Название книги:

Морской сундучок

Автор:
Виталий Коржиков
Морской сундучок

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

© Коржиков В. Т., наследники, 1999

© Дувидов В. А., наследники, иллюстрации, 1999

© Оформление серии. АО «Издательство «Детская литература», 2018

* * *

Предисловие автора

Много лет назад во Владивостоке, на выступлении в одной из школ, я читал свои морские стихи и рассказывал о дальнем рейсе, о том, что у нас случалось в Арктике, у берегов Кубы и Индонезии, кого встречали, что интересного видели, а ребята наперебой спрашивали:

– А акул видели?

– А китов встречали?

– А когда-нибудь тонули?

– А кого-нибудь спасали?

– А плавание было кругосветным?

Я отвечал, что и тонули, и спасали, и акул и китов видели, и плавание действительно было кругосветным…

Вдруг встал один бойкий мальчишка и сказал:

– Вот здо́рово было бы, если бы вы написали для ребят большую морскую книжку! На все бы вопросы разом ответили!

Я сам любил в детстве читать книги о приключениях, о путешествиях, потому-то и оказался на берегу Тихого океана и стал матросом. Совет мальчишки мне запомнился. И взрослые серьёзные люди – Корней Иванович Чуковский, Валентин Петрович Катаев, Агния Барто, автор знаменитой книги про капитана Врунгеля Андрей Некрасов и многие друзья советовали мне то же самое. Да и замечательный издатель детских книг Константин Федотович Пискунов не раз говорил:

– Обязательно напишите весёлую морскую книжку для детей! Для мальчишек!

Я в то время писал уже большую «взрослую» книгу и собирался в новое плавание. Но тут случилось со мной неприятное происшествие: крепко зацепило меня корабельным тросом, и я, весь в гипсе, надолго застрял на берегу. И вдруг неожиданно для себя, отложив «взрослые» дела, написал для ребят повесть «Весёлое мореплавание Солнышкина», а потом «Солнышкин плывёт в Антарктиду» – про приключения доброго компанейского парнишки, который стал лихим моряком.

А потом были книги: «Морями-океанами» и «Волны словно кенгуру» – о кругосветных плаваниях. А следом – «Что случилось на границе», потому что дружил с пограничниками и ходил с ними тигриными тропами. А дальше – «Коготь динозавра», потому что не раз ездил по пустыням Монголии к тем местам, где раскапывали останки динозавров. И книги стихов «Морской сундучок» и «Сорок белых кораблей» – потому что какое же море без морских стихов и песен. И получилось, что все эти книги – для детей.

Конечно, ответить на все ребячьи вопросы мне пока не удалось. Но, может быть, я ещё напишу кое-что. Про тех людей, которые спасли меня во время войны. И про то, как дружил со старшими мальчишками, которые и заразили меня мечтой о море. Они тоже мечтали о дальних плаваниях и полётах, пели песенки о капитане Гранте и о весёлом ветре. Но грянула война – и все они ушли на фронт и погибли в жестоких боях, защищая Родину.

Я их всегда помню. Всю жизнь чувствую, что они рядом со мной – в плавании, в полёте, в дальней дороге. Плывут, поют, задают разные вопросы. И мне на них хочется – надо! – хорошо и честно ответить.

Виталий Коржиков

Морской сундучок
Стихи и рассказы

Качка

 
А что такое
Качка?
Уже четыре дня
На палубе – горячка,
В каюте – толкотня.
Ботинки бродят сами –
Я слышу их шаги,
Разводят рукавами
На стенах пиджаки.
Вода
То хлещет сбоку,
То лезет из угла,
И прыгает
У кока
Посуда со стола.
Но разве качка это?
Бывает, рулевой
Штурвал уже с рассвета
Бодает головой.
Волна поднимет лапу,
Ударит судно в нос –
И катится по трапу
До кубрика матрос.
А море зарокочет,
Поднимет
Десять лап –
Он кубарем
Грохочет
Из кубрика на трап.
Но вот он, берег!
Косо
К нему идёт корма,
И косо
На матроса
Уставились дома.
Тяжёлыми шагами
Он сходит с корабля,
И долго под ногами
Качается земля.
 

Паучок

Как-то в конце лета взяли мы в таёжном порту на теплоход лес для Японии, спустились вечером по реке вдоль желтеющих шумных берегов и побежали по морю.

А утром стали мыть судно. Грязь долой, щепу долой! Кто внизу палубу из шлангов окатывает – брызги радугой во все стороны, кто возле шлюпок. А мне с дружком досталось мыть мостик и палубу возле рулевой рубки.

Щёткой драили, шваброй мыли.

Вымыли, вычистили – всё бело! Солнце светит, словно и ему приятно на такую чистоту смотреть. И море, и небо чистые. Только где-то далеко-далеко у горизонта тучки похаживают.

Капитан вышел из рубки, сощурился, прошёл из угла в угол, окинул взглядом палубу, стены, ничего не сказал, лишь кивнул. Значит, хорошо. А потом вдруг поднял голову и весь потянулся вверх.

– А это что? – спрашивает.

Я тоже посмотрел вверх и оторопел. В углу, под навесом, золотится паутинка, а на ней лесной паучок качается. И откуда только взялся! И мылом ведь мыли, и щёткой драили.

Капитан махнул пальцем:

– Убрать паука!

Сбегал я за тряпкой, возвратился, а паучка-то нету. Ни паучка, ни паутинки. Может, ветром сдуло, а может быть, каплями сбило. Солнце вон припряталось, мы к тучам подобрались, дождь накрапывает.

Тут выглянул капитан, посмотрел вверх – нет паутины – и кивнул: порядок!

Следующим утром поднялся я к рубке. Опять паутинка горит, тоненькая-тоненькая. Опять паучок на ней качается. Ни волн, ни ветра не боится.

А рядом опять стоит капитан и его разглядывает. Я снова бросился за тряпкой. Капитан махнул рукой, говорит:

– Отставить! Сейчас, кажется, дождь пойдёт.

И в самом деле – стало вдруг прохладно, мрачно. Паучок стал сматывать паутину и только в щёлочку под крышу спрятался, из туч полетело по всему морю: пах! пах!

– Не трогать паука! – рассмеялся капитан. – Он нам погоду будет предсказывать.

Не трогать так не трогать. Да и веселей с ним: свой, таёжный!

Так он и прижился. Как только начнёт паутинку сматывать, все шумят:

– Задраить иллюминаторы: паук сматывается!

А если будет тихо и ясно, то развесит свою сеть и бегает по ней из стороны в сторону, словно драит, чистоту наводит, чтоб не ругали. Пароход-то у нас чистый.

И команде это понравилось. Один ему муравьиное яичко из коры выковырнет. Другой мошку выловит.

Пришли в Японию – исчез паучок. И все про него забыли. Да и где тут помнить! Шумят над головой громадные краны, поднимают брёвна, бегают по трапам в жёлтых касках японские грузчики, кричит на причале паровоз, лязгают вагоны…

Но вот повернули мы обратно – и сразу его вспомнили. Кто-то пожалел:

– Наверное, подцепили нашего морячка бревном, унесли.

Капитан вслух подумал:

– А может, спрятался? Боялся, чтоб в Японии не оставили? Так зачем нам его оставлять!

Паучишка словно этого только и ждал. Хоть забился далеко, а всё, наверное, слышал. Выбрался тут же наверх, подвесил свою пряжу в знакомом углу и давай бегать из стороны в сторону.

Мы работаем, порядок наводим, и он у себя чистит, как матрос, старается. А как же? Домой идём.

Звездопад

 
Звездопад, звездопад!
Звёзды падают,
Шипят.
На трубу,
На рубку,
На́ воду
И в шлюпку.
Август нам
Под крик «ура!»
Звёзды сыплет из ведра.
А в воде дельфины
Подставляют спины,
Бьют хвостами
И сопят.
Ночь ликует:
Звездопад!
 

Часы

Перед долгим плаванием в Америку и в Индию товарищ на прощание подарил мне часы.

– Вот тебе, – говорит, – носи. Ни на работу, ни на обед не опаздывай!

Надел я их и побежал вверх по трапу.

Целую неделю наш пароход гудел в сыром тумане, чтобы с кем-нибудь не столкнуться. Я стоял на вахте и то и дело поглядывал на часы. Правильно идут, да только что-то очень медленно. Не спешат стрелки, тянется время… Туман!

Но потом подул ветерок, небо проветрилось, заголубело, по волнам запорхали солнечные искорки – и часы словно бы заработали быстрей!

Вышли мы все на корму – палубу от ржавчины чистить. Стучим кирками, дерём скребками до блеска. Ходят руки туда-сюда, как пружины. Ветер мокрую спину холодит, рвёт вверх рубаху, как крылья. Хоть и нелегко нам, а весело.

И время торопится. Посмотрел на часы – час пролетел. Глянул снова – второй куда-то делся!

Заработался я, разошёлся и не заметил, как задел рукой угол трюма. Решил снова взглянуть на часы, смотрю – что такое?! Уже час работаю, а время то же самое, что и раньше.

Я прислушался: молчат часы. И стрелки не шелохнутся.

Подошёл наш боцман и спрашивает:

– Что, зашиб? Вот беда! Подарок ведь!

А потом прищурил глаз, смекнул что-то и кивнул вниз, на машину:

– Ты к Федотычу сбегай, попроси. Он мастер!

Кончили мы работу. Я помылся и побежал в машинное отделение. Открыл дверь, а оттуда пахну́ло горячим маслом и как загрохочет: ту-ту-ту-ту, ту-ту-ту-ту! Словно где-то внизу паровоз бегает. Я осмотрелся: стою на лестничной площадке, как на крыше десятиэтажного дома, а где-то внизу, как раскрашенные игрушки, громоздятся разные механизмы, трубы, цистерны, рычаги. И среди них ходят вверх-вниз сверкающие поршни. От них-то и идёт паровозное ту-ту-ту-ту, ту-ту-ту-ту.

Спустился я по металлической лестнице к Федотычу, а он сам мне навстречу из боковой дверки выходит. Громадный, согнулся, еле в дверях помещается. Весь в капельках пота. Вытирает могучие руки ветошью и кивает:

 

– Что?

– Часы! – кричу. А сам поглядываю то на поршни, то на великанские руки Федотыча. Думаю: ими как раз только с поршнями управляться. А как возьмёт своими ручищами мои часики, нажмёт – в пятак превратит!

А Федотыч раскрыл ладони, кивает мне: клади.

Послушал он часы. Отковырнул ногтем крышечку, посмотрел на колёсико внутри. Быстрое, как штурвальчик. И тоненькое, прикоснись – сломаешь. Федотыч подул на него и кивнул:

– Оставляй. Часа через два зайдёшь.

Два я не вытерпел. Ходил по палубе, смотрел на летучих рыб. А сам всё тревожно думал: «Да, ничего себе руки!»

Часа через полтора спустился я снова в машину. Вижу, Федотыч как раз крышечку часов пальцем нажал, повернул и прихлопнул: щёлк! Потом взял осторожно часы двумя пальцами, аккуратненько положил их на ладонь, преподнёс мне и улыбнулся:

– Только, пожалуйста, не бей их больше ни о какие углы. Часы вежливость любят.

Я поблагодарил его, приложил часы к уху: идут! Выбежал на палубу. Подошёл боцман, спрашивает:

– Ну как?

Я дал боцману послушать, и он подмигнул мне:

– Тикают!

Ночью лёг я спать, а часы положил рядом. Стало тихо-тихо. Только вода за бортом плещет, и за стеной машина стучит: ту-ту-ту-ту, ту-ту-ту-ту. А с другой стороны, под ухом, часы тикают: тик-так, тик-так, тик-так, тик-так. Не отстают, с машиной в лад работают.

Черепашьи острова

 
Ни селенья и ни пашни…
Солнце. Скалы. Синева.
Черепашьи, черепашьи,
Черепашьи острова.
 
 
В воду тычутся носами,
Тихо дремлют на волна́х,
Будто сами, будто сами
Превратились в черепах.
 
 
Под горячим солнцем бродят,
Не хлопочут, не спешат,
На песке своём выводят
Молодых черепашат.
 
 
Привезу черепашонка
Я из плаванья домой,
Обогрею малышонка
В старом валенке зимой.
 
 
Заживёт в квартире нашей,
Не шумлив и не высок,
Черепаший, черепаший,
Черепаший островок.
 

Облачко

Однажды под вечер, уже на закате, наш теплоход подходил к кубинскому порту Сьенфуэ́гос. После дождя от тёплой палубы поднимался розовый пар. Вода впереди вспыхивала малиновыми пятнами, а навстречу нам плыли от английского танкера одна за другой и покачивали горлышками пустые коричневые бутылки.

Я стоял у штурвала, поглядывал на мачты в порту, на горы в лёгких фонтанчиках пальм и весело думал, как сейчас пришвартуемся, как сдам вахту, умоюсь – и марш на причал, смотреть город, нюхать кубинские табаки! «Буэнос, амигос! – Привет, друзья!» Но тут в рубку вошёл мой напарник, встал за штурвал, сказал: «Вахту принял!» А мне велел: «Беги спускай флаги. Время!» – и кивнул за окно.

Там, на верхушке мачты, тяжело колыхались два флага: наш и кубинский. Добро́. Я спустился на палубу, сбежал по трапу и почти ткнулся в борт соседнего танкера: мы поравнялись с «англичанином». Там, сидя на трюме, английские матросы пили пиво и прямо через голову бросали в воду пустые бутылки.

Я загляделся, поскользнулся на мокрой палубе, но тут же выровнялся. Добежал до мачты и потянул специальный тросик – фал. Флаги легко пошли вниз, но один из них, неловкий от влаги, помедлил и обернулся вокруг фала. Я ругнулся, качнул фал в сторону – флаги ни с места. Я потянул сильнее – узел взялся ещё крепче. Вот чёрт!..

Сзади засмеялись. Англичане. Конечно, надо мной. Матрос – и не может управиться с флагом!

Я оглянулся. Из рубки недовольно смотрел капитан.

Надо лезть на мачту. Я посмотрел вверх. Небо вдруг углубилось, лестница вытянулась, мачта выросла и са́мой верхушкой вычерчивала в вышине лёгкий кружок.

На танкере сзади заговорили. «Наблюдают, что стану делать», – подумал я и встал на ступеньку.

Раньше мне не приходилось забираться на мачту: поднимались другие. Но тут я решил: «Ничего, смогу. Главное, держаться покрепче!» И быстро полез вверх. Левой – правой, левой – правой…

Англичане притихли. Легко заплескалась вода, закричали чайки. Всё вдруг задышало высотой. И я весело засвистел. Ничего страшного. Раз-два – и на мачте! Зато как видно! И палуба, блестящая будто от лака, и солнце – по грудь в воде, и дальше горы… Но тут ноги скользнули по мокрой ступеньке, и я крепче ухватился рукой. Осторожней! Подошвы-то скользят. Видно, пробежал я внизу по мазуту. Может, спуститься, вытереть ботинки? Я задержался, но явно услышал, как внизу кто-то захихикал.

И я полез дальше. Ничего, обычное дело. Главное, найти в небе одну точку и держать курс на неё, вверх. Вон плывёт над головой розовое облачко. Левой – правой, левой – правой. Вот так!

Но вдруг мачта резко мотнулась вправо, ноги мои, всё тело рванулись вниз, и руки дёрнуло тяжестью. Лицо осы́пал мгновенный пот. Я поймал подошвами ступени. Но меня тут же повело в другую сторону. Ноги наполнились напряжением и дрожью. И всё во мне заколотилось от секундного страха. Слезть, спуститься!

Но тут меня словно обдало жаром. А капитан? А флаг? А англичане? Небось захихикают: коленки дрожат?

И какая-то новая сила выпрямила, спружинила тело. Ну нет! Будь что будет! Главное, смотреть вверх. Руки ещё дрожали, но ноги уже справились, сами оттолкнулись от металла и быстро перебирали ступеньку за ступенькой.

Мачта раскачивалась из стороны в сторону, будто хотела швырнуть меня то к горизонту, прямо на солнце, то к горам, за кварталы Сьенфуэгоса. Перед глазами взлетали и падали чайки. Но я только лез – чем выше, тем веселей и отчаянней. Ступеньки сами толкали меня вверх, к небу, туда, где плыло моё розовое облачко. Вот оно – рукой подать, висит, посвечивает мне, словно нарочно остановилось. Ещё, ещё!..

Ну! Я как-то быстро подтянулся, рывком влетел на площадку и вдруг увидел вокруг себя весь океан, целый мир… Вольно и радостно горели алые волны, вспыхивали угольками окна в белых домиках на берегу, уходили вдаль по горным хребтам пальмы.

Я отстегнул от фала кубинский флаг, снял наш и, сунув за пазуху, стал спускаться.

Спрыгнул на палубу, вытащил из-под рубахи, развернул наш флаг, чтобы все видели: вот он, в руках! И оглянулся: ну, что скажете?

Но вокруг было необыкновенно тихо. И мачты почти не качались. Капитан спокойно прохаживался по рубке. Английские матросы всё так же бросали бутылки через голову. Будто никому не было до меня никакого дела. И вообще никто не смотрел в мою сторону. Будто я сам, за всех сразу, глядел на себя и думал: смогу или не смогу. А вдруг струшу?!

Смог! И уже было подумал: «Сам», но поднял глаза вверх и улыбнулся. Далеко-далеко в небе уходило куда-то ввысь маленькое розовое облачко…

Я ещё раз встряхнул флаги. Сложил их и побежал в рубку. Сейчас определю их на место, пришвартуемся, умоюсь – и айда на берег, в пальмы. Смотреть на город, нюхать кубинские табаки. Буэнос, амигос!

Мастер Хуанито

Вечерами, когда спадала отчаянная кубинская жара, мы отправлялись на пустырь играть в футбол. Впереди с мячом грузно шагал артельщик Степан, капитан команды. На пиджаке у него был значок флотского чемпиона по футболу.

Вокруг собирались болельщики, наши и кубинцы. Мы носились что было сил, и из-под ног у нас разбегались маленькие крабишки. Они пучили из потрескавшейся земли глаза, будто тоже наблюдали за матчем.

И вот однажды Степан так ударил по мячу, что тот перелетел через склады, отскочил от земли и упал в воду.

Мяч у нас был единственный, поэтому все мы бросились к причалу.

Спускать шлюпку было долго. Прыгать в воду нельзя: бухту то и дело прорезали два острых акульих плавника. А течение уже выводило мяч прямо в океан.

Вдруг раздался крик:

– Уна момент! Моментико!

Из толпы вырвалась маленькая смуглая фигурка, юркнула в портовые ворота и бросилась к утлой лодчонке, стоявшей на берегу бухты. Хуанито!

Хуанито, коричневый, как кофейный боб, появлялся у нашего парохода с рассветом. Увидев кого-нибудь из нас, он звонко кричал: «Руссо, эгей, руссо!» – и смеялся, радуясь, что знает, кто мы. Встретив нас на улице Касильды, он протягивал руку и, озорно смеясь, требовал: «Сувенир!»

В полдень Хуанито приходил на пирс. Он снимал рубашку, ложился животом на горячие доски, перебрасывался словом-другим с рыбаками, смотрел на море, на волнующиеся в глубине водоросли. Повалявшись так, он шёл к своей лодке.

Лодку он сбил своими руками из старой фанеры. Это было давно. Теперь уже можно было бы утопить её или сжечь, потому что рыбаки брали его на лов в самую лучшую лодку, но Хуанито каждый день забирался в свою лодчонку и вычерпывал жестяной банкой набравшуюся за ночь воду.

Едва мы начинали играть в футбол, Хуанито занимал своё место на пригорке. Он бегал подавать ушедший мяч. И если отдавал его Степану, кричал: «Счипай, можно мне играть?»

Запыхавшийся Степан удивлялся: как человеку могла прийти подобная мысль! «Тоже мне, мастер спорта нашёлся! Подрасти!»

…И вот теперь мяч уплывал в океан. Степан растерянно бегал по причалу. Хуанито выводил в залив свою лодчонку. Вёсел в ней не было, и маленький кубинец грёб руками, так что мелькали смуглые локотки. Вот он выбрался из-за рыбацких лодок. Вот прошёл мимо парохода. И тут прямо перед ним вынырнул громадный острый плавник. Хуанито выдернул из воды руки и привстал. Акула ушла вглубь. Тогда он стал грести снова, выхватывая руки ещё быстрее.

Акула вынырнула справа и пошла вдоль борта. Хуанито вытащил правую руку и грёб левой.

Кто-то крикнул:

– Брось, поворачивай!

Но Хуанито не понимал по-русски и вообще не обращал внимания на крики.

Акула обошла лодку, сделала полукруг и, перевернувшись, юркнула под левый борт. Мальчик положил левую руку на колено и заработал правой.

Наконец лодка поравнялась с мячом. И когда акулий плавник, на секунду взлетев вверх, снова ушёл под воду, Хуанито быстро перегнулся через борт, подхватил мяч и поднял его над собой.

Лодчонка осела. Видно, вода заполняла её. Но Хуанито грёб уже к нам, всё так же попеременно выхватывая руки из воды. Подойдя к причалу, он бросил Степану мяч и, выпрыгнув из лодки, протянул вперёд влажную ладонь:

– Сувенир!

Кто-то сбегал на пароход, быстро вернулся и прикрепил к рубашке мальчика значок. На нём маленький бронзовый футболист бил ногой по бронзовому мячу. Хуанито посмотрел на значок. Потом повернулся к развеселившемуся Степану, показал пальцем себе на грудь и вдруг, подмигнув ему, спросил:

– Мастер я? А? Мастер?

Все засмеялись. А Хуанито прыгнул в лодку и поплыл к бухточке.

…Солнце начало прятаться за океан. Вода почернела. Наступила душная ночь. Мы укладывались спать на палубе. В море стучали моторы. Это рыбаки уходили на ночной лов.

На причале раздавался быстрый лёгкий стук: из воды выбирались и стучали клешнями мохнатые морские крабы.

А на берегу горела лампа. Там Хуанито конопатил свою лодчонку. Он, конечно, мог уйти в море со взрослыми на самой лучшей лодке. Но он ценил старых друзей. Они не подводили его.

Негритята

 
Среди небоскрёбов машины летят,
По городу мчат экипажи.
Я шёл по Гаване и двух негритят
Увидел в предместье, на пляже.
 
 
Под пальмой большой на горячем песке,
По-русски устроив качели,
Они подлетали на белой доске,
Смеялись и весело пели.
 
 
А рядом шумел океанский прибой
И вторил пронзительным эхом.
И пальма качала над их головой
Кокосовым спелым орехом…
 
 
Суровые ветры гудят, леденя,
Мелькают моря, океаны…
Холодные волны уносят меня
К другим берегам от Гаваны.
 
 
Нелёгкий маршрут моему кораблю
Назначен сквозь грозы и шквалы.
Я палубу драю, я трапы скоблю
И ночью стою у штурвала.
 
 
И вдруг вспоминаю однажды в тоске
Под мачтой, скрипящею тонко,
Как в смуглой Гаване на белой доске
Качаются два негритёнка.
 

Караколе

Уже неделю мы стояли в порту Каси́льда, и каждое утро, выходя на палубу, я слышал тоненький голосок:

– Сеньо-ор, карако́ле! Караколе!

Это кричала Тереза. Маленькая дочь рыбака. Дом их стоит на сваях. Прямо в море. Он пахнет рыбой. И под ним шелестят волны, плавают маленькие сардины и колышется морская трава. По берегу, как муравьи, бегают крабики.

Прямо к дому привязана лодка. Тереза забирается в неё. Поднимает морскую раковину. Показывает и кричит:

– Караколе, караколе!

 

Раковины красивые, розовые внутри. И Тереза дарит их нам. Они есть уже в каждой каюте, а Тереза всё привозит новые. Ей очень хочется, чтобы русские моряки знали, какие красивые раковины есть в её море!

С Терезой мы подружились. Моряки дарят ей кусочки розового мыла, флакончики с одеколоном. Она нюхает их с удовольствием, покачивает головой: «Парфюме!» Я угощаю её яблоками, гречневой кашей, вожу по теплоходу, и она даёт мне руку. Чужому человеку руку не дают.

– Я привезу тебе самую красивую, самую большую раковину! Му́чо, гранд! – говорит Тереза.

Сегодня Терезы нет. Мы уходим в море, а Терезы всё нет! Удивительно!

Вчера она узнала, что мы уплываем, и сказала:

– Попроси капитана, пусть он подождёт, пока я привезу тебе самую большую караколе. Она ещё в море, на дне, но я её достану.

А капитан ждать не может. Теплоход уже загружен сахаром. Мы готовимся к отплытию. Капитан приказывает убрать трап. А Терезы всё нет.

И вдруг из-за борта доносится тоненький крик:

– Караколе! Караколе! Караколе! сеньор, караколе!

Я вижу, как к нам приближается моторная лодка и Тереза, мокрая, в стареньком платьице, поднимает над собой громадную раковину. С неё ещё капает вода. Свисают водоросли. Но такой раковины никто из нас не видел.

Я беру её из рук Терезы. Трап поднимается. Теплоход медленно уходит. И девочка долго машет нам рукой.

Теперь мы снова в окевне. у меня в каюте на столе лежит раковина. Она очень большая. Я слышу внутри её гул. И мне кажется, что это шумит море у берегов Кубы. А на берегу стоят пограничники с автоматами, а недалеко от них – домик на сваях. Под ним плавают серебристые сардины, колышутся водоросли. И девочка в лодке долго машет мне вслед рукой.


Издательство:
Издательство «Детская литература»
Книги этой серии:
Поделится: