на ум не приходит…

–Не обо мне сейчас разговор, – требовательно материнским тоном прервала, любимого, Моника, – я в плену была, а ты то чего?… Что значит некогда?!… Что значит кусок в горло не лез?!…

–Ну, ты, и хитрец, – мурлыкнула "успокоенная" глубоким, нежным поцелуем, – знаешь как мне рот заткнуть, – положив ему голову на плечо, продолжила, – вот так бы, всю оставшуюся жизнь, ехала и ехала, в твоих объятиях. И не важно куда. И не важно сколько. Лишь бы ты рядом…

––

–Его Высокопреосвященство кардинал Джулио Мария делла Сомалья, – доложил дежурный офицер.

Полковник посмотрев на сидящую, в старинном кресле, девушку,  испуганно обхватившую обеими руками, руку, стоящего справа от неё, Александра, спросил у притулившегося в самом тёмном уголке кабинета, седого как лунь, священника:

–Мы готовы к его визиту?

–Готовы или не готовы, чего уж теперь? – пожал плечами иеромонах, – раз уж припёрся, пусть заходит, – повернувшись к офицеру, повелел, на родном языке, нарушая все правила субординации, – давай, Серёжа, зови, чего тянуть кота за яйца…

Крадучись прошоркавший, в душную полутёмную комнату, кардинал, подслеповато оглядевшись, обеспокоенно оглянувшись на сопровождающих его швейцарцев ватиканской гвардии, неуверенно побрёл на приглашающий зов, привставшего за своим столом полковника:

–Прошу ВАС, проходите, – дождавшись когда посетитель, геморроидально-осторожно, расположится в кресле, спросил, – с чем пожаловали? Что заставило ВАС предпринять столь утомительное путешествие?

–Ну…, в большей своей части, о цели моего визита, вас…, – бросил хищный взгляд на вздрогнувшую и судорожно стиснувшую руку любимого мужчины Монику, – должны были известить официальным посланием.

–Ну да, ну да, – согласно пробормотал старый вояка, небрежно порывшись в, лежащих перед ним на столе, бумагах, – мы получили послание из Ватикана. Белиберда, конечно, всё что здесь написано. С чего бы это, вдруг, папскую канцелярию так озаботила судьба НАШЕЙ подопечной?

–А как же иначе? – весь встрепенулся на кресле "блюститель чистоты веры", поморщившись от раздражения возникшего в результате резкого движения, провещал, – ИСТИННАЯ ДОЧЬ католической церкви, оторванная от груди своей матери произволом светских властей! Мученица, чья судьба, так удивительно напоминает судьбу Святой Агаты! До сих пор находящаяся в плену у своего мучителя! – бросил  яростно-ненавидящий взгляд на, пристально разглядывающего его, Александра, – оторванная от своей семьи! Насильно исторгнутая из лона ЕДИНСТВЕННО ИСТИННОЙ…

–Ну всё! Достал! – кряхтя поднялся с низкой скамеечки иеромонах. Встав и неслышно-быстро, как тень, оказавшись у кресла ошеломлённо привставшего кардинала, прорек, – ты, КРЫСА Ватиканская, можешь кому угодно "мозги пудрить", но не мне, я всю жизнь монах, с детства, так что, давай начистоту…

–Уу-уберите, уберите от меня этого схизматика!!! – весь дрожа от ужаса, попытался встать с кресла "убеждённый католик".

–Сидеть! – коротко скомандовал православный, наступив ногой на край кардинальской сутаны и толкнув "визави" обратно в кресло, – не советую! – резко остановил взглядом, двинувшихся было на выручку, швейцарцев.

–Почему?! Почему вы ему позволяете?! – отчаянно возопил "папский посланник", обращаясь к с интересом наблюдающим за происходящим Герману.

–А как по-другому? – удивлённо-иронично приподнял эполеты полковник, – ОН же представитель ВЫСШЕЙ ВЛАСТИ! Так ведь? Именно на этом основана ВАША доктрина? И не крутите так головой, эти ребятки, из папской гвардии, ничем Вам не помогут. Они опытные вояки и понимают, что шансов у них ноль целых, ноль десятых. Так что…

–Так что, – продолжил за, с готовностью умолкнувшим духовным чадом, полковой священник, – давай, "колись", рассказывай как в этом деле замешаны деньги! И не надо на меня, так, "глазки тараканить"! Это ж и "козе понятно", что тебе, до СПАСЕНИЯ ЕЁ ДУШИ, – ткнул большим пальцем через плечо, на мраморно онемевшую Монику, – как до Луны!

–Т-три м-месяца н-назад, – начал запинаясь кардинал, оправляясь холёными ручками, как оскорблённая непристойностью римская матрона, – ушла к Господу вдова Пьетро Гримальди, урождённая Вероника Сан-Хуан-де-Эстебан…

–Тётушка умерла, – Моника всхлипнув ткнулась в плечо, присевшего перед ней на корточки любимого мужчины, – о, Господи, да когда ж это закончится? Я так надеялась на её помощь…

–Ну и? – подтолкнул, "застрявшее" было, повествование батюшка.

–Она единственная наследница, – плотоядно сглотнув слюну, мотнул головой в сторону Моники кардинал.

–И что? Проще нельзя было вопрос решить? – обменялся иеромонах понимающим взглядом с полковником.

–Нет! Никак нет! – возмущённо замотал головой католик, – столько заинтересованных, влиятельных лиц! Завещание оглашалось в присутствии представителей высшей церковной и светской власти. Отказаться?! – глянул в сторону встрепенувшейся Моники, мгновенно разгадав её невысказанное желание, – нет, не можете. Согласно римскому законодательству, она сможет вступить в наследование, а следовательно и распоряжение имуществом только после вступления в  брак. И только с официального согласия мужа, который будет обязан принять титул…

– Ну, об этом и речи быть не может! – вмешался в беседу столбовой дворянин, – мы с моей невестой этот вопрос уже решили, – покосился на радостно заулыбавшуюся Монику, – мы венчаемся по-нашему, русскому православному. Деньги ВАШИ, можете оставить себе. А уж как ВЫ, это сделаете, это ваше дело. МЫ, на ваше золото, не претендуем, так и передайте, своим казначеям.

–Уверены? – вопросительно посмотрел на полковника "хитрый лис".

–Слово Чести! – встал выпрямившись во весь рост русский офицер.

–Ну что ж, – осторожно вставая перед отступившим на шаг православным священником, пряча бегающий взгляд, – я передам, конечно передам понтифику, при встрече, содержание и смысл нашей беседы…, НО! Желательно, чтобы было, официальное  письмо…

–Знамо дело! – буркнул, жуя бороду, вслед бочком идущему кардиналу, иеромонах, – что написано пером, того не вырубишь топором! – дождавшись когда закроется дверь за посетителем, – охранять её, ДЕТОЧКУ НАШУ, усиленно надо. А то, Гера! – властно глянул на вопросительно смотрящего на него полковника, – согласно их законам, она считается, при постриге в монашество как бы вышедшей замуж, и следовательно…, а этот засранец, насколько я знаю, с каморрой, неоднократно, свои делишки "обстряпывал"…]

"Упёртый. Дико упёртый, всё ж таки, этот "главный инквизитор" и главный администратор нынешней римской курии," – огорчённо вздохнул молодожён разглядывая светлеющий потолок. Трижды, за три предшествующие венчанию месяца, Александру, вместе с добровольными охранниками Моники, пришлось, по-тихому, зарывать в землю неудачливых похитителей, – "три провалившихся миссии, каждый месяц по одной. Это ж сколько денег…, уйма просто…, хлопот, переговоров. И спецов, каждый раз подбирал, экстра-класса, а такие стоят…, мама дорогая, как дорого…, наших двое ребят погибло, во время второго случая…, батюшка тогда, вместе с Германом в открытую сообщили, через местное священство, в Ватикан, что, если ещё раз, то они устроят ответную экспедицию. А ведь, он, этот главный папский кардинал, прекрасно понимает, что мы в силах добраться не только до него, но и самого Льва…, угомонился только тогда, когда были оформлены официальные бумаги о том, что Моники Сан-Хуан-де-Эстебан больше нет, а есть Матрёна Афанасьевна Махотина, жена моя, отказавшаяся, ради этого, от баснословного богатства…"

–Маняша, – мешая славянские и латинские слова, тихонько задышал на ухо, проснувшейся, переставшей сонно посапывать, новобрачной, Александр, – ты у меня дурёха, совсем глупенькая. И я, такой же, как ты. Отказаться от такой кучи золота! Ну ладно я, мне не привыкать к бедности, мой род захудалый уже почти двести лет "с хлеба на квас перебивается", но ты то…

–Смеёшься надо мной, – Моника приподнявшись, без улыбки, спокойно-серьёзно посмотрела в глаза любимого, – сам дурак, глупостями своими рассмешить меня пытаешься. Не смешно. Знаешь же, что я с детства привыкла жить скромно…

–Да знаю я, знаю, – извиняясь потянул к себе, с готовностью прильнувшую к нему, "отдохнувшую" от предыдущих ласк женщину, – просто пошутить хотел, уж и пошутить нельзя…

–Молчи, – прервала его, возбуждённо-часто дышащая жена, вновь приникая к мужским губам.

––

Переделавшие, после безсонной ночи, уйму дел по обустройству своего семейного гнёздышка, молодые супруги, пообедав, пришли немного отдохнуть на Своё Место. Прохладный порывистый ветер освежал нежаркий осенний день. Лежащая далеко внизу морская лазурь местами вспенивалась "мыльными пузырьками". Сидящая, положив голову на плечо любимого мужчины, Моника, глубоко вздохнув, плавно отстранилась от него, повернулась лицом и долго, как изучая, внимательно посмотрела на недоумевающего Александра. Потом, порывисто схватив обе руки мужчины, поднесла их губам и благодарно поцеловала.

–Манюня моя! – испуганно-"весело" встрепенулся муж, – что такое? Что случилось? Не "пугай" меня так!

–Не смешно, – спокойно и серьёзно отпарировала жена, – знаешь, я именно сейчас, в это самое мгновение, осознала, что ты не только мой единственный, но и самый лучший мужчина на свете… Не перебивай! – заткнула, пытающегося что-то возразить,  Александра. Задумчиво наморщив лоб, повернувшись в сторону, играющего с солнечными зайчиками, моря, продолжила не глядя на мужа, – такие как я, редкость, но встречаются среди испанской аристократии. В некоторых семьях, женская часть рода, помнит и понимает, что по прихоти судьбы можно лишиться всего: звания, богатства, дома…, и поэтому готовят своих дочерей к любому повороту событий, учат позаботиться самим о себе. Но вот с сеньорами…, с ними не так, совсем не так. Идальго, если у него нет слуги, будет ходить как оборванец, грязный и вонючий. Да ещё и будет гордиться этим, считая ниже своего достоинства, делать "чёрную работу" по дому, а уж тем более помогать своей жене по хозяйству… А ты нет! – повернувшись к Александру, Моника завершила горячим, идущим их самого сердца, признанием, – и мне это так нравится! Так нравится! У меня даже слов нет!

–Милая моя, родная моя, – тихо заговорил в затылок притиснувшейся к его груди, Господом предназначенной, половине, Александр, – ну нет в этом моей какой-либо личной заслуги, ну нет! Просто так сложилось по жизни. Род наш, хоть и дворянский, как бы, аристократический, но небогатый. Поэтому, и отец мой, да и дед, помню, когда страда, почти наравне с крепостными нашими. А матушка и бабушка, не помню, спали ли они когда…, вспоминаю их и кажется всё время на ногах, всё время в каких-то хлопотах…

–Расскажи мне, – требовательно перебила его любимая жена, тяжело вдохнув и выдохнув, предчувствуя надвигающуюся боль, – расскажи мне ОБ ЭТОМ, я хочу знать: КТО или ЧТО, чуть было, не забрало тебя у меня…, я должна это знать…

–Это страшно…

–Знаю…, и понимаю…, мне будет больно, я это чувствую…, уже сейчас, у меня внутри всё разрывается от боли и страха, но я всё должна пережить, пересилить это. У нас не должно быть ничего неизвестного друг о друге, никаких тайн…

[Наплывающий, на экспедиционный бриг, североафриканский берег плавился от невыносимой жары. Пыльный воздух дрожал и колыхался терзаемый туда-сюда порывами злого горячего ветра.

–Там, наверное, как в преисподней, – проговорил сняв фуражку, вытирая пот с лысой головы, старый капитан. Прислушавшись к крику, висящего на носовых снастях, лотового матроса, выкрикнул команду бросать якорь.

–Ничего. Мы потерпим, – ответил ему полковник, наблюдая как жёсткососредоточенные гвардейцы готовятся к погрузке в шлюпки.

–Конечно, Гера, жару то, они перетерпят, – пробормотал, как-то стыдливо рассматривая палубные доски, капитан. Протерев белоснежным платком тулью фуражки, засунув его в карман и не надевая головной убор обнял и трижды расцеловался с другом, – береги ребят…, и сам тоже! Чтоб все мне, до единого, назад вернулись! Смотри мне!!! – погрозил кулаком грустно улыбающемуся командиру спецназовцев и, нахлобучив фуражку, затопал в сторону, топчущихся около шлюпок, осоловелых от жара матросов, – да что это за косорукие уроды!!! Давно по шее не получали?! – взревел, как бык, на не обращающих на него никакого внимания подчинённых, которых ни одного и никогда, даже пальцем, не тронул. Покричав и обречённо махнув рукой, поникнув всем телом, удалился в свою каюту, оставив ответственность за высадку десанта на  старпома и вахтенных офицеров.

–И это всё?!!! – глаза французского генерала казались сейчас выпадут из глазниц, – мне, из Мадрида, сообщили о высылке войск, в количестве, достаточном, чтобы ликвидировать проблему…

–Этого вполне достаточно, – прервал "пингвиний треск" командующий десантом, пристально рассматривая "поражённый язвой" алжирский городок, – дерево, как я посмотрю, у Вас уже на исходе.

Окружённый цепью, горящих днём и ночью, костров, городок исторгал из себя волны ледяного смрада.

–Так вторую неделю уже!!! –  вновь взвился измученный нечеловеческим испытанием, шатающийся от безсонного изнеможения, командующий операцией, – мой предшественник три батальона впустую загубил! Пока разобрались! Пока поняли, что к чему… Днём ещё, так сяк, а ночью! Страшно, дико страшно, когда солдаты, не выдержав, этих звуков оттуда, как сумасшедшие, бросают оружие и бегом туда. Некоторых удаётся вовремя остановить и привести в чувство. Но многие успевают убежать. У нас скоро в охранение совсем уже некого будет ставить. До ближайших гарнизонов слух дошёл и там массовое дезертирство. Солдаты боятся, что их сюда…

–Сегодня всё закончится, – перебил нескончаемое причитание полковник.

–Ой, ли?! – неверяще скукожился генерал.

–Не верите?

–А я сейчас, монсиньор, и не знаю: чему верить, а чему не верить. Всегда считал, что сирены – это греческие сказки, а бесы – это поповские басни. На деле же, оказалось, вот они, демоны, поющие ангельскими голосами, зовущие, тянущие к себе, так, что душу выматывает, а там…, одному из наших, чудом оттуда убежать удалось, в последний миг как-то очухался. Рассказывает что у них: туловище как у крокодила, пасть акулы, крылья как у летучей мыши, вместо хвоста пучок змей шипящих! И сидит их, по краю бездны разверзнувшейся, несметное полчище, а вас всего сорок человек!

–Этого достаточно! – вновь коротко обрубил полковник.

–Кто вы? – севшим от испуганного понимания голосом вопросил француз, – вы не испанцы, это точно, и не немцы…

–Мы, великороссы, – прервал безсмысленное гадание русский офицер.

Повернувшись спиной к БЕДЕ, посмотрел на отрешённо смотрящего куда-то вверх священника, – батюшка…, батюшка… Отец Афанасий! – удовлетворённо кивнув "вернувшемуся с небес на землю" иеромонаху, – давай…

Легко переместившийся вперёд строя, попадавших, вслед за своим командиром на колени солдат, священник, подняв обеими руками вверх деревянное Распятие, глухо зарокотал:

—ЦАРЮ НЕБЕСНЫЙ!!! Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняяй, Сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наша.

Благослови, Господи, и помоги мне, грешному, совершить начинаемое мною дело, во славу Твою.

Господи, Иисусе Христе, Сыне Единородный Безначальнаго Твоего Отца, Ты бо рекл еси пречистыми усты Твоими, яко без Мене не можете творити ничесоже. Господи мой, Господи, верою объем в души моей и сердце Тобою реченная, припадаю Твоей благости: помози ми, грешному, сие дело, мною начинаемое, о Тебе Самом совершити, во имя Отца и Сына и Святаго Духа, молитвами Богородицы и всех Твоих святых. Аминь.

–Ну, с Богом, ребятки! – проговорил поднимаясь с колен Герман. Вынув из ножен тяжёлый палаш и поцеловав насечённую на стальной клинок серебряную церковнославянскую вязь: "Аз есмь Альфа и Омега", положил его на плечо и не оглядываясь зашагал вперёд.

–Я, уж думал, что ты, хоть сейчас,  в ДЕЛО не полезешь, – покосился на семенящего рядом батюшку, – старый хрыч…, уже давно пора бы о душе подумать, а он всё туда же, всё ему мало…

–Не учи учёного, – прожевал безсменный вояка, заросшим белыми волосами, ртом, лихо выдёргивая из дубинообразного посоха отливающий холодным лунным светом клинок, – без сопливых скользко…

ОНИ пришли из ниоткуда, как будто плывя по воздуху, перед самым закатом. Почувствовавшая ИХ приближение НЕЧИСТЬ, взвыла разрывающим барабанные перепонки визгом и попятилась к начавшей медленно закрываться ЧЁРНОЙ ДЫРЕ.

–Ну, наконец-то, – облегчённо прошептал умирающий, лежащий рядом с тяжелораненным Александром, иеромонах, – ХРАНИТЕЛИ, все ТРОЕ, в полном составе!

Кажущиеся схимниками фигуры, в серебристо мерцающих, покрытых неведомыми письменами, одеждах, развевающие вокруг себя горячее благоухание ладана, мирра и ещё чего-то забытознакомого, размахивая тонкими, прямыми, изготовленными из непонятного материала, багрово-чёрными посохами, стремительно ринулись В АТАКУ.

–Ну вот и всё. Закончилось, – успокоено прохрипел "отец" Солдатов Спецназа, наблюдая как Хранители Чаши рисуя на песке посохами, "утаптывают" закрытую ими, прорвавшуюся из Ада "Язву", – Саша, ты мой клинок себе возьми. Тебе его завещаю. Не спорь, не выживу я… Да и хватит уже, навоевался, пора и на покой… – откинувшись на спину, смотря на загорающиеся звёзды тускнеющим взглядом, еле слышно завершил, – ныне отпускаеши раба Своего, Владыко…]

–Батюшка когда окончательно понял что выживет, что ещё здесь, на земле останется, так плакал, так плакал. Как трёхлетний ребёнок, у которого любимую игрушку отобрали, – Александр погладил по спине вздрагивающую, всхлипывающую женщину, – иногда, прям, сердце разрывалось его слушать, как он причитал: "за что, Господи? За что,  не пущаешь Домой?" Потом угомонился: "Твоя воля, Господи. Видимо, недостоин ещё, не прощён Тобою", а клинок всё равно мне: "ну и что, что жив остался? Ты, Санька, не умничай, молодо-зелено ещё, умничать мне тут, сказал же, твой он, значит твой. А мне хватит уже…" – сокрушённо вздохнув, спросил притихшую Монику, – всё? Довольна? Ну и, Слава Богу. Скорей бы бумаги из России пришли, от Государя разрешение, да мы бы с тобой домой к матушке, она тебя полюбит, вот увидишь! И ты её тоже! А скучать? Скучать по родным местам не будешь? – поцеловал закрытые глаза, радостно улыбающейся, отрицательно лепечущей: "мне всё равно, где, как, лишь бы с тобою", предначертанной от Начала Времён.

***

Вестей из Санкт-Петербурга пришлось ждать более полутора лет. Рассмотрение дела об отставке штаб-капитана спецэкспедиционной роты Гвардейского экипажа: то "тонуло" в канцелярском "болоте" военного ведомства, то "выдёргивалось на поверхность" письмами Командира части. Решение императора о назначении Александру Андреевичу Махотину пожизненной пенсии, награждении его Орденом Святого Георгия 4-степени и о разрешении проследовать, вместе с женой, в своё имение в Нижегородской области для постоянного проживания, пришло когда Пьетро, первенцу супругов Петеньке, исполнилось уже девять месяцев. Поэтому, крёстный отец Герман Сергеевич Голицын, категорически отказал в своём благословении на отъезд, до тех пор, пока мальчугану не исполнится хотя бы два года.

–Саша, может всё-таки с нами? – неуверенно, как бы разговаривая сам с собой, проговорил полковник, – может, ещё недолго, да и нас домой…

–Гера, перестань, – тихонько раскашлялся смехом батюшка, – сам говоришь, и сам же не веришь…

–Да уж, – "обиженно" засопел командир спецназа, – что же мне, уж и помечтать нельзя? Что ж мне, до конца своих дней здесь? С тобой, старый ты хрыч? Домой хочу!

–Перестаньте, – путая русские и испанские слова, взмолилась Моника, – не ссорьтесь хоть перед отъездом!

Александр успокаивающе погладив жену по руке, обвёл взглядом предотъездное совещание:

–Моника…

–Да знаю я! – досадливо перебила его молодая мать, качая на руках уснувшего ребёнка, – знаю я всё, знаю что они оба, по-другому просто не могут. Знаю и всё равно каждый раз боюсь! Кажется, что, на этот раз, ну точно, вот-вот и подерутся!

–Да уж, – виновато забубнил полковник, – досадно мне, конечно, столько лет уж, всё бьёмся, бьёмся здесь, вместе с ним, а результата почти никакого.

–А как ты хотел?! – возмущённо взвился иеромонах, – раз, два и готово? Чтобы подготовить замену тому Подразделению, которое Буонапарте здесь перебил, как ты думаешь, сколько лет надо?!

–Да ничего я не думаю, – досадливо махнул рукой, на собрата по оружию, уничтожитель нечисти, – здесь такие ребята РАБОТАЛИ, что ого-го! Больше трёхсот лет непрерывного опыта, из поколения в поколение, и как агентам Жозефины их выследить то удалось? Хотя чего там, как да как, – тут же возразил сам себе, – у неё тогда вся европейская власть и все деньги, всё в одних руках было…, стерва вонючая… Ох, Господи, да что это я? – сокрушенно хлопнул себя по лбу, встретившись взглядом с укоризненно смотрящей на него Моникой.

–Точно решили через османов? – задумчиво подёргал себя за бороду батюшка, – может всё-таки северным путём?

–Ох, ниет, отиец Авваниси! – коверкая от волнения слова акцентом, затараторила Моника, – сейчас уже конец лета, скоро холода, в каретах, на постоялых дворах кругом сквозняки, грязь…

–И это ещё, она про Европу говорит, – тихонько рассмеялся Александр, приобняв худенькие плечики своей  жены, – это она ещё Польшу и Россию не видела…

–А что там? – вопросительно округлила глаза женщина, как птичка, поглядывая на троих смеющихся мужчин, – хуже?

–Лучше! Лучше! – дружно-протестующе замахали все трое в ответ, – сказочная страна!

–Ну дай, Бог! Дай, Бог! – вздохнул отсмеявшись Духовный Отец, – может всё и обойдётся. По большей части пути, вас сопровождать будут, я дал распоряжение…, в-общем, что мог сделал. До Крыма доберётесь, уже считай дома…

––

Храмовники выследили их и напали уже на Крите, когда, после провала их неудачной акции, устроенной в Неаполе, Александр преждевременно успокоился.

–Всё, теперь они не смогут, – уверенно убеждал его, при прощании, командир итальянского Подразделения, – мои люди, в Ватикане, передали мне, что во время этого Дела были уничтожены все их агенты присутствующие в этом секторе. Пусть, конечно, совет кардиналов нас и перехваливает, и по пути вашего следования, этой гадости полным полно, но думаю что, выследить вас, им уже не удастся.

Так и было. До самой этой вынужденной стоянки в критском полудеревенском порту. За все, предыдущие, три месяца плавания, сначала вокруг юга Италии, потом вдоль Забалканских стран в Грецию, с многочисленными остановками и многократными переменами транспорта, ни одного раза у супругов не возникло тревожного чувства, ощущения какой-либо опасности. Облако какой-то безпечной радости окутывало их всё это тёплое, лучезарное время мягкой средиземноморской зимы. И только тогда, когда их шхуну, несильным весенним штормом унесло от греческих берегов на Крит, где из-за усилившейся непогоды, семья приняла решение временно пожить на берегу, Александр почувствовал, где-то глубоко внутри себя беспокойство, первый признак приближающейся беды.

–Моника, родная моя, нам бы перейти на корабль, – неуверенно промямлил, мятущийся от своей безпомощности, муж, не глядя на измучанную безсонной ночью женщину, – капитан сказал, что наверное завтра отплытие, ветер попутный, и всё такое…, если останемся здесь, то неизвестно, сколько придётся снова ждать, когда будет попутное судно…

–Сашенька, милый мой, конечно мы не останемся, конечно поплывём, – через силу  улыбнулась, обезсиленная болезнью ребёнка, мать, – ты скажи капитану, мы завтра утром. Вещи, все, можно перенести сегодня, я уже всё приготовила, собрала. Оставила только самое необходимое. А ночь…, ночь, здесь, может побудем? Петечке только-только получше стало, может хоть поспит спокойно, на судне там всё равно не так. А что такое? Что-то не так, родненький мой?

–Да, ну нет, – "сломался" под напором обстоятельств глава семейства, так и не решившийся рассказать об увиденном, – всё нормально, всё хорошо, всё Слава Богу, – нежно обнял и поцеловал, разом обмякшую, тревожно заглядывающую в его "убегающие" глаза, – просто переживаю за нашего сына, за тебя, чтобы ты, ещё, не разболелась, от усталости.

Посадив к себе на колени и покачав как ребёнка, благодарно чмокающую его: "люблю, люблю, люблю тебя" женщину, попросил:

–Поспи хоть немножко. Отдохни. А я, пока что, займусь делами.

Поговорив тихо, почти шёпотом, с нанятой из местных служанкой и отдав распоряжение, сопровождающим их, бойцам из греческого Подразделения:

–Григорис, ты, пожалуйста побудь здесь, а мы с Лазарем сходим в порт, наймём носильщиков и поговорим с капитаном. Повнимательней здесь… Хорошо?

Спустившись, через опустевший от полуденной жары городок к портовой площади, остановившись в тени широкой, соединяющей два дома арки, Александр осторожно выдвинулся боком и посмотрел в сторону причала:

–Там он. Караулит, – мотнул головой, показывая на маячащего около шхуны, прикидывающегося бесноватым агента Храмовников, – сам сходишь на борт. Мне туда, пока что нельзя, категорически, он меня сразу почует. Поговоришь с капитаном и попросишь дать двух матросов для переноски вещей. Местных лучше не нанимать, могут попасться те кто уже завербованы ими.

–Может проще прибить его, да и дело с концом? Мы с Григорисом справимся, вы же знаете. Никто ничего и не заметит. Мы спрашивали местных, никто его не знает. Пришёл говорят позавчера откуда-то. Ведёт себя малоагрессивно, на контакт не идёт, но и ни на кого не кидается, никому не мешает.

–Нет, нет! – решительно возразил уволенный в запас ветеран, служащему всего лишь седьмой год новобранцу, – ни в коем случае. Это всё равно, что дёрнуть быка за хвост. Они где-то здесь, поблизости, но ещё не уверены, а так, они сразу же определят кто мы. Для них, дохлый разведчик, в тысячу раз ценнее, чем живой.

–Кириос, а как вы догадались? – робко вопросил Лазарь намного вышестоящего званием офицера.

–О чём? О том что он придуривается? – сунувшись поглубже в арку и выдвинув на своё место обучаемого Делу, – смотри внимательно. Настоящие бесноватые, то ведут себя агрессивно, суетятся и дёргаются, то впадают в прострацию, полностью отключаются. И во время этой отключки они нейтральны, а этот нет. Что он там? Сидит? Вроде как в отключке. Смотри как он сейчас запрыгает, – закрыв глаза Александр еле слышно выдохнул, – Господи, Иисусе Христе, милостив буди мне грешному.

–Ничего себе! – задохнулся горячим шёпотом греческий юноша, – его как будто кнутом хлестнули! Подскочил, заметался туда-сюда, башкой вертит так, что кажется она у него вот-вот оторвётся и отлетит!

–Вот именно. А нам сейчас придётся подождать пока он не угомонится, и кто-нибудь мимо не пройдёт. Авось он за ним увяжется следить, решив что определил нужную ему цель.

–Алекс, можно личный вопрос? – потупившись спросил Лазарь.

–Ну? – внимательно посмотрев на отворачивающегося, покрасневшего молодого мужчину, тихонько рассмеялся Александр, уже догадавшись о чём он.

–У нас…, все говорят…, о безбрачии…, я пока что…, ну в-общем, все кого я знаю…, а ты женат…, нет-нет! Сам то я, твёрдо решил, Дело и только Дело! Никаких!

–Красивая у меня жена? – осторожно взяв зарекающегося за подбородок и заглянув прямо в глаза спросил "нарушитель правил".

–Невероятно красивая! Никогда таких не видал! – честно и горячо выдохнул Лазарь, – нет! Только ты не подумай, кириос…

–А я, никогда и не подумаю, она МОЯ Жена. И решение о нашем семейном союзе, ОНА приняла, я б не решился, я ей даже предложения, по-человечески, сделать не смог, слова в горле застряли. Да и вообще, до встречи с ней, так же как и ты, клятвенно решил посвятить себя нашему Делу и жить как монах. Но вот, не устоял…, видит Бог,  и не хотел я тогда, и желал всей душой. Пытка это, реальная пытка, сердце огнём горит… Так что, мой юный друг, да сохранит тебя Спаситель, от такого ИСПЫТАНИЯ.

––

Александр убил десятерых из пятнадцати напавших на них оборотней. Двоих забрали с собой греческие ребята, оплатив своей гибелью вход в Вечное Царство.

–Ну, где там уже Мадам? – злобно прошипел один из выживших, небрежно держа одной лапой рукоять алебарды, приколовшей правую руку Александра к стене из рыхлого ракушника.

Привязывающий отупевшую от ужаса, не сопротивляющуюся Монику, к нависающему над входом в дом навесу, Главарь повернув свою вурдалачью башку, злобно прорычал в ответ:

–Когда надо, тогда ОНА и прибудет! – посмотрев горящими багровым огнём глазницами на истекающего кровью неприятеля, рявкнул, – покрепче держите его! Раззявы! – перекрывая протестующее вяканье, обоих подручных: "да, ладно, на нём же живого места уже нет, обе руки надёжно приколоты алебардами к стене, чего он сможет", – много чего он может!!! Если б не она и ребёнок, то не мы на него, а он бы на нас напал!!! Порубил бы всех в капусту, а на самом бы и царапины не было!!! Он за время службы в Закрытии трёх Чёрных Дыр участвовал!!! Так что вы для него, просто тьфу!!! – смачно харкнул в сторону ощетинивши подобравшихся бойцов.

Посмотрев в сторону задыхающегося от крика, подвешенного за одну ногу Пьетро, "огорчённо" вздохнул:

–Пацан кончается, не доживёт до приезда Мадам. Ну, а мы что можем? – пожал покрытыми серой шерстью плечами, – всё сделали согласно её указаниям.

Суккуба прибыла в полночь. Из въехавшей в распахнутые настежь ворота, запряжённой цугом четвёркой лошадей, роскошной кареты, выпорхнула ослепительной красоты пышнотелая блондинка.

–Ай-я-я-ай! – "запричитала" оглядывая валяющиеся по двору, начинающие уже разлагаться туловища оборотней, – какие потери, какие потери! – быстро и шаловливо почесав ноготками глотку довольно заурчавшего Главаря, радостно взвизгнула, – зато и приобретение!!! Ух, какое приобретение!!! За такое, ничего не жалко!!!

Не добежав, пританцовывая, несколько шагов до Александра, остановилась и склонилась до земли в королевском поклоне:

–Ах! Ваша Милость! Знали бы, ВЫ, как я мечтала об этой встрече! Ведь это ВЫ, ВЫ, виноваты в том, что провалилась моя Африканская Затея! Как же был подорван тогда мой престиж! Каких трудов мне стоило потом восстановление своего реномэ перед Властителем Мира! Ну да ничего, сейчас поквитаемся! Гадёныш уже сдох, как я вижу, – успокаивающе потрепав по холке недовольно засопевшего Главаря, – да и хрен с ним! Её, – ткнув указательным пальцем в сторону, неотрывно смотрящей на мужа, Моники, – вполне достаточно для полноценной мести.

–Сорви с неё все эти тряпки, посмотрю, лучше ли, она, чем я, – отдав указание, бросившемуся исполнять его, вурдалаку, – смотри и ты, – повернулась к презрительно улыбающемуся Александру, – и сравни-ка, кто лучше?

Засунув пальчики обеих изящных ручек за корсаж платья, рванула с нечеловеческой силой разодрав драгоценный парижский туалет до самого низа.

–Оп-па! – пропела вышагивая из свалившегося к ногам платья, – ну как я тебе? – спросила у прищурившегося, внимательно разглядывающего её, специалиста по Нечисти.

–Никак. Подделка, – прохрипел, скашливая кровь, штаб-капитан.

–Эх! Не оценил! – досадливо топнув мраморно-точёной ножкой обернулась к обнажённой Монике, – ух, ты!!! Ничего себе!!! Удивительный экземпляр!!! Прям под стать ему! Надо же как…, неудивительно, что он не устоял, соблазнился…, а ты знаешь, что если б не он, всё у тебя было замечательно. Если б этот мерзавец, смог бы тогда удержаться, спрятался от тебя, после первой, случайной встречи с тобой. Ты бы вышла замуж, за своего дальнего родственника, кузена, как его…, – напряжённо прислушавшись к чему-то, досадно отмахнулась, – а не важно! Главное, жила бы долго, богато, спокойно и счастливо. А этот! Нет бы! Мог бы погибнуть тогда в Африке! Выжил ведь, только потому, что о тебе думал! Ну это ладно, а зачем попёрся с ещё не зажившими ранами на свидание с тобой?! Потому что знал, гадёныш, что пожалеешь ты его, из жалости примешь его предложение и тем самым себя погубишь…

–Я не из жалости за него вышла, а по ЛЮБВИ, – еле слышно прошептала сгорающая от стыда и сердечной боли ЖЕНА и МАТЬ.

–Да неужели?!!! – яростно зарычала в ответ, лишённая ГЛАВНОЙ ЦЕННОСТИ мироздания, тварь, – ну, что ж, тогда, – приблизившись к брезгливо отвращающейся от неё, земной женщине, обнюхав её, как собака, облизнулась неожиданно далеко вывалившимся длинным красным языком, – сладкая, очень сладкая! Нет, нет! – категорически оборвала радостное рычание своих подопечных, – есть мы её не будем! По крайне мере сначала. У меня для него, – кивнула в сторону обездвиженного противника, – другой сюрприз.

Отдав приказание, мгновенно исполнившему, доставшему багаж из кареты, главному помощнику, сладострастно разложила на золотом столике блестящие пыточные инструменты:

–Поскольку, мой маскарад вас обоих не впечатляет, приму-ка я свой обычный облик, – ядовито хихикнула, начиная перевоплощаться.

–Ну вот, теперь нормально, – удовлетворённо прохрипела, чёрная козлоногая старуха, с висящими до пояса тощими, похожими на пришедшие в негодность кожаные курдюки, грудями, – так! Значит, что там у меня было по плану? – прошамкала клыкастой пастью, задумчиво почёсывая когтистой лапой, свисающие с безобразной башки, грязные чёрно-седые пакли, – о! Вспомнила! Значит так! Начнём снизу! Сначала я отрежу ей гениталии. Потом надрежу живот и вытащу немного кишок, разложу их красиво на столике, чтобы и она их могла увидеть. Заодно и погадаю на них. Потом, естественно, отрежу ей груди, губы, язык и нос. Уши. Потом мы будем это всё вкушать, а ты будешь, – покосилась через левое плечо, на Александра, – на это всё смотреть. Она тоже, если не потеряет сознание от болевого шока. Глаза…, её прекрасные глаза, я оставлю на десерт…

–Мадам!!! – испуганно прохрипел сзади, один из держащих алебарды, оборотней, – по ходу, он уже, того, кончился…

–Не может быть, – яростно взвыла тварь. Метнувшись к поникшему телу, приложила правую лапу к груди, – готов…, сердечная мышца не выдержала, разорвалась, видимо на самом деле, дорога она ему была, бесценна… Эх, какая досада!!! – доковыляв назад к безмолвно рыдающей Монике, пнула копытом зазвеневший столик, – ну и для кого теперь?!!! Кому нужно представление без Главного Зрителя?!!!

–Так что теперь, Мадам? – угодливо вопросил Главарь.

–Уезжаем.

–А с ней как?

–А! Пусть так подыхает…, хотя нет, вдруг ещё выживет, а нам это совсем не надо, – схватив со столика кривой, как кошачий коготь, нож, молниеносно полоснула по сгибам локтей, никак не отреагировавшей на боль Моники, – вот так нормально. Я поехала, а вы тут приберитесь, – уткнувшись взглядом вниз на чресла Главаря, возбуждённо захихикала, – ути-ути-ути! Как тебя разобрало от моей красоты!

–Мадам!!! Весь ВАШ, вы же знаете! – страстно захрипел в ответ волчара, потрясающий огромным эрегированным членом.

–Ну, ладно, так и быть! Эй, вы двое! Сами давайте тут! Потом догоните нас, – схватив за "дубину" своего партнёра, потащила его в лихо развернувшуюся в небольшом дворе, управляемую сидящим на козлах скелетом, карету…

––

Хранитель оживил их на рассвете. Недоумённо озирающаяся вокруг себя Моника, прижимая к себе сладко посапывающего Пьетро, обратилась к тихо беседующему с Хранителем мужу:

–Сашенька! Это был всего лишь сон? Мне это всё привиделось? Болезненный бред, кошмар? – посмотрев на настенные фрески, возразила сама себе, – нет, это был не сон…, а где мы? Вы Хранитель, – убеждённо проговорила глядя в светящиеся, из-под чёрно-серебристого капюшона, Неземной Любовью глаза, – это точно, я вас узнала. А где мы?

–Это критский Херсонес. Недалеко, от того места, где с вами всё случилось. Немного попозже, когда мой ученик всё устроит, я перенесу вас, на маленький корабль, который сегодня прибывает в Херсонес Таврический. А там, на территории русского православия, вы уже будете в полной безопасности.

Помолчав, дав осознать произошедшее супруге новопризванного Рыцаря Ордена Святого Апостола Андрея Первозванного, продолжил:

–Вообще-то, это против Правил. Обычно, имеющие жён, не призываются на действительную земную службу. Но, тут, Прямое Распоряжение Его Самого. Ну что ж. Значит, так надо. Он, Господь, что ему угодно, то да Сотворит. Надеюсь, вы понимаете, оба, что в любой момент, мы можем призвать, тебя Александр, для исполнения Долга, – покачав головой на робкое лепетание притиснувшихся друг к другу возлюбленных супругов, – ну вот и Славно…

––

–Саша! – испуганно задохнулась вошедшая в кабинет мужа Моника, – ты звал меня? Откуда это благоухание?

–Матрёнушка, присядь, пожалуйста, – вставший навстречу из-за стола Александр, едва успел подхватить грозящую упасть в обморок жену.

–Ох, прости, родной мой! Что-то у меня так голова закружилась, не понимаю. Что со мной? – посмотрев на письменный стол, судорожно вздрогнула, – там только что, мгновение назад, лежало какое-то письмо!

–Угу, лежало, – ласково-угрюмо буркнул муж, – лежало и сбежало.

–ОТТУДА, —сразу же разрыдалась, догадавшись, жена, – я уж думала…

–Милая моя…

–Всё, всё! Прости, прости! Не буду, не буду!

–Матушка с Петей тоже знать не должны.

–Хорошо, хорошо! Всё, как мы с тобой договаривались. Скажем, что тебя вызывают в Петербург, в твоё морское ведомство. А когда?

–Сегодня, после обеда. Экипаж должны прислать. Прошу тебя, очень прошу, постарайся не волноваться, – погладив уже округлившийся живот, поцеловал дрожащий подбородок Моники, – помни о своём положении, береги себя, со мной всё будет хорошо, ты же знаешь. Я вернусь, обязательно вернусь, что бы ни случилось.

–Алекс! Сын мой! – строго вопросила уже почти не встающая с кресла невесомо-белая старушка, – ты, мне, что-то не договариваешь! Я вижу и чувствую, как перепугана Матрёнушка…

–Ну что ты, матушка, – ласково приникла к ней Моника, – если б, что-то не так, я бы, ни за что его, никуда не отпустила!

–Ага! Конечно! – неверяще возразила Анна Петровна, лаская любимую невестку, – удержишь их! А то я, эту породу, махотинскую, не знаю! Пётр, – строго окликнув в окно стремительно носящегося по саду, играющего с дворовыми мальчишками, пятилетнего барчука, – слезь с дерева! Сколько можно говорить?!

–Бабуля, ты меня звала? – влетевший в комнату, как вихрь, наследник, решительно опровергнув претензии, "я же невысоко, ничего страшного", чмокнув в щечку сразу растаявшую бабулю, неудержимо вывернулся из материнских, "дай я хотя бы, щека вон грязная", объятий, исчез, как будто его и не было только что.

–Ну вот! – удовлетворённо-обвиняюще посмотрела на смеющегося сына Анна Петровна, – что я говорила?

–Папа! – провопил, вновь влетевший в комнату, внук, – там карета! И дяденьки! С ружьями и саблями!

–Ваше высокоблагородие! – щёлкнул каблуками, резво взошедший на летнюю веранду, жандармский офицер, – экипаж подан! Сопровождающий, Вас, поручик Глазьев-Кобылянский! – устремив взгляд через плечо скромно одетого в  полевую форму Александра, икнув от неожиданности, прохрипел неотрывно глядя на стоящую за спиной мужа, хозяйку имения, – сударыня, то есть, пардон, ВАШЕ ВЫСОКОБЛАГОРОДИЕ, позвольте представиться! Такой алмаз, в такой глуши! Кто бы мог подумать…

–Ах, оставьте, поручик! – "защищая" честь невестки, по-девичьи звонко рассмеялась Анна Петровна, – полно, Вам, с ходу волочиться, в присутствии мужа!

–Простите, ваше высокоблагородие! – очнувшись от дурмана, виновато склонил голову жандарм, – ждём, Вас, – стараясь не смотреть на молодую красавицу, протопал вниз по деревянным ступенькам.

–Да уж, Матрёнушка, местные мужики, вроде как уже к тебе попривыкали. А как, кто новый появится, так опять! – сокрушенно покачала головой старушка, —дуреют и столбенеют. Ну ладно, ладно, – успокаивающе погладила по руке расстроенную дочь, – знаю, знаю, что ты в этом не виновата, Радость ты моя, иди уже, мужа проводи в дорогу, – подтолкнула её к Александру, терпеливо объясняющему сыну, почему ему нельзя с ним, хотя бы немного, прокатиться на карете.

–Я тогда сам спрошу, – обиженно забубнил мальчишка, покрутившись вокруг нежно обнявшихся супругов, – у того, важного дяденьки, который у них самый главный!

–Так точно! Как прикажете, ваше высокоблагородие! – вытянувшись во фрунт, перед молитвенно сложившим ручонки Петей, отдал честь бравый поручик.

–Правда?!!! – восхищённо захлопал выпученными глазёнками мальчик, – мама! Мама! Дяденька разрешил!

–Простите великодушно, господин штаб-капитан, – еле слышно проговорил неудачливый ухажёр в ответ на укоризненный взгляд хозяина поместья, – растерялся…, виноват…

–Да ну ладно, чего уж, пусть, – нежно пропела русские слова, вышедшая на крыльцо прекрасная испанка, при взгляде на которую, поручик опять побагровел, а стоящие на запятках кареты жандармы, заёрзали и закряхтели, – Егор, – ласково поманила стоящего неподалёку с топором, прервавшего работу, здоровенного детинушку, – сядешь рядом с кучером, до трёх дубов с барином доедете, потом вместе с Петей, вернёшься. Хорошо, Егорушка?

Лихо тюкнувший топор в недотёсанное бревно, недавно ожененный на приглянувшейся ему и отвечающей взаимностью девушке, плотник "золотые руки", поклонившись в пояс, хлопнул правой пятернёй себя по груди как будто намереваясь вырвать из неё своё сердце:

–Сделаем, барыня, не извольте сумлеваться!

Держащий на руках, что есть силы прижимающегося к нему сына, Александр последний раз, поцеловав сладко пахнущую шейку, проговорил отдавая его в могучие руки терпеливо ожидающего Егора:

–Ну всё, пора мне, сынок, пора.

–Хорошо, папа. Возвращайся скорей, я скучать буду, – ловко вскарабкавшись на шею, довольно зафыркавшему, как конь, молодому, готовящемуся стать отцом, мужику, скомандовал, – поехали!!!

Отправляющийся на Дело, неведомо куда, Чистильщик Нечисти, пристально вгляделся в раскинувшийся перед ним, ласкающий душу, русский простор. Выныривающая из-за одного пригорка, извилистая речушка, попетляв голубой, девичьей лентой по желтеющим полям, напоив и омыв расположенную на правом, высоком берегу, ухоженную, здоровую деревню, снова пряталась за заросшим леском косогором. С белесовато-голубого, полуденно-жаркого неба доносилось размеренное цырканье неугомонной пичуги. От сельского пруда, доносились крики, изнемогающей от радости купания, отпущенной отдохнуть детворы. Подымающийся от рождающей изобилие земли, разогретый воздух благоухал разнотравьем. Недавно установленный на купол церкви крест, горел золотыми солнечными лучами.

–Я вернусь! – клятвенно пообещал сам себе Александр, поклонившись в пояс родной земле, зачерпнув в горсть придорожной пыли и завязывая её в носовой платок.

При подготовке обложки издания использована художественная работа автора.