Лев Николаевич
Толстой

Петр Хлебник
(1884—1894 гг.)

Государственное издательство

художественной литературы

Москва — 1954

Электронное издание осуществлено

компаниями ABBYY и WEXLER

в рамках краудсорсингового проекта

«Весь Толстой в один клик»

Организаторы проекта:

Государственный музей Л. Н. Толстого

Музей-усадьба «Ясная Поляна»

Компания ABBYY

Подготовлено на основе электронной копии 29-го тома

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого, предоставленной
Российской государственной библиотекой

Электронное издание

90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого

доступно на портале

www.tolstoy.ru

Предисловие и редакционные пояснения к 29-му тому

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого можно прочитать

в настоящем издании

Если Вы нашли ошибку, пожалуйста, напишите нам

report@tolstoy.ru

Предисловие к электронному изданию

Настоящее издание представляет собой электронную версию 90-томного собрания сочинений Льва Николаевича Толстого, вышедшего в свет в 1928—1958 гг. Это уникальное академическое издание, самое полное собрание наследия Л. Н. Толстого, давно стало библиографической редкостью. В 2006 году музей-усадьба «Ясная Поляна» в сотрудничестве с Российской государственной библиотекой и при поддержке фонда Э. Меллона и координации Британского совета осуществили сканирование всех 90 томов издания. Однако для того чтобы пользоваться всеми преимуществами электронной версии (чтение на современных устройствах, возможность работы с текстом), предстояло еще распознать более 46 000 страниц. Для этого Государственный музей Л. Н. Толстого, музей-усадьба «Ясная Поляна» вместе с партнером – компанией ABBYY, открыли проект «Весь Толстой в один клик». На сайте readingtolstoy.ru к проекту присоединились более трех тысяч волонтеров, которые с помощью программы ABBYY FineReader распознавали текст и исправляли ошибки. Буквально за десять дней прошел первый этап сверки, еще за два месяца – второй. После третьего этапа корректуры тома и отдельные произведения публикуются в электронном виде на сайте tolstoy.ru.

В издании сохраняется орфография и пунктуация печатной версии 90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого.

Руководитель проекта «Весь Толстой в один клик»

Фекла Толстая

Перепечатка разрешается безвозмездно

Л. Н. Толстой в Бегичевке.

Фотография 1892 г.

НЕОПУБЛИКОВАННОЕ, НЕОТДЕЛАННОЕ, НЕОКОНЧЕННОЕ

ПЕТР ХЛЕБНИК

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Действие происходит в III столетии в Сирии

ЯВЛЕНИЕ 1-е

Площадь перед домом. Сидят нищие: две женщины, трое мужчин, проходят жители. Нищие просят, им подают.

ЯВЛЕНИЕ 2-е

Входит нищий странник.

Странник.

Здорово, товарищ.

1-й нищий.

Откуда?

Странник.

Из Каира. Хорошо ли собираете?

1-й нищий.

Плохо, богатых мало.

Странник.

Как мало? А вот какие богатые дома (указывает). У этого, должно быть, тысячи.

Нищая.

Да, у этого богатства много, да он удавится, а ничего нищему не подаст.

2-й нищий.

Все знают Петра Хлебника. С тех пор, как я здесь живу, 30 лет, никогда никому корки хлеба не дал.

3-й нищий.

И жена и дочь такие же.

2-я нищая.

Нет, дочь все-таки добрее. Служанка сказывала.

1-я нищая.

Нет на свете скупее человека этого Петра, никогда никому не подаст.

Странник.

Как не даст. Кто умеет просить, выпросит.

1-й нищий.

Как же, попробуй.

Странник.

А вот выпрошу. Нет того человека, кто бы мне не дал, если я пристану.

Нищая и нищий.

Как же, выпросишь, не даст.

Странник.

Об заклад.

1-й нищий.

О чем?

Все обступают странника.

Странник.

Да вот хочешь об заклад на три деньги?

1-й нищий.

Идет (бьют по рукам и смеются). Давай деньги.

Странник и нищий отдают деньги первой нищей.

2-й нищий.

Вот он как раз идет. Несет князю хлебы.

ЯВЛЕНИЕ [3-е]

Выходит Петр с рабом, несущим корзину хлеба.

Странник (подходит к Петру).

Христа ради страннику бездомному. Вы наши отцы, смилуйтесь. Кормилец, Христа ради, с голода умираю и т. д.

Петр (идет не оборачиваясь. Странник пристает, падает в ноги, хватает за полы).

Отвяжись.

Странник.

Родимый, батюшка и т. д.

Петр.

Пошел прочь.

Странник (забегая с другой стороны, падает в ноги).

Батюшка и т. д.

Петр.

Отстань, убью (нагибается, берет камень).

Странник.

Милостивец. Пожалей. (Хватает за руку и т. д.)

Петр.

Говорил, изобью. Отстань. (Схватывает хлеб из корзины, бросает в него и уходит.)

ЯВЛЕНИЕ [4-е]

Те же без Петра.

Странник (подхватывает хлеб и бежит к нищим).

Что, говорил? Моя взяла. Вот она Петрова милостыня. (Показывает хлеб.) Давай деньги мои.

2-й нищий.

Ну, брат, счастлив ты. Выиграл, угости за это.

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Внутренность дома. На первом плане сидят жена и дочь Петра. В глубине сцены кровать, на которой лежит Петр, мечется и бредит.

ЯВЛЕНИЕ 1-е

Петр.

Разбойники, разорили. Куда столько муки всыпали. Плати деньги. Режь. Царь. Цветы заиграли. Прощайте. (Затихает.)

Жена.

Вот уже вечером третий день будет, а всё не лучше. Как бы не помер.

Входит юродивая.

Юродивая.

Здравствуй, девонька. Всё плачешь. Мужа хоронить хочешь. Не робей, не помрет. Не готов еще он. 30 лет деньги собирал, теперь столько еще лет надо деньги расшвыривать. Тогда только готов будет.

Мать.

Будет тебе, Дунюшка, пустяки говорить. Поесть хочешь?

Юродивая.

Не надо мне есть. Эй, старик, спишь, что ли?

Дочь уходит.

Петр (прислушивается).

Юродивая.

Нельзя богатому внить в царство божие. Не пролезешь, зацепишься. А не пролезешь, в ад к муринам попадешь.

ЯВЛЕНИЕ 2-е

Входит врач. Те же и врач, без дочери.

Петр (вскакивает и кричит).

Тебе что нужно? И ты меня душить хочешь?

Врач.

Успокойся, болезнь твоя пройдет. (Берет его за руку и усаживает на постель.)

Юродивая.

Дурак, дурак, глупости делаешь, мое дело портишь. Не хочу смотреть. (Убегает.)

Врач.

Держите его. (Ощупывает, остукивает и говорит про себя.) Здесь нет. Здесь начинается. Слышу, вот он. Этого я выгоню. Вся болезнь тут. Исцелишься, будь спокоен. Лежи смирно. (Вынимает стклянку, дает ему пить и передает жене другую, чтобы растирать его.) Вечером разотрите его. Вот так. (Врач уходит, жена за ним.)

ЯВЛЕНИЕ З-е

Петр (один, долго лежит молча, вдруг вскакивает и садится).

Что же это? Это смерть. Чувствую, что умираю. Вот он и ангел за душой пришел.

Он говорит, исцелеешь. Какое исцеление, когда смерть. Боже мой, что же будет со мной там? Неужели правда, что нельзя войти богатому в царство божие? Неужели правда, что зачтется мне вся жестокость моя, что не давал я просящему, не жалел вдову, сироту, больного, убогого? Неужели это правда? Как же не понимал я этого? Лучше бы мне не половину, а всё отдать, чем итти теперь к этим черным. Вот они, вот они, уже тащат к себе мою душу. (Смотрит вверх.) Да, вот они, весы, на них будут вешать мои добрые и злые дела. Вот они принесли на одну сторону деньги, что я поотнимал у вдов и сирот, жалованье, что я не отдал рабочим, обиды, ругательства, побои. Вот они верхом наложили эту чашу весов, и уже пошли весы к низу, и вот они возрадовались, дьяволы. Ай, ай, пропал! Что теперь положат на другую сторону?.. Что же это? Хлеб. Только один хлеб, тот хлеб, что я тогда бросил в надоедливого нищего. Батюшки, поднялись весы, перетянул хлеб все злые дела мои... Так вот оно что значит милосердие. Только бы не умереть мне теперь. Знал бы я, что бы сделал. По слову Христову, роздал бы всё имение нищим, не оставил бы себе ничего. (Падает на постель и засыпает.)

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Перед крыльцом дома Петра. Петр на крыльце, кругом огромная толпа нищих и всякого народа. Петр из мешка оделяет деньги.

ЯВЛЕНИЕ 1-е

1-й нищий (на 2-го).

Ты уж другой раз берешь.

Толкаются.

2-й нищий.

Врешь, ты сам три раза брал.

Женщина.

Ай, батюшки, задавили.

Голос из толпы.

А ты не лезь.

3-й нищий.

Мне, мне, пять человек детей, мал-мала меньше...

Различные возгласы.

Петр.

Берите, берите, достанет, только не обижайте друг друга. Довольно я обижал всех, простите Христа ради.

ЯВЛЕНИЕ 2-е

Жена (прибегает).

Что же ты это, разбойник, делаешь? Нищими нас оставить хочешь? То не в меру скуп, а теперь не в меру щедр стал. Разбойник. (Отнимает у него деньги и вталкивает в дом. Кричит на народ и разгоняет.)

ЯВЛЕНИЕ 3-е

Петр Хлебник выходит с рабом Елизаром.

Петр.

Так обещай же, что сделаешь то, о чем буду просить тебя.

Елизар.

Всё сделаю, потому что люблю тебя теперь больше, чем люблю отца с матерью. Люблю потому, что вижу в тебе дух божий.

Петр.

Обещаешь, клянешься?

Елизар.

Обещаю, клянусь.

Петр.

Видишь ли, семья не дозволяет мне раздать последнее имение мое. Не могу я силой итти против них, и не могу я остаться так, как я был. Понял я теперь грех мой и хочу искупить его и служить одному богу. Сказано: «Продай имение свое и отдай его нищим». Мне не дают раздать остального имения моего. Я не волен в нем, но в себе я волен, и себя я хочу отдать людям. Так пойдем же со мной на базар, где продают невольников, свяжи мне руки и выведи меня и продай как невольника своего. А деньги, которые выручишь, отдай нищим.

Елизар.

Хозяин, не могу сделать этого.

Петр.

А как же ты обещал и клялся мне?

Елизар.

Не делай этого, жаль мне тебя.

Петр.

Что же не жалел ты меня, когда я делал зло и губил себя? А жалеешь теперь, когда хочу спасти себя.

Елизар.

Пусть будет воля твоя.

Жена (выходит).

Что вы делаете здесь? Будет вам растабарывать. Идите в дом.

Уходят.

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Базар. Невольницы и невольники связанные, в цепях, и их хозяева. 1-й хозяин с 2-мя невольниками. 2-й хозяин с стариком невольником и с сыном, мальчиком невольником. Елизар с Петром. Покупатели.

ЯВЛЕНИЕ 1-е

1-й покупатель.

Что ты просишь за эту? (Показывает на невольницу.)

1-й хозяин.

200 гривен.

1-й покупатель.

Что умеет делать?

1-й хозяин.

Пляшет, поет.

1-й покупатель.

Стряпать умеет?

1-й хозяин.

Для стряпни возьми старую.

1-й покупатель.

Не нужно.

2-й покупатель (подходит к старику и молодому).

Что просишь за двух?

2-й хозяин.

130.

2-й покупатель.

Кто же тебе это даст. (Трогает за руку старика.) В нем силы нет, а тот молод.

2-й хозяин.

Да я дешевле не возьму.

2-й покупатель.

Не надо, не надо. (Подходит к Петру.) На какую годен работу?

Елизар (тихо).

Не могу, уволь.

Петр.

Помни, что ты поклялся, не погуби меня. (К покупателю.) Гожусь на всякую. Могу и черную работу, и писать и считать могу.

2-й покупатель.

Что просишь?

Петр (шопотом Елизару).

Говори: сто гривен.

Елизар.

Сто гривен.

ЯВЛЕНИЕ 2-е

Подходят два египтянина.

1-й египтянин (к покупателю).

Для чего торгуете?

2-й покупатель.

Мне в черную работу надо. А этот и писать и считать умеет, а такие на тяжелый труд ненадежны.

1-й египтянин.

А мне такого и нужно. По нашей торговле дорогими каменьями нужно не тяжелую работу, а чистоту, расчетливость и верность.

Петр.

Хозяин, возьми меня, будешь доволен. Буду служить, как сын отцу родному.

1-й египтянин.

Ты мне нравишься. (К Елизару.) Какая цена?

Елизар.

Сто гривен.

1-й египтянин.

Получи деньги.

Елизар (плачет).

Не могу.

Петр (обнимает Елизара).

Прощай. Отдай же деньги, как я сказал тебе.

Елизар.

Всё сделаю, только бы душа твоя была покойна. Прощай, дорогой хозяин.

Петр.

Молчи. (Уходит с египтянином.)

Елизар один плачет.

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ

Действие происходит в Египте. Немой привратник пропускает врача и купца в двери и объясняет знаками, что хозяин сейчас придет. Уходит.

ЯВЛЕНИЕ 1-е

Врач.

Должно быть, он говорит, что хозяин дома, и просит нас взойти. Пойдем.

Купец.

Да я знаю, что они гостеприимные люди.

Входит 1-й египтянин.

ЯВЛЕНИЕ 2-е

1-й египтянин (обращаясь к купцу).

Радуюсь видеть вас у себя. Милости просим. Вы, должно быть, устали от дороги и не откажетесь вкусить моей хлеба-соли.

Купец.

Благодарю. Мы и друг мой врач из далекой Сирии приехали по делам торговли в ваш город и очень рады посетить вас.

Египтянин (хлопает в ладоши и зовет).

Мефодий! (К гостям.) Прошу садиться.

ЯВЛЕНИЕ 3-е

Входит Петр в одежде прислуживающего раба и, увидев врача, пугается и отворачивается.

Петр.

Что прикажет хозяин?

Египтянин.

Принеси дорогим гостям хлеба, вина и винограду. Гости с твоей стороны. Ты не знаешь их?

Петр.

Нет, я не знаю. (Уходит.)

Врач (к хозяину).

А ты был когда-либо в нашем городе?

Египтянин.

Был восемь лет тому назад. В то самое время, как купил того самого раба, которого вы сейчас видели.

Врач.

Да это было в то самое время, как в нашем городе случилось то необыкновенное дело, которого никто не может понять до сих пор.

Египтянин.

Какое же это было необыкновенное дело?

Врач.

А это было то, что один из самых богатых людей нашего города, Петр Хлебник, обладавший огромными садами и землями и бывший самым скупым человеком в стране, вдруг поверил христианскому закону и роздал всё, что мог раздать, а так как не мог всего раздать, то, как рассказывают, сам себя продал в рабство, цену за себя отдал нищим и исчез неизвестно куда.

Купец.

Жена его до сих пор повсюду рассылает людей, чтобы найти его, но никто не знает, где он, и что он.

Египтянин.

Какая удивительная история. Каких он был лет и какого вида?

В это время входит Петр, неся кувшин с вином и плоды.

Врач.

Ему было уже лет под 50 и из себя был роста среднего, скорее худой, чем толстый, подобно рабу этому.

Петр закрывает себе лицо и поспешно уходит.

Какое славное лицо у этого раба.

Египтянин.

Он не раб, а золото. С тех пор, как он у меня, все дела мои процветают. Я много раз отдавал ему свободу, но он не хочет брать ее. Он раб, но один из самых лучших людей, которых я знал когда-либо. Мефодий, пойди сюда.

Входит Петр.

Врач (к купцу).

Посмотри, он, право, похож на Петра Хлебника.

Петр бежит к дверям.

Петр.

Немой, отопри.

Дверь отворяется, Петр убегает. Немой входит и говорит.

Немой.

Это был святой, я видел, когда он вышел в ворота, как сияние окружило его, и он исчез.

Египтянин.

Чудо, немой заговорил.

Купец и врач.

Это он, это он, он скрылся, чтобы люди не восхваляли его.

Занавес

КОНЕЦ

ПЛАНЫ И ВАРИАНТЫ

ПЕТР ХЛЕБНИК

№ 1 (рук. № 1).

ДЕЙСТВИЕ 1-е

1

Нищие поют. Подают прохожие. Вступает пришлый нищий. Хвастает уменьем. Рассказывают о немилостивости Петра. Бьется об заклад, что Петр подаст. —

2

Из ворот вывозят хлебы. Выходит Петр с другом. Нищие пристают. — Друг подает. Петр грубо отказывает. Из окна жена поддерживает и усиливает отказ. Друг увещевает...... Один из нищих преследует. — Петр бросает хлебом. Уходит.

3

Пр[ишлый] нищий с хлебом требует выполнения условия заклада. Спор, что милостыня невольная. — Отдают на суд старца. Речь старца. Петр возвращается и слушает.

ДЕЙСТВИЕ 2-е

1

Петр лежит, раб на полу у его одра. Жена считает его сундук, радуется на деньги. Стук в дверь. Друг, спрашивает о здоровье. Рассказ жены о его болезни. Друг приводит врача. — Врач осматривает, предписывает целебные средства. Отходят — разговор о приобретении средств. — Скупость жены. Петр засыпает.

2

Петр бредит. Монолог друга. —

3

Сон. — Весы. Петр на одной стороне. Со скрипом медленно спускается. Старец подходит, кладет хлеб. —

4

Петр просыпается, здоров, слаб и сотрясен. <Отпускает раба на волю.> Пение Лазаря под окном, дает деньги. Он бредит.

3-е ДЕЙСТВИЕ

1

Толпа. Ждут раздачи. Петр выходит и раздает мешки. Давка, убийство. —

2

Входят тесть и старейшины с женою. Ее отчаяние. Разгоняют народ.

3

Спор с Петром о милостыне. Царский путь спасения. Последствия — задавленная старуха. Петр молчит. Входит старец. Петр спрашивает как. Старец не одобряет.

4

Его оставляют. Его монолог о собственности. Его беседа с рабом, решение уйти и требования исполнить всё, всё, что он потребует. —

4-е ДЕЙСТВИЕ

1

Базар рабов. Наказанный раб рассказывает другим, как он бежал от жестокости, дурной пищи, требования работы не по силам, как его поймали и продают, в наказанье, одного, разлучая с родными. Рассказ другого о добром житье у своего хозяина, жалость о смерти хозяина. —

Петр с рабом слушают.

2

Раб П[етра] указывает на трудность положения раба и отказывает[ся] исполнить. Петр напоминает обещание и угрожает продать его от себя. —

Раб спрашивает у других, кто покупатели, кто лучшие хозяева. Проходит торговец драгоцен[ными] камен[ьями]. Рассказчик знает и хвалит его. Раб бежит и уговаривает купить.

3

Разговор с купцом. Раб хвалит и заминается на вопрос о службе прежнему господину. Петр подхватывает и, разумея дьявола, рассказывает о верности своей службы ему. Душу ему без остатка отдал. — Да что же ты его бросил. Не убежал ли ты от него. — Нет, он убежал от меня. Колебания покупателя разрешаются слов[ами] старца.

4

Прощание с рабом, вольную ему и деньги. И кланяется в ноги, благодарит [его]. Ты вольный, я раб, а мы братья.

5-е ДЕЙСТВИЕ

Тераса — богатые гости — хозяин. На ступенях гости низшие. На дворе нищие.

1

Гости хвалят гостеприимство. Хозяин — Петра, говорит о его смирении. Его дела лучше. <Зовут Петра призвать плясуний. Петр неохотно. Хозяин спрашивает. Петр выражает молчаливое неодобрение. — «Грех», Саломею вспоминает.>

2

Приходит дочь — пляшет. Петр уходит в угол двора. Монолог о богатстве, прелести Саломеи и неравенстве и тщете, его влиянии на хозяина. Старец не одобряет осуждения и обращает на себя — ищи бога для себя.

3

Приезжает друг. Петр узнает. Друг не узнает. Петр проводит к хозяину. Рассказ друга о Петре. Прослышал, что здесь. Петр стоит у двери и слушает. Подает блюдо. Хозяин спрашивает у Петра, не знает ли он. Петр ставит блюдо и бежит на крышу. —

И улетает.

Речь старца. —

№ 2 (рук. № 3).

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Площадь города. Лавки, балаганы. Ходят люди, торгуют. Гул от говора. Налево сидят нищие в восточных <фесках>, прорванных рубахах, без порток; старики, безрукие, слепые с мальчиками — поют. Проходящие подают. Женщина в чадре дает рубль серебряный.

ЯВЛЕНИЕ 1-е

Пение замолкает.

1-й нищий

(Хватает. Другие продолжают просить.)

Женщина

На всех.

Нищие (вместе)

Спаси Христос.

Женщина проходит.

3-й нищий

Сколько всех? 8. По 12. Пойдем разменяем.

2-й нищий

У Абдула есть.

Абдул

Есть (меняет).

4-й нищий

Всегда дает. Дай ей бог свои милости и родителям царство небесное.

2-й нищий

Она да Амфилий Тирский — больше никто не дает.

3-й нищий

Да и принять от нее сердце радует, не то, как Мирон — тот оделяет, да через слуг, как собакам шныряет.

2-й нищий

Как ни давай, только б давал. Другой и давать не дает, и как собаку ругает.

3-й нищий

Кто же нищего ругает —только нехристи да Петр Мытарь.

4-й нищий

Ну, Петр один и есть.

2-й нищий

Другого нет собаки.

3-й нищий

Я 20 лет живу, ни разу не дал полушки ржавой.

Все нищие

Ни мне, ни мне.

1-й нищий

Да что он, христианин?

3-й нищий

Христианин, да хуже нехристя. Христианину нельзя не подать ради Христа.

2-й нищий

А вот [не] подает. Не дал и не даст.

1-й нищий

Просить не умеете. Хр[истианину] нельзя не дать.

Все

А вот не дает.

1-й нищий

Вам не давал, мне даст.

Все

Не даст, не тот человек.

1-й нищий

Об заклад, что даст.

Все

Об заклад. Копейку, две полушки.

1-й нищий

Идет. (Бьет по рукам.) До вечера даст. Да вот и он. Смотрит и[1]

ЯВЛЕНИЕ 2-е

Рабочий араб ведет мула, навьюченного двумя корзинами, полными хлебами. За ним Петр Мытарь, толстый, завалившись назад с палкой, с золотым набалдашником, идет в богатой длинной одежде.

Петр Мытарь

Так слушай же ушами. Прямо на двор к княгине Евдоксии введи, скажи — Петр Мытарь по заказу прислал. По сребренику за хлеб.

Араб

Всё отдавать?

Петр Мытарь

Сказано, по сребренику за хлеб: сколько возьмет, столько сребреников.

Араб

А всех брать не станет?

Петр Мытарь

Э, образина чортова, бестолковая. Всех 112 хлебов. Сколько возьмет, столько сребреников. Остальные вези к Абдулу. Да чтоб целы были.

Араб

Ладно. (Идет.)

1-й нищий (изогнувшись, трясясь подходит к Петру)

Кормилец, Христа ради убогому. Бог тебя наградит. Дай бог тебе еще в 10 раз против твоего за твою добро[де]тель. Отец, Христа ради.

Петр Мытарь (идет, нe замечая. Когда нищий подходит и касается, — поднимает палку)

Прочь, собака.

1-й нищий (забегая вперед, отдаляется так, чтобы не доставала палка)

Благодетель! Кормилец! Пожалей убогого. Христос тебе воздаст. Не оставь несчастного.

Петр Мытарь (грозит палкой)

Достану, собачий сын.

1-й нищий

Но меня пожалей, Христа ради прошу.

Петр Мытарь

У Христа и проси. (Замахивается.)

1-й нищий (перебегает на другую сторону).

Не отстану, до вечера не отстану. Пожалей, кормилец. Переложи гнев на милость.

Петр Мытарь

Смотри. Не палкой, так я тебя камнем достану. (Нагибается, отыскивая камень.)

1-й нищий

Миленький ты мой, красавец ты мой. Знаю, ты жалеешь меня, ты перед людьми не хочешь. Ну, брось копеечку. Бог тебе заплатит, и тебе, и деткам. Отец, кормилец. Не отстану, умру не отстану.

Петр Мытарь

Отстанешь! (Бежит за ним с палкой, добегает до мула. Нищий отбегает. <Петр> хватается за землю, камня нет.)

1-й нищий

Миленький, желан[ный]...

[Петр Мытарь].

<Так> провались же, проклятый! (Хватает хлеб и кидает в него.)

1-й нищий (крестится)

Спаси Христос за святую милостыньку. (Кланяется.) Я говорил, что дашь.

Петр с арабом уходят.

1-й нищий (подходит к своим)

Говорил, что даст. Давайте заклад.

3-й нищий

Он не дал, он швырнул.

1-й нищий

Всё равно милостыня. Давайте заклад.

2-й нищий

Нет, мы бились, что охотно не даст; а он швырнул.

1-й нищий

Кабы неохотно, он бы назад взял...

3-й нищий

И то правда. Видно, пробил заклад. Платить надо.

Нищие (вместе)

Платить так платить. (Достают деньги.)

3-й нищий

Ну, видно, конец свету пришел, коли Петр Мытарь милостыню давать стал.

Занавес

Комментарии В. С. Мишина

«ПЕТР ХЛЕБНИК»

ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ И ПЕЧАТАНИЯ

Источником драмы «Петр Хлебник» послужило «слово» о Петре Мытаре александрийского патриарха Иоанна Милостивого, вошедшее в сборник Дмитрия Ростовского «Четьи-Минеи».

Мысль написать драму на этот сюжет возникла у Толстого, повидимому, в конце 1883 или в начале 1884 г. Задумана она была как «народная пьеса» («народная драма»). В письме к С. А. Толстой от 30 января 1884 г. Толстой сообщал: «Читал Калики перехожие, стихи. Меня навело на это чтение моя затея народной пьесы. Обдумываю ее с большим удовольствием. И, как всегда, всё разрастается и главное углубляется и делается очень (для меня) серьезно».[2]

Очевидно, здесь имеется в виду именно драма «Петр Хлебник», так как в первом наброске ее начала Толстой, заканчивая вступительную ремарку к первому действию указанием, что нищие «поют стих», в скобках помечает: «Кал[ики] пер[ехожие], часть II, выпуск 5, 26 стр.».[3]

Около 30 января 1884 г. Толстым был написан, вероятно, общий план драмы и вскоре — первое действие (см. рукописи №№ 1—3).

Судя по плану, пьеса первоначально была задумана Толстым значительно шире, чем она была потом осуществлена, и с большими отступлениями от своего источника. В пьесу вводились, среди действующих лиц, «друг» Петра, «старец», «тесть» Петра и др.; реплики должны были перемежаться «монологами» Петра и старца «о приобретении средств», «о собственности», «о богатстве», «неравенстве» и т. п.

Однако в то время Толстой, затеряв рукописи, не стал продолжать пьесы, и работа прервалась до 1894 г.

Между тем, Толстой предложил издать «житие» Петра Мытаря в «Посреднике» в общедоступном изложении. 1—2? июня 1885 г. он писал по этому поводу П. И. Бирюкову: «Житие Петра Мытаря надо бы изложить и издать. Беликов не сделал этого? Я было начал делать из него народную драму, но затерял начало, да если бы и нашел, то постарался бы докончить в драматической форме».[4]

«Житие» это было изложено сотрудником «Посредника» П. П. Беликовым и, исправленное Толстым, издано под заглавием: «Житие святого Петра, бывшего прежде мытарем» (изд. «Посредник», М. 1886, № 15). В ГМТ сохранилась рукопись этой книги с многочисленными поправками Толстого. Упоминаемое в цитируемом выше письме Толстого к П. И. Бирюкову затерянное начало драмы, вместе с планом, было найдено В. Ф, Булгаковым после смерти Толстого в книге П. А. Бессонова «Калики перехожие» (см. «Описание яснополянской библиотеки», ГМТ).

В 1894 г. у Толстых предполагалось устройство спектакля с участием младших детей Толстого и крестьянских мальчиков. С. А. Толстая, сообщая об этом 17 июля своей сестре, Т. А. Кузминской, между прочим писала: «Левочка для этого в одно после обеда продиктовал Маше пьесу в пяти действиях» (ГМТ). А Толстой, отмечая в Дневнике 17 июля события за истекшие дни, записал под 15 июля: «Вечером диктовал Маше драму Петра Мытаря».[5]

Толстым был продиктован дочери Марии Львовне полный текст драмы под заглавием «Петр Хлебник».

Однако дальше этого работа не пошла, и драма осталась неотделанной. Предполагавшийся спектакль в Ясной Поляне не состоялся.

При жизни Толстого драма «Петр Хлебник» напечатана не была. Впервые опубликована в журнале «Голос Толстого и Единение» 1918, № 1 (7). В этой публикации первое действие напечатано в редакции 1884 г. (по рукописи № 3), с сохранением имени Петра Мытаря. По последней рукописи (№ 4) драма впервые опубликована в журнале «Бирюч Петроградских государственных академических театров», Петроград 1919, март (15—16), стр. 203—211.

В настоящем издании текст драмы печатается по рукописи № 4.

ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ

1. Автограф. 2 лл. F°. План пьесы. Публикуется в вариантах под № 1.

2. Автограф. 2 лл. 4°. Текстом заполнены лишь полстраницы л. 1 (л. 2 чистый). Начало: «Действие 1-е. Площадь перед домом Петра»; конец: «поют стих (Кал[ики] пер[ехожие], часть II, выпуск 5, 26 стр.)». Рукопись содержит список действующих лиц и вступительную ремарку к пьесе. Большая часть текста (из 18 строк — 14) после исправления перечеркнута.

3. Автограф. 2 лл. 4°. Начало: «Действие I. <Явление> <на> <Улица> Площадь»; конец: «жена и врач. <Входит>». Рукопись содержит первое действие целиком и начало (первую ремарку) второго действия. Первое действие из этой рукописи публикуется в вариантах под № 2.

4. Машинописная копия с текста, написанного М. Л. Толстой под диктовку Толстого и несохранившегося. 8 лл. 4°. Полный текст пьесы. Поправок Толстого нет.

ПРЕДИСЛОВИЕ К ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТОМУ ТОМУ ПОЛНОГО СОБРАНИЯ СОЧИНЕНИЙ.

В настоящем томе печатаются художественные и публицистические произведения Л. Н. Толстого за 1891—1894 годы. Среди них — рассказы «Хозяин и работник», статьи о голоде, «Предисловие к «Крестьянским рассказам» С. Т. Семенова», неоконченные художественные произведения: «Кто прав?», «Мать», «Петр Хлебник» и др. Идейная проблематика большинства вошедших в этот том работ Л. Толстого непосредственно связана с вопросами, возникшими в жизни России в связи с охватившим страну в 1891—1893 годы голодом.

Голод был одним из проявлений крайнего обострения социальных противоречий, особенно резко обозначившихся в России в 90-е годы. В. И. Ленин писал в 1902 году в статье «Признаки банкротства»: «Хищническое хозяйство самодержавия покоилось на чудовищной эксплуатации крестьянства. Это хозяйство предполагало, как неизбежное последствие, повторяющиеся от времени до времени голодовки крестьян той или иной местности... С 1891 года голодовки стали гигантскими по количеству жертв, а с 1897 г. почти непрерывно следующими одна за другой... Государственный строй, искони державшийся на пассивной поддержке миллионов крестьянства, привел последнее к такому состоянию, при котором оно из года в год оказывается не в состоянии прокормиться»[6].

1891—1894 годы явились значительным этапом в жизни и творчестве Л. Толстого. Именно в эти годы он особенно ясно осознал социальные причины тяжелого положения трудового народа. В эти годы он пришел к несомненному выводу, что долго строй насилия и угнетения продержаться не может, что «дело подходит к развязке». «Какая будет развязка, — писал он 31 мая 1892 года Г. А. Русанову, — не знаю, но что дело подходит к ней и что так продолжаться, в таких формах, жизнь не может, — я уверен»[7].

Толстой не увидел пути, который должен был привести к этой «развязке». Не революционная борьба масс за свои права, а добровольный отказ господствующих классов от привилегированного положения представлялся ему средством спасения от всех социальных зол. В этом сказалась слабость Толстого, выразителя взглядов политически отсталого патриархального крестьянства. Но величайшей заслугой писателя остается то, что «он сумел с замечательной силой передать настроение широких масс, угнетенных современным порядком, обрисовать их положение, выразить их стихийное чувство протеста и негодования»[8]. Это стихийное чувство протеста многомиллионных масс крестьянства против помещичье-капиталистического гнета, малоземелья, податной зависимости, против темноты и забитости, экономического и политического бесправия с огромной силой и искренностью выразил Толстой в произведениях, созданных им в период 1891—1894 годов.

I

В творчестве Толстого 1891—1894 годов центральное место принадлежит публицистике. К этому времени относятся широко известные статьи о голоде, которые явились горячим откликом писателя на всенародное бедствие.

Чтобы вполне понять и оценить все значение общественной и писательской деятельности Толстого этого времени, необходимо иметь ясное представление о той обстановке, в какой ему приходилось писать и действовать.

Уже летом 1891 года в газетах стали появляться тревожные известия из различных губерний России о надвигающемся голоде. Однако ни правительство, ни земства, ни официальная печать не проявляли беспокойства. В одной из статей августовской книжки консервативного журнала «Русский вестник» сообщалось: «Теперь недород хлебов поразил более десяти губерний, и никому не приходит в голову мысль о непосильности для государства борьбы с голодом... Печать исполняет свою обязанность, спокойно обсуждая меры необходимой помощи». Либерально-народническая «Русская мысль» так же «спокойно обсуждала меры необходимой помощи» и все свои упования и надежды возлагая на «чуткость» правительства. «Русские ведомости», в свойственном им тоне «умеренности и аккуратности», тоже старались не «пугать» общественное мнение надвигающимся голодом и горячо протестовали против запрещения вывоза хлеба за границу. Даже в ноябре 1891 года, когда многие губернии охватил жесточайший голод, «Русская мысль» оптимистически утверждала: «Итак, нет причины отчаиваться и опускать руки; пусть только пойдут широким руслом частные пожертвования — и наиболее острый кризис без особого труда будет осилен».

Земства, взявшиеся за организацию помощи голодающим, возглавлялись помещиками и интеллигентами, настроенными либерально, а часто и консервативно. Они не только не требовали от правительства серьезной помощи, но в своих статистических сведениях всеми способами «сокращали едоков» — число крестьян, нуждающихся в продовольственной или денежной ссуде. А губернская администрация находила обычно преувеличенными или излишними и эти урезанные требования и часто уменьшала размеры помощи, а то и вовсе отказывала в ней.

Отношение Толстого к средствам борьбы с голодом, в котором он видел огромное народное бедствие, было крайне сложным и противоречивым. С глубоким возмущением отнесся он к лицемерному обсуждению мер помощи народу, ограбленному и доведенному до крайней нужды теми самыми людьми, которые теперь собирались «опекать» своих «меньших братьев». В Дневнике он записывает: «Все говорят о голоде, все заботятся о голодающих, хотят помогать им, спасать их. И как это противно. Люди, не думавшие о других, о народе, вдруг почему-то возгораются желанием служить ему. Тут или тщеславие — высказаться, или страх; но добра нет»[9]. Толстой отвергает, как нелепую, мысль о возможности прокормить народ за счет подачек богачей.

Вместе с тем, всецело в духе своего утопического и реакционного религиозно-нравственного учения, он надеется, что достаточно написать или сделать то, что смогло бы «тронуть сердца богатых»[10], как совершится чудо: отказавшись от своих привилегий, сытые с раскаянием и любовью придут к своим голодным «братьям».

Глубоко сочувствуя народу, Толстой с тревогой следил за тем, что происходило в охваченных голодом деревнях. Положение народа становилось все более тяжелым и безысходным, а правительственная и земская помощь неспособна была что-либо изменить.

В сентябре 1891 года Толстой объезжает ряд деревень Тульской и Рязанской губерний и близко знакомится с народной нуждой. Голодных крестьян, у которых нет вдоволь даже хлеба с лебедой, огромное число нищих, развалившиеся дома, отсутствие топлива, и все это рядом с довольством помещичьих усадеб — нашел Толстой во всех деревнях. Возвратившись в Ясную Поляну, он начал работать над статьей «О голоде», в которой собирался рассказать подлинную правду обо всем, что видел: о крестьянской нужде, помещичьей роскоши, преступном равнодушии «верхов» к народу и о ничтожности правительственной и земской помощи.

Под впечатлением невыносимых страданий народа Толстой приходит к мысли, что нельзя ждать, пока господа раскаются в своем «грехе». Он убеждается, что в существующих условиях, если не оказать народу помощи, тысячи людей будут умирать от голода и болезней, не возбудив и тени сострадания у господствующих классов. И Толстой решает заняться организацией помощи голодающим. С этой целью он в октябре 1891 года поселяется в имении своего друга И. И. Раевского Бегичевке Рязанской губернии. Вместе со своими помощниками он устраивает в окрестных деревнях многочисленные столовые для крестьян и их детей, собирает и распределяет пожертвования, организует медицинскую помощь. «...Не могу жить дома, писать. Чувствую потребность участвовать»[11], — пишет он в это время H. Н. Ге.

Деятельное участие Толстого в помощи голодающим и его статьи этого периода, полные гнева к эксплуататорам и горячей любви к народу, навсегда останутся свидетельством глубокой и кровной связи великого писателя с народом.

Статьи Толстого о голоде можно разделить на две группы. Одна — это статьи «О голоде»[12], «Заключение к последнему отчету о помощи голодающим», «Голод или не голод?»[13]. В них писатель ставит коренные, общие вопросы, возникшие в связи с голодом, показывает во всей неприглядности тяжкую долю народа, с беспощадной резкостью критикует современный общественный порядок, выдвигает требования, которые, по его мнению, необходимо удовлетворить, чтобы не было голодовок, постоянной нищеты и вымирания русского крестьянства. Эти статьи представляют наибольший интерес, хотя именно в них со всей остротой проявляются поистине кричащие противоречия взглядов Толстого: обличение существующего строя и вместе с тем незнание подлинных путей его изменения, проповедь нравственного совершенствования и непротивления злу насилием.

Другая группа — это статьи «Страшный вопрос», «О средствах помощи населению, пострадавшему от неурожая», непосредственно связанные с практической деятельностью Толстого во время голода, отчеты об израсходовании пожертвованных денег. В этих статьях писатель рассказывал о своей работе и работе своих помощников по борьбе с голодом и обращался к прогрессивной части русского общества с призывом воспользоваться его опытом. В них он настойчиво требовал широкой организации бесплатных столовых для крестьян как наиболее действенной формы помощи голодающим.

В обличительном пафосе статей Толстого о голоде ярко отразились настроения многомиллионного русского крестьянства, у которого «века крепостного гнета и десятилетия форсированного пореформенного разорения накопили горы ненависти, злобы и отчаянной решимости»[14].

Правда о русской деревне, рассказанная Толстым в статье «О голоде», обличала эксплуататорский строй царской России. Это была та правда, которую тщательно старались скрыть и консервативные, и либеральные защитники существующих порядков. В своей статье Толстой указывает, что хищническим хозяйничаньем помещиков и капиталистов крестьяне доведены до крайней нужды и разорения. Уже в самом начале осени, рассказывает писатель, в одной из деревень Ефремовского уезда «из 70-ти дворов есть 10, которые кормятся еще своим. Остальные сейчас, через двор, уехали на лошадях побираться. Те, которые остались, едят хлеб с лебедой и с отрубями, который им продают из склада земства по 60 копеек с пуда». Толстой на основании многочисленных фактов утверждал, что в таком положении постоянно, а не только в голодный год находятся миллионы крестьян России. Он разоблачает клевету господствующих классов, будто народ голоден оттого, что ленив, пьянствует, дик и невежествен. Народ голоден оттого, что его душат малоземелье, подати, солдатчина, что «распределение, производимое законами о приобретении собственности, труде и отношениях сословий, неправильно». Улучшить положение народа можно, по мысли Толстого, лишь тем, чтобы перестать грабить и обманывать его. А взять у господ часть их богатств и раздать голодающим — все равно, что заставить паразита кормить то растение, которым он питается. «Мы, высшие классы, живущие все им, не, могущие ступить шагу без него, мы его будем кормить! В самой этой затее есть что-то удивительно странное», — восклицает Толстой. Именно эти слова Толстого имел в виду В. И. Ленин, когда в статье «Признаки банкротства» писал: «В 1892 г. Толстой с ядовитой насмешкой говорил о том, что «паразит собирается накормить то растение, соками которого он питается». Это была, действительно, нелепая идея»[15].

В статье «О голоде» Толстой беспощадно разоблачает лицемерие эксплуататорских классов, которые делают вид, что озабочены голодом, встревожены положением народа, а в действительности более чем равнодушны к совершающемуся бедствию и стараются всеми средствами еще сильнее закабалить крестьян. Писатель гневно обнажает подлинную сущность происходящего, показывает, что между эксплуататорами и народом нет иных отношений, кроме отношений господина и раба. «Не говоря о фабричных поколениях, гибнущих на нелепой, мучительной и развращающей работе фабрик для удовольствия богатых, — пишет Толстой, — всё земледельческое население, или огромная часть его, не имея земли, чтобы кормиться, вынуждено к страшному напряжению работы, губящей их духовные и физические силы, только для того, чтобы господа могли увеличивать свою роскошь. Всё население спаивается, эксплуатируется торговцами для этой же цели. Народонаселение вырождается, дети преждевременно умирают, всё для того, чтобы богачи — господа и купцы жили своей отдельной господской жизнью, с своими дворцами и музеями, обедами и концертами, лошадьми, экипажами, лекциями и т. п.».

Однако в статье «О голоде», как и в других произведениях, Толстой высказывает иллюзорную надежду, что господа могут добровольно «перестать делать то, что губит народ», возвратить награбленное, изменить свою жизнь и тем самым разорвать кастовую черту, отделяющую их от народа. Он обращается к «высшим классам» с призывом: отнестись к народу «не только как к равным, но к лучшим нашим братьям, таким, перед которыми мы давно виноваты», прийти к ним «с раскаянием, смирением и любовью», поступить подобно мученику Петру, который, раскаявшись в своем жестокосердии, отказался от всего богатства и сам продался в рабство[16]. Так решение глубоко поднятых и со всей резкостью поставленных в статье «О голоде» социальных вопросов Толстой переводит в плоскость отвлеченных рассуждений о «грехе», «братской любви» и т. п.

Занимаясь помощью голодающим, Толстой еще больше убедился в том, что причина бедственного положения народа — не в неурожае, а в самой системе угнетения меньшинством эксплуататоров огромного большинства трудящегося народа. Подводя итоги всему тому, что он видел во время голода, Толстой в «Заключении к последнему отчету о помощи голодающим» снова указывает, что связь роскоши одних с лишениями и страданиями других очевидна, что народ вымирает от непосильной работы и постоянного недостатка пищи. Толстой утверждает здесь, как и позднее в романе «Воскресение», «что люди, которые служат правительству, делают это не для блага народа, который не просит их об этом, а только потому, что им нужно жалованье; и что люди, занимающиеся науками и искусствами, занимаются ими не для просвещения народа, а для гонорара и пенсии; и люди, удерживающие от народа землю и возвышающие на нее цены, делают это не для поддержания каких-либо священных прав, а для увеличения своего дохода, нужного им для удовлетворения своих прихотей».

Превосходно зная истинное положение русской деревни, Толстой понимал, что голод и в последующие годы не перестанет душить нищую, обездоленную русскую деревню. И если господствующие классы будут молчать «про нужду, холод и голод, вымирание замученных работой взрослых и недоедающих старых и малых сотен тысяч людей», как это было в 1891—1892 годах, то лишь для того, чтобы скрыть истину и не возбуждать общественного мнения.

Вместе с тем, вступая в противоречие со своей трезвой оценкой действительного отношения господ к народу, вопреки тому, что он наблюдал во время голода, Толстой и эту статью заключает призывом к богатым раскаяться, отречься от «ложного» христианства и признать «истинное».

90-е годы были временем бурного развития в России капитализма и крайнего обнищания, ограбления, вымирания народа. По поводу этого десятилетия в экономической жизни России В. И. Ленин писал в 1901 году: «Не одно только разорение, а прямое вымирание русского крестьянства идет в последнее десятилетие с поразительной быстротой, и, вероятно, ни одна война, как бы продолжительна и упорна она ни была, не уносила такой массы жертв»[17].

В 1898 году в России вновь разразился голод. Снова повторилось то, что было в 1891—1892 годах, лишь с той разницей, что царское правительство, напуганное ростом революционного движения, особенно настойчиво пыталось доказать, что голода нет, и усилило репрессии по отношению к тем, кто пытался организовать помощь народу. Голод 1898 года особенно наглядно доказал «одну старую истину», о которой в 1901 году Ленин писал в статье «Борьба с голодающими»: «...полицейское правительство боится всякого соприкосновения с народом сколько-нибудь независимой и честной интеллигенции, боится всякого правдивого и смелого слова, прямо обращенного к народу, подозревает — и подозревает совершенно справедливо, — что одна уже забота о действительном (а не мнимом) удовлетворении нужды будет равносильна агитации против правительства, ибо народ видит, что частные благотворители искренно хотят ему помочь, а чиновники царя мешают этому, урезывают помощь, уменьшают размеры нужды, затрудняют устройство столовых и т. д. »[18].

В статье «Голод или не голод?», относящейся к 1898 году, Толстой с негодованием пишет о тех препятствиях, которые чинят представители власти делу помощи голодающим. Столовые нельзя открывать без разрешения губернатора, без соглашения с местным попечительством, без особого обсуждения вопроса о каждой новой столовой с земским начальником. Кроме того, без санкции губернатора запрещено всем не местным жителям участвовать и помогать в устройстве столовых. Практически все это означало полное запрещение помощи голодающему народу. «Так что, — пишет Толстой, — несмотря на несомненную нужду народа, несмотря на средства, данные жертвователями для помощи этой нужде, дело наше не только не может расшириться, но находится в опасности быть совершенно прекращенным».

Царское правительство и реакционная печать всеми средствами стремились доказать, что голода нет и народ благоденствует, опекаемый «отцами» — помещиками и «батюшкой» царем. Разоблачая эти утверждения, Толстой пишет в статье «Голод или не голод?»: «Голода нет, а есть хроническое недоедание всего населения, которое продолжается уже 20 лет, и всё усиливается... Голода нет, но есть положение гораздо худшее. Всё равно, как бы врач, у которого спросили, есть ли у больного тиф, ответил бы: «Тифа нет, а есть быстро усиливающаяся чахотка».

И Толстой формулирует требования, которые, по его мнению, необходимо выполнить, чтобы прекратились постоянные голодовки русского крестьянства. «...Нужно, не говорю уже уважать, — пишет он, — а перестать презирать, оскорблять народ обращением с ним, как с животным, нужно дать ему свободу исповеданья, нужно подчинить его общим, а не исключительным законам, а не произволу земских начальников; нужно дать ему свободу ученья, свободу чтенья, свободу передвижения и, главное, снять то позорное клеймо, которое лежит на прошлом и теперешнем царствовании — разрешение дикого истязания, сечения взрослых людей только потому, что они числятся в сословии крестьян».

Именно эти требования выдвинул Толстой и в начале 900-х годов, выступая от имени «большинства людей русского народа», в своем письме к Николаю II и статье-обращении «Царю и его помощникам». Именно эти требования отражали интересы миллионов русского крестьянства накануне первой революции в России. С другой стороны, именно связью с настроениями политически отсталого патриархального крестьянства объясняется тот факт, что и в 1898 году, и позднее, накануне и во время революции 1905 года, Толстой не знал подлинных путей борьбы за насущные права трудового народа. Поэтому и в статье «Голод или не голод?» он все надежды возлагал на «братское единение людей» независимо от их классовой принадлежности.

Очевидно, насколько наивны и утопичны упования Толстого на «смирение» богатых. Но не в них состоит основное содержание и значение его статей о голоде. Основной смысл и сила этих статей заключается в беспощадно резком обличении всех порядков самодержавной России. Недаром цензура запретила печатание статьи «О голоде» и лишь после бесконечных мытарств статью удалось опубликовать, да и то в безобразно изуродованном виде. Недаром с бешеной злобой обрушилась на Толстого охранительная печать и все блюстители порядка, когда «Московские ведомости» провокационно перепечатали выдержки из статьи «О голоде».

«Московские ведомости», орган наиболее реакционных слоев помещиков и духовенства, грубой и откровенной бранью «комментировали» статью Толстого. «Письма Толстого... являются открытою пропагандой к ниспровержению всего существующего во всем мире социального и экономического строя, — писала газета. — Пропаганда графа есть пропаганда самого крайнего, самого разнузданного социализма, перед которым бледнеет даже наша подпольная пропаганда». И действительно, хотя Толстой был далек в статье «О голоде» от призывов к революции, объективно статья играла революционизирующую роль. По свидетельству советника при министре иностранных дел В. Н. Ламздорфа, прокламации, захваченные тогда полицией, «находились в прямой связи с мыслями, высказанными Толстым. Это доказало действительную опасность письма. В связи с этим в городе было произведено несколько обысков»[19].

Газетам было приказано не перепечатывать статьи из «Московских ведомостей» и даже не комментировать ее. При дворе стали поговаривать о заточении Толстого в тюрьму Суздальского монастыря или заключении в дом для умалишенных. Министр внутренних дел Дурново, делая доклад Александру III, заявил, что «письмо» Толстого «по своему содержанию должно быть приравнено к наиболее возмутительным революционным воззваниям», но, принимая во внимание, что «привлечение в настоящее время графа Толстого к ответственности может повлечь нежелательное смятение в умах», рекомендовал ограничиться предупреждением автору «статей противоправительственного направления»[20].

Враждебно была встречена правительственными кругами и вторая статья Толстого о голоде — «Страшный вопрос». За опубликование ее министр внутренних дел сделал газете «Московские ведомости» предупреждение, как позднее и газете «Русь» за помещение статьи «Голод или не голод?». «Заключение к последнему отчету о помощи голодающим» было запрещено цензурой и опубликовано лишь в 1896 году за границей.

Однако никакие запреты и преследования не могли заглушить голос Толстого-обличителя. Сознавая свою глубокую правоту защитника угнетенного многомиллионного народа и обличителя праздных тунеядцев, Толстой писал по поводу шумихи, поднятой вокруг статьи «О голоде» в реакционной печати и правительственных кругах: «Я пишу, что думаю, и то, что не может нравиться ни правительству, ни богатым классам, уже 12 лет, и пишу не нечаянно, а сознательно, и не только оправдываться в этом не намерен, но надеюсь, что те, которые желают, чтобы я оправдывался, постараются хоть не оправдаться, а очиститься от того, в чем не я, а вся жизнь их обвиняет... То же, что я писал в статье о голоде, есть часть того, что я 12 лет на все лады пишу и говорю, и буду говорить до самой смерти, и что говорит со мной всё, что есть просвещенного я честного во всем мире»[21].

II

Социальные противоречия русской жизни, особенно резко обозначившиеся во время голода 1891—1892 годов, определили идейное содержание и художественных произведений Толстого. Изображение контраста жизни народа и господ становится основной темой его творчества в 90-е годы. Это относится к таким произведениям, как рассказы «Кто прав?» (1891) и «Хозяин и работник» (1894—1895), вошедшим в настоящий том, и особенно к роману «Воскресение», который был задуман и начат в конце 80-х годов, но в основном создавался в 1895—1899 годы, под непосредственным впечатлением того, что наблюдал Толстой во время голода 1891—1892 и 1898 годов.

Рассказ «Кто прав?» Толстой начал писать вскоре по приезде в Бегичевку. Страшные картины, резкие контрасты, которые писателю приходилось наблюдать во время голода, определили содержание рассказа. Все персонажи, сцены, диалоги даются в рассказе в резком социальном противопоставлении. Оборванная женщина с сумой, в разбитых лаптях, и барыня, восхищающаяся своими заграничными туфлями. Замученный нищий мужик, продающий последнего барана, чтобы купить детям хлеб, и сытые тунеядцы, развлекающиеся светской болтовней, флиртом и планами предстоящей охоты. Через весь рассказ проходит мысль о глубоком отчуждении господ от народа, о полном их равнодушии к его нуждам и интересам.

Рассказ не был закончен. Судя по эпиграфу и по тому, что в Дневнике Толстой называет его постоянно «О детях», писатель хотел поставить в рассказе вопрос: кто прав — дети, которые забывают о том, что они «господа», беззаветно отдаются помощи голодающему народу и входят в непосредственное общение с ним, или их родители, пытающиеся свести все к расчетливой и «приличной» благотворительности. Как и в статьях о голоде, Толстой в этом рассказе намерен был осудить господ, равнодушных к народу и прикрывающих это равнодушие лицемерной маской заботы о «меньшом брате». Когда С. А. Толстая, прочитав начало рассказа, писала: «Разумеется, ясно, к чему клонит рассказ; и ты, видно, хочешь, чтоб виноватых не было»[22], Толстой отвечал: «Ты не угадала... к чему клонит»[23]. Несомненно, что писатель намеревался ввести в рассказ мотив «виновности» господ.

В 1895 году, обратившись к рассказу «Кто прав?», Толстой решил коренным образом переделать его. Он пришел к выводу, что конфликт детей и родителей — не столь значителен по сравнению с основным конфликтом эпохи — между истощенными от голода, крестьянами и живущими в роскоши и довольстве паразитическими классами. «...Ясно понял, отчего у меня не идет Воскресенье. Ложно начато. Я понял это, обдумывая рассказ О детях — Кто прав, — записывает Толстой в Дневнике, — я понял, что надо начинать с жизни крестьян, что они предмет, они положительное, а то тень, то отрицательное»[24]. Вероятно потому, что картина тяжкого положения народа была во всей полноте развернута в «Воскресении», Толстой, увлекшись работой над романом, оставил мысль о переделке рассказа «Кто прав?».

Зимой 1891/92 года в Бегичевке был задуман и рассказ «Хозяин и работник»[25].

Знание народной жизни, деревенского быта позволили Толстому создать в этом рассказе глубочайшие по силе типического обобщения образы бездомного Никиты и «хозяйственного» Брехунова. Трезвый и зоркий наблюдатель жизни русской деревни, Толстой раскрывает подлинную причину богатства хозяина и нищеты работника. «Василий Андреич платил Никите не восемьдесят рублей, сколько стоил такой работник, а рублей сорок, которые выдавал ему без расчета, по мелочи, да и то большей частью не деньгами, а по дорогой цене товаром из лавки». Рабство капиталистическое ложится на плечи трудового народа еще более тяжким бременем, чем крепостное право. Об этом ужасающем положении крестьянства Толстой, спустя два года по окончании «Хозяина и работника», записал в Дневнике: «Как Гюливера, привязали мужика волосками в Европе, у нас бечевками. Прежде было рабство — цепь. Она была видна, а теперь волоски. Так опутали его, что он сам защищает своих врагов высасывателей. Ужасно это видеть»[26].

Постоянно обманывая, обирая работника, хозяин не перестает твердить: «Мы по чести. Ты мне служишь, и я тебя не оставляю». И забитый, приученный рабской жизнью к терпению крестьянин не протестует, хотя очень хорошо понимает, что Василий Андреич обманывает его. Но он чувствует, «что нечего и пытаться разъяснять с ним свои расчеты, а надо жить, пока нет другого места, и брать, что дают». А другого места нет; да и хозяева всегда и везде одинаковы.

Противопоставляя хозяина и работника, эксплуататора и эксплуатируемого, Толстой все симпатии отдает батраку Никите, представителю трудящегося народа.

Никита трудолюбив, ловок и силен в работе. В рассказе много раз подчеркивается, что он работает весело, охотно, бодро. У него «добрый, приятный характер»; в обращении с людьми он всегда ласков (характерные для его речи выражения: «душа милая», «голубок»). В противоположность Никите хозяин — грубый, самодовольный и неумный человек.

В дороге Брехунов занят мыслью о предстоящей выгодной покупке, о барышничестве и пытается уговорить Никиту купить никуда негодную лошадь.

В опасности Никита оказывается смелее и сметливее Брехунова, он действует спокойно и решительно, и хозяин подчиняется его авторитету, что не мешает ему, однако, осуждать «необразованность и глупость мужицкую».

Хищничество и самодовольство Брехунова, прикрытые благовидной маской: «мы по чести», беспощадно разоблачаются Толстым, более беспощадно, чем, например, мошенничество купца Рябинина в «Анне Карениной», ибо сам делец стал наглее и циничнее. Кроме того, Толстой рассматривает теперь последствия «деятельности» таких предпринимателей, как Брехунов, с точки зрения интересов многомиллионных масс трудящегося крестьянства. В ярком, сильном, искреннем протесте писателя против Брехунова отразились горечь и обида, невыраженный протест «смиренного» Никиты, всего патриархального крестьянства, обираемого Брехуновыми.

Но, как и во всем творчестве Толстого позднего периода, «беспощадная критика капиталистической эксплуатации» сочетается в «Хозяине и работнике» с «юродивой проповедью «непротивления злу» насилием»[27].

Писатель стремится доказать в рассказе, что смирение и покорность — естественные, истинно привлекательные, «христианские» качества работника Никиты, и всячески поэтизирует их.

Центральным является в рассказе заключительный эпизод, когда хозяин и работник, не надеясь найти дорогу, решили заночевать в поле. Возможность смерти во всей ее реальности представилась обоим. Никите мысль о смерти не была «особенно неприятна... потому, что вся его жизнь не была постоянным праздником, а, напротив, была неперестающей службой, от которой он начинал уставать». Мысль о смерти не страшна была Никите, по словам Толстого, и оттого, что «он чувствовал себя всегда в этой жизни в зависимости от главного хозяина, того, который послал его в эту жизнь, и знал, что и умирая он останется во власти этого же хозяина, а что хозяин этот не обидит». Василию Андреичу мысль о смерти показалась страшной.

Толстой, однако, не останавливается на этом противопоставлении. Писателю-моралисту, проповеднику теории нравственного «просветления», было необходимо привести Брехунова к той вере, которая была, по мнению Толстого, главным источником спокойствия Никиты перед лицом смерти. Как свидетельствуют черновые рукописи. Толстой особенно много трудился именно над этими последними главами рассказа. В первоначальном наброске, написанном в духе «народных рассказов», «просветление» Брехунова было показано как некое умилительное чудо[28].

По мере работы над рассказом все резче очерчивался социальный контраст хозяина и работника, слишком очевидным становилось противоречие «трезвого реализма» первой части рассказа и надуманности, неубедительной декларативности второй. Художник Толстой не мог не почувствовать этого противоречия. Стремясь его смягчить, он в одном из последующих вариантов мотивирует «просветление» Брехунова уже не мгновенным божественным озарением, а гуманным побуждением — желанием спасти замерзающего Никиту. Но добрые чувства были настолько чужды всему облику Брехунова, что и в такой трактовке финал рассказа продолжал звучать неубедительно.

В окончательной редакции Толстой приближается к реалистическому толкованию этого эпизода. Брехунов спасает Никиту, движимый в большой мере эгоистическим чувством самосохранения. Но в описании последних минут жизни Брехунова писатель попрежнему сохраняет торжественно мистический элемент (фантастический сон, божественный голос), нарушающий реалистическую ткань повествования. В угоду своей идеалистической и реакционной идее о том, что человек, познавший бога и христианскую любовь, способен преодолеть свою социальную природу и стать для бедняка «братом во Христе», писатель рисует смерть Брехунова как акт нравственного перерождения.

Брехунов, как и все «прозревшие» герои Толстого, умирает, не переступив порога новой жизни. Изображение дальнейшей жизни этих людей не могло не обнаружить мнимости их перерождения, показало бы победу собственнических отношений над иллюзорной верой писателя, вскрыло всю наивность и неосновательность его социально-философской концепции[29].

В рассказе «Хозяин и работник» отчетливо проявляются характерные черты художественной манеры позднего Толстого.

Обыкновенного, заурядного человека писатель исключает из обыденно-прозаической действительности и ставит его в такое положение, которое дает ему возможность увидеть себя и свою жизнь в новом свете. (Неожиданная мучительная и смертельная болезнь чиновника Ивана Ильича, убийство добропорядочным дворянином Позднышевым своей жены, смерть в лесу замерзающего купца Брехунова.) Такая нарочитая драматизация ситуации позволяет Толстому с особой силой и глубиной сорвать «все и всяческие маски» с традиционных, установившихся общественных и личных отношений.

В то же время «исключительное положение» героя нужно Толстому для утверждения, что спасение от противоречий реальной жизни, от социального зла — в нравственном просветлении.

Одна из особенностей таланта Толстого — способность к тонкому психологическому анализу, умение раскрыть «диалектику души». Однако психологический анализ в поздних произведениях Толстого отличается большим своеобразием.

Психический процесс интересует теперь писателя лишь в том случае, если он является следствием душевной неудовлетворенности, борьбы, сомнений, ведущих к коренному перелому взглядов, представлений, поведения героя. Катастрофа, драматическое событие, благодаря которым начинается нравственное просветление героя, становится необходимым, центральным элементом сюжета. Именно поэтому в «Хозяине и работнике» психологический анализ сосредоточен на самом главном, с точки зрения автора, «переломном» эпизоде — последних мгновениях жизни Брехунова.

Повторение характерной детали, свойственное художественной манере Толстого, широко используется в «Хозяине и работнике» как средство типизации характера, выразительности портрета, речи персонажа, психического состояния, явления природы и т. д.

Описание метели, например, достигает необычайно сильного эмоционального впечатления благодаря повторяющемуся упоминанию об отчаянно треплющемся на ветру замерзшем белье, страшно гудевших лозинах, одиноком чернобыльнике.

Постоянно упоминаются в рассказе выпуклые, ястребиные глаза Брехунова, легкая, бодрая походка «гусем ступающих ног» Никиты; в речи Брехунова повторяются слова: «мы по чести», в речи Никиты — «душа милая», являясь примером поразительного умения Толстого удачно найденной деталью раскрывать существенные черты человеческой индивидуальности.

Среди других художественных произведений, вошедших в настоящий том, наибольший интерес представляет незаконченная повесть «Мать» (1891). Замысел ее связан с обострившимся в конце 80-х годов интересом Толстого к проблеме семьи и воспитания детей, которая была поставлена им как часть большого, общего вопроса — о порочности социальных и этических основ буржуазно-дворянского общества. В произведениях на эту тему, прежде всего в «Крейцеровой сонате» (1887—1889), писатель беспощадно обличал паразитическую и аморальную жизнь господствующих классов.

«Мать» — далеко не завершенное произведение, но и в известных нам отрывках начала повести отчетливо видно стремление Толстого показать, что среди привилегированных классов, где отношения между людьми проникнуты лицемерием и обманом, а дети воспитываются в условиях роскоши и праздности, не может быть хорошей семьи, «нет... честного брака».[30] Мужу героини повести Толстой намерен был противопоставить самоотверженного труженика — учителя Петра Никифоровича. Петр Никифорович и был единственным человеком, имевшим благотворное влияние на детей.

Мысль о том, что «нельзя быть добрым человеку, неправильно живущему»[31], то есть живущему в праздности, чужим трудом, — определяет идейное содержание повести «Мать», как и большинства произведений Толстого 80—90-х годов. Однако разрешение этого глубокого социального вопроса Толстой видит лишь в следовании отвлеченным «истинам» морали и религии. Именно поэтому в образе Петра Никифоровича, воплощающем его положительный идеал, писатель подчеркивает и поэтизирует прежде всего высокие «христианские» качества: суровый аскетизм, пренебрежение материальными благами, полное самоотречение.

III

Для характеристики эстетических взглядов Толстого в рассматриваемый период большой интерес представляет «Предисловие к «Крестьянским рассказам» С. Т. Семенова». Как и в других статьях 80—90-х годов об искусстве, Толстой утверждает в этом предисловии, что искусство должно быть поставлено на службу интересам народа, быть доступным широким народным массам. В период, когда писалось предисловие к рассказам Семенова, Толстой все больше и больше убеждается в том, что подлинная цель искусства — изображать жизнь трудящегося народа, что единственный читатель, для которого можно трудиться с увлечением и с пользой, — это читатель из народа. «Не могу писать с увлечением для господ, их ничем не проберешь: у них и философия, и богословие, и эстетика, которыми они, как латами, защищены от всякой истины, требующей следования ей, — пишет он в 1895 году дочери Марии Львовне. — А если подумаю, что пишу для Афанасьев и... для Данил и Игнатов и их детей, то делается бодрость и хочется писать»[32].

С особенным вниманием и любовью относится в это время Толстой к сочинениям писателей из крестьян — С. Т. Семенова, Ф. А. Желтова, Ф. Ф. Тищенко и др. Он заботится об издании их произведений в «Посреднике», в различных журналах и сборниках, дает им советы и указания. Под непосредственным влиянием Толстого создавались реалистические произведения этих писателей, проникнутые любовью к народу и основанные на знании жизни народа. С другой стороны, не без влияния и поддержки Толстого утверждались в их творчестве и религиозно-моралистические тенденции, обусловленные принципом «описывать не правду того, что есть, а правду царствия божия...»[33]

С. Т. Семенов познакомился с Толстым в 1886 году, когда принес ему «на суд» первое свое произведение — рассказ «Два брата». Толстой одобрил рассказ, и вскоре он был напечатан в издательстве «Посредник». С тех пор Семенов часто бывал у Толстого в Москве и в Ясной Поляне, вел с ним переписку. Толстой принимал живейшее участие в литературной работе Семенова, высоко ценил его литературное дарование, знание и правдивое изображение им крестьянской жизни.

В 1894 году к первому сборнику рассказов Семенова Толстой написал предисловие. Давая оценку «Крестьянским рассказам», Толстой отмечает, что их содержание «всегда значительно... оно касается самого значительного сословия России — крестьянства». Большим достоинством произведений Семенова он считает правдивость, искренность, простоту художественной формы, народность языка, яркость речевых характеристик персонажей. Все это и определяет, по мнению Толстого, силу воздействия этих рассказов на читателя.

С другой стороны, всецело в духе своего религиозно-нравственного учения, Толстой утверждает, что главное в художественном произведении и, в частности, в рассказах Семенова — оценка автором поведения героев с точки зрения «идеала христианской истины». Справедливо требуя от художника не только изображать, но и оценивать людей, их поступки, Толстой считает отвлеченную «христианскую истину» основным критерием этой оценки.

Предисловие к «Крестьянским рассказам» было написано в пору напряженного интереса Толстого к эстетическим вопросам. Как и в ряде статей 1889—1891 годов и в «Предисловии к сочинениям Гюи де Мопассана»[34], Толстой в предисловии к рассказам Семенова утверждает те принципы искусства, которые были обоснованы им позднее в трактате «Что такое искусство?». Беспощадное отрицание лжеискусства, являющегося праздной забавой эксплуататорских классов, оправдывающего их привилегированное положение, и утверждение искусства, которое ставило бы своей целью служить интересам народа, составляют содержание этих статей. Чаяния многомиллионных масс русского крестьянства, обреченных в условиях полицейски-самодержавного строя царской России на беспросветную темноту и невежество, отразились в этой мечте Толстого о народном искусстве.

IV

По мере приближения революции 1905 года, обострения в России социальных противоречий у Толстого все чаще возникали сомнения относительно возможности переустройства жизни на основе непротивления и нравственного совершенствования, и он приходил к справедливому выводу, что «господ... ничем не проберешь». Несмотря на это, он настойчиво, до последних дней своей жизни, проповедовал свои «рецепты спасения человечества». В наибольшей мере слабые стороны взглядов Толстого проявились в таких статьях, помещенных в настоящем томе, как «Первая ступень», «Неделание», «Предисловие к дневнику Амиеля».

Содержащаяся в «Первой ступени» критика господ, у которых весь интерес жизни состоит в «жранье», критика, напоминающая обличительные страницы «Плодов просвещения», является в статье второстепенным моментом по сравнению с проповедью вегетарианства — «первой ступени», по мнению Толстого, на пути к «истинному христианству».

Статья «Неделание» (1893) посвящена разбору речи Э. Золя «Юношеству» и письма А. Дюма-сына редактору французской газеты «Голуа». Речь Золя была направлена против распространившегося в конце прошлого века среди буржуазно-дворянской интеллигенции увлечения мистицизмом и фидеизмом. Предостерегая молодежь от этого увлечения, Золя призывал их верить в науку и труд, которые дают, по словам Золя, смысл жизни и служат залогом ее неуклонного совершенствования. Идеалист Дюма, отвечая на статью Золя, напротив, все свои упования возлагал на «христианскую веру», которая якобы объединит всех людей в стремлении к братской любви, избавит их от существующего зла и несправедливости.

Известно, какое конкретно-историческое содержание заключено в призыве Золя верить в науку и труд. Трезвый наблюдатель капиталистического общества, писатель-реалист, беспощадно разоблачавший пороки этого общества, Золя вместе с тем сам не был свободен от буржуазных предрассудков. Его представления о борьбе за справедливый социальный строй сводились, в конечном счете, к программе буржуазного реформизма.

Оценивая все события современной ему жизни с точки зрения интересов многомиллионного патриархального крестьянства, Толстой зорко подметил уязвимые места речи Золя. Он справедливо протестует против отвлеченной постановки вопроса о науке и труде, так как знает, что в буржуазном обществе труд служит, главным образом, обогащению эксплуататоров за счет эксплуатируемых, а буржуазная наука — оправданию существующего строя. «Пусть каждый усердно работает. Но что? — спрашивает Толстой. — Биржевой игрок, банкир возвращается с биржи, где он усердно работал; фабрикант — из своего заведения, где тысячи людей губят свои жизни над работой зеркал, табаку, водки. Все эти люди работают, но неужели можно поощрять их работу?»

Однако то, что противопоставляет Толстой призывам Золя, свидетельствует о его собственном бессилии указать подлинные пути изменения жизни. Соглашаясь с А. Дюма, Толстой надеется, что достаточно людям постигнуть евангельскую «истину» о «неделании» (не делай того другим, чего не хочешь, чтобы сделали тебе), как мир преобразуется сам собой. Мечтая о «коллективистическом складе жизни», Толстой высказывает утопическую и реакционную идею, что имущие слои общества способны осознать свой «грех», раскаяться и признать «обязательным для себя или религиозный христианский закон любви, или на том же христианстве основанный светский закон уважения к чужой жизни, личности и правам человека». Так статья «Неделание» еще раз доказывает, что Толстой не сумел найти подлинный выход из противоречий современной ему действительности. Его «рецепты спасения человечества» не могут быть оценены иначе, как заблуждения, отражающие «незрелость мечтательности, политической невоспитанности, революционной мягкотелости»[35] патриархального крестьянства в период подготовки и проведения первой революции в России.

—————

В идейном содержании помещенных в настоящем томе произведений Толстого со всей отчетливостью проявились острые противоречия социальных, этических и эстетических взглядов писателя. Обличение господствующих классов сочетается в них с проповедью классового мира на основе непротивления бедных и добровольного отказа собственников от своих привилегий; разоблачение подлой морали грабителей народа — с утверждением нравственного самосовершенствования как единственного средства, способного победить зло социальной действительности; «самый трезвый реализм, срыванье всех и всяческих масок» — с изображением нереальных ситуаций, призванных доказать спасительность и всесилие «христианской любви».

Но при всех свойственных ему «кричащих противоречиях» Толстой выступает в 90-е годы как непреклонный и смелый обличитель помещичье-капиталистического строя, защитник интересов трудящихся масс. «Безбоязненная, открытая, беспощадно-резкая постановка Толстым самых больных, самых проклятых вопросов»[36] своего времени свидетельствует о его страстном интересе к народной жизни, о его высоком понимании писательского долга.

Л. Опулъская

РЕДАКЦИОННЫЕ ПОЯСНЕНИЯ К ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТОМУ ТОМУ ПОЛНОГО СОБРАНИЯ СОЧИНЕНИЙ.

Тексты, публикуемые в настоящем томе, печатаются по общепринятой орфографии, но с сохранением особенностей правописания Толстого.

При воспроизведении текстов, не печатавшихся при жизни Толстого (произведения, окончательно не отделанные, неоконченные, только начатые и черновые тексты), соблюдаются следующие правила.

Текст воспроизводится с соблюдением всех особенностей правописания, которое не унифицируется.

Пунктуация автора воспроизводится в точности, за исключением тех случаев, когда она противоречит общепринятым нормам.

Слова, случайно не написанные, если отсутствие их затрудняет понимание текста, печатаются в прямых скобках.

В местоимении «что» над «о» ставится знак ударения в тех случаях, когда без этого было бы затруднено понимание текста.

Условные сокращения типа «к-ый», вместо «который», и слова, написанные неполностью, воспроизводятся полностью, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках лишь в тех случаях, когда редактор сомневается в прочтении.

Описки (пропуски букв, перестановки букв, замены одной буквы другой) не воспроизводятся и не оговариваются в сносках, кроме тех случаев, когда редактор сомневается, является ли данное написание опиской.

Слова, написанные ошибочно дважды, воспроизводятся один раз, что всякий раз оговаривается в сноске.

После слов, в прочтении которых редактор сомневается, ставится знак вопроса в прямых скобках.

На месте неразобранных слов ставится: [1, 2, 3 и т. д. неразобр.], где цифры обозначают количество неразобранных слов.

Из зачеркнутого в рукописи воспроизводится (в сноске) лишь то, что имеет существенное значение.

Более или менее значительные по размерам зачеркнутые места (в отдельных случаях и слова) воспроизводятся в тексте в ломаных < > скобках.

Авторские скобки обозначены круглыми скобками.

Многоточия воспроизводятся так, как они даны автором.

Абзацы редактора даются с оговоркой в сноске: Абзац редактора.

Примечания и переводы иностранных слов и выражений, принадлежащие Толстому, печатаются в сносках (петитом) без скобок. Редакторские переводы иностранных слов и выражений печатаются в прямых скобках.

Обозначение * как при названиях произведений, так и при номерах вариантов, означает, что текст печатается впервые; ** — что текст напечатан был впервые после смерти Толстого.

Иллюстрации

Автотипия: Л. Н. Толстой составляет списки нуждающихся крестьян. 1892 г. Фотография. Между IV и V стр.

Примечания

1

Фраза не кончена.

2

T. 83, стр. 417.

3

Имеется в виду издание: П. А. Бессонов, «Калики перехожие. Сборник стихов и исследование», 6 выпусков, М. 1861—1864.

4

Т. 63, стр. 255.

5

T. 52, стр. 128.

6

В. И. Ленин, Сочинения, т. 6, стр. 66—67.

7

Т. 66, стр. 224.

8

В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 293—294.

9

T. 52, стр. 43.

10

Письмо к Н. С. Лескову от 4 июля 1891 г. — т. 66, стр. 12.

11

Т. 66, стр. 81.

12

Газета «Московские ведомости», перепечатав в 1892 году отрывок из этой статьи в переводе с английской публикации, назвала ее «Письма о голоде», очевидно приняв статью за цикл писем, посланных Толстым в иностранные газеты. Под этим произвольным названием статья перепечатывалась в последующих изданиях. В настоящем томе восстанавливается подлинное название статьи.

13

Статья «Голод или не голод?» была написана в 1898 году, когда в России снова разразился голод и Толстой, как и в 1891—1893 годах, принимал участие в помощи голодающим. Она чрезвычайно тесно связана тематически со статьями о голоде 1891—1893 годов, поэтому помещается в настоящем томе.

14

В. И. Ленин, Сочинения, т. 15, стр. 183.

15

В. И. Ленин, Сочинения, т. 6, стр. 67.

16

Несомненно, что в непосредственной связи с мыслями и переживаниями Толстого во время голода находится тот факт, что он принялся в 1894 году, после длительного перерыва, за обработку легенды о Петре Хлeбнике.

17

В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 231.

18

В. И. Ленин, Сочинения, т. 5, стр. 216—217.

19

В. Н. Ламздорф, Дневник, изд. «Academia», М. — Л. 1934, стр. 261.

20

Н. Н. Гусев, Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого, М. — Л. 1936, стр. 465.

21

T. 84, стр. 128.

22

C. A. Толстая, Письма к Л. H. Толстому, M. — Л. 1936, стр. 468.

23

Т. 84, стр. 104.

24

Т. 53, стр. 69.

25

См. в наст. томе историю писания и печатания «Хозяина и работника».

26

Т. 53, стр. 317.

27

В. И. Ленин, Сочинения, т. 15, стр. 180.

28

См. наст. том, стр. 304.

29

Ярким доказательством этого служит творческая история романа «Воскресение». В конце романа Толстой приводит Нехлюдова, как и Брехунова, к нравственному «воскресению» и заявляет, что с этого момента началась у Нехлюдова иная, новая жизнь. Однако позднее, когда Толстой задумал продолжение «Воскресения» — о «крестьянской жизни» Нехлюдова, он так наметил в Дневнике 1904 года план этой своей работы: «...Захотелось написать 2-ю часть Нехлюдова. Его работа, усталость, просыпающееся барство, соблазн женский, падение, ошибка, и всё на фоне робинзоновской общины» (т. 55, стр. 66).

30

Из письма Л. Н. Толстого В. Г. Черткову от 24 апреля 1890 г. — т. 87, стр. 24.

31

Т. 51, стр. 57.

32

Т. 68.

33

Л. Н. Толстой, «Предисловие к сборнику «Цветник» — т. 26, стр. 308.

34

См. т. 30.

35

В. И. Ленин, Сочинения, т. 15, стр. 185.

36

Там же, т. 16, стр. 296.