Олег Теплоухов

Ирюм

Год 7258-ой от сотворения мира
Глава 1

Дед Макар стоял перед образами и тщился настроиться на молитвенный лад. Он только что совершил семипоклонный начал и должен был перейти к молитве, но мысль его блуждала где-то далеко. С самого утра на душе у Макара было неспокойно: работа не спорилась, голова шла кругом, а язык так особачился, что за день не по разу досталось всем домашним.

Макар принялся устало перебирать в голове, что могло пойти худом: по хозяйству все сроблено; жена давно почивает, вот слышен ее мерный храп; ребятня засиделась на вечёрках – так это не диво; дочурки накормлены, поцелованы и спать отправлены – все ладно. Только вот старшая дочь, Малашка, уж который день ходит, как туча. Да что с молодой девки взять? Поди, забила себе в башку не весть что, вот и хмурится – на то она и девка.

Старик со вздохом перекрестился на иконы, задул свечу и прислушался. Над Ирюмом зачиналась крепкая январская ночь. Собака давно притихла, лунный свет пробивался сквозь подернутое морозным узором окно горницы, от печи по избе разбредалось уютное тепло. Макар осторожно перешел на женскую половину дома, отдернул занавеску и заглянул к дочерям: девки спали в обнимку, разбросав на белом белье пышные волосы. Малашка прижала к себе младшую сестру, как любимую куклу, и чуть разомкнула губы, обнажив жемчужные зубы. Золотые волосы Малаши струились, как колосья пшеницы; лоб подпирали смоляные брови; чуть вздернутый носик придавал бы лицу кроткое и вопросительное выражение, если бы не бездонные синие глаза, сейчас скрытые за усталыми веками.

Макар в очередной раз подивился красоте Малашки: пошто Господь послал такое сокровище и как его сберечь? Видать, то испытание Божие – ангельскую чистоту сохранить и передать в добрые руки. Да разве по нашему Ирюму найдешь достойного мужика? Куда там. Такую царевну надо за князя выдавать, не меньше. С её-то ручонками только к мужу ласкаться, а не в поле спину корячить. Макар уж давно сговорился: Малашка поедет в Тюмень за купецкого сына и за богатый калым. Не на шиш же такое сокровище менять. Ирюмские девки завсегда по Сибири ценились – заядлые на веру, да на хозяйство – а уж Малашка еще и ликом ангельским отмечена. Такую красоту соседям отдавать – только грех один выйдет.

С отеческими думами Макар подошел к окну, не запертому ставнями, подышал на брюшину, аккуратно потер ее мозолистой ладонью и посмотрел на двор. Снег блестел и переливался драгоценными каменьями под лунным светом, собака по кличке Татарин от холода забилась в конуру и спрятала морду под хвост, коровушка Марта топталась в конюшне, потирая бока о бревна. Деревня спала, готовясь встретить новый день. Макар вновь вздохнул, почесал седую голову и полез на любимую печь. Развалившись на теплых кирпичах, старик потянул на себя лоскутное одеяло, шитое заботливой рукой жены, и провалился в сон.

В это время по улице неспешно брел молодой плечистый мужик, скособочив на затылок меховую шапку. Напротив избы Макара он остановился, посмотрел по сторонам, достал из-за пазухи мясистую свиную кость и подошел к воротам. Старый Татарин запоздало зазвенел цепью и высунул морду на мороз, принюхиваясь. Тут же перед его носом в снег упала жирная кость, и пес от неожиданности взвизгнул. Нос ясно чувствовал запах чужака, совсем близкого. Но кость лежала еще ближе и Татарин, забыв себя, хозяина и пёсий долг, жадно вцепился в нее голодными зубами. Чужак, услышав, как заработали челюсти собаки, довольно ухмыльнулся и погладил себя по могучей груди. Пока все шло по плану, и сегодня он, Демьян, заберет первую ирюмскую красавицу Малашку убёгом и сделает её своей женой.

Демьян снова вернулся на дорогу, махнул кому-то вдалеке шапкой и стал ждать. Вскоре из темноты показалась пестрая кобыла, запряженная в сани, где сидели два мужика – старшие братья Демьяна. Поравнявшись с домом Макара они спешились и, не сговариваясь, вытащили из-под сена веревку, один конец которой был прочно привязан к полозьям саней, а другой завершался железным крюком. Лошадь перетаптывалась на морозе и скрипела хомутом. Демьян ухватил веревку и подошел к центральному окошку дома. Осмотрев запертые ставни, он пробормотал Исусову молитву, перекрестился и сдернул ржавый крючок, державший ставни. Затем он неспешно отворил створки и снова прислушался. Ночная тишина резала слух: слышно было лишь, как бешено стучит о ребра сердце. Демьян неприятно изумился своей несмелости, перехватил покрепче крюк и проткнул острым концом брюшину окна, зацепившись за раму. Потом он прыгнул в сани к братьям, схватил нагайку и от души стеганул по крупу кобылы. Лошадь встала на дыбы, ударила копытами в снег и понесла. Через мгновенье веревка выпрямилась в тетиву, крюк вцепился в сосновую раму окна и вырвал его с мясом.

Сердце Макара ёкнуло. Он вскочил на печи, ударившись головой об потолок. Грохот вырванного окна, лай озверевшей собаки, топот копыт – разом обрушились на старика. Трясущимися руками он отбросил одеяло, сорвал занавеску и полез с печи, расбросав по полу сушившиеся на печи валенки. Ноги не слушались Макара, и он, споткнувшись о порог, вывалился в светлицу. В этот момент его старшая дочь – красавица Малашка – нырнула через развороченное окно в черную зимнюю ночь.

Малашка и Демьян встретились на рождественной ярмарке в Кирсаново. На большой торг съехалась вся округа: двоедане с Ильино, Яутлы, Самохвалово и других ирюмских деревень; заезжали православные с Рафайлово и Исетского. Ярмарка шла три дня: торговали орехом, маслом, медом, пряником – словом, чем Бог послал. Пока мужики и бабы сбывали свое добро, молодежь веселилась, катаясь на санях и водя хороводы. Хоть девки в расколе всегда блюли себя честно и спуску парням не давали, да сердцу молодому никто не указ – на кирсановской ярмарке не одна свадьба зачиналась. Так и Малашка с Демьяном: сперва только косились тайком друг на друга, потом ходили под ручки и толкались плечами, да так и полюбились твердо. Демьян слыл парнем бойким и на дело скорым. Спросил Малашку прямо в лоб: пойдешь за меня, красавица? Малаша тоже оказалась девкой не робкой – согласилась сразу и без раздуму; хоть и знала, что отец давно сосватал её за другого. Благословения родительского ждать не приходилось – порешили сыграть свадьбу убёгом.

Приехав с ярмарки домой в Ильино, всегда веселая Малаша вдруг сразу подурнела, что и заметил чуткий Макар. Румяное личико девицы потемнело и осунулось, синие глаза сделались тусклыми – то была уже не девка, а женщина, готовая покинуть родной дом без отецкого дозволения. С вечера Малашка истово молилась Богородице, чтобы выпросить прощение греха пред родителями. Затем она уложила младшую сестру, благословилась у отца и легла в постель. Когда все уснули, Малашка неспешно встала, мышкой проскользнула к сундуку и достала заранее приготовленную одежду. Переоделась, села под окном и стала ждать своего суженого, обещавшего ей новую жизнь.

Чего только не передумала за это время Малаша. Хоть свадьбы убёгом не были редкостью на Ирюме, она до последнего верила, что выйдет замуж добром. Осенью ей минуло девятнадцать годов, а жених все не появлялся. Гордый Макар искал Малашке пару слишком далеко и слишком требовательно. Пройдет год и она станет пересидкой, кто ее потом замуж возьмет? Бабки сказывали, как пересиженных девок сажали на сани и возили по всем ирюмским деревням, пока какой-нибудь мужик, вдовец иль просто с кривым от оспы лицом, не снисходил перед девичим горем и не брал ее к себе. Тогда обходились даже без законной свадьбы, сходились и жили вместе, как в блуде. Малаша ни с кем не говорила о своих переживаниях, но ни на миг не забывала о них. Когда она встретила на ярмарке Демьяна, парня знатного и баского, то сразу поняла, что он послан ей Богом.

Как бы Малаше ни хотелось замуж, но дом родной покидать было совсем тяжко. С такими думами она сидела у окна и тихонько лила слезы, как вдруг с улицы потянуло холодом – это Демьян зацепил веревку за оконную раму. Сердце у Малашки сжалось и замерло. На мгновенье она задумала броситься к батюшке в ноги и покаяться в своем грехе, но тотчас взяла себя в руки и потуже завязала на шее теплую козью шаль. Когда окошко с треском вылетело из косяка, Малаша поклонилась образам и смело прыгнула в темноту. Приземлилась она неловко и упала в сугроб, застудив руки снегом. Холодный воздух свободы ударил в девичье лицо. Тут к ней подскочил Демьян, легко вскинул ее на плечо и перенес в сани. Затем он размашисто раскрутил нагайку, стеганул лошадь по хребту и крикнул:

– 

Но, пошла, родимая! Домой! – его могучий голос громом прокатился по деревне и разом пробудил всех собак.

Лошадь уносила Малашу прочь из родной деревни. Девушка вдруг отчетливо осознала всю шаткость своего нынешнего положения. Она уже не любимая дочь, но все еще не чья-то жена. Она мчится в санях по накатанной зимней дороге, словно зависнув над пропастью между старой и новой жизнью. Если посудить, она толком не успела узнать Демьяна. Какой он? Вот он накрыл ее своим тулупом и крепко прижал к могучей груди. От него пахнет сеном, потом, мужчиной – пахнет чужим. Малашка покрепче прижалась к будущему мужу и тихонько заплакала.

Демьян не жалел кобылу и гнал ее во весь опор. Нужно было торопиться, ведь за ними обязательно организуют погоню. От Ильино до его родных Дворцов было верст двадцать. Значит, с полпути придется отбиваться от ильинских мужиков. У Малашки было два младших брата – они обязаны организовать погоню и вернуть беглянку. Потерять такую красавицу, как Малаша, позволить ей уйти в другую деревню, стало бы позором для всей Ильинки. Демьян c удовольствием отметил, что они успели без погони покрыть верст пять-шесть.

Тем временем, деревня беглянки наконец пробудилась. Когда Макар увидел, как его любимая дочь бросается в темноту январской ночи, он как будто потерял рассудок. Агафья, жена Макара, смогла привести мужа в чувства, только облив ушатом студеной воды. Тут в избу ворвались сыновья – Захар и Кузьма. Они бросились к бате и пали ему в ноги с покаянием. Весть о побеге Малаши уже облетела всю деревню, и браться ясно ощущали свою вину в пропаже старшей сестры.

Макар смотрел на детей пустыми глазами и, казалось, не узнавал их. Потом он убрал со лба мокрые волосы, разорвал рубаху на раскаленной груди и прохрипел:

– 

Кузя, Захарка, седлайте коней. Без Малашки домой вам ходу нет.

Сыновья поклонились отцу и, сшибая друг друга, бросились в конюшню. Второпях натянув сбрую на лошадей, они поскакали нагонять беглянку.

Ночь уже набрала силу и желтый блин Луны щедро осветил дорогу. Братья гнали коней во весь опор, заткнув за пояс топоры. Мимо проплывали сонные берёзы, согнувшиеся под шапками снега. Морозный воздух и предвкушение близкого приключения будоражили кровь Захара и Кузьмы. Вскоре показались сани беглецов. Захар первым заметил врага и издал победный клич.

Малашка, завидев братьев, забралась с головой под тулуп. Демьян, невозмутимо продолжая управлять лошадью, подал глазами многозначительный знак своим сообщникам. Один из них выкопал из-под сена веревку, перехватил ее на три локтя ниже крюка, размахнулся и запустил прямиком в приближающегося Захара. Малаша вскрикнула: ее брат с трудом сумел увернуться от летящего в него ржавого крюка. Веревка обвила ногу лошади и чуть не завалила ее. Захар осадил коня, распутал веревку и дождался брата. Поразмыслив, они решили обойти беглецов сбоку.

К этому времени процессия вывалилась на широкий берег реки Мостовки, блестевший под звездным небом. Захар ударил коня рукоятью топора в бок и прижался к его развевающейся на студеном ветру гриве. Лошади яростно выбивали снег из-под копыт и послушно несли своих всадников. Захар, держась на почтительном расстоянии от саней, прокричал:

– 

Малашка, дура! А ну спрыгивай в сугроб!

Голос родного брата полоснул по юному сердцу Малаши и отозвался новыми слезами. Она умоляющим взором глянула из-под тулупа на своего будущего мужа. Демьян ответил широкой улыбкой и лукаво подмигнул ей: мол, не боись.

Дальше дорога шла по льду реки. Отставший было Кузьма чуть срезал путь и внезапно зашел беглецам в правый бок. Он широко взмахнул топором и неловко метнул его под ноги лошади Демьяна. Топор сверкнул лезвием, воткнулся в накатанный снег и проскользнул мимо копыт коня. Захар, ошалевший от глупого поступка брата, нагнал его и с размаху врезал по шее:

– 

Ума лишился? Малашку зашибить хочешь?

– 

А чего она сбегать удумала? – оправдался смущенный Кузьма. – Щас мы ее поучим!

Меж тем, погоня продолжалась. Впереди показался лог, пересекающий реку. Проезжая мимо ложка, Демьян звонко присвистнул и, потянув за вожжи, остановил коня. В этот момент из кустов выскочили два всадника и атаковали преследователей с тыла. Борьба оказалась недолгой: взрослые мужики легко скрутили юнцов, отобрав топор у Захара, как игрушку у ребенка. Демьян слез с саней и обнялся со своими коренными приятелями, с которыми давеча договорился о засаде. Затем он ласково взял Малашу под руку и победно подвел ее к братьям.

– 

Ну что, хлопцы, – обратился он к Захару и Кузьме – Покатались на славу! Ха-ха! Добро, что бьетесь за сестру. Вот она стоит – цела и невредима. Своей волей за меня пошла.

Демьян присел на корточки и посмотрел горящими глазами на Захара, словно заглянув тому в нутро.

– 

Кажись, ты старшой. Как звать тебя? – спросил Демьян.

Захар молчал, как рыба, но его еще мальчишеское лицо откровенно выражало презрение.

– 

Захарка это, – вступила в разговор Малашка – Парень он бойкий и разумный. Не обижай его, Демушка.

– 

Не боись, не забижу, – довольно улыбнулся тот.

– 

Значит так, – продолжил Демьян, – Малашу я вам не отдам. Вертайтесь домой и падайте батюшке в ноги: так мол и так, добром ушла Малаша. Без Божьей помощи не обошлось – вишь, как ладно дело вышло. Батя ваш посерчает-посерчает, да свыкнется. Не первый раз самокруткой девки замуж идут. Вы его тогда ко мне зовите, на Дворцы. Вместе на свадьбе бражничать станем!

Демьян протянул Захарке руку и помог ему подняться. Кузьма стоял возле коня, повесив голову. Братья выглядели обиженно и жалко. Малашка убежала к саням – ей стало стыдно и хотелось скорее продолжить путь. Братья уже стали для нее чужими.

Демьян крепко обнимал Малашку, шутил и лениво управлял санями. Морозный ветер убелил его бороду и рукавицы; луна разгорелась ярко, как пудовая свеча; на горизонте поднимались Дворцы. Демьян усмехнулся собственной удачливости: ему везло смолоду и всегда по-крупному. Видать, Господь его чем-то отметил. Демьян захотел взять Малашу в жены, и вот она – лежит на его груди. Главное не заскучать, подумал он – впереди свадьба.

Малаша уснула и не заметила, как лошадь вкатила в ее новую деревню. Собаки подняли недовольный вой, растревоженные под самое утро. Демьян подъехал к дому, стоявшему на крутом берегу Мостовки. Резные ворота ограды, щедро покрытые изморозью, открылись и выпустили счастливых родителей Демьяна. Едва очнувшаяся ото сна Малаша спрыгнула с саней и упала им в ноги, прошептав:

– 

Христос посреди нас.

– 

Есть и будет, родимушка! – услышала она в ответ.

Убеленный сединами отец и покрытая ярким платком матушка крепко обняли будущую сноху и повели ее в дом.

Русские пришли на Ирюм с Руси, Урала и сибирской тайги. Сюда, где лес встречался с дикой степью, хлынули крестьяне, страдающие от закрепощения; раскольники, бежавшие от власти Антихриста; рабочие уральских заводов, не выдержавшие тяжкого заводского труда; служилые люди, остывшие к государеву делу. Щедрая и плодородная зауральская земля принимала всех без разбора.

Ирюмские староверы помнили, что семена раскола здесь посеял сам огнепальный протопоп Аввакум, три года служивший в Тобольске и навещавший на Исети твердого в отеческой вере старца Далмата. Государь, отправляя Аввакума в Сибирь, рассчитывал избавить стольный град от смуты. Великий князь не мог помыслить, что, удаляя назойливого протопопа с глаз долой, он своей рукой зажег раскол за Уралом.

Находясь в пустозерской яме, за тысячи верст от Сибири, Аввакум продолжил руководить зауральским расколом и благословил первую в русской истории гарь. Тогда в деревушке Березовка под Ялуторовском вспыхнул живой костер, в котором огненное крещение приняли тысячи христиан – мужиков, баб, чистых душою детей.

В Тобольске Аввакум сошелся с местным сыном боярским, Алексеем Венгерским. Истовая проповедь протопопа запала Алексею в душу, и вскоре он принял постриг с именем Авраамий, став послушником в полунощном Троицком монастыре. Знаменитая обитель находилась в 800 верстах от Тобольска, на реке Оби. Вскоре инока отправили в Москву по монастырским делам, откуда Авраамий вернулся ярым приверженцем древнего благочестия. За раскол монаха сослали еще дальше – в далекий туруханский монастырь на Енисей. Авраамий не загиб на чужбине и вскоре всплыл на Исети, в Кондинской заимке Троицкой обители.

Здесь Авраамий сызнова принялся обличать никоновские новины. Крестьяне с ужасом узнали, что на московском престоле и в православной церкви воцарился Антихрист. Когда на царство помазали юных царевичей Ивана и Петра, Авраамий склонил зауральских крестьян не присягать великим князьям. Тобольские воеводы снарядили карательный отряд, чтобы схватить старца, но тот нашел укрытие в Ильино на Ирюме.

Спустя десяток лет власти выследили ирюмский раскольничий скит и заточили Авраамия в Тобольске. Однако в столице Сибири было немало друзей раскола. Вскоре дерзкий старец сбежал из подвалов тобольского Знаменского монастыря и отправился доживать свой век на новую родину – Ирюм. После смерти благочестивого старца с почестями похоронили на Бахметских болотах, в месте, названном в его честь. С тех пор Авраамиев остров превратился в святое место для староверов.

Когда архиепископ нижегородский Питирим учинил разгром Керженских скитов, десятки тысяч кержаков хлынули на Урал и в Сибирь. Зауральские староверы тут же организовали собор в Кирсаново: нужно было решить, как подружиться с пришлыми кержаками и что делать с отсутствием священства – доживали свой век последние священники дониконовского рукоположения. Решили брать пример с кержаков, принимающих в раскол беглых попов господствующей церкви. Так Ирюм получил своего нового пастыря – отца Симеона. Он сменил уважаемого на Ирюме старца Тарасия, замученного до смерти в тобольских казематах. Симеон пришел с Яика и смог убедить собор в Кирсаново, что вера его крепка. Он с ревностью продолжил дело убиенного старца: крестил, исповедовал, венчал и обличал никонианскую ересь.

Немногочисленное сибирское духовенство безуспешно боролось с раскольниками – на бескрайних просторах за Уралом у них не было ни сил, ни большого рвения собирать в никонианство свою крестьянскую паству. Тобольск, Тюмень, Верхотурье скрепя сердце приняли новые обряды Никона. Однако крестьянское большинство Зауралья упрямо держалось старой веры. Раскольничьи деревни росли по Исети, Ирюму и Мостовке, как грибы после дождя. В непроходимых ирюмских лесах находили покой и поддержку десятки бродячих старцев, проповедующих о воцарении Антихриста.

Родина Демьяна – Дворцы – началась как пашенная заимка все той же Троицкой обители на Великой Оби. Монахи отдали землю в обработку крестьянам и поставили здесь свои скотные дворы, которые в народе назывались просто – дворцами – отсюда и пошло звучное название. Иноков ничуть не смущало, что на них работают раскольники – главное, чтоб дело делали – а на работу староверы были заядлы.

Демьян был младшим братом в семье, но самым статным. Во Дворцах он считался первым красавцем, отнимая сон у местных девок и молодушек. Демьян знал себе цену и не торопился жениться. Когда он повстречал Малашу на ярмарке, то скоро выяснил, что она уже сосватана за тюменского купца. Что ж, рассудил Демьян, чем он хуже городского купчишки? Чего тут было больше – любви или гордыни – того не знал и сам жених.

Свадьбы на Ирюме играли по старому чину – строго между Рождеством и Крещением. В другую пору замуж выскакивали только пересидки, не ценившие ни чести, ни закона. Свадебный сезон был тяжелым временем для отца Симеона – единственного беглого попа на всю округу. Во Дворцах его ждали со дня на день и Демьян понимал, что нужно действовать быстро. Спустя день после побега Малаши он встал ни свет, ни заря, бегло поклонился образам и выскочил во двор. Стоял жгучий предутренний мороз, когда за две версты слышно, как хрустит снег под валенком ходока. Демьян запряг коня и выскочил в темноту январской улицы – он направлялся в Ильино, чтобы замириться с отцом Малаши.

В то утро дед Макар лежал на печи и стеклянными глазами смотрел в потолок. Он не спал уже вторую ночь и забросил всю работу по хозяйству – им занимались жена и дети. Он ворошил в памяти события своей длинной жизни, которую прожил ровно, без дури и лиходейства. Макар никак не мог взять в толк, почему любимая дочь вдруг предала его. Малаша всегда была его отдушиной, всегда наполняла его стремлением жить и работать на износ, а когда повзрослела – то стала единственным смыслом жизни. Малаша оказалась поздним первенцем в семье Макара – до сорока лет Бог не посылал им с женой детей. Вместе с долгожданным чадом в семью пришел достаток, удача в делах и другие дети. Старик считал красавицу-дочь божией наградой за праведную жизнь. Он верил, что не ему, а самому Господу было угодно сделать Малашу богатой купчихой. Так горько Макар не ошибался никогда. Господь страшно поглумился над ним, сделав седого старика посмешищем всей округи. Макар безропотно смирился со своим позором, увидев в этом промысел Божий. Прежнего Макара, самого крепкого хозяина на деревне и отца первой красавицы Ирюма, больше нет. Отныне он просто дряхлый старик на печи, не сумевший распорядиться своим счастьем.

Демьян въехал в Ильино, когда деревня уже проснулась. Конь медленно вышагивал под ним и опасливо озирался по сторонам – должно быть, помнил, как давеча участвовал в воровстве. Демьян подъехал к знакомому дому Макара и привязал лошадь к могучим воротам, створки которых были забраны в ёлочку. Окно, через которое сиганула Малаша, закрыли ставнями. Татарин забрался в конуру и жалобно скулил – хозяин так обозлился на него, что даже не стал наказывать. Демьян настойчиво забарабанил по воротам, но к нему никто не выходил. Ухмыльнувшись, он отворил незапертые ворота и вошел на ограду. Жизнь словно остановилась в хозяйстве Макара: коровы угрюмо топтались в пригоне, лениво пережевывая сено; по двору бродила усатая кошка, вынюхивая, чем поживиться; за ночь намело с вершок снега – его никто не торопился убирать. Демьян недовольно осмотрел хозяйский двор, снял шапку, взошел на высокое крыльцо и отворил дверь в избу.

В доме пахло кислыми щами, свечным огарком и холодом. Демьян затворил дверь и не сразу заметил, что напротив него, возле русской печки, сидела сутулая женщина, повязанная белым платком. Демьян поклонился образам, перекрестился и обратился к Агафье:

– 

Мир дому сему!

Не услышав ответа Демьян ничуть не смутился и спросил:

– 

Где хозяин, мать?

Женщина тяжело вздохнула и кивнула головой в сторону печной лежанки. Демьян, не снимая валенок, подошел к печи и отдернул занавеску. Среди разбросанных по кирпичам сапог, осиновой щепы и кучи лохмотьев лежал дед Макар, седой и угрюмый. Демьян нахмурил лоб и поприветствовал старика гулким басом:

– 

Здорово, отец!

– 

Пошто пришел? – не сразу отозвалась куча. – Али не все забрал у стариков? За меньшой вернулся? Гарем хочешь устроить, бусурман?

– 

Мне чужого не надобно, – смиренно ответил Демьян – Я только свое беру.

– 

Бог тебе судья, молодчик. Но знай – благословения моего тебе не видать, как Эдемского саду.

Демьян широко улыбнулся, оголив частокол белоснежных зубов.

– 

Давай слезай, дед Макар, – промолвил он – Встречай гостя по-христианскому обычаю.

– 

Какой ты мне гость? – возмутился старик и вскочил на четвереньки – Ты вымесок волчий, паскудник бесстыжий, ворюга проклятущая! Как посмел в избу мою прийти и говорить со мной?

– 

Ну-ну, будет, – развел руками Демьян, – Я на слова незлоблив, да и ты знай меру. Пришел тебя на свадьбу звать, а не собачиться. Богатый калым положу за Малашу.

– 

Какую свадьбу, Иуда? Какой калым? У меня два пацаненка растет да девка малая – ей до свадьбы еще далеко.

Тут жена Макара, не выдержав мужниных слов, разрыдалась и убежала в сени.

– 

Ты что, старик, умом тронулся – от Малаши отречься вздумал? – опешил Демьян.

– 

Не знаю такой! – закричал Макар. Глаза его превратились в раскаленные угли, а седая борода повылезала клочьями. – Не знаю!

– 

Ну дает, – протянул Демьян и перекрестился на образа – Прости, Господи, дурака.

– 

Ты мне прощения не вымаливай, ехидна! – вскричал Макар и ловко спрыгнул на пол, толкнув Демьяна в грудь – Твоими речами только черта подзывать!

Старик схватил гостя загрудки и прижал его к углу избы. Демьян, не сопротивляясь, с любопытством разглядывал свекра. Ненадолго в доме повисла тяжелая тишина. Вдруг Макар схватился за грудь, зажмурил глаза и рухнул на колени. Внутренности старика крутануло, а сердце пронзила жгучая боль. Он ухватился дрожащей рукой за скамью, а другой зажал крест на груди.

– 

Богом тебя прошу, Демьян, – взмолился не своим голосом Макар – Уходи прочь, коли во Христа веруешь. А Малашке от меня передай, что сердце мое для нее закрыто. Не могу я ее простить!

По щекам старика текли горькие слезы: он спрятал лицо морщинистыми ладонями, стыдясь своих чувств. Демьян присвистнул, на прощанье окинул Макара недобрым взглядом и выскочил вон.

Над Ирюмом выкатилось низкое зимнее солнце, бившее путнику точно в глаз. Дворецкая ребятня спряталась за сугробом, прильнув раскрасневшимися лицами к белоснежному снегу. Белобрысый мальчуган, сбросив шапку, то и дело выныривал из-за снежной кучи, вглядываясь вдаль.

– 

Кажись, едут! – вскрикнул он и вернулся в свое убежище.

Малолетки засуетились и принялись оживленно переговариваться. Белявый отшвырнул прочь рукавицы и перехватил пухлыми ручонками обледенелую веревку с привязанными красными платочками.

Вслед за топотом копыт и звоном колокольчиков на улицу вывалилась процессия: на белом коне в праздничной сбруе вышагивал Демьян, одетый в красный кафтан, перехваченный желтым поясом. Следом на санях, запряженных тройками, ехала свита жениха: бабы надели лучшие наряды; мужики веселились, приложившись с утра к хмельному; собаки выискивали подачку, путаясь у лошадей под ногами; седовласый старик затянул звучную песню о том, какого молодца потеряли Дворцы – богатенького и тороватенького. Когда поезд жениха приблизился к снежной куче, рыжеволосый выскочил из укрытия с веревкой в руке и сиганул на противоположную сторону. Здесь он проворно привязал её к заранее вкопанному столбику, а его подельники натянули свой конец веревки. Платочки языками пламени развевались на ветру – дорога была перекрыта.

Демьян лихо подскочил к преграде, спрыгнул с коня и крикнул приближающемуся свадебному поезду:

– 

Ну все, честной народ, приехали! Кажись, не бывать свадьбе, – лицо его было серьезным.

Торжественная процессия с трудом остановилась и недовольно загудела. Белобрысый выскочил на дорогу и уверенно подошел к жениху – голова его едва доставала Демьяну до пояса.

– 

Здорово, жених! Куда путь держишь? – спросил он.

– 

Здравствуй, мил человек, – как равному ответил Демьян – Знамо дело, за невестой еду – жениться хочу.

– 

Хороша ль невеста? – поинтересовалась голова.

– 

Как же не хороша? Ликом пригожа и сердцем ангельска, – заверил Демьян.

– 

Добро, – протянул мальчуган, затем кивнул в сторону своих подельников, засевших за сугробом, и продолжил – Слыхали мы, что воровством добыл ты девку и калыма не платил. Правда ли?

– 

Правда, взял грех на душу, – признался Демьян.

– 

Негоже так поступать, не по-божески, – по-взрослому рассудил белявый, – Плати калым нам, а то не пустим!

Мужики и бабы на санях взорвались смехом, собаки залаяли, ребятня выскочила из укрытия и рассыпалась за спиною белобрысого – мол, в обиду не дадим. Лицо Демьяна сделалось еще более суровым.

– 

Справедливо, – согласился он – Чем калым возьмете, люди добрые? Пряником, медом иль орехом?

– 

Нашто нам твои пряники? – оскорбилась голова – Мы, что малолетки какие али простачки? Отдавай нам коня своёго и сбрую!

– 

Куда ж я без коня? – картинно взмолился Демьян, – На чем жену возить буду? Народ на смех подымет. Смилуйтесь, государи, не отымайте коня.

Рыжий смутился и обратился к сообщникам. Какое-то время они переговаривались, затем он вернулся к Демьяну и сообщил общее решение:

– 

Лады, жених, оставим тебе коня. Но за это ты нас на свадьбу возьмешь и за стол посадишь, как равных. Будешь бражкой поить и невесту покажешь!

Тут уж Демьян не выдержал и от души захохотал. От смеха он перегнулся пополам и, обронив шапку, ухватился за коня.

– 

Отчего ж не напоить, – наконец, успокоился жених – Полезайте в сани! Сегодня гуляют все Дворцы – Демьян свадьбу играет!

Малаша, как всякая разумная девка, с детства мечтала о свадьбе. С ней приходила новая жизнь: муж, дети, хозяйство, ответственность. Малаша выскочила из девок своей волей, осознав себя хозяйкой судьбы. Теперь она сидела перед высоким зеркалом, теребила руками кружевной платочек и внимательно следила, как жены братьев Демьяна плетут ей косу рогожкой. На ней были надеты вышитая черно-красным крестиком белая рубаха из льна, юбка и сарафан, перетянутый поясом – свидетельство девичьей чистоты. Сегодня день свадьбы, а вокруг ни одного родного лица. Косу плетут чужие руки, чужая рука поведет ее под венец и застелет брачное ложе. Решившись бежать из дома, Малаша сама выбрала такой путь, и, если это цена новой жизни – она готова заплатить сторицей.

– Дёшево да мило, дорого да гнило, – успокаивала Малашу бабка Енафья, по-старчески полагая, что девка печалится о несостоявшемся приданом.

Вскоре с улицы раздался шум подъезжающего поезда жениха, и Малашу повели навстречу Демьяну – молодым предстояло пройти банный обряд. Тропинку до бани устлали сосновым лапником и украсили подвешенными на веревки разноцветными платочками. Демьян и Малаша должны были очиститься перед венчанием – таков был порядок на Ирюме. Конечно, в бане никто не оголялся и не мылся, обряд давно утратил практическое значение.

Енафья, самая старая баба на деревне, по традиции нарядилась обдерихой – вывернула шубу наизнанку и натянула на голову мужскую шапку. Когда молодые скрылись в бане, она схватила старую метлу и принялась бегать вокруг нее, изображая нечистую силу. Под смех и улюлюканье толпы старуха черным вороном прыгала и скакала по сугробам, как сибирский шаман. Лицо ее раскраснелось и сделалось неузнаваемым. Как только молодые вышли из бани, то их чистота и невинность сходу одолели злого духа: обдериха металась на снегу, словно из нее выходили бесы. Демьян подошел к бабке, пихнул сапогом ей в бок и крикнул:

– 

Сгинь, нечистая!

Обдериха крутанулась в воздухе и сбросила с себя разодранную черную шубу. Старуха вновь обернулась бабкой Енафьей на радость всей деревне.

Отец Симеон, беглый священник с Яика, вышел из никонианской ереси еще на родине. Исправил его через миропомазание отец Никифор, рукоположенный до никонова патриаршества. Симеон сам происходил из крестьян и чувствовал себя на Ирюме, как дома. Инок Тарасий незадолго до своего заточения благословил Симеона исполнять нужды мирские и старейшинствовать на Ирюме. В последние годы беспоповские общины набирали все больший вес за Уралом, и беглому священнику приходилось считаться с ними.

Сейчас Симеон стоял в моленной и ожидал прихода молодых. Он любил обходить Ирюм пешком – благо путь от одной деревни до другой был недолог. Во Дворцы он пришел рано утром, когда бледная луна неохотно уползала за горизонт. Здесь он рассчитывал остаться до самого Богоявления, чтобы в крещенскую ночь святить воду. Симеон внимательно разглядывал богатый иконостас моленной – на душе у него было тоскливо. По пути священник забрел в Ильино и старик Макар рассказал ему о побеге дочери. Он так и не смог упомнить, как когда-то сам крестил Малашу в реке тройным погружением. С тех пор минуло почти два десятка лет, а память Симеона с годами не крепла. Зато убитый горем Макар, как живой, стоял пред его очами. Вечно деловитый, хозяйственный и крепкий Макар после убега дочери вмиг превратился в дряхлого старика, словно всю жизнь носил чужую маску и, наконец, сбросил её. Отец Симеон с сожалением думал, что Макару не долго осталось топтать эту землю. Странно, сам с собою рассуждал священник, горе одного человека – старика Макара – даст новую жизнь Малаше, а потом и ее детям. Макар правдами и неправдами пытался уговорить Симеона, чтобы тот не венчал беглянку: взывал к его разуму и совести, сулил кучу денег. Но он простой беглый священник, а не Господь: он не вершит судьбы людей. Если одно горе уже случилось, зачем допускать другое? Так рассудил отец Симеон. Малаша уже сделала главный выбор своей жизни и когда-нибудь ответит за него перед Богом. В этом Симеон не сомневался.

В просторную дворецкую моленную уже ввалились жених и невеста, а отец Симеон продолжал перебирать свои тягучие мысли. Он пристально посмотрел на счастливые и чистые лица молодых, словно заглядывая в их будущее. Потом священник машинально совершил все положенные по чину венчания действия и замолчал. Когда Малаша и Демьян, увлеченные своей молодостью, уж было порвались выбежать из моленной, отец Симеон окликнул их и дал свое последнее наставление:

– 

Сердешные чада мои! – голос его сделался глубоким и трубным – Внемлите наставлению отца вашего духовного, учившего вас страху Божьему и закону христианскому. Не напрасно сказано в писании: оставит человек отца и мать своих, и прилепится к жене своей, и будут двое едина плоть. Так и в жизни нашей есмь. Все блага получили вы от родителей своих, так умейте же распорядиться ими по-божески. Всякой святыней благословляю вас: и животворящим крестом, и образами святыми, и благословением, от Бога данным. Отныне, благодарная дочь Маланья и честной сын Демьян, предаю вас и препоручаю доброму хранителю нашему Исусу Христу, пречистой Богородице и заступнице нашей, и всем святым. Живите по совести да по закону Божьему и не знайте горя во век!

Глава 2

Лоб Алексея Михайловича Сухарева – губернатора Сибири – словно боевые шрамы, рассекли глубокие морщины. Он сидел за рабочим столом посреди разбросанных бумаг, карт и чернильниц, запустив желтоватые жилистые руки в растрепанные седые волосы. Тяжелая боль донимала его второй день: в голове будто били в колокол. Тобольский лекарь-немец не смог помочь Сухареву своими порошками да горькими настойками и был с позором выгнан в шею с губернаторского двора. Оставалось одно средство, чтобы хоть немного унять боль: Сухарев медленно поднялся с кресла, подошел к комоду из красного дерева, достал початую бутылку и до краев наполнил рюмку полугаром. Тут голова его снова отозвалась ударом колокола, и он нервным движением опрокинул обжигающий напиток в рот.

В дверь негромко постучали. Губернатор скривился – то ли от выпитого, то ли от необходимости встречать незваного гостя. Затем он неспешно приземлился в кресло, поправил бумаги на столе и нахлобучил на голову парик – колокол снова ударил. Сухарев умоляюще застонал, отшвырнул парик в дальний угол и неприветливо рявкнул:

– 

Входи, коли жизнь не мила.

Дверь слегка приоткрылась и в кабинет проскользнул главный секретарь губернаторской канцелярии Мишка Кручинин. Чиновник учтиво поклонился и спросил разрешения сделать доклад – в руке его была увесистая кипа бумаг.

– 

Какой доклад? – искренне возмутился губернатор. – Воскресенье же! Ты пошто не на службе, нехристь?

– 

Виноват, государь. Дело первейшей важности имею.

– 

У тебя любой пустяк “первейшая важность”, – с досадой бросил Сухарев. – Ладно, валяй,

шельма – все равно ведь покою не дашь, до смерти заешь.

Он считал Кручинина непроходимым идиотом, но чрезвычайно верным и исполнительным человеком. Таких людей губернатор ценил и держал подле себя.

– 

Усмотрено ныне от губернской канцелярии, – начал монотонно зачитывать по бумаге секретарь, – что в городе Тобольске, не токмо по улицам, но и в самом каменном городе обывательские свиньи и прочий скот бродит. А свиньи те весьма роют на площади и на улицах землю и оттого делают рытвины да ямы. Обыватели же того скота и свиней в домах своих не запирают и в надлежащих местах не пасут.

Закончив доклад, Кручинин покорно склонил голову и стал ожидать реакции губернатора.

– 

Мда-а-а, – протянул Сухарев, – каков докладчик – таковы и новости. Сдается, Мишка, не первый раз ты мне этакую пакость преподносишь. Что я тебе прошлый раз отвечал, помнишь?

– 

Так точно, государь, – отчеканил Кручинин, – Изволили сказать, что обяжите меня саморучно пасти сей скот в удобных вашему благородию местах.

– 

То-то же. Пошто опять под нос суешь мне этот скот? На-ко понюхай, Алексей Михалыч! Я тебе кто – пастух или губернатор сибирский?

– 

Так ведь людишки жалуются, государь, – оправдывался секретарь. – Да и торговле исправно мешает сей непорядок. Убыток казне оттого идет.

Сухарев откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Кажется, водка уже начала действовать, и головная боль немного отпустила его. Губернатор попытался взглянуть на себя со стороны. Вот он, властелин бескрайней Сибири, сам себя затащивший на самый верх; убеленный сединами старик, прошедший всю Россию от Польши до Иркутска; сановник, имеющий влиятельнейших покровителей в Петербурге; он – Михаил Сухарев – должен заботиться о каких-то измазавшихся в грязи поросятах? Вот оно какое – желанное многими завистниками сибирское губернаторство – великое и земное одновременно. Почувствовав внезапный прилив сил, губернатор поднялся, швырнул в Курчинина чернильницей и скомандовал:

– 

Давай, записывай, Мишка. Да смотри, ни слова не оброни! – голос его сделался грозным. – Я, генерал-майор и губернатор Сибири Алексей Михайлович Сухарев, своим высочайшим указом повелеваю: в городе Тобольске, на верхнем и нижнем посадах, опубликовать сей указ с барабанным боем по три дня и в пристойных местах оный указ выставить, в котором писано, дабы тобольские всякого чину обыватели пасли свой скот саморучно или руками людей наемных, а по пригоне табунов в город всякий хозяин встречал свою скотину, дабы оные излишно по Тобольску не шатались. Записал?

– 

Так точно, государь, – ответствовал секретарь.

– 

Поехали дальше. А ежели оные свиньи иль скот по улицам и по городу самочинно бродить вздумают и в том будут усмотрены, то такой скот караульным солдатам должно будет стрелять да отдавать в лазарет на содержание больных и увечных. Все ясно?

– 

Как Божий день, государь.

– 

Ну, тогда проваливай, Мишка, и чтоб я твою рожу не видал сегодня больше.

Кручинин низко поклонился губернатору и проворно выскользнул из кабинета. Сухарев теперь чувствовал бодрящий прилив сил – так с ним всегда бывало после благополучного решения простых и мелких дел. Конечно, он не собирался отдыхать в воскресенье – этак в губернаторах не усидишь – а поразмышлять ему было о чем. Вот уже несколько месяцев Сухарев не давала покую одна проблема.

Как-то до Тобольска дошли слухи, что джунгарский хан Галдан-Цэрэн, успешно воевавший с Китаем и киргиз-кайсаками, готовит поход на Сибирь. Недобрая весть была послана в Петербург, откуда правительство Елизаветы Петровны отправило в Тобольск четыре полка регулярной армии генерал-майора Христиана Киндермана. Однако вскоре пришло новое известие – Галдан-Цэрэн внезапно умер. Военных действий больше не предвиделось. Киндерман взялся за усиление Сибирской стороны с юго-востока: строил новые крепости и редуты, закрывал границу в замок от степной шалости. Однако большинство солдат оказались расквартированы по обывательским домам Тобольска. От безделья они пьянствовали, бесчинствовали, портили местных девок и дрались смертным боем. Так, на Масленицу пьяными солдатами был крепко бит тобольский полицеймейстер Бабановский. Солдаты Ширванского полка били его поленьями и шпажными эфесами, изваляли в грязи и разодрали на спине кафтан. Сам Сухарев только обрадовался такому исходу – с Бабановским он давно был не в ладах. Полицейместер регулярно жаловался на губернатора в Сенат за его откровенные злоупотребления, а Сухарев точно знал, что Бабановский получил свою должность за взятку осетрами. Тем не менее, губернатор не мог допустить такого бесчинства в своем городе, но все никак не мог измыслить, что делать с пьяной солдатней. Войну что ли какую начать? Нет уж, для таких дел Сухарев был слишком стар и слишком труслив – дело нужно было обделать без лишней дерзости, одной лишь хитростью.

Сухарев от природы не был дурного характера, но вседозволенность сибирского губернатора сделала из него злого и даже жестокого человека, который ничего не забывал, копил обиды, как мытарь золото, и терпеливо ждал часа расплаты.

Коч неторопливо плыл по волнам Тобола, деликатно скользя по их серым ребрам. Небо заволокли кудрявые низкие тучи, лениво накрапывавшие дождем. Федор сидел под намокшей крышей из парусины и слушал, как капли монотонно барабанят по ткани. Он вспомнил родную Волгу, с которой не могла сравниться ни одна виденная им сибирская река. Федор представлял себе Сибирь могучей, сказочной землей, но пока видел только ее дремучие леса и низкое небо. Плыть было невыносимо скучно. Владыка Сильвестр не переносил воды и молча сидел с непроницаемым лицом и не разговаривал со своим духовным учеником. Федор любил путешествовать, но всякий раз новые места разочаровывали его мечтательную натуру. Вот и теперь он силился не думать о ждавшем его Тобольске, но ничего не мог поделать с собственной мыслью. Федор пытался заснуть, читал по памяти псалмы, разглядывал однообразный пейзаж за бортом, но душа его никак не могла успокоиться, предвкушая скорую встречу с сибирской столицей.

Сильвестр Гловацкий приблизил к себе Федора, когда руководил Казанской духовной семинарией. Федор так и не понял, чем приглянулся суровому и властному ректору, но с тех пор следовал за ним неотступно, помогая во всех его начинаниях. Сильвестр в те годы управлял Конторой новокрещенских дел, отвечая за обращение в христианство поволжских инородцев. Рвение, показанное коренным малороссом Сильвестром на миссионерском поприще в Поволжье, позволило ему дослужиться до сана митрополита и возведения на кафедру епископа Сибирского и Тобольского. Сибирь со времен Филофея Лещинского не знала пламенных миссионеров, а потому Святейший Синод возлагал на молодого епископа большие надежды в этом отношении. Многочисленных сибирских инородцев – остяков, вогулов, тунгусов, татар – нужно было приводить ко Христу, хоть убеждением, хоть силой.

Федор легко и охотно расставался с прошлым. Несмотря на молодой возраст, инок успел накопить на своих плечах тяжкий груз греховных деяний и непринятых решений. Теперь Федору казалось, что он оставил все свои грехи там, в далекой Казани. Бесконечные сибирские реки очистили его от скверны и приготовили к новой жизни. Полезнейшим своим качеством Федор всегда считал умение забывать – для этого нужно было только сменить обстановку. Служба у Сильвестра позволяла ему легко забыться – неугомонный иерарх был постоянно в разъездах: кого-то увещевал, крестил, хвалил или грозил расправой.

Когда сон уже практически одолел Федора, он вдруг заприметил, как вдалеке на правом берегу реки медленно вырастают златоглавые макушки церквей. Следом из-за серой дымки дождя показались могучие белокаменные стены Кремля, подпираемые толстыми башнями. Острые маковки Софийского собора насадили на кресты низкие дождевые тучи. Тобольск предстал перед путниками своей величавой, каменной стороной, пристроившейся на высокой горе. Вскоре показался и многолюдный посад: дома были щедро разбросаны под кремлевской горой, словно кланяясь каменному граду, величественным храмам и сибирскому губернатору. Избушки тобольских обывателей тесно лепились друг другу, зажатые между Тоболом и Иртышом, внезапно показавшимся из густого прибрежного тальника. Народ суетился на берегу, нос тревожил запах дохлой рыбы, дождь продолжал сердито поливать все вокруг. Федор поднялся на ноги и тронул Сильвестра за плечо:

– 

Прибыли владыка. Вот он – Тобольск.

Сильвестр продрал глаза, недовольным взглядом прошелся по округе, и, не сказав ни слова, подошел к борту судна.

Коч медленно подплывал к пристани, покачиваясь на волнах. Деревянную пристань облепила толпа народа, здесь были: глава тобольской духовной консистории иеромонах Феофан, секретарь губернаторской канцелярии Кручинин, полицеймейстер Бабановский, ожидавшие благословения бабки-богомолки и маявшиеся бездельем тобольские зеваки. Сильвестр стоял у борта коча, опираясь на епископский жезл своим не по-архиерейски худым телом, и внимательно рассматривал встречающих – пристально вглядываясь в каждое лицо, он не мог найти никого, кто бы подходил под описание губернатора Сухарева. Это обстоятельство расстроило его, но ничуть не удивило. Епископ считал себя опытным в политике человеком, сломавшим не одного важного сановника. Что ему до сибирского губернатора? Его власть от человека, а власть Сильвестра – от Бога, и он сумеет ею распорядиться даже в бескрайней Сибири. Когда коч клюнул носом в обрешетку пристани, Сильвестр поправил на голове напитавшийся дождем клобук и уверенно шагнул на тобольскую землю.

Для Сильвестра давно уж были приготовлены покои на свежевыстроенном архиерейском подворье. Однако новый митрополит, окруженный многоголосой толпой, решил наперво отправиться в духовную консисторию. Федор бежал за епископом, поддерживая полы его рясы от попадания в вязкую грязь. Сильвестр отказался от кареты и бодро шагал по размытым дождем тобольским дорогам. Следом за ним, словно овцы за пастухом, волочились тоболяки самого разного сорта. Епископ проследовал на территорию Кремля, быстро определил двухэтажное здание консистории, основательно устроившееся в центре Софийского двора, взлетел на его высокое каменное крыльцо и обернулся на толпу. С низу на него жадно смотрели лица сотен горожан. Сладкое чувство осознания собственной значимости чуть опьянило разум епископа. Он воздел правую руку в крестном знамении и громко заговорил:

– 

Ну, здравствуй, народ Христов! – толпа зашелестела как осенняя трава – Сегодня Господь послал большой день стольному граду Тобольску и всей бескрайней Сибири. Наконец, вы обрели доброго пастыря, который готов живот положить ради спасения ваших заблудших душ.

Сильвестр прервался, чтобы отметить эффект произнесенных слов, и продолжил:

– 

Все мы призваны совершить великие дела во славу Божию: нам предстоит свернуть горы, обратить вспять реки, перетряхнуть всю Сибирь и истоптать каждый ее дикий угол. В этом многотрудном и богоугодном деле мне необходима ваша помощь не меньше, чем вам моя. Так будем же вместе нести крест Христов! Подможите мне, братцы, иль нет?

На мгновение на площади повисла тяжелая тишина. Затем толпа разом ахнула и дружно загомонила в поддержку нового епископа. Сильвестр трижды перекрестил народ, погрозил неведомому врагу жезлом и скрылся за дубовой дверью.

Федору досталась келья в два раза меньшая, чем была у него в Казани. В тесноте да не в обиде, подумал инок и принялся разбирать свои скромные пожитки. Он сгреб рукавом пыль со стола и вывалил на него книги. Затем он достал из-за пазухи маленький литой образок со Спасом, поцеловал его и поставил на подоконник. На улице стеной шел дождь, не пропуская свет через крохотное окно в келию. Федор засветил лучину и разместил ее на стопке книг. Комната сразу обросла длинными тенями и стыдливо оголила поросшие паутиной углы. Федор лег было на кровать, но сердце его нещадно колотилось, а голова шла кругом. Так с ним всегда было на новом месте – сегодня ночью он опять не сомкнет глаз. Федор вздохнул и поковырялся в походном мешке, достав оттуда сухую рясу и спелое яблоко. Быстро перекусив, он затушил огонь и отправился изучать незнакомый ему город.

Тобольск, недовольный затяжными дождями, словно весь сжался и ушел в себя. Если бы не приезд нового епископа, то горожане не показали бы на улицу и носа. Даже торговые лавки оказались закрытыми – на почерневших от дождей створках прилавков висели тяжелые замки. Федор бесцельно бродил по улицам, встречая вместо людей праздно шатающихся собак, радующихся грязи и прохладе свиней да промокших до костей ворон. Казалось, тоболяки навсегда покинули свой город, оставив его во власти скота и прочей живности. Зрелище было необычным, и Федор с любопытством гулял по вымершему посаду, хоть и жутко продрог.

На город плавно опускалась ночь. Окна домов зажглись желтым светом. Дождь приутих и сменился густым, молочным туманом. Федор уже устал волочить по грязи промокшую рясу и собрался воротиться в келью, как из-за угла вдруг кто-то выскочил, поскользнулся на луже и упал к нему в ноги. Инок вздрогнул от неожиданности и застыл на месте. Незнакомец с трудом поднялся на ноги и аккуратно поднял голову: из-под слипшихся волос и комьев грязи на Федора горящими глазами посмотрело бледное лицо молодой девушки. Незнакомка пристально уставилась на инока, словно пытаясь вспомнить знакомое лицо. Федор засуетился от неловкости и неожиданно для себя поднял руку, убрав клочья слипшихся волос с лица девушки. Ее бледное лицо тускло светилось лунным холодом, а сквозь кожу можно было разглядеть тоненькие жилки. Незнакомка хлопнула своими длинными ресницами, прижала к пересохшим губам указательный палец и вопросительно посмотрела на монаха. Федор, толком не понимая, чего от него хотят, послушно кивнул. Незнакомка чуть улыбнулась ему, подобрала полы юбки, обогнула инока и растворилась в тумане.

Федор в одиночестве стоял посреди дороги и слушал, как дождь монотонно барабанит по лужам. Не успел он опомниться, как из темноты выскочил новый силуэт и бросился в его сторону. Через мгновение перед Федором выросла огромная фигура офицера, распахнувшего камзол на груди. Волосы мужчины были стянуты в длинный хвост, а помятая и извалянная в грязи треуголка торчала за поясом. Офицер был на голову выше Федора и теперь грозно смотрел на него свысока, обдавая крепким запахом перегара.

– 

Куда прёшь, поп? – поинтересовался пьяный офицер.

– 

Куда тебя не пустят, – холодно ответил Федор.

Офицер ответил на дерзость молодого инока раскатистым смехом и могучей рукой потрепал его за плечо. Федор почувствовал, как захрустели его кости, но виду не подал.

– 

Говори, поп, видал ли девку мою?

– 

Я по девкам не ходок.

– 

Скажи еще, что винишко не зашибаешь? Знаем мы вашего брата, – лукаво подмигнул офицер.

– 

То не твоя забота, коли ты не в рясе.

– 

Ишь какой гордец. Ты откуда такой нарисовался? Что-то мне рожа твоя в новинку.

– 

Я по кабакам не шляюсь, да и ты, видать, не богомолец. Негде нам с тобою пересечься.

– 

Что верно, то верно, – согласился офицер и потрепал монаха по голове – Девка от меня сбегла. Васёной звать. Ежели увидишь кого тут поблизости, кличь меня. Лады?

– 

Так может сразу в церковь пойдем, да я вас обвенчаю?

– 

Ха-ха, сколько живу в Тобольске, эдаких попов еще не видал, – офицер опять от души рассмеялся. – Я ни в коем разе не против жениться, только эту бестию еще найти надобно. Ладно, братец, хорош языком чесать. Проваливай, куда собирался. Ежели чего, то капитан роты Ширванского полка Степан Уручев всегда к вашим услугам, – пьяный картинно раскланялся перед иноком, – Будут вопросы, обращайся – меня тут каждая собака знает.

Окончив речь, капитан театрально развернулся на месте и строевым шагом удалился в темноту. Федор проводил его недобрым взглядом и поспешил вернуться в новую келью – на сегодня ему хватило приключений.

Утром Сильвестр служил свою первую литургию в Тобольске. Софийский собор тобольского Кремля набился битком: посмотреть на нового епископа пришли даже татары и бухарцы, топтавшиеся вместе с отлученными от причастия тоболяками. Сильвестр делал свое дело размеренно и методично, словно дирижер, управляющий оркестром. В конце службы он сказал проповедь, вспомнив притчу блудном сыне. Заблудшими сынами он назвал самих тоболяков, которые, по его епископскому мнению, отошли от своего отца – церкви Христовой. Сильвестр также обвинил прихожан в неверии, ленности, блуде и праздности. Затем митрополит заговорил о важности миссионерской проповеди. По его мысли, нельзя вот так запросто жить бок о бок с язычниками и магометанами, не пытаясь наставить их на путь истинный. Закончил Сильвестр, как и накануне, испросив у тоболяков помощи и поддержки в несении общего креста.

После службы епископ переговорил с главой духовной консистории Феофаном и сделал некоторые распоряжения. Так, Сильвестру не понравилось, как нестройно поет хор главного тобольского храма; не удовлетворило его и состояние фресок в Софии. Епископ приказал выписать из Москвы лучших иконописцев и поискать по сибирским монастырям певчих поголосистее. Затем, потирая свои длинные худые руки, Сильвестр деликатно поинтересовался у иеромонаха особенностями нрава губернатора Сухарева. В ответ Феофан промычал что-то невразумительное, крайне расстроив тем настырного епископа. Что ж, подумал Сильвестр, всякое важное дело нужно устраивать самому. С таким намерением он и отправился на губернаторский двор прямо после службы.

Погода, наконец, приутихла: проклятый тоболяками дождь сошел на нет; солнце уже робко пробивалось сквозь пелену облаков; горожане оживились и поспешили по своим всегдашним делам. Вскоре Сильвестр уверенно подскочил к дому губернатора земли сибирской Алексея Михайловича Сухарева. Сильвестра встретил секретарь губернаторской канцелярии Кручинин, охранявший крыльцо. На его лице лежала всегдашняя печать задумчивости. Столкнувшись с Сильвестром лицом к лицу, он с минуту молча рассматривал посетителя, словно решая самую сложную задачу в жизни.

– 

Доколе глядеть на меня будешь? – осведомился Сильвестр – Эдак дырку просмотришь.

– 

Покорнейше прошу извинить, владыка Сильвестр! – опомнился, наконец, Кручинин – Премного виноват. Чего изволите?

– 

К губернатору пожаловал, раз уж он сам в делах – мне показаться на глаза видать некогда.

– 

Понимаю-понимаю. Охотно бы представил вас Алексею Михайловичу, да только не велено никого пущать. Губернатор ныне почивать изволит.

– 

Ба-а, ну тогда другое дело, – покорно согласился Сильвестр, – Епископ должен знать свое истинное место супротив государева наместника в Сибири.

– 

Это вы верно подметили, владыка. Алексей Михалыч есмь верный сын государыни императрицы Елизаветы, с коей состоит в теснейшей переписке.

– 

В переписке с государыней говоришь? – Сильвестр сделал удивленное лицо, – Что ж сразу-то не сказал! Видать, я в сторону такого губернатора и смотреть не достойный. Пойди-ка, принеси мне, любезный, стулик – я тут на дворе покемарю. Глядишь, Алексей Михайлович изволят воздухом подышать, я их и поприветствую сообразно своему статусу.

– 

Сию секунду, – отрапортовал Кручинин – доставлю вам кресло первейшего качества!

Когда секретарь скрылся в одной из комнат дома Сухарева, Сильвестр внимательно осмотрел скромный по меркам Петербурга дом и отправился искать кабинет губернатора. Довольно скоро он наткнулся на запертые двери, деланные из цельного куска дерева – должно быть, кедр, предположил епископ. Он прислонился к створкам дверей и прислушался: в комнате стояла тишина, в нос бил крепкий запах табака. Сильвестр отпрянул от створок и трижды громко постучал епископским жезлом по косяку. Чуть погодя раздался хриплый голос Сухарева:

– 

Мишка-негодник, ты что ли? Проваливай, к черту, коли так.

Сильвестр громко прокашлялся и проследовал в кабинет губернатора. Комната была туго заполнена сизым табачным дымом. Сухарев с голыми ногами возлежал на тахте, накрыв лоб влажным платком, и смотрел в потолок. Рядом стоял серебряный поднос, усыпанный серым табачным пеплом.

– 

К чему черта поминаешь, Алексей Михайлович, – осведомился Сильвестр, – лучше Господа поминай.

Сухарев от появления нежданного гостя чуть не свалился на пол. Взяв себя в руки, он сбросил тряпку со лба, поспешно поднялся на ноги и низко поклонился епископу.

– 

Это в какой же семинарии, владыка Сильвестр, учат без ведома хозяина в гости являться? – вежливым тоном поинтересовался Сухарев, натягивая сапоги на мозолистые старческие ноги.

– 

У меня, Алексей Михалыч, только один учитель – Христос Вседержитель – его и слушаюсь.

– 

Эка хватил-то. Известно – все под Богом ходим, но и земные порядки блюсти надобно, – Сухарев уже совсем пришел в себя, – Ладно, владыка, присаживайся к столу. Я и сам давеча к тебе наведаться собирался, да здоровье никак не дает – погода скотская совсем меня скрутила, мочи нет.

Губернатор привычно развалился в своем кресле, а Сильвестр, отставив жезл в сторону, аккуратно опустился на скромный стул для посетителей. Сухарев пристально смотрел на епископа, ожидая, когда тот заговорит. Но Сильвестр, казалось, был вполне доволен неприличного затянувшимся молчанием.

– 

Слыхал, что ты, владыка, человек деловой и хваткий. Не томи уж меня старика, выкладывай, с чем пожаловал.

– 

Мне сказать нечего, Алексей Михалыч. Чаял, только посмотреть на тебя – губернатора сибирского, ибо вместе работать придется.

– 

Ну смотри, коли хочешь. Вот он я, весь тут, – Сухарев отпустил короткий смешок, – Однако раз уж потревожил меня, так спрашивай чего на будущее. Кто знает, когда снова свидимся.

– 

Дела у меня к тебе самые обычные, губернатор. Завтра подойдет мой человек, Федором звать, принесет тебе список того, что требуется для нужд епархии. Там ничего дерзкого: иконописцев искусных надо выписать с Киева да певчих. Храмы старые подновить надобно, а то смотреть стыдно. Сибирь велика – новые храмы ставить будем. Семинарию оживим: видел я тутошних учителей – так они двух слов связать не способны.

– 

Хорошо, владыка – помогу, чем смогу. Что еще?

– 

Экспедицию надо снарядить – проедусь по инородцам, посмотрю, чем они живут. Надобно приготовить подробный отчет: какие народы ходят под твоей губернаторской рукой, чем они на хлеб зарабатывают, какой веры придерживаются. В консистории таких сведений я не нашел – там у них бардак – ну, да это уж мое дело.

– 

И это потихоньку сможем, владыка. Прикажу своему человеку, он тебе всех инородцев опишет и художественно изобразит, ежели надо.

– 

Добро, что сговорились так скоро, – Сильвестр поднялся со стула, твердой рукою схватил жезл и благословил губернатора – Что-то совсем плох ты, Алексей Михайлович. Здоровье свое не бережешь: вижу, наливочки у тебя початые стоят да табачком пахнет. Разве не ведаешь, что негоже человеку быть зависимым от дурного? Только в молитве господней спасение от всякой хвори кроется.

Сильвестр вышел от губернатора в хорошем расположении духа – Сухарев показался ему доживавшим последние годы стариком, пекущимся только о собственной шкуре, как и положено всякому государеву человеку. Епископ решил прогуляться по городскому посаду, чтобы присмотреться к своей пастве и поразмыслить над амбициозными сибирскими проектами, занимающими его с момента назначения в Тобольск. Солнце выползло из-за туч на радость тоболякам, суетливо снующим по своим делам. Столкнувшись с епископом, горожане охали от удивления, крестились и целовали Сильвестру руку. Епископ охотно благословлял обывателей, наставлял их на духовный путь и трепал за уши перемазанных грязью тобольских сорванцов. Наконец, Сильвестр добрался до гостиного двора, на котором чего только не предлагали: свежая рыба, ядреный хмель, воск, медь, холст, сыромяжные и овчинные кожи, юфть и прочие разных родов пушные товары – белки, лисицы, соболя, выдры, россомахи, рыси, горностаи, ушканы, песцы и недопески; шелковые и полотняные ткани и прочую мелочь, которую было не счесть.

На малый базар допускалось не только купеческое сословие, но и простые тобольские обыватели, ведущие мелочный торг. Площадь всегда до краев наполнялась людьми самого разного сорта, которые хищно выискивали, на что бы променять последние гроши. Здесь всегда в избытке предлагались свежий хлеб и калачи, коровий студень, свиное сало, крепкий квас, малосольные огурчики, кислая капуста, живая и битая птица. Товары дружно ютились на полках лавок, рогожках, сене, в корзинах и просто возлежали на земле. Пирамиды кедрового ореха вырастали из бочек, заполненных соленьями. На деревянных ящиках было рассыпано сало, свечи, масло, разная мелочевка из железа и меди. Бабы, повязанные платками, торговали семечками, гребешками, галантереей, ленточками, платочками и шалями. Гомон разношерстной публики обволакивал не привыкшего посетителя со всех сторон, подхватывал его за руки и кружил по торговым рядам.

Сильвестру все было любопытно, а на душе – легко. Он обошел уже половину гостиного двора и решил непременно почтить своим разговором какого-нибудь простолюдина. Епископ остановился у первой попавшейся лавки и обратил взор на броскую куклу, золотистые волосы которой туго сплетались в длинную косу. Он взял игрушку и с несвойственным себе трепетом повертел в руках.

– 

Кто куклу сробил? – спросил он у рыжебородого мужика, спрятавшегося за прилавком.

Рыжий молчал.

– 

Сколько просишь за работу?

Вместо ответа мужик завозился и принялся суетливо копаться в мешках с товаром.

– 

Онемел что ли? – возмутился Сильвестр, – Первый раз епископа видишь? Давай, не робей. Сколько просишь за куклу, говорю?

– 

Ента не продается, – пробормотал мужик.

– 

Как это не продается? А эта? – епископ указал на другую игрушку.

– 

И ента тожмо не продается, – ответила рыжая борода.

– 

Да как не продается-то? – возмутился Сильвестр – Я тебе рубль за нее положу.

– 

И за пять не продается, – стоял на своем мужик.

– 

Что же ты за торговец такой? – епископ растерянно развел руками и оглянулся по сторонам.

Тут на колени перед Сильвестром упал мужичишка в дрянном сюртуке, схватил его за рясу и принялся лихорадочно трясти:

– 

Не связывайся с ним, владыка Сильвестр! Это же Яшка-рыжий – известный по Тобольску раскольщик. Он тебе и снегу зимой не продаст, шибко гордый. Возьми у меня задаром все что хочешь – вон там моя лавка.

Лицо Сильвестра сделалось серым и мрачным, он презрительно окинул взглядом прохудившийся сюртук, отпихнул сапогом упавшего ему в ноги мужичка и повернулся к рыжему.

– 

Правда ли, что раскола держишься? Отвечай!

Рыжебородый Яшка поник головой и разом уменьшился в размерах.

– 

Веру отеческую блюду – то правда. Но расколов никаких не чиню.

– 

Т-а-а-к, – протянул Сильвестр, – Значит брезгуешь мною, епископом сибирским?

– 

Не брезгую. Да по вере мне не положено.

– 

Будь по-твоему, мужик. Я тоже поступлю, как положено по закону.

Сильвестр вернулся к потрепанному сюртуку и приказал ему кликать солдат, стоявших на карауле у кремлевских ворот. Для пущего усердия епископ бросил ему монету. Обернувшись к рыжему, он обнаружил, что лавка уже пуста.

В это время Яшка ловко прыгал по крышам торговых рядов, блистая на солнце своей бородой-лопатой. В конце гостиного двора он переметнулся с крыш на столб и проворно спустился по нему на землю. Быстро осмотревшись, рыжий бросился в сторону, где было поменьше людей. Сбивая зазевавшихся прохожих, переворачивая корзины с товарами и отправляя в небо стайки воробьев, он продолжал бежать, не оглядываясь назад. Свернув за угол, Яшка упал на землю, чтобы немного отдышаться. Куда же бежать? Домой, чтобы предупредить родню? Как скоро солдаты придут в его избу? Нужно поскорее добраться до дому. Мужик вскочил, потуже затянул пояс и побежал.

Рыжий жил на окраине Тобольска и порешил пробираться до избы огородами. Перелезая через высокий забор, он зацепился портками за сучок оглобли и свалился в заросли репы. Правая нога его хрустнула и отозвалась резкой болью. Яшка запустил в рот рукав и, закрыв глаза, стиснул зубы. Через мгновение рядом послышался топот группы людей – это солдатский отряд уже рыскал в поисках дерзкого раскольника. Рыжий проворно нырнул в высокую ботву, прокопав бородой теплую землю. Пролежав так довольно долго, он, наконец, насмелился и поднялся. Нога пылала жарким огнем, не давая ступить и шагу. Яшка достал из-под рубахи большой деревянный крест и принялся истово молиться. Испросив поддержку у Господа, он опустился на четвереньки и медленно, через боль, пополз куда-то вперед, волоча подвернутую ногу, как мертвую. Протиснувшись между оглоблями забора, он оказался на пустой дороге. Яшка никак не мог решить, что делать дальше – с такой ногой его поймают, как подбитую курицу. Оставалось ждать темноты и Божьей помощи.

Когда сумерки спустились на Тобольск, а на горизонте выкатился желтый полумесяц, рыжий выбрался из крапивы и пополз в сторону дома. Голова его шла кругом, руки раскраснелись от крапивы, а ногу так разворотило, что пришлось скинуть сапог. Он прополз уже почти половину пути, как впереди вдруг возник неопределенный силуэт. Яшка закатился в кусты и притаился. Силуэт нетвердой походкой шел по улице, размахивал бутылкой, и что-то бормотал себе под нос.

– 

Эй, мужик, – окликнул незнакомца рыжий.

– 

Кто здесь? – насторожился силуэт, оглядываясь по сторонам.

– 

Слушай, друже, подсоби! Ногу подвернул, не могу до дому доковылять.

Незнакомец подошел к кустам и наклонился к Яшке, обдав его крепким запахом спиртного. Раскольник поморщился и умоляюще посмотрел на незнакомца.

– 

Плати целковый! – заявил пьяный.

– 

Заплачу-заплачу, – пробормотал рыжий, – Токмо до избы доставь. Я погляжу, ты малый крепкой, авось, сдюжишь.

– 

А то как же не крепкий, – самодовольно откликнулся незнакомец, сгребая рыжего в охапку и забрасывая на плечо, – Сам-то чей будешь?

– 

Яшка я – торговец.

– 

Не знаю такого, – безразлично промычал пьяный и смачно приложился к зловонной бутылке, – Ну, давай, показывай дорогу.

Рыжий объяснил путь до своей избы и обессиленно повис на могучем плече пьяного незнакомца. Идти было прилично, и от утомления и невыносимой боли он провалился в беспокойный сон. Небо плотно усыпали яркие звезды, собаки затянули нудные ночные песни, в траве без умолку стрекотали кузнечики. Вдруг нога рыжего взорвалась невыносимой болью – незнакомец швырнул его на землю и приступил сапогом поврежденное место. Яшка, опешив от неожиданности, нелепо озирался по сторонам – в темноте бедняга не мог разобрать, где очутился. Пьяный забрался на высокое каменное крыльцо и забарабанил по обитой железом двери. Вскоре она приоткрылась, выпустив заспанную голову Федора.

– 

О, здорово, поп! – улыбнулся Степан, – Давно не видались. Соскучился небось?

– 

Тебе чего? – протирая глаза, пробормотал молодой монах. – Здесь хмельного не наливают.

– 

Со своим хожу! Давай зови, кто у вас там главный. Поймал я вашего дерзкого раскольника, епискова обидчика.

Сильвестр рассекал рясой ночную мглу, стуча тяжелым жезлом по булыжникам мостовой. На душе его было неспокойно: только что он закончил допрос пойманного раскольника, если это можно было назвать допросом. Рыжий торговец не вымолвил ни слова по обвинению в оскорблении епископа – только все твердил, чтобы не трогали его жену. Сильвестр не требовал от раскольника возвращения в лоно православной церкви – только покаяния, но не получил и этого. Теперь голова его пухла от размышлений, а сердце требовало решительных действий. Наконец, он добрался до губернаторского дома и заколотил посохом по двери, пока та не отворилась. Опешившего лакея Сильвестр властно отодвинул в сторону и уверенно проследовал к кабинету Сухарева. Дверь в комнату оказалась не заперта и епископ проник внутрь. Кабинет озаряла тусклая лампа: губернатор сидел за столом в распахнутой сорочке, словно давно ожидая гостя.

– 

Опять, как к себе домой приходишь, владыка, – неприветливо заметил Сухарев, – Видать, и правда, только Бога слушаешь.

– 

Я своих ушей слушаюсь, Алексей Михалыч, – усаживаясь на стул, ответил Сильвестр, – И вот что им сегодня открылось.

Далее епископ в красочных подробностях рассказал губернатору о встрече с раскольником, своем прилюдном унижении и последующем допросе мужика. Сухарев внимательно слушал Сильвестра – лицо его принимало все более вопросительный вид.

– 

Не вижу причин для беспокойства, владыка, – устало констатировал он, – Тобольск не Петербург и не Казань – у нас раскольщиков много. Что мне их – всех на дыбу сажать? Пущай себе торгуют – государыней не запрещено.

– 

Дело не в торговле, – воздел руки епископ, – а в отношении ко мне – иерарху церкви Христовой! Кто ж меня после этакого позора уважать станет? Какой из меня пастырь? Мужика я, конечно, проучу – надолго запомнит – но этого мало. Должен ответить весь сибирский раскол – вижу, ты его совсем распустил, губернатор.

– 

Восемь годов уж губернаторствую, а все твоего совета ждал, владыка. Только вот Сибирь не Русь – здесь другие порядки. Скоро ты это и сам поймешь, владыка, коли не дурак. Ну а ежели не поймешь, так тут не задержишься.

– 

Пугать меня удумал? – глаза Сильвестра пылали, а руки била мелкая дрожь. Он схватил свой епископский жезл и принялся топтать паркет губернаторского кабинета.

Сухарев поудобнее развалился в кресле и внимательно изучал желтые ногти, будто находился в комнате один.

– 

Откажешься мне помогать, – раздался голос епископа из дальнего угла, – Я и сам все дело обделаю – только не мешай мне.

– 

Охотно верю, что обделаешь. Слыхал уж я, как ты моими солдатами командуешь.

– 

Солдаты не твои, а государевы, – упрямо возразил Сильвестр.

– 

В Сибири я тебе государь! – ударил кулаком по столу губернатор. – Других слов у меня для тебя нет, владыка. Покамест подумай над этими.

Епископ в ответ сверкнул бешеными глазами, взметнул рясу и выскочил в дверь. Сухарев усмехнулся ему вслед и откинулся на спинку кресла. Поразмыслив пару минут, он накинул на себя видавший виды камзол, загасил свет и вышел в темноту тобольской ночи.

Город уже давно спал: только у трактиров шатались пьяницы да из придорожных канав выли на Луну ободранные собаки. Губернатор знал каждый закоулок нижнего посада, а потому уверенно шел сквозь ночную мглу. Вскоре он остановился возле скромной избы, словно примеряясь, туда ли пришел. Затем он, огибая заросли крапивы, подскочил к окну и негромко постучал. Ждать пришлось немало, пока в окне не показалось бледное лицо девушки с неприбранными волосами. Узнав губернатора, она вздрогнула и отпрянула от окна. Вскоре засов ограды заскрипел, дверь неспешно отворилась и впустила Сухарева на двор. Губернатор ухватил девку за плечо и приблизил ее к себе.

– 

Опять бил? – доверительно поинтересовался он.

– 

Не бил, а учил, – горько усмехнулась девушка.

– 

Вот же псина! Ну ничего-ничего, я его тоже поучу. Давай, Васёнка, зови его.

– 

Оно мне надо? – удивилась Васёна, – Его и колоколом не проберешь.

– 

Давай, родненькая, тут дело государево.

– 

С этой-то пьянью? Что ж у нас за государь такой.

– 

Ты за языком-то следи, – посуровел губернатор, – Не бабьего ума дело.

Васёна, опустив голову, пошла распинать своего мужика, но так и не добудилась.

– 

Облей его водой, – подсказал губернатор, – Первый раз что ли.

Девка послушно набрала ушат студеной воды, только принесенной из колодца, и плеснула ею в красную физиономию капитана Уручева. Степан вскочил, как подстреленный, и ухватился за мокрую голову, словно опасаясь потерять ее. Завидев, наконец, Сухарева, он широко улыбнулся.

– 

Здорово, Михалыч! – весело поприветствовал он губернатора.

– 

Какой я тебе Михалыч, совсем уж упился, поганец?

– 

Этот не упьется – вставила Васёна. – Коню меньше надо.

Капитан рассмеялся и попытался ухватить девку за ногу, но вместо этого рухнул на пол, оголив исписанное шрамами тело.

– 

Свел же черт с такой срамотой, – скривился Сухарев, бросив капитану его сюртук, – Каков наш новый епископ – сразу солдат спаивать взялся.

– 

Да я Сильвестру уже за брата, – хвалился капитан, безуспешно пытаясь натянуть платье.

– 

Про твои подвиги наслышаны, – из дверей проворчал Сухарев. – Давай, выходи на двор – воздухом подышим.

– 

Опять полицеймейстер шалит? – лукаво подмигнул капитан.

– 

Про этого забудь, – сурово прошипел губернатор, – Есть дельце посерьезнее. Только оденься!

Глава 3

– 

Кто будет худо робить, сачковать начнет иль винцо зашибать вздумает, я того живо на шишак намотаю! – ругался разгоряченный Демьян, оголивший на жаре могучую волосатую грудь.

Он задумал поставить для себя новую избу, ведь Малаша уже понесла. Всю неделю Демьян искал работников и беспашенных бобылей по окрестным мирским деревням. Нужно было завершить стройку быстро – до сенокоса. Демьян уже закупил осиновых бревен, доброго мха, каленых кирпичей для печи и теперь строго осматривал собранную им бригаду плотников. Мужички собрались худого хуже: один кривой, другой седой, третий вообще притащился пьяным. Демьян недовольно теребил бороду и плевал себе в ноги.

К счастью, ему вызвался помочь Миронушка Галанин, который в свои 24 года все еще не имел ни жены, ни детей. Одно досаждало: Демьян всегда недолюбливал Мирона. Он казался ему ненормальным: слишком умным, слишком богобоязненным и слишком непонятным, а Демьян не любил всего, чего не понимал. Однако работник из Мирона был хоть куда, и Демьян искренне обрадовался его помощи – будет кому уследить за наемными. Вот и сейчас Мирон переговаривался с самым ободранным и пьяным мужичишкой, словно он ему ровня. Демьян этого решительно не принимал.

Избы на Ирюме ставили крепко, по-сибирски. На ярмарке в Кирсаново Демьян подсмотрел купеческую хоромину, занозой засевшую в его голове. То была высокая изба с подклетью, о восьми окнах и двускатной крышей; коньки кровли гордо вздымались вверх конскими головами; кудрявые резные наличники обвивали толстопузые рамы окон. Демьян мечтал о такой избе, как ребенок, углядевший новую игрушку у соседа.

Двоеданские семьи спокон веку держались вместе, а потому новую избу решено было ставить рядом с родительским домом. Для этого часть забора разобрали и расчистили место под постройку. Место было хорошее, сухое и высокое – весной вода не застаивалась и уходила в Мостовку. Правда, с реки по осени поднимались густые туманы, а заморозки студили огород даже в начале июня. Зато рукой подать до паркой баньки, рубленной еще дедом Демьяна.

Избу порешили ставить крестовиком – разделенную на четыре части двумя стенами. Под полом соорудили подклеть в десять бревен – здесь уместятся подскобка, кладовка и летняя кухня. Углы избы вывели с большим остатком, чтоб не промерзали даже в хлящие морозы. Под нижний ряд бревен вкопали венцы из березовых комлей, на которые положили бересту для защиты от сырости. Снаружи стены тщательно проконопатили мхом и замазали швы жирной глиной, взятой из оврага у Лебяжьих ворот. В подклети вырыли глубокий погреб и обшили его доской.

Пол избы настелили из толстых плах, тесаных топором и отполированных до блеска. Потолок вывели тщательно подобранными тонкими бревнами и засыпали сверху толстым слоем земли. Потолочную матицу покрыли узорчатой резьбой – к ней подвесят люльку, когда Малаша родит первенца. Кровлю выстлали без единого гвоздя, положив ее на берестяные листы. Малашка любила солнце, поэтому мужики сробили восемь окон, освещавших всю избу; в подклети врезали волоковые окошки. На окна временно посадили самые простые наличники, разбогатеют – поставят новые, с резьбой и хитрым узором. Ставни Демьян отказался делать напрочь – он любил поступать наособицу, да и не боялся никого.

С внутренней стороны стены избы вытесали и выстрогали до ровной поверхности, чтобы дитё не посадило ни одной заносы. На кухне поставили русскую печь, испещренную углублениями для хранения бабской утвари. От печи до противоположной стены протянули полати – здесь будут спать народившиеся ребятишки. Возле печки в полу прорубили голбец, чтобы спускаться в подклеть. Вдоль стен вывели широкие лавки, для которых Малаша уже нашила половички. В красном углу сообразили божницу, куда встанут иконы, подаренные родителями. В горнице поставили печь-галанку – рядом появится кровать для молодых. Вдоль стен расставят лавки и сундуки, которые забьют малашиным добром, если старик Макар раздобреет на приданное. Пол по всей избе выскоблили, чтобы застелить его разноцветными половиками, оставив голые плахи возле печей. В будущем вокруг избы вырастут сенцы, амбары, конюшни, пригоны – но пока отделяться от родительского хозяйства было рано.

– Баня веничком метётся, дом хозяюшкой ведётся, – ехидно приговаривала бабка Енафья, осматривая результат стройки.

Мирон стоял в красном углу своей избы и внимательно рассматривал образа, прикидывая, какой из них правильнее отнести Демьяну и Малаше на новоселье. Избу справили на петровку-голодовку, а потому отмечали новоселье по-двоедански скромно. Мирон предпочел веселой компании уединение и рассчитывал забежать к молодым на следующий день уже с иконой в руках. Святый образ будет оберегать их от напастей и наставлять на путь истинный. Шутка ли, начинать новую жизнь разрывом со старой: ходили слухи, что старик Макар напрочь отрекся от дочери и думать про нее забыл. Без опоры на грешной земле остается уповать только на небесных защитников, рассуждал Мирон. Его семья не отличалась богатством, в доме было не больше десятка икон – самых необходимых. Что-то убавить из столь скромных сокровищ было мучительно больно, хоть Мирон и стыдился этого чувства. Сейчас он задумчиво рассматривал образа, но вместо святых ликов перед ним настойчиво вставало лицо Малаши.

После свадьбы Малаша вдруг сделалась кроткой и тихой, словно мышка. Девка увядала на глазах, как полевые цветы после первых сентябрьских заморозков. Все Дворцы дивились, как такая тихоня могла сбежать из родного дома – должно быть, Демьян увел невесту силой иль хитростью. Глаза бирюза, да в душе сажа, – злословили по деревне, не зная прежней Малаши: вечно веселой, смелой и бойкой девки, любимой отецкой дочери. Бегство от родителей легло на Малашу тяжелой печатью, глубоко запечатлевшей на ее лице печальный и задумчивый образ. Любая девка после свадьбы становилась только краше: румянела щеками, полнела боками да крепла грудью. Малаша же, напротив, с зимы только подурнела: блеск ее золотых волос истощился, лоб рассекла вертикальная морщинка, а синие глаза стали столь бездонными, что даже смельчак Демьян боялся в них заглянуть. Да уж, не такая Малашка полюбилась ему на ярмарке и не за нее он брал грех на душу темной январской ночью. Однако былого не воротишь: Демьяну оставалось только кусать кулаки с досады, да ждать, что рождение первенца вернет к жизни его жену.

Взор Мирона упал на образ Богоматери Казанской медного литья. Этот образок он купил в прошлом году в Рафайлово, когда ездил по делам в Тюмень. Православный Рафайловский монастырь на Исети славился своей иконописной мастерской. Тамошние изографы, хоть и ушли в ересь, да древних иконописных заветов держались крепко. Рафайловские мастера быстро изловчились писать для малоросских архиереев Тобольска образа на новый лад: масляными красками, с раздутыми, как павлиний хвост виршами и лоснящимися от сытости ликами. Однако для зауральских двоедан в Рафайлово писали по-старому: на липовой доске темперой трепетно выводили знакомые с младых ногтей каждому христианину сюжеты. После золочения такая икона горела в вечном полумраке раскольничьей моленной, словно неопалимая купина на горе Синай. Мирон перекрестился, аккуратно взял образ в руки и поднес к окну. Младенец Христос смотрел на него с иконы так ясно и уверенно, словно видел всю его жизнь наперед. Богородица склонила голову к Сыну, задумчиво отведя глаза в сторону. Поля иконы были искусно покрылись виноградной лозой. Хитрые узоры утопали в синей и белой эмали, игравшей на солнце. Мирон тяжело вздохнул, положил икону за пазуху и вышел на улицу.

Жаркое июньское солнце обрушилось на деревню и придавило ее к высушенной многодневным зноем земле. Пыль от проскакавшей лошади повисла в воздухе, раскачиваемая легким ветерком; крапива вдоль крестьянских заборов приуныла от невиданного зноя; собаки, коровы да поросята спрятались в тени заборов, наплевав на голод; густые заросли вечнозеленой конотопки съежились и пожелтели, как осенний лес. Мирон обмотал голову белой косынкой и вышел на улицу.

Новая изба Демьяна гордо возвышалась над соседними домами, словно отражение своего хозяина. Избу отгрохали ровно такую, как и хотел Демьян: с подклетью, высокой крышей и множеством окон. Стоявший рядом родительский дом, казалось, был пристыжен таким соседством. Мирон издали любовался новой избой – он бы и сам не отказался в такой пожить. Теперь он уже сомневался, не станет ли его подарок слишком скромным для таких-то хоромин?

Мирон подошел к избе Демьяна, приподнялся и постучал по наличнику открытого настежь окна. Вскоре из него выглянула покрытая белым платком Малаша. Увидев гостя, девка слегка смутилась – за время стройки она так и не сошлась с Мироном, чувствуя неприязнь к нему со стороны мужа. Через мгновение она взяла себя в руки и приветливо улыбнулась:

– 

Мир дому сему, – не слишком уверенно проговорил Мирон.

– 

С миром принимаем, – поприветствовала его Малаша. – С чем пожаловал, Мирон Иванович? – чуть погодя спросила она, заметив, как неуверенно перетаптывается на месте гость.

– 

Да вот, – замешкался Мирон, – Пришел с новосельем поздравить. Подарок принес.

Мирон запустил руку за пазуху и вытащил оттуда икону. Зеркальная латунь блеснула на солнце, чуть ослепив Малашу. Закрыв глаза от яркого света, она вдруг увидела нечеткий блик Богородицы, печально склонившей голову над Христом. Видение на миг оттолкнуло Малашу от окна. Затем она суетливо перекрестилась и вновь вынырнула к Мирону, удивленно стоявшему с иконой в руках.

– 

Что я, дуреха, стою! – опомнилась Малаша, – Подожди, гостенёк, сейчас выбегу.

Вскоре белая косынка Малаши показалась за оградой. Внезапно перед Мироном предстала жгучая девичья красота, спрятанная под тенью тяжелого горя. Мирон изумился потаенной красоте Малаши, которую раньше никогда не замечал. На мгновение в молодой девушке промелькнула ее была подвижность и озорство. Мирон смутился своим открытием и потупил голову. Малаша приблизилась к нему и аккуратно приняла из его рук иконку.

– 

Господь да благословит тебя за такой подарок, – промолвила она.

– 

Куда уж мне, – залился краской Мирон, – Подарки дарить дело не хитрое, так и никониане поступают. К тому ж я с грехом пришел. Не могу таиться: жалко мне икону отдавать было.

– 

Когда ж это правда грехом стала зваться? – удивилась Малаша. – Правда это свет Божий, который и в зимнюю стужу согреет.

Малаша улыбнулась кончиками губ и пронзительно посмотрела на Мирона. Возникло недолгое замешательство, которое прервала сама хозяйка, вернув Мирону его икону.

– 

Зачем от сердца отрывать? – весело объяснила она – Сама знаю, как с такими думами живется. Благодарю тебя покорно, что пришел. Да иконы у нас в избе уж имеются. Не дело оплакиваемой святыне в моей горнице стоять.

Растерянный Мирон молча принял икону, но не двинулся с места.

– 

Экой ты смешной, – весело протянула Малаша, – Долго ль подле замужней девки ошиваться собрался, когда мужа дома нет? Что люди-то про меня скажут?

Мирон спохватился и засунул икону обратно под рубаху, проклиная тот час, когда решился сюда прийти. Тут Малаша легонько тронула его за плечо, сняла с головы платок и вывалила на лоб свои золотые волосы.

– 

На вот, заверни икону в платок – от меня подарок будет, – промолвила она и убежала в избу.

Обескураженный Мирон остался стоять один, прижимая к груди икону и пахнущий Малашей платок. На душе его было тепло, словно там разгоралось собственное солнышко.

За Дворцами, на берегу речки Северняшки, подкрадывающейся к деревне с севера, возвышался старый тополь: его мощный ствол испещрили старческие морщины; извилистые ветви раскинули в стороны свои корявые руки; на высоте человеческой головы в стволе зияло дупло, почерневшее от удара молнии. Крутой берег мелкой, но быстрой реки стал излюбленным местом для всей деревни. Здесь водили хороводы, играли в лапту, высматривали невест и пасли скот. Тополь вырос тут задолго до того, как на Ирюм пришли русские. Он чувствовал себя хозяином здешней земли и снисходительно мирился с извечным копошением дворецких двоедан. Последние тонко чувствовали тополь и относились к нему с почтением, а молодые девки тайком друг от друга вязали на раскидистые ветви заговоренные платочки в надежде приворожить жениха.

После воскресной службы вся деревня традиционно вывалила на полянку возле тополя. Кто-то залез в реку, чтобы успеть накупаться до Ильина дня; ребятня осадила ветви тополя; мужики расселись на высоком берегу, степенно обсуждая насущные дела; бабы красовались друг перед другом нарядами да обсуждали мужиков. Мирон смиренно сидел в тени тополя на влажной после дождя траве, опираясь на по-старчески грубую кору. Он лениво поглядывал, как резвится деревенская молодежь, стараясь не думать о Малаше, поглаживавшей свой живот с другой стороны тополя.

Речка, извиваясь, уходила на север и скрывалась в лесу, где превращалась в ручей с кристально чистой водой. Березовый лес вобрал в себя два месяца летнего тепла и величаво возвышался вдали могучей бело-зеленой стеной. Кудрявые бурые тучи неспешно выползали из-за макушек берез, словно поджидая подкрепления для атаки деревни. Дворцы жили своей обычной воскресной жизнью, смиренно отдаваясь во власть непродолжительного безделья.

Белобрысый мальчуган забрался выше всех по веткам тополя и теперь сидел там, боясь показать другим свой испуг. Чтобы не глядеть вниз на далекую землю, он сосредоточенно всматривался в горизонт, где предгрозовое небо сливалось с лесом. Тут он заметил, как вдалеке показалось несколько неразборчивых точек. Силуэты постепенно множились и обрастали деталями, превращаясь в группу всадников. Паренёк ахнул и от испуга чуть не свалился с ветки.

– 

Солдаты! Солдаты идут! – истово прокричал он.

Вся разношерстная толпа дворецких двоедан, беззаботно проводящих воскресный день, тут же пришла в движение, образовав сплоченную стаю. Детей затолкали в центр круга, опоясаного кольцом из девок и баб, внешней границей стаи были мужики – так звери защищают своих чад от голодных волков. Пока народ занимался оборонительными построениями, незваные гости успели приблизиться на расстояние дюжины сажень.

Возглавлял процессию нелепо наряженный мужик: его плечистое тело покрывал зеленый татарский халат с витиеватой золотой вышивкой; лохматая голова спряталась под багровой тюбетейкой; за кушак был заведен короткоствольный пистолет, блестевший сталью. За спиной мужика на связке пушнины восседала смуглая татарка с растрепанными угольными волосами и бессмысленной улыбкой. Только уверенная посадка в седле и наглое лицо, испещренное сетью мелких красноватых жил, выдавали в нем русского офицера. Далее следовал десяток солдат, одетых строго по форме. Замыкал отряд молодой монах с угрюмым лицом, аккуратно державший в руках серебряный потир.

Офицер неспешно задрал правую руку, призывая процессию остановиться. Затем спрыгнул с коня, пощекотал татарку под боком, поправил тюбетейку и лениво поковылял к раскольникам.

– 

Эко выстроились! Точно римская фаланга, – усмехнулся он. – Ну что, народец, как жизнь в расколе?

– 

Со Христом завсегда легко, – заявил кто-то из толпы.

– 

Давай, христовый, покажись, – весело приказал офицер, – чего таиться?

– 

Проваливай, скобленое рыло! – толпа загудела, переговариваясь, но никого из себя не выпустила.

– 

Так значит, – протянул офицер и обернулся к солдатам – Еще говорят, что раскольщики народ смелый. Да я тут одних баб вижу, а не мужиков!

Солдаты как по команде рассмеялись, обнажив желтые зубы. Офицер вернулся к своему коню и порылся в связке пушнины, вытащив оттуда медную флягу. Как следует пригубив ее содержимое, он сморщился и смачно плюнул под копыта коню.

– 

Что за дрянное пойло! – обратился он к заскучавашей было татарке, – Как вы этот кумыс хлебаете, ну?

Вместо ответа девка спряталась под сенью черных волос. Офицер игриво подмигнул ей, затем, обогнув солдат, подошел к молодому монаху.

– 

Давай Федька, начинай свое дело. Попои этих винцом своим да накорми сухарями.

– 

Это тело и кровь Христова, пьянь ты бестыжая – заметил Федор и аккуратно спешился, стараясь не расплескать содержимое чаши.

– 

За языком-то следи, чернец! – сурово одернул его Степан. – Коли пред солдатами меня позорить возьмешься, я тебя в лесу оставлю – волков причащать станешь. Понял?

Федор поглядел на хмельного Степана, который был выше его в две головы, и устало отвел глаза, словно давно решив для себя все про этого офицера. Отвернувшись от капитана, монах перекрестился, прочитал молитву и уверенно пошагал к раскольникам.

За те недели, что Федор провел вместе с отрядом Уручева, объезжая сибирские деревни, он все меньше воспринимал раскольщиков как православных христиан. Они казались ему не людьми, а неотъемлемой частью суровой и дикой сибирской природы. Федор не мог поверить, что это всё русские крестьяне, которые лишь несколько поколений назад пришли на эту землю. Нет, убеждался молодой инок, раскольники жили здесь всегда и выросли прямо из местных непроходимых болот и лесов. Они вовсе не христиане, а, может, даже и не люди: их прямоту, упрямство и глупость нельзя объяснить с точки зрения здравомыслящего человека. Раскольники не вмещались в картину мира Федора и день ото дня мрачнили его душу.

Не ожидая ничего хорошего, инок подошел к затихшей стае своей новоявленной паствы. Суровые, словно вырезанные из сибирского кедра лица раскольников, сливались в единое полотно с неясными очертаниями. Федор уже не различал ни мужиков, ни баб, ни детей – все одно. Монах сбросил одеяние с серебряного потира и обратился к толпе:

– 

Слушай меня, народ Христов! Спаситель заповедал нам, своим верным сынам, причащаться святых даров. Это наш священный долг, как христиан, живущих под покровительством православного государя. Знаю, что вы смиренно несете свой крест в этой непролазной глуши, не имея даже собственного пастыря. Эту проблему мы скоро решим и поставим новые церкви по всей здешней округе. Пока же примите плоть и кровь Христову, за нас пролитую, из моих недостойных рук.

Закончив речь, Федор исподлобья бросил взгляд на раскольников. Те предсказуемо молчали, прячась за мужицкие бороды и бабские платки. Тяжело вздохнув, инок продолжил:

– 

Напомню вам, братья и сестры, что святое причастие есть наша священная обязанность не только пред Господом, но и перед законом. Каждая живая душа хотя бы единожды в год обязана совершать таинство евхаристии. В противном случае, на нее может обрушиться праведный гнев государства.

В недрах раскольничей толпы началось какое-то копошение. Потом она выпустила из себя крепко сбитую старушку, покрытую алым платком. Бабка Енафья низко поклонилось Федору, скрестив пухлые руки на груди. Монах смутился и растерянно посмотрел на раскольников, продолжавших с прежней невозмутимостью держать оборону.

– 

Кажись, процесс пошел! – издалека прокомментировал появление бабки довольный Степан.

Федор, наконец, избавился от смущения, отыскал за пазухой позолоченную ложку, зачерпнул в чаше кусочек просфоры и осторожно протянул ее старухе. Та широко открыла рот и, не сходя с места, наклонилась к монаху. Федор поманил ее к себе знаком руки. Бабка Енафья, сделав широкий шаг, неловко оступилась и повалилась прямо в ноги Федору, сшибив того с ног.

– 

Ой-ой, – запричитала старуха, поднимаясь с колен, – Совсем ноги худые стали, не держут.

Ошалевший монах вскочил на ноги: ряса его напиталась вином и покрылась высохшей на солнце травой. Тут Енафья вдруг громко вскрикнула – это Степан схватил ее за бока и поднял над поляной. Толпа раскольников дружно ахнула: бабка нелепо перебирала ногами, словно перевернутый на спину майский жук.

– 

Совсем очумела, старая? – заорал офицер – Ты меня за дурака что ли держишь, ведьма?

– 

Отпусти, милок, – взмолилась Енафья, тщетно хватаясь за руку офицера, – Не-то Богу душу отдам.

– 

А мы поглядим!

Степан стрельнул в старуху своими красными глазами и отбросил ее в траву. Затем он скинул с себя кушак, скрутил его в тугую косу и размахнулся, чтобы стегануть бабку по хребту. Тут его кто-то больно ударил в бок, и капитан свалился на колени, чувствуя, как лопаются его внутренности. Обхватив ребра, Степан обернулся в поисках обидчика, но получил сапогом в лицо. Кровь хлынула ему в нос, а в глазах потемнело.

Растерянные солдаты вскинули фузеи и нацелили их на раскольника, напавшего на их офицера.

– 

Нет! Отставить, – в гневе закричал Уручев, опасаясь, что раскольника, унизившего его при подчиненных, убьет чужая рука.

Ожидая пропустить новый удар, он перевернулся на спину и увидел перед собой широкую грудь молодого парня.

– 

Вставай, собака, – прошипел Демьян. – Лежачих не бью.

Степан сунулся за пистолетом и стиснул зубы, поняв, что потерял его. Так тебе, пьяная морда, – отругал себя Уручев. Сохраняя внешнее спокойствие, он поднялся на ноги, намереваясь запугать обнаглевшего раскольника своим офицерским рыком, но тут же пропустил удар в челюсть. Зубы Уручева хрустнули, заполнив рот вперемешку с кровью. Капитан взвыл в приступе боли и с яростью подстреленного кабана бросился на Демьяна. Оба дерущихся повалились в траву, превратившись в единую груду мускул. Через мгновение они уже бились у переплетенных корней тополя.

Степан, на мгновение освободившись из цепкой хватки Демьяна, вцепился длинными руками в толстую ветку и влез на тополь. Опираясь на грубую морщинистую кору, он успел на немного перевести дух, пока неугомонный Демьян не взобрался на дерево с другой стороны, оказавшись прямо над головой капитана. Красные от ярости и хмеля глаза офицера встретились с прямым взором раскольника. Уставший капитан с медвежьим рыком из последних сил метнулся в сторону обидчика, ухватившись за его сапоги. Подошвы Демьяна предательски скользнули о влажную кору, и он полетел к земле, пока не уцепился за одну из ветвей. Жилы на руках Демьяна вздулись от напряжения: капитан, не отпускавший сапог обидчика, отчаянно тянул его вниз. Степан вновь попытался выхватить взгляд упрямого раскольника, когда поляну вдруг всколыхнул раскат грома, а руки Демьяна разом обмякли и расцепились. Два могучих тела повалились к подножию тополя, ломая друг другу ребра. Солдаты и двоедане дружно ахнули и замерли, затаив дыхание.

Федор выкинул в траву пистолет, дымящий горячим от выстрела стволом, отыскал в траве оброненный потир и торопливо пошагал к лошади, намереваясь поскорее вернуться в Тобольск и забыть все, что увидел и сотворил сегодня.

Малаша, удерживаемая рукой Мирона, тщетно пыталась вырваться из плотно сбитой толпы раскольников. Ее бездонные синие глаза утопали в слезах.

Глава 4

Должно быть, убей капитан Уручев Демьяна самостоятельно, он бы сразу угомонился. Однако смерть дерзкого обидчика от руки другого – какого-то вшивого чернеца, от выстрела, сделанного из пистолета самого Степана – это было плевком судьбы в лицо. Капитан так взбесился, что, несмотря на переломанные кости, лично возглавил расправу над раскольниками. Он с голыми руками набрасывался на деревенских мужиков и с остервенением таскал их за длинные бороды. Он беспощадно срывал платки с местных баб и, как невольниц на базаре, прогонял их перед строем солдат. Раскольники при этом совсем не сопротивлялись надругательствам, смиренно принимая гнев опозоренного капитана. Такая реакция только распаляла Степана, который в эти дни пугал даже видавших виды вояк Ширванского полка. Лишь к вечеру, напившись кумыса до беспамятства, он успокоился и принялся бродить по деревне, натыкаясь на тоскливо воющих на луну собак.

Жители Дворцов рассовали по погребам ценные иконы да святоотеческие книги, опустошили моленную и запустили в нее скот, маскируя под стойло. Лучше уж навоз, чем никонианская нога, – рассудили двоедане. Проспавший едва ли не сутки капитан не смог найти по деревне ничего действительно ценного. Без знающего глаза Федора он сгребал своими хищными руками только то, что ему сами подсунули хитрые раскольники. Забив сундуки грошовыми иконами, тряпьем и серебряными побрякушками, Уручев немного успокоился, ожидая, что в Тобольске выручит за награбленное солидный барыш. О себе капитан позаботился – теперь надо подумать и о подарке для Сильвестра. По-хорошему, надо забрать в Тобольск убитого раскольника, чтобы его закопали у помоев без всякого христианского обычая. Но зачем с мертвечиной возиться ему, Степану? До тобольского Кремля путь не близкий. Менее хлопотно оставить мертвого здесь, на его родине. Пусть раскольщики делают с ним, что хотят. Пусть хоть святым нарекут – до этого Степану дела нет. Ему и вовсе опротивело вспоминать об убиенном раскольнике и позоре, который предшествовал убийству. Мало ли он смертей на своем веку повидал? – Сотни! Но утром капитан проснулся с чугунной головой и лицом Демьяна перед глазами. Какого лешего он запал ему в душу? Сам бы убил эту собаку, ежели б Федор не подсобил! – ругался про себя Степан, – И эта его плаксивая жёнушка благодарить должна, что ее от такого дурака избавили.

Поразмыслив, капитан решил прихватить с собой в Тобольск с полдюжины раскольников, чтобы суровый сибирский епископ не затаил на него злобу. Степан уже смекнул, что с Сильвестром стоит дружить также близко, как и с губернатором. Больше всего Уручева удивило то, как легко пленники согласились отправиться с ним в Тобольск. С утра он собрал всю деревню от мала до велика на поляне и поставил перед строем солдат, вскинувших ружья. Он приготовился к убеждению и уже разминал кулаки, как вдруг из толпы раскольников выделилась небольшая кучка и самочинно погрузилась на заранее приготовленный обоз. Капитану оставалось лишь с недоумением чесать немытую голову. Внимательно осматривая будущих колодников, Степан примерялся, смогут ли они удовлетворить аппетиты Сильвестра.

– 

А ну-ка креститесь! – крикнул он на мужиков.

Пленные дружно осенили себя размашистым двуперстным знамением.

– 

Креститесь троеперстно! – еще громче завопил капитан, демонстративно хватаясь за пистолет.

– 

Прости, батюшка, – запричитали мужики, – Слагаем персты, как с детства приучены.

– 

Пешком у меня до Тобольска пойдете, шельмы! А ну пшли с обоза! Вон! – рычал капитан, не умея сохранить злобу в голове: качеством пленников он был доволен.

По команде капитана солдаты пришпорили коней и нестройно двинулись вперед; за ними, подпрыгивая на кочках, заскрипел колесами обоз с раскольниками; замыкал процессию Степан, теперь облачившийся в офицерский мундир. Голова его постепенно прояснялись благодаря целебному рассолу и прохладному утреннему ветерку. Думы о нелепой схватке с Демьяном он собирался оставить в окаянной деревне, где бросил и наскучившую ему татарку.

Сырой воздух погреба постепенно набирался теплом едва тлеющей свечи. Мирон сидел на влажной земле, поджав под себя босые ноги. Вокруг него были аккуратно разложены старинные книги и пожелтевшие свитки пергамента. Он машинально водил по корешкам увесистых томов и думал о том, как хорошо просто сидеть здесь, под землей.

Последние годы в жизни ирюмского раскола были спокойными, а потому случившееся накануне потрясло Мирона до глубины души. До вчерашнего дня он никогда не видел столь легкой и быстрой смерти. Отдать жизнь за Христа, за старую веру есть святое призвание человека, и Мирон знал это с детства. Однако уж слишком давно смерть не заходила во Дворцы так нагло. Что же означает гибель Демьяна, думал Мирон? Демьян был молодым, горячим и самым живым парнем на деревне – он и есть сама жизнь. Значит, вчера смерть вот так запросто победила жизнь? Мирон хотел верит, что нет. Так ли уж дорога наша земная жизнь, чтобы, сберегая ее, поддаваться смерти? Что такое земной путь по сравнению с вечностью? Он завершается скорее, чем прогорает свеча. Поддаваться смерти, значит отказываться от вечности в угоду мирской жизни. Так, сидя в подвале в окружении книг и святых образов, рассуждал Мирон. Но что на его мудрствования сказал бы сам Демьян? Ведь это он лишился жизни, это он потерял молодую жену, это он никогда не увидит своего ребенка. Одно Мирон знал наверняка: смерть ничего не отберет у него самого. Ведь у Мирона не было ничего, кроме веры, а отнять ее невозможно.

Когда будущее туманно и покрыто мраком, должно обращаться к прошлому – к святой старине. Этим руководствовался Мирон, раз за разом перечитывая свою невеликую библиотеку, унаследованную от бабки. За хранение старопечатных книг полагалось провести остаток жизни в казематах – тобольские архиереи видели в печатном слове главного расколоучителя.

Мирон покопался в бумагах, неразличимых при скупом свете огарка, и вытащил исписанный вполовину лист пергамента. Это была его отдушина, его первое самостоятельное сочинение – “История про древнее благочестие”, которую он писал в тайне от всех. Мирон задумал отследить историю ирюмского раскола от первых святых апостолов. Он не сомневался, что его собратья по вере носят в себе чистоту и правду раннехристианской церкви и собирался доказать это на бумаге. Мирон почти физически ощущал силу написанного слова, а потому работа его подавалась нелегко. Сейчас, когда над ирюмским расколом нависла опасность, работа над сочинением вдруг представилась Мирону едва ли не греховным занятием. Теперь пришла пора отбросить книги.

За новым тобольским архиереем Сильвестром Гловацким с Руси шла самая дурная слава. Сильвестр пробыл в Сибири только месяц, а на Ирюм уже пришла смерть. Новый сибирский епископ был человеком ни старой, ни новой, а государевой веры, – рассуждал Мирон. Он также, как и его предшественники, будет выслуживаться перед погрязшими во грехе чиновниками, а другой рукой примется беспощадно душить раскол. Из далекого Тобольска Сильвестр смог разогнать по подвалам всех дворецких двоедан. Что же будет с расколом?

Новости по Ирюму распространяются быстро, а потому к вечеру дня убийства Демьяна уже вся округа знала о случившемся. Беглый священник Симеон спешил во Дворцы, чтобы потолковать с местной паствой о дальнейших действиях. Он хорошо помнил, как только минувшей зимой обвенчал статного парня Демьяна с красавицей Маланьей. О Демьяне он и не думал – такая смерть только к чести любому мужику. Убеленную сединами голову Симеона больше заботила Малаша, потерявшая сначала родителей, а теперь и мужика. За что девке такие испытания? – никак не мог взять в толк священник. Но разве испытания даются только за грехи? – спорил сам с собой Симеон. Испытание Божие тем и ценно, что посылается всегда как будто бы ни за что и не тому. Для каждого человека Господь заготовил крест, который ему по силе.

Отец Симеон торопливо брел лесной тропой, вьющейся вслед за холодным ручьем, рассчитывая прибыть во Дворцы к полуночи. Он ловко огибал валежник, опираясь на деревянную палку, вырезанную из легчайшей сосновой ветки. Спешная ходьба путала его мысли и мешала думать, а поразмыслить ему было о чем. Сегодня на общем собрании деревни его, как духовного наставника всего Ирюма, спросят, чем ответить на убийство Демьяна и как жить под грозной рукой нового сибирского архиерея.

Когда Симеон добрался до Дворцов, долгие летние сумерки уже превратились в густую ночь. Деревня словно вымерла: только сонный скот да беспокойные собаки недоуменно переглядывались друг с другом, потеряв хозяев. Все взрослые уж давно собрались внутри просторной моленной, стоявшей за высоким забором на излучине Мостовки. Моленную поставили с десяток лет назад, когда ирюмский раскол уж подокреп и почувствовал свою силу. Здание срубили из вековых сосновых бревен и перекинули через него невысокую двускатную крышу, увенчанную скромным куполом. По закону моленные строить было запрещено, но не так, чтобы совсем невозможно. Провинциальные воеводы на многое закрывали глаза и следили лишь затем, чтоб моленная была выстроена без особого украшательства – не приведи Господь, чтобы какой-нибудь слабый духом православный мужик, завидев благолепно поставленную моленную, вдруг обратился в раскол.

Симеон перебрался через брод реки и постучал в невысокую дверь забора, замаскированную от глаз чужаков. Через мгновение она отворилась, впустив священника на тесный двор. Пространство между забором и моленной было забито народом: все негромко, но оживленно переговаривались, создавая шум пчелиного роя. Завидев своего духовного наставника, народ приутих и низко поклонился гостю. Тот благословил паству мимолетным движением руки и поспешил в моленную.

Внутри было темно: внушительное по площади помещение освещало меньше десятка свечей. С полок на людей со скорбью и пониманием поглядывали лики святых. Между рядами икон к стенам были приделаны медные кресты и литые образа, отражавшие тусклые огни свечей и множившие их число. На престоле располагалось величественное Евангелие, отделанное красным бархатом и одетое в рубашку из жемчуга; на аналое открытыми страницами белел служебник; рядом на сундуке громоздилась стопка святоотеческих книг. Через крохотные оконца внутрь моленной проникал бледный свет луны, подсвечивавая намытый до блеска пол и ноги раскольников, рассевшихся на скамейках у стен.

Отец Симеон влетел в моленную стремительно, как на пожар. Оглядевшись, он низко поклонился и поприветствовал присутствующих. Несколько старух подошли, чтобы поцеловать руку священника. Затем Симеон прошел к иконостасу, поднимая на ноги весь народ. Священник и его многочисленная паства молились долго и истово, чувствуя, как важно сегодня быть услышанными Господом. После окончания общей молитвы Симеон устало повалился на скамью, растирая онемевшие ноги – сказывался долгий переход. Священник сосредоточенно разминал конечности, украдкой поглядывая на лица собравшихся двоедан и пытаясь угадать их душевное состояние. Закончив с ногами, Симеон встал, опираясь на бревна стены и доверительным тоном обратился к пастве:

– 

Крепко молились сегодня, братья и сестры! Да ноги мои уж не те – початай, годов тридцать как от племя Антихристова бегаю.

– 

Еще столь же отбегаешь, отче! – одобрительно загудел народ.

– 

Соболезную вашей тяжкой утрате, – продолжил Симеон. – Демьян был добрым в делах и твердым в вере христианином. Господь призвал его в Царствие небесное раньше нас, а значит, нам еще придется помучиться, ожидая жизни вечной. Завтра мы простимся с Демьяном и погребем его по христианскому обычаю, что по нонешним временам почти уж роскошь. Демьян в умиротворении будет пребывать со своим Отцом небесным, но от нас, своих братьев во Христе, потребует действия. Роду проклятому мы спустить такого зверства не можем – не по чести. Что думаешь о том, честной народ?

Двоедане вновь зашумели, наперебой предлагая самые разные меры. Братья Демьяна стояли за то, чтобы выследить и задушить молодого монаха, как бешеную собаку. Другие предлагали перво-наперво освободить из плена пятерых мужиков, увезенных капитаном, а уж после решать, что делать с убийцей. Третьи были уверены, что разбираться надо с самим капитаном, который и привел солдат в их деревню. Самые отчаянные стояли за то, чтобы начать бунт и пожечь храмы господствующей церкви в ближайшей округе.

Симеон развалился на скамье, устало выслушивая дворецких мужиков да баб, кипевших от нетерпения. Тут взгляд его упал на молодого парня, тихо сидевшего в самом дальнем углу моленной. Он ни с кем не разговаривал и, казалось, вовсе собирался уйти. Симеон поднялся и подошел к молчаливому пареньку, узнав его только с расстояния двух шагов.

– 

А ты чего отмалчиваешься, христовый? – обратился к нему священник. – Весть о твоем разумении и горячей вере уж по всему Ирюму расползлась. Уважь и нас – поделись с народом своими думами.

Мирон неуверенно поднялся. Перед толпой земляков, разом устремивших на него свои любопытные взоры, он почувствовал себя сорняком, неуместно выросшим посреди грядки. Многие из присутствующих в моленной были гораздо старше, опытнее и тверже его в вере. Спасала Мирона только темнота угла, в котором он прятался всю молитву. Почему старик Симеон взывает к нему? Почему не озвучит то, что неотвратимо?

– 

Вы не хуже меня знаете, как нам поступить, – по телу Мирона волнами раскатывалась злоба. – Наши праведные предки не единожды поступали так в самые суровые годины.

– 

О чем же ты толкуешь, Мирон? – сурово бросил священник, отступая назад, – Скажи пред всеми.

– 

Я толкую о пути, который для нас благословил сам протопоп Аввакум. Этот путь ведет прямиком на небо – туда, куда зовет нас Демьян. Пора нам бросить мирские заботы, поставить сруб, запалить гарь и принять огненное крещение!

Лицо Мирона прояснилось в густом полумраке моленной, выпятив мощные скулы, размашистые дуги бровей и горящие пламенем глаза. Вся деревня давно забыла об истинном возрасте Мирона, видя в нем лишь вечно юного книжника да усердного молитвенника. Теперь пред ними стоял совершенно новый Мирон – чужой, пугающий, зовущий за собой в огонь.

Горе горем, но жизнь во Дворцах продолжалась своим чередом. Схоронив Демьяна, народ вернулся к привычной жизни, сам того не сознавая. Дни стояли жаркие и ветреные – самое то для сенокоса, на который выбирались всей деревней. Тяжелая, заплечная работа объединяла всех – от мала до велика. Коллективный труд начинался уже с этапа подготовки косы. Литовку выбивал кузнец, правил точильщик, а шлифовали бабы да ребятня.

Отправляясь на дальние луга за хорошей травой, ставили легкие шалаши, чтобы укрыться от тяжкого зноя или нежданного дождя. Дома оставляли младших, которые следили за скотиной, а сами оставались ночевать в поле, чтобы с первыми лучами солнца, как только сойдет роса, начинать косьбу. К полудню первые волки травы уже высыхали, становясь душистым сеном, которые бабы стаскивали в небольшие копны. Потом мужики умечут их в громоздкие зароды так, что не промочит никакой ливень.

Солнце уже подобралось к зениту, и работники начали выбиваться из сил. Пришла пора обедать, и усталые мужики степенно расселись в тени шалашей, обсуждая только им ведомые особенности косьбы. Бабы суетились с обедом: разливали студеный квас, ломали на ровные куски хлеб, чистили яйца и лук. Завидев вдалеке Мирона, пересекающего ложок вброд, мужики, ругаясь, отложили еду и принялись теребить свои бороды.

Мирон с удовольствием отдавал стоптанные ноги во власть студеной воды ручья. Он ясно чувствовал, как в нем пробудились страшные силы. Их нужно было обязательно куда-то пристроить, чтобы не бояться самого себя. Окрыляющее чувство, что тебе ведет сам Господь, кружило Мирону голову.

Руки его за последние дни огрубели от монотонной работы. Уже вторую неделю он в одиночку ходил в лес, отбирая засохшую на корню осину. Бревен для постройки сруба в деревне ему никто не давал, а денег на столь недешевую покупку у него не было. Оставалось выискивать по лесам сухой валежник да загибшие молодые деревья. Осина – не береза, дерево легкое, тем более иссохшее – с Божьей помощью Мирон должен был справиться.

Отец Симеон резко не поддержал предложение Мирона организовать гарь. С минуту он буровил Мирона своими старческими глазами, не находя слов для ответа на такую дерзость. Кончилось все тем, что священник при всем народе отругал Мирона, назвав его сатанинским подметком. Симеон был уверен, что время для гарей давно ушло. Власти хоть и по-прежнему притесняют раскол, но все же дают ему вздохнуть. И этим шансом надо воспользоваться, уверял беглый священник. Веру в спасительную для души силу проповеди он принес с собой еще из господствующей церкви. За годы, прожитые в расколе, его презрение к гарям ничуть не поколебалось. Симеон слишком любил и ценил жизнь, чтобы позволить своей пастве так запросто расстаться с ней. Теперь он увидел в Мироне своего нового врага, который ближе и опаснее, чем далекий Сильвестр. Если дворецкие раскольники согласятся на гарь, то их примеру может последовать весь Ирюм, тогда у Симеона останется авторитета не больше, чем у повивальной бабки. В тусклом сумраке моленной священник наложил на Мирона епитимью, отлучив на три года от причастия. После он поодиночке переговорил с самыми серьезными дворецкими мужиками, убедившись, что они тоже не жаждут прыгать в огонь. Это немного успокоило Симеона, но он все равно решил остаться во Дворцах, пока ситуация не успокоится. К тому же, общий сход так и не решил, чем ответить на убийство Демьяна – дерзкое предложение Мирона сбило всех с толку.

Мирон еще издали приметил сухие ветки, выглядывающие из-за густой листвы березняка. Подобравшись к дереву, он похлопал его по изъеденной жуком коре, словно знакомясь. Затем он выдернул из-за пояса топор, плюнул на ладонь и со всего маха ударил им в основание дерева. По лесу раздался глухой гул, запустившей в небо стаю птиц. Сосна подавалась хорошо – ствол ее просох до самой глубины комля и легко впускал в себя острое лезвие тяжелого топора. Вскоре дерево нехотя накренилось, как будто раздумывая над тем, куда приземлиться. Мирон вытер со лба пот и осторожно подтолкнул ствол ногой. Осина хрустнула и повалилась на бок, круша на своем пути ветки молодых березок. На сей раз лес перепугался не на шутку – грохот падающего дерева разлетелся на несколько верст.

Мирон уже отрубил все ветви и теперь шкурил те места ствола, где кора еще недостаточно просохла и не отвалилась сама собой. Муравьи из растревоженного муравейника суетливо копошились под ногами Мирона и залезали под пропитанную потом рубаху, тщетно пытаясь наказать разорителя. Мирон почти не размышлял над будущей гарью. Все было ясно, как Божий день: человек создан из праха земного и неизбежно в него обернется. Сгнить стариком в гробу или сгореть молодым в срубе – какая разница? Ведь по ту сторону смерти ожидает Отец, который вдохнет жизнь вечную в каждого, кто не изменил ему. Конечно, ускорить встречу с Господом было дерзновением, но жизнь во грехе под властью Антихриста – дерзновение еще большее. Раньше Мирон только читал да много думал – теперь настало время действовать. Пора показать себе и другим, что может его вера.

Ошкурив осину, Мирон отвязал с пояса толстую веревку, сделал петлю и накинул ее на комель ствола, чтоб не слезла. Надо было вытащить бревно на опушку. Закинув веревку на грудь и глубоко вздохнув, Мирон попытался сдвинуть дерево, но тщетно – сапоги скользили по траве, а веревка вгрызалась в плоть. Мирон зажмурил глаза и прошептал Исусову молитву, чтобы угомонить нарождающийся в груди гнев. Овладев собой, он упал на колени и, напрягая каждую жилку, вновь потянул бревно. Веревка вытянулась в струну, вены на лбу Мирона вздулись – дерево подалось сначала на вершок, а затем проползло с локоть. Мирон, переводя дух, обернулся и с удивлением заметил за собой двух незнакомцев, обхвативших ствол с двух сторон.

– 

Обожди, коли шибко пристал, – сухо проговорил один из мужиков. – Торопиться нам некуда.

Мирон незаметно улыбнулся, перехватил поудобнее веревку и с удвоенной силой потянул бревно вперед – теперь он был не один.

Втроем дело спорилось славно – незнакомцы привели с собой коня, который перетаскал на себе сруб. К вечеру опушка леса была завалена дюжиной осиновых бревен: все на подбор – хоть избу ставь. Незнакомцы ничего не рассказали о себе, да и Мирон не был разговорчив. Пришли – значит, решили твердо. Згорелый дом должен был вырасти на крутом берегу ручья, чтобы местные могли быстрее затушить огонь, если на то будет их воля. Внезапный приход незнакомцев окрылил Мирона – это был Божий знак, что он все делает правильно. Мужики оказались ловкими и умелыми – с такими помощниками сруб вырастет за пару дней. К этому не был готов даже сам Мирон. Он приготовился в одиночку мучиться со стройкой недели две. Теперь близкая смерть развернулась перед ним всей своей неизбежностью – совсем скоро он добровольно вступит в огонь.

На высоком берегу ручья раскольники раскопали неглубокую яму. По ее углам врыли столбы, вырубленные из самой толстой осины. На столбы, выглядывавшие из земли чуть выше уровня дёрна, положили первый ряд огненной купели. В образовавшейся чаше плотно выложили толстый слой березовых веников, который присыпали смольём, соломой и берестой. Слоеный пирог, готовый вспыхнуть от первой искры, заложили тонкими жердями, оставляя щели для поступления воздуха, чтобы огонь не задохнулся в собственном дыму. Далее мужики быстро подняли стены, в которых оставили крохотные окна, способные впустить свет и не выпустить человека. В стене со стороны ручья вырубили лаз, запирающийся изнутри сруба дверью на прочных засовах. Крышу строения покрыли жердями и на случай дождя закидали снопами соломы, привязанными веревками к жердям. За два дня на крутом берегу студеного ручья вырос статный згорелый дом, смиренно ожидающий своего часа, чтобы отдаться во власть огненного свирепства. Дело сталось за малым – подготовиться к гари.

Мирон знал, что перед гарями многие раскольничьи уставщики перекрещивали свою паству. Это все от недостатка ума, ведь креститься дважды – тяжкий грех. Един Господь, едина вера, едино крещение – говаривала его бабка. Мирон был готов ко второму крещению, но только огненному, которое навсегда очистит его от скверны и унесет в красном вихре прямиком на небо. Когда бренное тело его сгорит, душа вложится в отеческие руки Божии. Через адские предсмертные муки Мирон чаял вступить в ряды бесплотного воинства небесных страдальцев. Этот путь был единственным душеспасительным и богоугодным во времена царства гонителей истинной христианской веры. Мирон прочитал много книг и твердо знал, что многие святые праведники и богоугодники добровольно шли в огонь, воду или на нож, предпочитая такую кончину смерти от рук предателей Христовых. Нигде в Божественном Писании или постановлениях Вселенских соборов он не смог найти запрета на гарь. Напротив, для христианина почитается особой честью пострадать за Спасителя. Что такое огонь вещественный? Разве страшен он для того, кто и так непрестанно горит в огне любви Божией? От этих мыслей у Мирона шла кругом голова, а когда строительство згорелого дома завершилось и отвлечься больше было не на что, он и вовсе потерял сон. Оставалось поскорее простится с земной жизнью и окунуться в огненную купель, чтобы вынырнуть по ту сторону смерти.

Мирон провел перед образами всю ночь. От бесконечных поклонов колени его сбились в кровь, обагрив длинную рубаху. К утру разум моленника помутился: губы еще по привычке повторяли знакомые слова, но в голове давно царила мертвенная пустота. Перед гарью, организованной умелым и знающим расколоучителем, полагалось сходить в баню, надеть самую чистую одежду, поцеловать скотину и с легким сердцем отправиться на встречу к Господу. Мирон хорошо знал все детали совершения огненного крещения и теперь ясно понимал, что делает все шиворот-навыворот, что не смог увести за собой людей, что он не готов.

Первые лучи раннего июльского солнца заглянули в избу, застав Мирона нелепо распластавшимся на полу. Он зажмурил глаза, потянулся до хруста в костях, натянул портки и вывалился во двор. Молочный предрассветный туман услужливо пустил его в свои холодные объятия. Собирая босыми ногами росу, Мирон добрел до колодца, зачерпнул ведро студеной воды, жадно напился и вылил остатки себе на голову. Рубаха его намокла, облепив изнывающее тупой болью тело. Надо было идти. Мирон забежал в дом, подпоясался, бросил последний взгляд на образа и зашагал прочь.

Деревня пробуждалась медленно, но неотвратимо: петухи уже вовсю драли глотки, коровы просились в поле, лошади лениво срывали с корней конотопку. Круговорот жизни раскручивался сызнова, словно жернова никогда не затихающей мельницы. Сегодня Мирон встретит смерть, но жизнь ни на мгновение не остановится, как не замедлила она свой шаг после кончины Демьяна. Разве не из-за его убийства Мирон решил запалить гарь? Или он лишь жаждет разорвать всесильный круг жизни, с детской непосредственностью перемалывающий человека под себя? Вопросы кружились в голове Мирона, пытаясь затянуть в бездонную трясину, из которой нет выхода. Выход – вот чего на самом деле он ищет. Время вопросов давно ушло – настал черед выбора. Мирон выбрал гарь и ответит за это только перед Господом.

Когда Мирон дошел до згорелого дома, Солнце уже поднялось высоко, растворив лучами густоту рассветного тумана. Утренний лес замер в ожидании, когда люди потревожат его чем-то неведомо страшным и чуждым. К ветвистой березе, стоявшей неподалеку от сруба, был привязан мерин – его привели незнакомцы. Они уже копошились возле избы, забрасывая хворостом её основание. Только сейчас Мирон подробно рассмотрел их: один был до смерти худой и белокожий, другой заметно косил глазами. Мирон поприветствовал своих новых братьев во Христе и проскользнул внутрь избы. Запах древесины приятно повис в срубе, свет еле пробивался сквозь узкие прорези окон. Незнакомцы принесли с собой несколько икон, расположив их на толстом бревне, выпирающем из стены. Мирон недовольно вздохнул: он бы никогда не посмел обречь святые образа на огненную погибель. Икона утешает человека на земле, приоткрывая перед ним дверь в Царствие Божие – зачем же эти ворота сжигать?

Пока Мирон задумчиво рассматривал иконы, мужики пролезли внутрь избы и заперли за собой лаз. Рядом в стену была вбита толстая скоба, за которую они завели кованую петлю и повесили проржавевший замок. Запертая дверь не позволит никому проникнуть в избу и помешает выбраться из нее тем, кто в последний момент передумает принять огненную смерть. На силу своего характера никто не рассчитывал – огонь с легкостью отнимает у человека волю и разум. Бледный незнакомец достал из-за пазухи ключ и дважды лязгнул механизмом замка. Отныне згорелый дом превратился в крепость для непрошенных гостей и тюрьму для тех, кто остался внутри. В срубе повисла тишина. Мирон переглянулся с бледным и одобрительно кивнул. Тот достал ключ из замочной скважины и подошел к щели в стене, чтобы выбросить его. В этот момент в дверь лаза негромко постучали.

Троица вновь переглянулась. Бледный покрепче сжал ключ в ладони, косоглазый приложил палец к губам и ловким движением выхватил нож из сапога. Затем он с ножом в руке неспешно подполз к лазу и грубо спросил:

– 

Чего надо?

– 

Не серчай, милок, – послышался хриплый старушечий голос из-за стены, – Отвертай свою избушку.

– 

Гостей не звали, – изумился косоглазый, вопросительно посмотрев на Мирона.

– 

Бабка Енафья это. Наша, дворецкая.

– 

Чего надо-то? – не унимался косой.

– 

С вами хочу, родненькие. Нажилась уж на белом свете, нету мочи моей боле: мужа и детей схоронила, а внуков не нажила; кости болят да умом слабею. Правильно Мирошка говорит – надо в огонь идти.

– 

Нашто тебе огонь, старая? – вмешался в разговор бледный. – Ты и так скоро Богу душу отдашь. А у нас уж все сговорено. Ежели ты с собой привела кого – солдат тех же?

– 

Побойся Бога, соколик. Меня давеча ихний капитан знатно сапожищами-то приложил. Пошто мне им помогать? Я себе помочь хочу. Пустите, ребятушки – не берите грех на душу.

– 

Пусти ее, – отстраненно вступился Мирон за Енафью, – От нее худа не будет.

Недовольно ввернув нож в сапог, косоглазый забрал ключ у бледного и пошел открывать замок. Отворив створку лаза, он хотел было выглянуть наружу, но дыру в стене своим круглым телом уже заслонила Енафья. Старуха с трудом смогла протиснуться в узкий лаз и устало повалилась на пол возле прохода.

– 

Лико как обустроились чинно, – с удовольствием отметила бабка, – Вот така нынче молодежь пошла – нам старикам утешенье.

Пока Мирон помогал подниматься Енафье, мужики приступили к проходу, но тут же отскочили от него: в тесное пространство лаза ловко проскочила молодая девка. Её плотный белый платок зацепился за сучок бревна, обнажив золотые волосы. Она быстро поднялась на ноги и стыдливо огляделась по сторонам. Новой гостье не удивилась только Енафья, сорвавшая с сучка платок и спрятавшая под ним растрепанные волосы девки.

– 

Пошто пришла? – взревел косоглазый, – Только молодой бабы нам тут не хватало!

– 

Я не к тебе пришла, а к нему, – исподлобья объявила Малаша, кивая в сторону Мирона.

Внезапно появление Малаши раздавило Мирона: он стоял истуканом в углу избы, опираясь на шершавую стену и что-то шептал себе под нос. Бессонная ночь распалила его сознание, мешая быстро оценить ситуацию. Все завертелось совсем не так, как он задумал.

Тем временем бледный и косой, не желая разбираться в чужих делах, поскорее замуровали лаз и защелкнули замок. Затем косоглазый крутанул ключ и не раздумывая выбросил в окно. Теперь в згорелом доме находились пятеро – и всех их ждал один конец.

Только тут Мирон опомнился, схватил себя за волосы и бросился к косому. Резким движением он ухватил его за шиворот и принялся возить по стене сруба, словно хотел вытрясти из него душу.

– 

Дитё, – неразборчиво, как немой, вдруг получивший дар речи, бормотал Мирон, не выпуская из рук красную шею мужика, – У нее в утробе дитё. Открывай!

Косоглазый недовольно скользнул взглядом по Малаше, отметив про себя, как округлился ее сарафан.

– 

Пусти, дурень, – рыкнул он, отталкивая Мирона, – Надо дело делать, а не девку жалеть. Сама пришла, сама и ответит. И за себя, и за дитё.

Бабка Енафья покрепче обняла Малашу и утащила ее в дальний угол, давая мужикам место, чтобы разобраться. Мирон вновь попытался схватить косого, но получил толчок в спину он его дружка и упал на пол. Оба незнакомца встали над поверженным Мироном, синхронно показав ему крепко сбитые кулаки. Затем бледный отыскал в полу жердь, не заведенную под стены сруба и выдернул ее. Через образовавшуюся дыру он вытащил из-под пола пучок соломы, смолья и бересты. Косой уже запалил лучину, выбив кресалом крупную искру. Старуха пухлыми ладонями поспешно закрыла Малаше глаза.

Сердце Мирона отчаянно встрепенулось в груди. Не поднимаясь с пола, он прыгнул в ноги косому и повалил его на жерди. Лучина выскочила из его рук, плавно опустившись на пучок соломы. Огонь угас было в полете, но от красного уголька острия щепы солома вспыхнула, испуская кудрявый белый дым. Через мгновение пламя перебросилось на смолье и бересту, извивающуюся от жара. Пространство сруба быстро заполнилось едким дымом. Ветер подул из щели в полу и устремился в окна, распаляя набирающее силу пламя. Изба стремительно превращалась в згорелый дом.

Косой и бледный метнулись в сторону от огня, пали на колени и торопливо зашептали молитвы. Малаша опустила голову на плечо старухи и, не мигая, смотрела в огонь, пожирающий иконы на стене. Мирон увидел, как малашины глаза из синих превратились в алые, отражаясь отблесками пламени. Дышать стало невозможно. Мирон приложил к носу рубаху и заметался по полу в поисках вырванной жерди. Отыскав, он ухватился за нее, обжигая ладони до костей. Стиснув зубы от невыносимой боли, Мирон вставил узкий конец жерди в зазор между скобой и дверной петлей. Затем он всем телом навалился на дерево. Скоба со скрипом подалась из стены. Мирон еще раз качнул жердь и с хрустом переломил её надвое.

Тут в левом боку Мирона вспыхнула боль: под его рукой на рукояти ножа висел косоглазый и пытался провернуть лезвие между ребер. Мирон отпрянул в сторону и с размаху ударил нападавшего в голову остатком горящей жерди. Нож выскользнул из его плоти, уступая место хлынувшей крови. Косой в беспамятстве распластался на полу.

Уже половина избы полыхала огнем. Бледный молча переводил взгляд с Мирона на своего спутника и обратно. Потом он поднялся на ноги, осенил себя широким крестным знамением и с криком бросился в огонь. Пламя вспыхнуло яркой вспышкой, поглощая мужика. Мирон с ужасом отвернулся, из последних сил запустил жердь под скобу и прыгнул на неё. Железо прощально лязгнуло и вылетело из стены. Мирон с трудом отшвырнул дверь в сторону: внутрь избы снаружи поползли языки пламени. Затем он сорвал с себя рубаху, накинул ее на голову Малаши и потащил девку к выходу. Малаша не сопротивлялась и не помогала, словно смерть в огне и спасение были для нее равным мучением. Мирон сделал глубокий вдох, закрыл глаза и прыгнул в огненные врата згорелого дома с Малашей на руках.

Почувствовав под ногами холодную траву, Мирон сразу устремился к ручью. Волосы его обгорели, кожа на лице и руках вздулась, рана в боку пузырилась кровью. Мирон аккуратно положил Малашу у кромки воды и сбросил с её головы рубаху. Лицо Малаши измазалось копотью, сквозь которую проглядывали мокрые от слез глаза. Мирон, не помня себя от возбуждения, принялся трясти вдовицу, требуя ответа на немой вопрос. Вместо ответа Малаша свернулась калачиком под трясущими ее руками Мирона и окунулась лицом в траву.

Мирон оставил Малашу, только когда вспомнил о бабке Енафье. Взлетев на берег, он оцепенел: языки пламени, облизывая избушку целиком, вздымались уже к самому небу. Какое-то время он соображал, в какой части стены находится лаз. Заметив, чернеющую посреди огня дыру, он ринулся к ней, но был отброшен назад извивающимися языками пламени. Тут же округу сотряс звонкий хруст, с каким ломают хребет: крыша згорелого дома обвалилась внутрь, выбросив в небо клубы черного дыма и засыпав округу белым пеплом. Через мгновение торцевая стена накренилась, потянув за собой соседнюю. Сруб таял на глазах Мирона, будто снежный ком, брошенный на раскаленные кирпичи.

Обвалившиеся внутрь сруба бревна торчали из него, словно ребра истлевшего трупа. Пламя, подпитываемое ветром, устрашающе свистело над берегом ручья, пытаясь дотянуться до тех, кто выскочил из его жадных объятий.

Мирон вернулся к Малаше и свалился на покрытую пепельным снегом траву, обхватив обожженную голову руками. Он уже никуда не спешил. Отяжелевшая вдова и израненный зачинщик гари молча лежали спинами друг к другу на берегу ручья, равнодушно уносившего на своих волнах отблески пылающего огня. Статный мерин, отвязавшийся от березы, в исступлении прыгал на пепелище, пытаясь отыскать хозяев.

Глава 5

Авраамиев остров на Бахметских болотах принял и укрыл от гонений властей не одно поколение беглых раскольников. Дорогу сюда проторил Авраамий Венгерский, дерзкий тобольский ученик протопопа Аввакума. Не найдя покоя на Ирюме, неутомимый старец бежал на Дальние Кармаки, куда дорогу знали только вечно голодные волки да лениво шатающиеся медведи. Здесь, на пустынных островах непроходимых болот возникли укромные кельи Авраамия и его верных последователей. Несмотря на легендарную неуловимость старца, однажды его вместе с братией все же выловил отряд стрельцов во главе с тюменским воеводой – под пытками не сдюжила беглая женка, носившая старцу еду.

Кельи братии тюменские мужики поломали и пожгли, древние иконы рассовали по мешкам вперемешку с раскольничьими книгами, коих насчиталось двадцать две штуки. Такой удачи в Тобольске и ждать не ждали. То ли от радости, то ли сдуру, но опального расколоучителя тобольские церковные иерархи не сохранили – старец сбежал из казематов и вновь осел на Ирюме, в своем старом скиту густых ильинских лесов. После кончины почтенного старца ирюмские двоедане перенесли его тело на Дальние Кармаки, исполняя предсмертную просьбу своего духовного наставника. К тому времени старец худо-бедно сумел восстановить утраченную библиотеку, которая вновь вернулась на прежнее место.

Так пустынные острова Бахметских болот на долгие годы стали пристанищем для беглых крестьян-раскольников, ищущих спасения да правды Божией. Среди узеньких тропок, назойливых комаров и мягкого мха Мирон надеялся найти покой для своей мятущейся души, крепко обожженной в пламени гари.

Бок Мирона горел, кости ныли, кожа на руках полопалась и стала облазить. Он упрямо пробивался сквозь бесконечные леса, изредка сменявшиеся дикими опушками, поросшими бурьяном. День ли, ночь ли – все одно. Разум Мирона уже оторвался от него за ненадобностью. Он оставил его, как непосильную ношу, там, на берегу студеного ручья, где обезумевший конь ломал копыта о головешки недогоревших бревен.

Мирон понимал, что ничего в его жизни уже не будет, как прежде. Казалось, кто-то неведомо властный схватил его за загривок и выдрал из земли с корнем, бросив погибать в одиночестве. Быть может в пламени гари обгорело не только тело Мирона, но и его душа.

Ноги Мирона все глубже утопали в густом влажном мху, манящим заплутавшего путника окунуться в его лукавые объятия. Силы уже давно покинули Мирона, но он продолжал выбрасывать ноги вперед и хвататься онемевшими руками за кривые ветви омертвевших на болоте берез. Он упал на колени, уткнувшись носом в парную жижу болота, только когда чавканье за его спиной стало невыносимо близким. Завалившись на бок, Мирон облокотился на полусгнивший остов некогда могучего дерева. Небо рассекла стая журавлей, тоскливо голосящих о своих тревогах. Летят журавли – значит, пришла осень, отстраненно подумал Мирон.

Болото блестело несозревшей клюквой, щедро рассыпанной на мху, словно исполинские слезинки неведомого болотного чудища. Вглядевшись пьяным взглядом в туманную даль, Мирон увидел смутные очертания лохматого чудища, монотонного покачивавшегося из стороны в сторону. Он вспомнил, как когда-то бабка рассказывала ему веселые сказки про глупого лесного мишку, готового ради меда и малины пожертвовать собственной шкурой.

В жизни медведь оказался пугающим: его длинная косматая шерсть комьями свисала с костлявых боков; кривые желтые зубы, испускающие тягучую слюну, торчали в разные стороны; черные пустые глаза смотрели на Мирона из глубины чуждого человеку мира. Медведь вплотную приблизился к Мирону, уткнувшись ледяным носом в его скомкавшиеся волосы. Мирон устало закрыл глаза и задержал дыхание, не в силах вдохнуть терпкий запах гнили, болота и смерти, исходящий из пасти зверя. Медведь обнюхал жертву с ног до головы, лизнул ее кровоточащие ребра и звучно плюхнулся на обвисшее брюхо, издав громоподобный рык.

Мирон, опустошенный и расслабленный, распластался на вонючей гнилой коре, ожидая, когда хваткие зубы медведя вонзятся в его изможденную плоть. Голова почти не соображала, слова не складывались в молитвы, раненый бок горел, словно в него тыкали раскаленным железом. Медведь тянул и не нападал. Открыв, наконец, глаза, Мирон увидел перед собой только молоко густого тумана, навалившегося на болото своей гнятущей тяжестью. Мирон негромко застонал, перевернулся на целые ребра и провалился в сон.

Мирону снова было десять, и он резво бегал вокруг телеги, сверкая босыми пятками. Бабка суетилась с корзинками, то и дело бросая недовольные взгляды на внука. Мирон был таким спокойным и нелюдимым ребенком, что деревенская молва пророчила ему будущее юродивого. Однако бабка Агафья знала, каким заводным и неугомонным мальчонка бывает наедине с ней.

Стоял суровый июльский зной, беспощадный ко всему живому. Работать под раскаленным солнцем было тяжко. Чтобы не терять попусту день Агафья сгребла Миронушку с собой за ягодами. Под жаркими лучами клубника быстро набирала цвет – через неделю ягода переспеет иль засохнет, так что надо было поторапливаться.

Агафья подозвала Мирона к себе, чтобы надеть на него стоптанные сапожки – бегать босым можно было по деревне, но никак не в поле, где змеи встречались едва ли не чаще, чем ягоды. Старуха аккуратно обернула раскрасневшиеся ступни ребенка в льняные портянки и засунула их в сапоги. Миронушка широко улыбался, рассматривая нежные, как парное молоко, руки бабушки. Агафья закончила с сапожками, по-девичьи повязала на растрепанную голову мальчугана белый платок – чтобы не напекло – и с любовью шлепнула внука, вручив ему самую маленькую корзинку.

– Баушка-баушка, – заверещал взволнованный Мирон, – А кружку? А кружку, баушка? Я сначала кружку наберу, а потом в корзину ссыплю – так оно быстрее прибывает.

Агафья как всегда удивилась рассудительности внука и потрепала его по плечу.

– Поди так собирай. Где я те кружку-то откопаю? Чай не вожу с собой посудину-то в телеге. Вон кувшин с квасом и так чуть на кочках не раздробился. Больше тебе вожжи в руки не подам, коли глазищами своими не видишь, куды правишь.

Мирон, смиренно выслушав притворно гневную тираду, улыбнулся широко и бросился обнимать бабушку, стягивая с нее передник.

– Баушка-баушка, поди ты и не знаешь, как я тебя люблю!

– Чего уж тут не знать! – сердце Агафьи застучало с удвоенной силой. – Велика тайна. Чуть с ног меня не сбил своими лобызаньями. Давай лучше ягоды сбирать. Домой вернемся, там и налюбуемся.

Мирон еще глубже зарылся в объемный передник бабушки, пахнувший одновременно всеми запахами мира. Затем, поцеловав мягкие ладони Агафьи, он взмахнул корзинкой и убежал в высокую траву, в тени которой попадались самые крупные ягоды. Маленький Мирошка гордился тем, что всегда брал крупную и чистую клубнику – из такой хоть сразу варенье вари, даже перебирать не надо. За день он собирал ягод раза в три меньше бабки, но та всегда нахваливала его работу и хвасталась перед всей деревней, какие ловкие ручонки у ее внучка.

Овод не давал покоя ни на мгновенье: пауты и слепни вились над головой, залезали в уши, щекотали нос и жалили мокрую от пота спину Мирона сквозь тонкую льняную рубаху. Со временем он приучился не замечать назойливых насекомых, машинально отмахиваясь от них руками и негромко выругиваясь. Овод любит жару, и когда солнце вдруг скрылось за черными грозовыми тучами, пауты куда-то разом пропали. Подул приятный северный ветерок, холодящий мокрую спину. Мирон высыпал горсть ягод в наполненную почти до краев корзину и с удовольствием распрямил уставшие ноги. Белый бабушкин передник сверкал где-то вдалеке между молодым березняком. Мирон стянул с головы ненавистную косынку и бросился к Агафье – нужно было успеть укрыться от надвигавшейся грозы.

Агафья встретила внука усталой улыбкой и похвалила его за успехи – сама она добирала уже вторую корзину. Мирон указал бабушке, что её ягода вполовину перемешалась с листьями и травой. Та в ответ лишь пожала плечами, дескать, восьмой десяток так беру. Голый лоб Мирона почувствовал на себе первые робкие капли дождя. Он схватил бабушку под руку и потащил к лесу, на опушке которого одиноко росла старая раскидистая сосна. Добравшись до стройного, но изъеденного старческими морщинами дерева, Агафья и Мирон приземлились на его туго переплетенных корнях. Бабка укрыла корзинки платками и заложила сверху лапником, чтобы дождь не испортил ягоды.

Лес замер в ожидании: ветер стих, деревья отбросили шум, птицы оборвали песни, в траве притихли кузнечики – из-за горизонта покатилась могучая волна грома, с каждой верстой набирая силу и сотрясая все на своем пути. Агафья зажмурила глаза и закрыла уши ладонями. Мирон весь съежился от страха, тщетно пытаясь оставаться мужчиной и защитником. Когда гром на миг утих, бабка крепко прижала внука к себе, прошептав:

– Эх, Мирошка, экие мы с тобой везучие – лучше б на печи день скоротали!

– Баушка-баушка, а как там наша Верба, поди ей страшно одной?

Агафья по старости своей совсем забыла, что кобылка, которая привезла их в поле, осталась совсем одна – лошадь отвязали от телеги, чтобы овод насмерть ее не заел.

– Лучше о нас подумай, Мирошка – назидательно заявила Агафья. – Что ей скотине сделается? Это мы люди всего боимся, оттого что дураки. А скотина – она умная.

Мирон, удовлетворившись ответом бабушки, уставился в небо, бурлящее тучами. Облака неуклюже сталкивались и наползали друг на друга, словно сцепившиеся в схватке дикие звери.

– Баушка-баушка, а почему Илия-пророк такой грозный? – поднял свою давнишнюю тему Мирон.

– Как почему? – искренне удивилась Агафья – Так ему сверху-то хорошо видать, как народ наш знай грешит постоянно. Вот пророк и гневается. Денно и нощно его, Христова пособника, благодарить надо за то, что он серу и огнь на землю не посылает. Только дождик нам шлет – посевы питает да реки наполняет. Илия – наш с тобой защитник перед Богом.

Мирон откинулся на ствол дерева и задумался о словах бабки. Ему и в голову не приходило, что Илия-пророк может обратить на него, маленького Мирошку, свое внимание. Он привык бояться святого, которого Господь живьем призвал к себе на огненной колеснице. Маленький Мирон боялся, что однажды Илия спустится с неба и спросит с него за грехи, коих, по его разуменью, он накопил немало.

Агафья, чувствуя раздумья внука, перехватила его на колени и покрепче прижала к себе. Гроза все не утихала, вихрем завивая тучи и преклоняя к земле молодые деревья. Мирон уже не мог утаить своего страха, одними губами повторяя молитвы. Нежная бабушкина рука смиренно гладила его по голове.

Вдруг небо вспыхнуло ярким желтым пламенем – облака разрубила угловатая молния, ударившая прямиком в сосну. Дерево развалилось надвое, бабка негромко вскрикнула, Мирона отбросило в сторону. Тут до его ушей докатилась волна грома, содрогнувшая землю. Лес заходил ходуном. Мирон вскочил на ноги и бросился к бабке, придавленной толстой веткой сосны. С головы ее слетел платок, волосы растрепались, а глаза остекленели. Мирон прильнул к опавшей груди бабушки и разрыдался. Его правый бок сжигала нестерпимая боль, в голове словно били колокола. Он ощущал, как все глубже проваливается в жизнь, но из последних сил пытался не отпускать сон.

Мирон открыл глаза, но светлее не стало. Было темно и очень тесно. Ему показалось, что он вновь здоров и полон сил. Однако попытка приподняться не увенчалась успехом. Пустая от мыслей голова оказалась невыносимо тяжела. На душе было спокойно, и совсем не хотелось спрашивать себя, где он находится. Густой, терпкий запах сушенных трав висел в воздухе, прижимая Мирона к постели. Господь в веянии тихого ветра – вспомнились Мирону слова Писания. Сейчас он был уверен, что Бог здесь, в этой темной горнице, в этом дурмане, сидит рядом и смотрит на него любовным и понимающим взглядом бабушки. Мирон зажмурил глаза, чтобы не отпугнуть видение, но оно предательски улетучилось.

Внезапная вспышка ослепила Мирона даже сквозь закрытые веки. Он приоткрыл глаза, но ничего толком не разглядел – где-то скрипнула дверь и снова стало темно. Мелкие бойкие шажки прочертили комнату и остановились у постели Мирона. Он почувствовал, как его лба коснулась нежная ладонь, словно легкая ивовая веточка. Затем незнакомая рука ловко проскользнула к его боку – вместо привычной боли рану обдало приятным холодком. От неожиданности Мирон вздрогнул. Раздался тонкий визг, рядом что-то звонко обрушилось, шаги стремительно забарабанили по полу, пока не скрылись за скрипом двери. Мирон – уже дважды после пробуждения – спугнул что-то неведомо прекрасное. Он попытался осенить себя крестным знамением, но рука ни в какую не поддавалась. Иссохшие и огрубевшие губы Мирона сложились в подобие улыбки. Через мгновение он снова окунулся в забытье.

Пробудился Мирон оттого, что его плечо сжимала чья-то крепкая рука. Он открыл глаза и на мгновение ослеп от распахнутой двери. Приморгавшись, Мирон увидел перед собой высокого старика в иноческом облачении: длинная седая борода аккуратно покрывала рясу, голову плотно облегал клобук, с острых, худых плеч свисала наметка, левой рукой монах проворно перебирал лестовку. Мирон, насколько ему хватило сил, почтительно преклонил голову. Инок взмахнул рукавом и осенил Мирона размашистым крестом.

– Мы уж с Аськой было думали, что ты загиб совсем, – речь инока оказалась певучей и не по-стариковски легкой.

– Знать, не загиб, отче, – прохрипел Мирон, не узнавая своего голоса.

– Уж ясно, что малый ты крепкий, хоть по виду и не скажешь, – улыбнулся монах. – Шибко ты мою девку перепугал. Прибежала давеча ко мне – так вся и дрожит, яко рябинушка на ветру. Ну, знать, волчару в лесу встретила. Спрашиваю ее, Анисья Фёдоровна, ты чего испужалась? А она молчит, словно языка лишилась. Ну, знать, тут дело не в звере. А потом и про гостенька нашего подбитого вспомнил – тебя то бишь. Сунулся в горницу и сразу чую, что живым потянуло. Ну, знать, надо Бога благодарить. Чем-то ты яму шибко приглянулся. Видать, есть на тебя какой расчет.

Мирон в ответ лишь хлопал глазами, блестящими на худом, побелевшем лице.

– Ну, чего молчишь-то? – старик снова ухватился за плечо Мирона. – Меня Ермилом звать. Девку мою, я уж назвал, Аськой кличут. А ты кто будешь?

– Бабка Мироном звала, пока не померла. Ирюмский я.

– Ишь ты, – присвистнул инок, – Далече забрался. Это тебя на Ирюме что ли так обработали? Я разумел, что там народ мирный живет – на работу заядлый, а не на душегубство.

– Это верно, народ у нас добрый, христианский. Да вот я, отче, душегуб и есть.

– Душегуб значит? – через паузу спросил старик, – Видать, на то тебя Господь и сохранил, чтоб ты грех свой делом искупил.

– А всякий ли грех искупить можно, отче?

– Ну, знать, за душегубство на том свете крепко спрашивают, да Бог милостив. Как в народе говорят: стой за правду горой и Господь будет с тобой.

– Только где она – правда-то? Я думал, что нашел её, да нашел лишь грех.

– Правда не пряник – на базаре не купишь. Ее поискать да выстрадать надо. Все мы как слепые овцы посреди волков. Надо к Богу прислушиваться – он не бросит. Знать, тебя вот не бросил.

Возбуждённый Мирон поднялся на локти и хотел было возразить Ермилу, но тот только лишь своим ясным взглядом успокоил его и вернул на постель.

– Экой ты горячий! Не мудрено, что железом в ребро получил. Полежи пока, наберись сил. Знать, времени у тебя полно – вся жизнь впереди.

С этими словами старик вышел из горницы, оставил дверь раскрытой. С улицу потянуло осенью, свежестью и жизнью. Мирон вновь ощущал себя слабым и опустошенным.

– Аська, – раздался вдалеке голос Ермила, – Проснулся наш гостенек! Снеси ему воды. Да с колодца набери – студеной!

Через неделю Мирон встал на ноги. Тем утром он вдруг окончательно понял, что здоров. Укутавшись в колючее шерстяное одеяло, он осторожно спустил ноги на пол. Мышцы с непривычки плохо слушались его команды, руки дрожали, а голова шла кругом. Мирон почувствовал ступнями холодный шершавый пол и резко поднялся, словно выныривая из глубины многодневной болезни. Опираясь на стену, он неспешно добрел до двери и с трудом распахнул ее.

Долгое время Мирон ничего не мог разглядеть. Теплота солнечных лучшей, свежесть осеннего воздуха, легкость утреннего ветерка, пение птиц – жизнь обрушилась на Мирона всей своей самодостаточной полнотой. Лес был пуст. Листья белолицых березок подрумянились и приветливо красовались перед Мироном, демонстрируя незнакомцу свою красоту. Стройные, голые до самых макушек ели столбами возвышались над лесом.

Оказывается, Мирон все это время провел в крохотной избушке, почерневшей и вросшей в землю от старости. На односкатной крыше строения выросла полынь и крапива, потускневшая и обмякшая от недавних заморозков. Вокруг избушки были натыканы колья с сучками, на которых, как переспелые плоды висели горшки, кружки, берестяные короба, корыта и какие-то еще неведомые для глаза Мирона приспособления. По меркам Ирюма такая хибарка сошла бы за хлев, а у доброго хозяина – за конуру. Мирон с благодарность обошел избушку, ощупывая ее изъеденные жуком бревна.

Чуть поодаль, на невысоком холме было раскопано поле, черневшее ровными бороздами – старик Ермил уже собрал урожай. На вершине холма плотными кустами росла конопля. Мирон не услышал ни одного звука, обычного для человеческого жилья – здесь не было ни собак, ни кур, ни кошек, здесь не было людей. Рядом с кучей реповой и свекольной ботвы валялась заостренная палка, похожая на простецкую острогу; топор, сбитый почти до черенка; лыжи, подбитые мехом; куклы с аккуратно заплетенными косами и угольными глазами. Между двух сосен вырос амбар, поставленный на высокие ножки для защиты от любопытного лесного зверя. Крышу амбара застлали лапником, аккуратно уложенным в нахлест и прибитым дождями. Другого жилища Мирон не нашел.

Холм огибала тропинка, уходящая в жидкий молодой березняк, годами неспособный окрепнуть на болотистой почве. Мирон осторожно спускался по тропинке, покрепче перехватывая одеяло на груди. В низине запахло сыростью, босые ноги чавкали, утопая по щиколотку во мху. Вскоре тропинка снова поползла вверх. Мирон вывалился на небольшой островок, окруженный стеной невысокого кустарника, за которым на несколько верст тянулся однообразный пейзаж болота. В центре острова из-под камня бил родник серебристой воды. Ручеек струился, изворачивался на каменистой почве и уходил куда-то в кусты, бестолку питая бездонное чрево болота. Рядом с родником, словно продолжение камня, росла исполинская сосна, свободно раскинувшая бугористые ветви. Из толстого ствола сосны на Мирона смотрели иконы, вставленные неведомо кем и когда. С годами кора затянулась, образовав естественный киот, крепко державший образа. Такого иконостаса Мирону видеть не доводилось.

Молитва выходила из Мирона со слезами, выворачивая душу и воспоминания наизнанку. Все, что он старался не вспоминать, коротая долгие бессонные ночи в темной горнице, вдруг вывались на него разом: смерть бабки, убийство Мирона, собрание в моленной, гарь, пустые глаза Малаши и звериное ржание коня на пепелище.

Успокоившись, Мирон заметил, что лежит посередине плоского камня, размером с купеческую избу. На вершине камня блестело углубление, чуть заполненной водой.

– Мы с Аськой верим, что енто след Богородицы, – раздался поблизости голос Ермила, – Видать, приходит матушка к нам иногда, не забывает грешных. – Пойдем, – старик поманил за собой Мирона, опираясь на длинный посох. Аська, понурив голову, суетилась у его ног. – Покажу тебе могилу старца Авраамия.

Дни складывались в недели, недели превращались в месяцы. Жизнь на Авраамиевом острове текла размеренно, довольная своим цельным, замкнутым миром. Мирон постепенно набирался сил, явственно ощущая в себе какую-то перемену. Раньше он никогда так на долго не покидал родную деревню. Вернется ли он когда-нибудь домой? И где теперь его дом? Кто знает.

Первый несмелый осенний снег припорошил деревья, которые теперь сливались с зеленоватой белизной таежного мха. Старик Ермил служил воскресную службу. В строгий, но легкий знаменный распев вплетались размеренный шум ветра, шелест сбросившей листву березы, звонкая перекличка птиц. Литургия словно сливалась с природой – храмом, созданным самим Богом. Такой службы на Ирюме Мирон не стоял. Тонкий, переливающийся родниковой водой, голосок Анисьи опирался на твердый, размашистый распев Ермила. В такие минуты Мирону казалось, что он не далеко отстоит от лицезрения царствия Божия на земле. Иконы, умиляясь, смотрели на молящихся со своей величавой сосны. Остров жил, пока его не покидали люди.

После окончания продолжительной службы Ермил устало приземлился на камень – Мирон только сейчас заметил, насколько монах был стар. Когда Аська ускакала в лес по своим никому неведомым делам, Мирон обратился к Ермилу.

– Отче, разве такой малушке место в лесу? Ей бы со сверстницами играть, а не с белками.

– Так-то оно так, да уж Господь тут сам распорядился, когда Аську ко мне пристроил. Батюшку ея в кандалах сморили в Невьянском заводе, а матушка слаба оказалась – вскоре и ея Бог призвал. А сиротку куда? Вот старухи богомольные Аську мне и привели еще по весеннему снегу. Я, знать, сперва всполошился – как с дитём-то управиться старику? А нонче без нея уже и дня не протяну. Все хозяйство в свои рученьки прибрала. Знамо говорят – раскол бабами держится.

– Голос у нее – чисто ангел поёт, – признался Мирон, – Я такого отродясь не слыхал.

– Еще б слыхал, темнота! Поди все года свои на Ирюме просидел? То-то и оно. – приободрился Ермил, – А я до свово накрытия, где только не бывал. И на Выге стариков знаю, и на Керженце, и в Алтайские скиты хаживал. Ты только подумай, какой Господь наш великий строитель. Столько всего создал – в век не объять. Я так разумею – это для нас, ревнителей истинной веры и создано, чтобы мы могли от Антихристова войска укрытися.

Мирон молча согласился с мыслями старика.

– Ну а ты чем похвастаешь, – усмехнулся Ермил, – Небось не только ножа ребром искать умеешь?

– Читать-писать обучила бабка, – смутился Мирон, – чай не совсем уж темный. Книги священные мне оставила на сохранение – нет-нет да и загляну в них.

– Так и я сколь книг храню. Старец Авраамий тут свою библиотеку завещал схоронить. Только я к ней уж не притрагиваюсь – глаз-от не тот.

– Покажи, дед Ермил!

Столько священных книг разом Мирон не видывал никогда. Половина сочинений принадлежала руке неизвестных ему авторов – то были славные, Богом заостренные умы – думал Мирон. Он с жадностью голодной собаки набросился на книги, прерывая чтение только на службы, помощь по хозяйству да короткий сон. Каждая прочитанная книга причиняла Мирону немалую боль – в мире бвло столько людей на голову умнее его. Они лучше знали историю церкви, ближе понимали Бога, искусно владели пером. Теперь-то Мирон уж точно не притронется к своему сочинению – к чему позориться.

Если бы Господь раздел ум для всех поровну – рассуждал Мирон, сидя над книгами, – тогда и не случилось бы отпадения от истинной Церкви. Диавол не смог бы переманить на свою сторону не царя Алексея Михалыча, ни еретика-Никона. Огнепальный протопоп Аввакум, верная дщерь его Феодосья Прокопьевна, неломающийся епископ Павел Коломенский – всё это люди твердой веры и большого ума. Диавол глуп и повелевает глупыми. Разве пойти против Господа – это умно? Нет, Диавол глуп и царство его – глупость.

Книги дают знания, а знания суть благодать Божия, которую надо нести людям, как свет. Мирон с сожалением припомнил, что отец Симеон так ни разу и не сказал ни одной толковой проповеди на Ирюме и не написал ни строчки. От него скорее можно было добиться ценного совета по хозяйству, чем наставления в вере. Беглый священник даже не смог отговорить Мирона от гари! Так-то учат в никонианской церкви. Ну а что сделал сам Мирон? Разве он наставлял своих братьев во Христе? Нет, вместо этого он запирался в избушку на клюшку, где сидел над бабушкиными книгами в гордом одиночестве, как сыч. Ох уж эта гордыня – от неё весь грех.

Боль от осознания совершенных ошибок сжигала Мирона изнутри, заставляя грызть по ночам одеяло. Чтобы забыться, он снова усаживался за книгу, пытаясь разглядеть написанное при тусклом свете луны. Ермил с Аськой снова переехали в избу, а Мирон занял их место в амбаре. Здесь, в окружении орехов, дряблой морковки и сухарей он силился постичь мудрость священных книг. Мирон окунался в чтение с головой, но выныривая, явственно ощущал, как в душе его что-то обрывается, улетая в бездну. Это новое чувство оказалось совершенно незнакомым. Одно Мирон понял ясно – ему нужно вернуться на Ирюм.

Вернувшись, Мирон рассчитывал поставить свою жизнь по-новому. Жить надо не только во славу Божию, – размышлял он, – но и ради людей. Вместо того чтобы служить людям и через них Богу, Мирон поставил себя на место судии, на место самого Господа, и призвал народ за собой в огонь. Отныне ему оставалось только положить свою жизнь, трудясь во благо людей, во благо всего Ирюма. Эта истина пришла к Мирону неожиданно, обрушившись на него всей тяжестью своей очевидности. Теперь он рвал на себе волосы, проклиная былую глупость.

Мирона крепко потянуло на Ирюм – туда, где в черноте земли лежит его бабка и где он сам чуть не превратился в пепел. Каждая березка на Ирюме, каждый ручеек и муравейник были для него родными. Ирюм манил Мирона к себе, заполняя все его мысли без остатка, как лукавая красавица, разбередившая сердце молодого парня. Этот непроходимо скучный ирюмский пейзаж, где в день не сыщешь ни горки, ни полноводной реки, ни замшелого валуна, сейчас казался ему самым правильным, самым честным местом на свете. Мирон родился на земле, пропитанной потом многих поколений его предков. Здесь он должен служить Господу, здесь он станет самим собой.

Мудрый Ермил сходу заметил перемену в мыслях Мирона. Аська уже давно почивала на горячей печи; старик попивал пахучий травяной отвар из берестяной кружки; Мирон забежал в избу, чтобы перед сном поклониться монаху.

– Когда выходишь-то? – вдруг спросил Ермил.

– Не знаю, – растерялся Мирон, удивленный проницательностью старика.

– Шибко тоскливо?

– Уж мочи нет.

– Оно и видно. Ты, Мирошка, и иголку в стогу сена не утаишь – все на лице написано. Не отпускает тебя Ирюм – знать, там и пригодишься. Не всем же землю топтать, – Ермил задумчиво погладил седую бороду, – Утром соберу тебя в дорогу. Пустым уж не отправлю. Теперь ты наш, скитский. Смотри не возгордись – ирюмских за мирских не держи.

– Благодарствую, отец Ермил.

– Ага. Токмо я тебе далече не провожу. Аську одну не оставишь – надо засветло вернуться. Сам дойдешь – чай без ножа в ребре-то сподручней будет!

– Отче, а как на медведя в лесу не попасть?

– Поди ж ты! – рассмеялся старик, – Медведь на наши болота отродясь не хаживал!

Мирон улыбнулся, довольный, что старик, похоже, не держит на него зла. Теперь можно со спокойной душой возвращаться на Ирюм. Он уже собрался было выходить, но монах задержал его. Вместе они вышли из избы, осторожно затворив дверь.

Над Авраамиевым островом уже сгустилась ночь. Звезды дружно высыпали на небо, словно точно зная, что на них смотрят. Морозный воздух приятно щипал уши и с каждым вздохом холодил нутро. Мирон и Ермил неспешно обходили скромные скитские владения, пока старик не остановил Мирона своим спокойным, вкрадчивым взором.

– Сызнова жизнь начнешь. Смотри, Мирошка, второго шанса Господь никому не дает.

Мирон тяжело вздохнул и принялся что-то высматривать у себя под ногами.

– Вижу ты парень толковый, но шибко мудрствующий. Поменьше думай да побольше делай. Так и угодишь Господу. А того, что по дому тоскуешь, не стыдись. Большое сердце – оно к малому тянется. И на Ирюме сподручно Отцу небесному послужить. – Монах взял Мирона за руку и заглянул ему прямо в душу. – Одного у тебя прошу: сердце свое не ожесточай – оно того не сдюжит. Спасай наперво себя, и около тебя спасутся тысячи. Не послушаешь старика – сгубишь себя и тех, кто тебя любит.

Мирон вопросительно взглянул на Ермила.

– Так-так, – закивал тот в ответ, – Тебя на Ирюме любят, хоть ты того и не видишь. Вот и мы с Аськой тебя полюбили.

Анька Маслова, молодая стрелецкая вдовушка, перебирала сушеную клубнику, сидя у себя в горнице. Летом она засушила ягоды вместе с травой. Теперь Анька аккуратно доставала из корзины горсть сушеных ягод и продувала их, пересыпая из ладони в ладонь. Перемолотая в ловких бабьих руках трава превращалась в пыль, облачками разлетавшуюся по избе. Вдовица доканчивала уже вторую корзину. Ягода пойдет в скит – сиротке Аниське да отцу Ермилу на пирожки. Будет чем себя порадовать в глуши! – умилялась про себя Анька. В углу тесной горницы уже были свалены заготовленные мешки всякого добра: сушеных грибов, ржаной муки, сухарей, гороха, иван-чая – словом, всего, что не раздобудешь на болотах. Вдова бывала на Авраамиевом острове уже не раз – хаживала туда за благословением каждую зиму с тех пор, как схоронила мужа. Зимой, дождавшись, когда болото основательно промерзнет, Анька вставала на подбитые мехом лыжи и, словно язычница-остячка, смело выдвигалась в путь.

Дорогу на остров вдовице показал сам Ермил, который когда-то был под стражей у ее покойного муженька. Анька зазнакомилась со стариком, когда приносила мужу харчи. Монах, своим добрым нравом, скоро расположил к себе стрелецкую женку. Когда пьяный муж крепко бивал Аньку, она сразу же бежала к арестанту, понимавшему ее горькую бабью долю. Старик легко находил слова, способные утешить Аньку, и мало-помалу завоевывал ее доверие. Господь не послал несчастливому браку детей, а вскоре и прибрал к себе стрельца. В пьяном угаре тот чего-то не поделил с тюменским воеводой, за что и поплатился жизнью. Чем дело обернулось для воеводы, вдова так и не узнала – служивого сослали еще глубже в бескрайнюю Сибирь. Хоть оно и грех, но Анька недолго оплакивала мужа, скоро переключившись на новую заботу – она придумала вызволить Ермила из тюрьмы. Тюменские казематы – не Петропавловская крепость и даже не подвалы тобольской консистории. Пользуясь мужниными знакомствами и дав денег кому следует, вдовушка помогла монаху бежать. Ермил, горячо отблагодарив свою спасительницу, укрался на Бахметских болотах. Освоившись на святых для раскола местах, монах разыскал вдовушку. С тех пор Анька взяла на себя обязанность кормить скит.

Авраамиев остров никогда не был многолюдным скитом. Со временем, дорогу туда и вовсе почти забыли, чему Ермил, казалось, был только рад. Одна вдовица исправно посещала скит. Она взваливала на себя короба с запасами, прыгала в лыжи и отправлялась на болота. Чем могли помогали горные заводы Урала, кто-то помнил о ските и на Ирюме. Только двоедане – тоже люди. Как только гонения властей на раскол чуть утихали, блюстители старины тут же пускались в междоусобицы и склоки, выясняя, чья вера крепче. Тогда о ските забывали на годы. Противостояние господствующей церкви скрепляло раскол и давало ему силы. Теперь, когда в Сибирь пришел новый епископ, староверы должны были пробудиться от спячки. Как только Сильвестр сызнова взялся душить раскол, так на Бахметских болотах сразу началось оживление. Не только Мирон вспомнил о священном Авраамиевом острове – под твердой рукою нового епископа память освежилась у многих исповедников старой веры.

Так слухи о возрождении скита добрались и до Тобольска. На разоренье раскольничьего вертепа Сильвестр отправил уже проверенного в деле человека – капитана Ширванского полка Степана Уручева. Вразумлять и наставлять епископ никого не собирался – в скитах, по его разумению, обитали уже пропащие для света Христова души. Поэтому Федор был оставлен в Тобольске. Да и оплошность, допущенную на Ирюме, Сильвестр ему еще не простил.

Степан имел обширную сеть информаторов, построенную на совместных попойках: ни один сибирский кабак – от Верхотурья до Тары, не прошел мимо него. Спустя месяц поисков капитан вместе с отрядом своих самых горячих солдат очутился в Тюмени. Аньку Маслову он вычислил быстро – слишком уж много ниточек к ней вело: мужик ее охранял бежавшего расколоучителя, сама она почти не общалась с мирянами, а зимой вставала на лыжи и пропадала не знамо куда. Теперь довольный собою капитан, забросив ногу на ногу, потягивал вино из фляги и внимательно посматривал на вдовицу, по своему обыкновению перебирающую сушеные ягоды. Степан был уверен, что скоро разговорит Аньку – с бабами он справляться умел.

Капитан в кровь расцарапал заросшее недельной щетиной лицо. Уже который день они с отрядом пробирались через буреломы Бахметских болот: Уручев уже забыл, что ноги его когда-то были сухими; земля под ногами превратилась в жидкий кисель; солдаты его уже смело роптали – а Авраамиев остров все не показывался.

– Стой, ведьма! – выкрикнул Степан, смахивая со лба пропитавшиеся потом волосы.

Анька послушно остановилась, с опаской поглядывая на рассвирепевшего капитана.

– Когда дойдем-то? – Уручев схватил вдовицу за грудки и прислонил к щуплой березе.

– Скоро уж, – проворковала Анька, – Недалече осталось.

– Скоро?! – рявкнул капитан, вцепившись красной от холода рукой в шею проводницы, – Ах ты стерва! Задумала на болотах меня сгноить? Да я тебя живьем закопаю, а сам назад поверну. Сдался мне твой скит! Только и тебе его – не видать боле!

Анька закрыла лицо ладонями и тихонько зарыдала. Руки ее дрожали, платок сполз на затылок, обнажив пепельные от ранней седины волосы.

– Не губи, служивый, – взмолилась вдовица, – Я только зимой в скит хаживала, на лыжах! Без снегу не признаю дороги.

– На кой черт ты мне тогда сдалась? – не успокаивался Степан, – Мужа схоронила – нашто сама землю топчешь? Тут и схороню тебя, ежели завтра на место не придем.

Капитан отпустил Аньку и устало рухнул под корни березы.

– Все, привал! – обратился он к солдатам. – Хорош болото месить. Завтра или скит найдем, или домой отчалим. Эту раскольничью подстилку в Тобольск заберем. До зимы в кандалах просидит, а там и скит отыщем.

Собранный из худого, сырого хвороста костер уже давно прогорел. Солдаты спали вперемешку, в поисках тепла беззастенчиво прижимаясь друг к другу, словно щенячий выводок. Анька, туго привязанная к дереву, промерзла до самых костей. Убедившись, что солдаты, подкрепленный водкой, уснули, вдовица принялась перебирать ногами в поисках палки. Подцепив гнилую корягу, она попыталась вытянуть из костра непрогоревшую ветку. Анька до крови искусала губы, но так и не добралась до костра. Тут один из солдат зашевелился и выполз из-под овечьих шкур, под которыми дружно ютилась вся компания. Мужик оказался грузным и косолапым. Покрякивая, он обошел Аньку и справил нужду прямо за деревом, к которому была привязана вдовица.

– Не спится, красавица? – подмигнул Аньке солдат. Глаза его горели хмелем, а толстые, лоснящиеся жиром губы сверкали отблесками Луны.

– Скажу по совести, – продолжил солдат, – Приглянулась ты мне. Не пойму, нашто такую красоту губить? Наш капитан крут, да я ласков. – Мужик вплотную приблизился к пленнице и ущипнул ее за щеку. Анька отвернулась, зажмурив глаза.

– Что – не люб? Так я тебя и не под венец зову. Сделай дело, а я тебя сразу и отпущу. Скажу, что сбегла. На этих болотах мы тебя никогда не отыщем.

Толстяк одной рукой зажал вдовице рот, а другую запустил под подол ее юбки. Через мгновение от вскрикнул, отпрянув от девки – Анька прокусила ему палец, с которого теперь капала густая, алая кровь.

– И правда – ведьма! – оскорбился мужик. Ну и подыхай, как собака, коли помощи не ждешь!

– Стой, – обернула Анька отошедшего солдата. – Я согласна. Только отвяжи меня – так-то оно сподручнее будет.

– Вот и умница, – расплылся в улыбке толстяк, потирая укушенный палец, – Баба ты с огоньком – как раз по мне.

Он суетливо подбежал к дереву и принялся возиться с веревкой, крепко связанной по военной науке самим капитаном. Разобравшись, наконец, с узлом, солдат отбросил веревку в сторону и впился в шею Аньки, одновременно пытаясь стянуть с нее юбку. Возбужденный солдат пыхтел и трясся, как разогретый самовар. Вдруг он громко охнул и всей тяжестью жирного тела повис на вдовице, судорожно хватаясь за нее руками. Анька напрягла оставшиеся силы и с трудом завалила на бок тяжелую тушу солдата, из обнаженной груди которого свисал изогнутый клинок шпаги. Увидев так близко мертвое тело, пульсирующее свежей кровью, вдовица вскрикнула и бросилась в темноту. Анька бежала не оглядываясь, пока совсем не выбилась из сил. У нее уже не осталось слез, чтобы оплакивать свою первую жертву. Об этом она подумает потом, когда отец Ермил найдет для нее правильные слова. Теперь же надо спешить, чтобы к утру оказаться в скиту.

Солнце уже поднималось над Авраамиевым островом, когда монах завидел приближающуюся гостью. Старик сразу смекнул, что дело худо – раньше Анька не приходила осенью и без припасов. Больнее всего Ермилу было видеть кровь на руках вдовицы, которые она безуспешно пыталась спрятать под передником. Анька никак не могла успокоиться и лишь тянула старика за рясу, призывая поскорее оставить скит. Мирон молча наблюдал за вдовицей и Ермилом, усадив Аську себе за спину. Сиротка, казалось, беспокоилась меньше других: то ли ничего не понимала, то ли видала и хуже.

Ермил твердо отказывался уходить. Оставить могилу старца Авраамия он никак не мог. Уйти означало для него поддаться Антихристу и обречь святое место на поругание.

– Всю жизнь бегал, – объяснил монах, – Теперь уж мне не по годам. Знавал я разных солдат – тоже люди. Помолимся Господу – авось, отведет угрозу.

После долгих уговоров порешили так: Ермил остается в скиту, а Анька и маленькая Анисья под защитой Мирона выбираются с болот. Пока сиротка прощалась со стариком, а вдовица собирала еду в дорогу, Мирон отправился на остров, чтобы в последний раз помолиться на святой земле.

С утра зачиналась оттепель, и снег, наваливший ночью, превратился в вязкий ковер. Мирон прошлепал по камням до сосны, из которой на него выглядывали иконы. Сегодня лик Богородицы показался Мирону особенно печальным. Богоматерь отводила от него глаза, словно стыдясь чего-то. В округе развернулась давящая на уши тишина: птицы умолкли, ветер стих, успокоились остатки неопавшей листвы. Вдруг Мирона оглушил грохот. Богородичный лик вздулся и разлетелся в щепки. Следом выстрелы рассекли другие иконы. Мирон непонимающе хлопал глазами, с ног до головы покрытый щепой и сосновой корой. Дыхание его сбилось, а голова отказывалась соображать. Он, как слепец, выбрасывал руки в стороны, пытаясь ухватить невидимого врага. Вскоре враг предстал перед ним во плоти.

Капитан Уручев крутым шагом подскочил к Мирону, вскинув ружье на плечо. Мирон смотрел на Степана в упор и не признавал его. Для него убийство Демьяна осталось в другой жизни, которую он оставил на Ирюме.

– Ну что, голубчик, добегался! – усмехнулся Степан, – Забрался же ты в дыру. Живете по своим лесам да болотам – истинно звери. Ей-богу, не пойму, – искренне признался капитан.

Над лесом прокатился визг – один из солдат тащил на себе Аську, змеей извивающуюся у него на плече. Следом понуро брел Ермил, постаревший разом на десяток лет. Двое других солдат волочили на связанных из березняка носилках мертвое тело, некогда принадлежавшее толстяку. Довольный Степан внимательно следил за происходящим, разминая конечности, застуженные ночью.

– 

Чего с ведьмой-то делать? – обратился к капитану пожилой солдат, волочивший Аньку за спутанные волосы.

– А то ты не знаешь? – Степан удивленно посмотрел на солдата, – Кончай ее да в болото. Другим наука будет.

Глава 6

В отсутствии Сильвестра Федор брал на себя почти всю полноту власти митрополита, с чем безропотно мирились тобольские церковные иерархи. Обязанности не тяготили его, а статус не кружил голову: суета повседневных забот помогала молодому иноку заглушить боль от поднимающейся пустоты в душе. Переезд из Казани в Тобольск на короткое время помог Федору забыться, но то было лишь временное затишье беспокойного духа, мечущегося в вечном поиске. Федор сидел словно на пороховой бочке.

Сегодня Федору предстояло вести допрос юной раскольницы. Он сидел в тесной и душной келье консистории, выписывая сухим пером невидимые знаки на столе. Вскоре послышались тяжелые шаги стоптанных солдатских сапог. Дверь в келью распахнулась, и двое краснолицых мужиков ввели арестантку. Раскольницу, закованную в ржавые лисички, усадили на табурет напротив Федора. Железо звякнуло, девка тяжело вздохнула, солдаты переглянулись с монахом, сунули ему в руки бумагу и вышли. Соломенно-желтые волосы арестантки обрезала чья-то неловкая рука: грязные пряди комьями висели на лбу, за ушами и на затылке. Губы арестантки высохли и полопались. Синие, блестящие глаза глубоко провалились под пепельные брови, словно прячась от мира. Малашу было не узнать.

Дворецкие мужики нашли ее на утро после гари. Девка, перемазавшись в саже, бродила на пепелище, как полуночница. Мужики перекрестились, сгребли Малашу под руки и отвезли к свёкру. Старики, еще не выплакавшие всех слез после гибели Демьяна, обезумели от злобы на сноху. Она принесла в их дом одно горе: отняла любимого сына, а теперь чуть не забрала внука. Через месяц Малаша разродилась. Недоношенный ребенок оказался слабым и невзрачным, словно вовсе не желал появляться на свет. Старики назвали его в честь отца, а Малашу сразу после родов свезли в Ильино, молча передав деду Макару.

Нет мучительней хруста, чем тот, с которым рушится крепкая двоеданская семья. Макар принял дочь безмолвно, будто ему вернули заплутавшую ночью овцу, а не родную кровь. Малаша бледной тенью самой себя бродила по отчему дому. Она давно поняла, что её крест – не иметь ничего и не любить никого. Господь отнял у нее семью, мужа, а теперь и сына. Когда пришли солдаты, Малаша сидела у окна, словно давно их поджидая. Только она выжила в гари, а, значит, могла поведать о её организаторах – так рассудили в Тобольске. Макар отпустил дочь легко – она покинула его еще тогда, студеной январской ночью. Малашу месяц томили в подвале тобольской консистории, пока Сильвестр объезжал свои бескрайние сибирские владения. Епископ все не возвращался, а следствие надо было вести. Тогда Федор решил самостоятельно допросить раскольницу.

Когда солдаты ушли, Федор обернулся к образам и кратко помолился. Малаша не поднимала глаз, её потерявшаяся в мешковатой одежде грудь почти не вздымалась от вздохов. Федор вернулся к столу и развернул принесенный солдатами лист бумаги, испещренный сбивчивым почерком. Малашу узнать он не мог. После рокового выстрела её бледное лицо лишь на миг сверкнуло в разномастной толпе раскольников и скрылось за плечами Мирона.

– Как зовут? – официальным тоном спросил Федор.

– В бумаге написано, – после недолгой паузы безразлично ответила Малаша.

Федор повертел в руках офицерскую записку, пытаясь разобрать мелкий почерк.

– Значит, Маланья, – вслух отметил Федор. – Ну так скажи мне, Маланья, зачем ты в огонь пошла?

Малаша звякнула цепями и опустила голову, всем своим видом показывая, что отвечать не собирается. Федор, не ожидая другого начала разговора, продолжил излагать то немногое, что знал о бунташнице.

– Видать, душу свою спасти хотела – огненное крещение принять. Что ж, воля твоя. Только дитё-то чем провинилось? Сама нагрешила – сама отвечай, но плод чрева твоего – это награда Божия. А ты как им распорядилась? Молчишь? Небось, грех сознаешь, да признать не хочешь. – Федор помолчал недолго, всматриваясь в лицо арестантки, и продолжил. – Слушай, что думаю я. В огонь пойти сманили тебя ирюмские расколоучители. Отец Симеон, если не ошибаюсь? Знаем мы такого. Бегает от нас по лесам уж не первый месяц. Вот скажи мне, Маланья, разве праведный человек будет прятаться от власти, волей Господа установленной? Вот и я думаю, что не будет. Я всегда за разговор стою. Два христианина, два разумных человека всегда друг друга поймут. А он от нас по лесам бегает, не хочет разговаривать. Три невинных души в гари загубил, а от наказания прячется. Разве это по-христиански?

Монах увлекся своим рассуждением и немного повеселел. Достав из-под стола бутылку вина, он плеснул себе в кружку, добавил теплой воды и с удовольствием отхлебнул. Терпкий привкус вина приятно согревал горло. Федор протянул кружку Малаше, но та шарахнулась от нее, как от черта.

– Нам это неможно, – выпалила она.

– Дело твое, – пожал плечам Федор, – Неделя же скоромная.

– Двоедане всегда в посту. Это ваши попы перегаром да табачиной пропахли – сами себя сжигают, ада не дожидаясь, – взволнованная Малаша встряхнула остриженной головой.

– Быстро ты меня в ад определила, – улыбнулся Федор. – Впрочем, наперед никто не знает. На все воля Божия… Вот скажи мне, Маланья, куда мужа своего дела? – решил переменить тему Федор.

– Господь прибрал.

– К нему, значит, и собралась? Не боязно, в огонь-то?

– А что огонь? Не страшней вашего брата.

– Если кто обидел тебя, расскажи, – посерьезнел Федор, – Я в Тобольске не последний человек – помогу.

– Хлеб-воду дают и на том спасибо. Чай не из бояр.

– Ну, смотри. Слово мое крепко, в обиду тебя не дам. – Федор отпил вина и продолжил. – Вижу, девка ты разумная. Значит, силен этот ваш Симеон в словесах, раз такую голову одурачил.

– Не девка я, а отецкая дочь, – встрепенулась Малаша, – Отца Симеона вы оставьте. За гарь он не стоял.

– А кто ж тогда стоял?

– Миронушка придумал.

– Какой еще Миронушка?

– Миронушка Галанин. Наш, ирюмский, – глаза Малаши заблестели. – Только вам его не сыскать, загиб уж.

– Ты как знаешь, что загиб?

– Сама видала, – Малаша поднялась, в упор разглядывая Федора. – Веди меня, монах. Большего я не скажу.

Федор вывел Малашу на двор и передал на руки солдатам, живо переговаривающимся с капитаном Уручевым. Степан, как будто давно поджидая Федора, лукаво подмигнул ему. Затем он картинно раскланялся перед Малашей, словно царицей. Арестантка даже не взглянула на капитана, твердой поступью направившись в свой подвал.

– Хороша, девка! – присвистнул Степан, обращаясь к Федору.

Тот ничего не ответил, внимательно следя, как солдаты уводят раскольницу.

– Эх, хороша, – повторил капитан, потрепав монаха по плечу, – Да востра больно.

– Тебе чего? – устало спросил Федор.

– На раскольницу твою пришел поглядеть да полюбоваться.

– Когда это она моей стала? – не понял инок.

– Тогда, когда ты её вдовицей сделал, Федька, – Степан обнажил частокол желтоватых зубов и плюнул под ноги монаху.

Федор лежал на постели и смотрел в потолок. Свеча только что догорела, и келья разом наполнилась темнотой. На стене одиноко белело пятно скупого лунного света. Молодой монах ни на миг не сомневался, что поступил правильно, выстрелив в раскольника. Если бы он тогда не вмешался, то Степана бы зашибли. Тогда на мирную ирюмскую деревушку обрушилась бы вся мощь государева гнева. Убить капитана императорского полка – тяжкое преступление. Наказанием одного раскольника дело бы не обошлось. Вся деревня подверглась бы разорению: убийцу бы вздернули на дыбе; деревенских мужиков, как соучастников бунта, заковали бы в железо; осиротевших баб вместе с ребятней отправили бы в Тобольск – кормить и обстирывать солдат. В деревне остались б только старики да старухи, в одиночестве доживающие свой век. Через пару десятков лет никто бы и не вспомнил, что такая деревня когда-то стояла на Ирюме. Федор спас их всех, но никто не скажет ему спасибо. Теперь он монах-душегуб. Конечно, Сильвестр своей властью поскорее замял дело, но по Тобольску шла упрямая молва о злодеяниях Федора.

Как только Уручев с отрядом вернулся в Тобольск, то сразу же отправился на поклон к губернатору. Сухарев без интереса слушал доклад капитана до тех пор, пока не зашла речь об убийстве раскольника. Он во всех подробностях расспросил Степана об обстоятельствах события, приказав тому держать язык за зубами и то же велеть солдатам. Капитану не было дела до интриг губернатора, с него хватило, что тот, кажется, был им доволен. Сухарев не реквизировал ничего из награбленного и, выпроваживая Уручева, похвалил его за добрую службу.

Сам Федор был безразличен к пересудам тобольского люда. В слухах о его душегубстве даже можно было усмотреть пользу: теперь его распоряжения выслушивались внимательно и беспрекословно выполнялись. Сам он уже давно забыл эпизод с убийством, как умел отбрасывать все, что могло потревожить его сердце. Да, он убил раскольника, но спас целую деревню. Один против многих – разве это не простая арифметика? Холодный разум заглушал всякие порывы совести. Теперь, забытая, казалось, навсегда проблема вернулась к нему усилиями капитана Уручева, который не поленился вернуться на Ирюм, как только поползли слухи о гари. Очевидно, этот пьяница не так прост, как хочет казаться и, верно, не спускает обид. Что ж, отныне у Федора одной головной болью больше. Со Степаном он обязательно разберется, пусть пока и не знает как.

Вместо раздумий об отмщении в голове Федора крутились синие глаза, смотрящие словно из самых глубин души. Что же делать с раскольницей? Отпустить? Это было бы самым простым решением, но что-то подсказывало монаху, что этому не бывать.

Федор сполз с постели, облачился в рясу и вышел на улицу. Луна залила светом все митрополичье подворье. Осенние холода с каждой ночью набирали силу. Федор осмотрелся и поспешно направился к консистории. Сунув караульным по гривеннику, монах спустился в подвал.

Малаша лежала на каком-то сундуке, свернувшись калачиком под мешковиной. Федор осторожно прошел по холодному земляному полу и присел в ноги к арестантке.

– Говори, чего пришел, – Малаша закрыла непокрытую голову мешком.

– Сон ко мне не пристает. Больно уж ночь неспокойная… Сама поди тоскуешь по Ирюму? Хорошо, когда дома нет – тогда не тоскуешь, – монах помолчал немного и сбивчиво продолжил. – Хочу помочь тебе. Сына, конечно, не верну, да и в отчий дом не пристрою. Но Галанина найти, коли жив еще, мне по силам. Будет тебе собеседник в подвале.

– Мы уж обо всем с ним сговорились.

– Так то до гари было. Огонь круто людей меняет – все ж второе крещение. Миронушка твой теперь уж другой человек.

– Ирюмские двоедане прямо из огня рождаются, – выпалила Малаша, – Люди твердые, на своем стоят – не меняются.

– Может оно и так, – согласился Федор, – Вы раскольники живете наособицу: иначе молитесь, свой капитал имеете, государей не чтите. Только есть ли у вас будущее? Разбежались по окраинам Руси-матушки, попрятались, как тараканы.

– Наши онучи ваших не вонюче, – Малаша отбросила мешковину, обнажив белоснежные плечи, – Только и Господь свое мнение имеет.

– Имеет. Но мы Божьей воли не знаем, хоть ваши велеречивые уставщики и привыкли говорить от Его имени. Я так разумею: на чьей стороне сила, тот и прав. Раз наша церковь победила, значит, у нас и истина.

– Вроде человек ты не маленький среди своих, да судишь, как дурак. Истина – она только у Господа. Кто ему служит, тот и истину имеет. У тебя есть сила – это верно – только ее с собой в могилу не заберешь.

– Складно говоришь – любо слушать. – Федор задумчиво посмотрел на Малашу, – Видать, потому речи твои свободны, что ты дом свой оставила и прошлое отпустила. А другие раскольники все за старину держатся и на ней лишь стоят. Где тут вера и где тут Бог? Я вижу только бороды да упрямство.

– Мы упрямы, – согласилась Малаша, – Да вы шибко податливы. Гнетесь, как камыш на ветру. Ваше племя Антихрист гнет и на изнанку выворачивает. А нашего брата не погнешь – его только сломать можно.

– Лучше уж маленько прогнуться, чем сломаться или живьем сгореть. Что толку от смерти? Вы только и чаете, как бы за Господа загибнуть. Нашто Ему ваши смерти? От костей толку чуть. Надо жить, невзирая на свои и чужие грехи – вот в чем сила!

– Не вижу за тобой силы, монах. Вижу только кандалы да солдатские ружья.

– Не только ружья! – Федор все больше распалялся. – Мы в Тобольске семинарию ставим. Будем детей грамоте да слову Божьему учить – разве то плохо?

– Нашел, чем хвалиться, – удивилась арестантка, – Я сама сызмальства Писание знаю и в хоре пою. А по вашим книгам учить – только беса тешить.

– Ну, припечатала! На лопатки положила, – Федор вскочил и затопал по подвалу. – А видала ли ты библиотеку у нашего митрополита Сильвестра? Да хоть мою посмотри! Я в свои годы столько книг прочитал, сколько ты и в глаза не видывала. Темнота деревенская!

– С меня и Писания довольно, – пожала плечами Малаша, – Господь уж все в нем сказал. Нам только исполнять должно.

– Так это Господь вам гари зажигать велит? – не унимался Федор. – Вот скажи мне, Маланья, на такой философии далеко ли уедешь? Ежели только старое исполнять, кто ж тогда новое откроет?

– Антихрист тебе и откроет новое, коли тебе Божий закон не по нраву.

– Ну и каменная ты девка. Об тебя только ноги ломать.

– А ты к каким привык, монах? Одел рясу смолоду – вот и не видывал добрых девок.

– Таких как ты не видал, – честно признался Федор. – Завтра еще приду поглядеть, коли пустишь.

– Позабавиться хочешь? – отстраненно бросила Малаша, – Воля твоя. У тебя ж сила.

Как только Сильвестр вернулся в Тобольск, губернатор сразу же затребовал его к себе. Епископ, разбитый непроходимыми сибирскими дорогами, раздраженно ввалился в кабинет Сухарева, когда тот по своему обыкновению нюхал табак.

– Милости прошу, владыка, – Сухарев указал митрополиту на кресло, в которое тот с готовностью грохнулся.

С минуту два сановника молча разглядывали друг друга, словно изучая, что изменилось в оппоненте со времени последней встречи. С момента своего знакомства Сухарев и Сильвестр старались избегать друг друга настолько, насколько это было возможно для людей, наделенных столь необъятной властью. Канцелярии епископа и губернатора регулярно обменивались записками и докладами, за сухим языком которых опытный глаз непременно заметил бы тихо тлеющие угольки вражды, готовые превратиться в пламя от легкого дуновения ветра.

– Чего стряслось, Алексей Михайлович? – сухо спросил Сильвестр, – раз уж ты меня прямо с дороги снял.

– Прошу простить, владыка. Только я сам завтра в дорогу – в Далматов монастырь еду. Расшалились башкирцы, пока тебя не было. Надо укреплять обитель.

– Дело доброе, – согласился епископ, – Только я и сам могу съездить. Монастыри – моя вотчина.

– А оборона рубежей государства от башкирской шалости – моя, – твердо вставил губернатор, потирая раскрасневшийся нос. – Я на тебя Тобольск оставляю – для того и позвал. Сбереги столицу сибирскую.

– Благодарю покорно за оказанную милость. Только мое дело маленькое – за церквами следить да семинарию достраивать. Я в чужие дела не лезу.

– Похвально-похвально, – согласился Сухарев, ерзая в кресле. – У меня, Сильвестр, тоже нет большой охоты твою вотчину тревожить, да служба государева обязывает, – губернатор хрустнул замком ящика и выволок на стол стопку бумаг. – Вот, владыка, давай поглядим на твои деяния, – Сухарев выдернул желтый лист и взялся близоруко изучать его содержимое. – Пишут давеча мне инородцы югорские, дескать, спаси, милостивый государь, наши животы от суровой руки нового шамана тобольского, ибо он поганцами нас обзывает и муками вечными грозит, – губернатор отложил бумагу и вопросительно посмотрел на Сильвестра.

– Язычники они поганцы и есть, – пожал плечами митрополит. – Идолам своим поклоняются и кумирни заводят, а Христа, к которому их еще владыка Филофей привел, уж давно позабыли.

– Язычники, говоришь? А я разумею, что это наперво ясачные люди, государеву казну пополняющие. А ты, что им пообещал, Сильвестр? – Сухарев продолжал буровить епископа взглядом, – Обещал ты им пожизненное освобождение от ясака, ежели они сызнова покрестятся в Софийском соборе Тобольска. Вот скажи мне, владыка, ясак – это твое дело или мое?

– Я сюда неспроста послан, Алексей Михайлович, но дабы привести сибирскую землю к свету церкви Христовой. А ты, губернатор, чего хотел? Инородцев крестить и убытков не понести? Не бывает такого.

– Эвона, как! – Сухарев развел руками и достал другую бумагу, – Теперь поглядим, что пишут мне тюменские татары. Читаю: Алексей Михалыч, не дай сгибнуть. Новый епископ сибирский связал нас по рукам и ногам: торговать на ярмарке на дозволяет, мечети оскверняет, сыновей наших в православие государевой службой заманивает! – губернатор скомкал бумагу и выбросил в угол, – Вот скажи мне, владыка, сколько татарский торг казне в год приносит? Не знаешь? А сколькими землями тюменские мурзы владеют ты то же не ведаешь?

– Ты меня с бусурманами дела вести не учи, – выпалил Сильвестр. – Я этот народишко знаю – два десятка годов в Казани прожил.

– Прожил-то прожил, да ума не нажил, – губернатор снова вернулся к бумагам. – Вот еще оказия – Мишка Кручинин подсчитал: с момента твоего приезда – пять гарей в Сибирской губернии! Под моею рукой, владыка, народ добровольно самосжигательством не занимался. У тебя в подвале томится одна красавица – в последний момент из огня вышла. Видно есть ум у девки. Пойди да потолкуй с ней – глядишь, чего и поймешь про наших раскольников.

– Челобитные-то в Петербург отправишь? – ехидно поинтересовался Сильвестр.

– Ты почто меня оскорбляешь, владыка? – Сухарев обиженно развел руками. – Мы в Сибири своих не сдаем – такой закон. Хоть ты и родился в Малороссии да учился в Казани, но теперь ты, Сильвестр, наш – сибирский. Так и живи по-нашему, – губернатор откинулся на спинку кресла и назидательно продолжил, – Сибирь сильна и крутых перемен не любит: перемелет тебя, коли не поддашься.

– Я и сам кого хочешь перемелю, – епископ вскочил со стула. – Я и сам сила!

– Ну, ступай, богатырь, – Сухарев кивнул в сторону двери. – И Федьку своего угомони. У меня и на него бумага имеется. Сколько лет в Сибири служу, а монаха-душегуба еще не видывал. Благодарствую, владыка, привез ты нам красавца.

Когда Сильвестр выскочил из губернаторского дома, Федор уже поджидал его во дворе. С момента своего прибытия в Тобольск епископ еще не обмолвился с иноком и словом. Монах привычно подставил руки под благословение, но не получил его: Сильвестр молча проследовал мимо.

– Святейший владыка, что губернатор? – спросил на бегу Федор.

– Эх, Федор, не помогаешь ты мне совсем, – не останавливаясь, заметил Сильвестр.

– Как же не помогаю, владыка! Все дела на себя взвалил, пока вы в разъездах.

– Ага, как справляешься? Привык уж к власти?

– Да, что ж вы? – монах не мог понять причину недовольства митрополита, – Я без вашего указу, владыка, ничего не решаю. Об этом и речь: у нас в консистории раскольница сидит, из гари вышла…

– Знаю уж, – отрезал Сильвестр.

– Хотел просить ваше преосвященство сыск по ее показаниям учинить. Зачинщика злодеяния найти.

– Коли виноват, сыщем.

– Добро! Мне бы только собраться и хоть завтра в путь.

– Для тебя, Федор, путь из Тобольска заказан. – Сильвестр остановился и сурово поглядел на монаха, – Будешь в семинарии детишек наставлять. От прочих забот я тебя избавлю. Благодари Бога, что еще не на каторге.

– Владыка!

– Я все сказал.

Глава 7

Мирону давно опротивел звон колоколов, а потому он старался не шевелить лишний раз головой, чтобы она ненароком не треснула. Он уже давно подозревал, что постепенно слепнет. Здесь, как и в избушке старика Ермила, почти совсем не было света, но тьма была какой-то другой – злой и холодной. Бедный лучик света изредка просачивался с улицы, если солдаты из караула забавы ради не затыкали сапогами щель в стене. Только по рваному колокольному звону Мирон еще отличал день от ночи. Раз в сутки ему приносили воду и харчи – жидкую кашу на дне деревянной миски. Долго ли длится его пост – неделю, месяц, год – Мирон бы и сам не смог ответить. Он уже давно потерял счет времени. По привычке он продолжал усердно молиться и много спал крепким, беспробудным сном. Силы по капле покидали Мирона; он боялся, что когда-нибудь их не достанет для пробуждения.

Сначала Мирон роптал: зачем Господь провел его через гарь и очищение Авраамиевым островом, а после заточил в темницу? Разве ему мало было отведено испытаний? Разве он не должен был вступить в новую жизнь, чтобы исправить былые ошибки? Теперь на тяжкие раздумья у Мирону не осталось сил, и он боялся лишь одного – сгинуть, слившись с подвальной тьмой. Тьма стала главным врагом Мирона. Он чувствовал, как она постепенно завладевает им, отравляя душу. Тьма – слуга Диавола, а значит Господь покинул Мирона. Слова Ермила, пророчащие Мирону новую будущность, оказались ложью. Мудрый старик ошибся, а, может, специально заманил Мирона в западню. Где он сейчас? Почему не томится рядом в темнице? Почему не подставляет бока под жгучие плети?

Тяжелая дверь вдруг заскрипела, как вредная старуха. Вход в подвал был огорожен пристроем, чтобы внутрь не попадал свет, когда караульные приносили еду. В темноте Мирон не различал солдат – все они были немногословными и думали свои служилые думы. В этот раз караульный забрался в самую глубь подвала и чертыхнулся, запнувшись о натянутую цепь.

– 

Эй ты, живой еще? – с опаской спросил солдат нестройным, еще ребяческим голосом.

Мирон поспешил утвердительно пошевелиться.

– 

Сегодня для тебя щедрые харчи, – в ноги Мирона упала краюха хлеба и крупная луковица. – Сразу не сжирай, а то лопнешь. Вечером тебя на допрос поведем. Гляди там, без глупостей! – юнец неловко пнул цепь и выскочил из подвала, забыв запереть за собой дверь.

Мирон не сразу сообразил, что путь наверх свободен. Он аккуратно, стараясь не наделать шума, сгреб цепь в кучу и прижал к ребрам. На карачках, будто неся в утробе ребенка, он дополз до двери и распахнул ее. Пристрой был сколочен из толстых горбатых плах, пропускающих свет через широкие щели. От яркого солнечного света Мирон ослеп и отпрянул обратно в подвал. За дверью пристроя весело переговаривались солдаты, поплевывая в снег. Мирон попытался взобраться на крутые ступени, ведущие к выходу, но тут за ногу его одернула цепь, крепко ухватившая голень. Мирон перевернулся на спину, подставляя лицо свету, пробивающемуся через выбитый в плахе сучок, и провалился в сон. Он был абсолютно счастлив.

Проснулся Мирон от удара солдатского сапога в челюсть. Рот его быстро наполнился липкой и кислой кровью. Мирон приподнялся на локти и густо сплюнул. Двое караульных подхватили его и как немощного ребенка поставили на ноги. Третий солдат проворно сбивал цепи с кандалов. Затем караульные, не говоря ни слова, вытащили Мирона из подвала во двор. Морозный зимний воздух ударил Мирона в голову и заполнил впалую грудь. Мороз быстро проник в самое ее нутро, вышибая подвальную плесень. Мирон с трудом успевал перебирать ногами, а голова его шла кругом: мимо проносились белокаменные церкви, золотые купола, чернобокие колокола, ободранные собаки, горбатые старухи, пьяные мужики, горластые вороны, краснолицые ребятишки – Тобольск обрушился на Мирона всей своей столичной величественностью и суетой.

– 

Отче, на кого ты меня оставил? – вопрошал Мирон. – Нашто забросил меня в этот Вавилон? Мне ли справиться с ним одному? Разве каждый тут не сильнее меня?

Скоро Мирона приволокли к кирпичному зданию в два этажа и подняли на высокую каменную лестницу. Дубовая дверь распахнулась и выпустила молодого монаха. Он кивнул караульным, взял Мирона под руки и увел за собой. Под ногами Мирона заскрипел лакированный деревянный пол, выложенный замысловатыми узорами. Инок подвел арестанта к высокому столу и усадил на стул, обтянутый красным бархатом. Мирон еще не пригляделся к свету и смутно различал темную фигуру, восседавшую за столом. Постепенно черты ее прояснялись: сначала показалась черная, аккуратно стриженная борода, затем густые чуть тронутые сединой брови и глубоко посаженные глаза, горевшие угольками. Голову незнакомца венчал новообрядеский клобук, а на широкой груди сверкала глазурью богородичная панагия. По-девичьи краснощекий лик Богородицы оценивающе глядел на Мирона. Молодой монах подошел к незнакомцу и что-то шепнул ему на ухо.

– 

Ты Мирон Галанин? – взял слово Сильвестр.

Мирон не отвечал, рассеянно осматривая палаты.

– 

Он еще в своем уме? – поинтересовался епископ у Федора. Тот лишь пожал плечами.

– 

Ты Мирон Галанин, Иванов сын? Отвечай! – скомандовал Сильвестр.

– 

Бабка так величала, – наконец, ответил Мирон.

Сильвестр одобрительно кивнул и обратился к лежащей перед собой бумаге.

– 

Против тебя, Мирон, есть показания, что ты подговорил собратьев по раскольничьей ереси на самосжигательство. Ты совместно с двумя сообщниками запалил гарь, куда затащил старуху и брюхатую девку. В момент поджога ты трусливо выпрыгнул из сруба. За тобой в проход успела сигануть девка, чем спасла себя и свое дитя. После учиненного злодеяния ты с позором бежал на болота вместо того, чтобы предстать перед государевым судом и законом Божиим. Признаешь ли ты свою вину, Мирон?

– 

Признаю.

Столь скорое согласие смутило митрополита, и он вопросительно посмотрел на Федора: мол, не уж-то переусердствовали с пытками? Инок вновь что-то шепнул Сильвестру под клобук.

– 

Ведаешь ли ты, Мирон, какое наказание тебя ждет за твои деяния? – после недолгой паузы продолжил епископ.

– 

Известно какое – кол в брюхо. Слыхали мы про тарский сыск.

– 

Кол?! – Сильвестр от души рассмеялся. – Знавал я, что вы раскольники народ темный и неразумный, да ты меня все равно позабавил. В Таре слово и дело государево вышло, а вы раскольщики для власти – мелкота. Эти свои сказки про строгость государева сыска ты оставь для вечерок с девками. Мы – церковь Христова на земле, а не мучители. Милостию государыни Елизаветы дарована тебе, вероотступнику, возможность исправиться и вернуться под отеческое крыло православной церкви. Завтра на литургии окрестим тебя по христианскому обычаю и отправим с миром восвояси. Собратья на Ирюме нам нужны, дабы подвести тамошний упрямый народец под свет истинной веры.

– 

Един Господь, едина вера, едино крещение, – спокойно ответствовал Мирон.

– 

Какое же у вас, негодников, крещение? – начал разъяряться Сильвестр. – Ты ж поди только маканый? Старуха в кадке воды навела, пошептала бесовские речи и вот тебе – таинство. Ты Мирон – некрещенец. Поди и чертиков ночами видишь?

– 

В Тобольске – вижу.

– 

А ты дерзок! – епископ в поисках поддержки бросил сердитый взгляд на Федора. Ну расскажи-ка нам, раз такой умный, кто нам тебя с потрахами сдал?

– 

Того не ведаю и знать не хочу. Земля слухами полнится – от вас, ястребов, и в гробу не утаишься. Всех без разбору хватаете: мужиков ирюмских, деда Ермила и малолетнюю Аську. Ладно я – мне по дело кандалы, а их то за что? Куды пленников дели?

– 

Это уж не твоя забота. Вашего брата надо порознь держать, чтоб какой шалости не вышло. А насчет ястребов ты все верно сказал – солдаты наши не знают устали и пощады. Впрочем, в твоем случае и стараться не пришлось, – Сильвестр довольно погладил бородку. – Ваша ирюмская девка нам все и раскрыла. Не забыл еще Маланью-то?

Имя Малаши, брошенное устами сурового сибирского епископа, оборвало сердце Мирона и ударило кровью в голову. Томясь в своем подвале он и думать забыл о Малаше. Где она была все это время? Не уж-то не на Ирюме? Не уж-то тоже в заточении?

– 

Не мучьте Малашу – отпустите! – исступленно выкрикнул Мирон, вцепившись в спинку стула.

– 

Ишь ты, заступничек выискался, – глаза Сильвестра вспыхнули. – Только Маланью твою спасать уж не от кого. Она сама себе хозяйка – живет свободно. Коли не веришь – приходи-ка завтра на службу в Софийский собор – там ее и встретишь.

Мирон непонимающе хлопал глазами, переводя взгляд с епископа на молодого монаха. Мысль о том, что Малаша могла переменить веру не умещалась у него в голове. Нет, тут дело в чем-то другом. Это обман, подвальная тьма, в которой его хотят утопить, лишив самого дорого.

– 

Загубить девку вздумали! – к глазам Мирона подступили слезы. – Демьяна в могилу отправили, теперь и за Малашу взялись, ироды.

– 

Обойдемся без обвинений, Мирон, – примирительным тоном проворковал Сильвестр. Служка мой совершил проступок и за то был справедливо наказан. Маланья – девка взрослая: сама неразумного мужика выбрала, сама в огонь пошла, сама в православие вернется. Сегодня у нее конец оглашения, а завтра Маланья примет истинное крещение и вернется в лоно истинной церкви. Того уж не исправить ни мне, ни тебе, ни Господу Богу.

Мирону, истуканом сидевшему на стуле, вдруг разом открылось все: это он, а не молодой монах, загубил Малашу. Это он сманил ее в огонь. Это он отвернул ее от Христа. Это он ответит за нее перед Богом.

Сильвестр был неприятно удивлен реакцией раскольника на обращение Малаши. Он рассчитывал продолжить допрос, а Мирон, похоже, совсем расклеился.

– 

Вот что я скажу тебе, Мирон, – назидательно, словно на лекции в Казанской семинарии начал Сильвестр. – Ваша раскольничья вера – это лодка, оторвавшаяся однажды от своего корабля и ушедшая в свободное плавание. Я – капитан этого корабля и должен вернуть лодку на место… Хочешь знать, что будет с твоим Ирюмом после? А будет вот что. Всех ярых приверженцев раскола мы переловим в два счета и отправим на уральские заводы. На ваши земли мы посадим государевых крестьян. Они принесут с собою православную веру и построят свои храмы. Через поколение Ирюм утвердится в истинной вере, а о тебе, Мирон, не вспомнят даже ваши старики.

– 

Кто тут лодка, а кто корабль, еще надо поглядеть, – Мирону вовсе не хотелось спорить с никонианским иерархом, но горящие мечтами глаза Сильвестра так и просили возражения. – Вы можете согнать нас с земель, разрушить наши избы и загубить людей. Но Церковь Христова – это не только живые, но и мертвые. Истинная Церковь будет существовать вечно – на небе, подле Отца нашего и Спасителя.

– 

Если у вас истина, то что ж тогда у нас?! – горячился оскорбленный епископ. – Кому мы-то молимся? Дияволу что ль?

– 

Ваша вера господская – господам и молитесь. Никон оторвал вас от Спаса, заменив истину льстивой ложью. Мы пребудем в вечности, а вы оставите после себя только остовы пустых церквей, где будет гадить скот да скрываться от овода.

– 

Плетей ему! – не выдержал Сильвестр, – Федор! Кличь солдат. Плетей ему – прямо на морозе, чтоб до костей проняло!

Караульные, обезумевшие от криков епископа, гурьбой ввалились в консисторию и поволокли Мирона на двор. Он ничуть не боялся избиения, думая лишь о том, как вновь окунется в чистоту морозной ночи.

Малаша крепко сомкнула глаза, но все равно чувствовала, как горит ее лицо. Она впервые оказалась в православном храме: руки и ноги ее онемели, а тонкая шея, скрытая под платком, вспыхнула ярким огнем. Малаша не понимала, что происходит вокруг: православная служба оказалась пугающе недоступной для нее – словно священник говорил на чужом языке. Пальцы Малаши намертво сцепились в троеперстном знамении – она училась креститься по-новому не одну ночь. Как солдат, готовый к маршу на плацу, Малаша ожидала указаний, что делать дальше. Изредка она открывала глаза, чтобы бросить короткий взгляд в сторону алтаря, где находился Федор, помогавший Сильвестру служить литургию. Ослепительно резкий свет; яркие краски фресок; важные, так похожие на живых людей лики образов; оглушающее, переворачивающие нутро пение привезенного Сильвестром хора, – все это до смерти пугало Малашу, заставляя до боли жмурить глаза. Служба подобралась к “Отче Наш”, и Малаша послушно зашевелила губами, проговаривая с пеленок знакомые слова, в надежде, что они породнят ее с новым миром. Сейчас она молилась не Отцу небесному, а своему счастью, как остячка-язычница на окровавленном капище. Малаша мечтала поймать свое счастье, как и всякая деревенская девка. Перемена веры должна была помочь – ведь раскол принес Малаше только горе.

Вдруг врата Софийского собора хлопнули, и мерное течение службы нарушил топот солдатских сапог. Прихожане обернулись и единогласно ахнули: караульные ввели в храм чуть живого арестанта, избитого и ободранного до безобразия. Невольник тщетно пытался уловить происходящее вокруг через узкие прорези заплывших глаз – так слепой котенок тыкается по сторонам в поисках материнской груди. Сильвестр, видя, как взволновался народ, знаком попытался привлечь его внимание и повысил голос. Малаша, только что раскрывшая глаза, сразу уловила взглядом посеревшее лицо Федора, устремленное куда-то вдаль. Обернувшись, Малаша вздрогнула: в сгорбленном, засыпанном кровавым снегом арестанте она с трудом, но узнала Мирона Галанина. Ноги ее подкосились, а плечи потянуло назад – обмякшую Малашу подхватила стоявшая рядом старуха. Федор уже бросил служебник и нырнул в толпу. Мирон почувствовал, как зашевелился народ, и ринулся вперед, но повис на тяжелой цепи.

– 

Малаша, беги ко мне, я тут! – завопил из последних сил Мирон.

Заслышав его голос, Малаша оттолкнула старуху, тараторившую над ней молитву. Толпа прихожан сомкнулась, и Малаша с трудом протискивалась к воротам. Мирон, одернутый караулом, как дурная собака, метался на четвереньках в частоколе солдатских ног. Тут голову его обхватили жгучие руки – Малаша накрыла Мирона своим телом, обнимая и целуя его вспоротый хребет. Солдаты замешкались: доживающий последние дни раскольник и красавица в белоснежной крестильной рубахе сцепились в крепких объятиях прямо под их сапогами. Чуть поодаль за происходящим пустыми глазами наблюдал Федор – сердце его стремилось прочь из Тобольска.

– 

Что вытворяет твоя грязная девка?! – Сильвестр был неистов, отчего пустой графин на столе подпрыгивал и истерически позвякивал.

Федор молча сидел напротив, понурив голову, и, казалось, совершенно не слушал епископа.

– 

Федя-Федя… – Сильвестр через стол потянул монаха за рясу, пытаясь привести его в чувства. – В себе ли ты? Я тебя совсем не узнаю. Не уж-то все дело в раскольщице? Мало ли ты девок повидал, пока не угомонился? Или сибирская жизнь тебе не по нутру? Что за печаль тебя терзает? Вот уж действительно: Cum tacent clamant. Федор! Кому тебе еще открыться, ежели не мне, своему духовному отцу и наставнику? В Тобольске мы с тобой, яко овцы посреди волков. Право, не к чему таиться!

– 

Владыка, опять скажу тоже: утаивать мне нечего. Маланью я не люблю, но, чувствуя за собой вину, хочу ее крестить. Это я сломал ей жизнь, выдернув из привычного ей мира. Если мы с тобой – овцы посреди волков, то она в Тобольске, как Игнатий, раздираемый львами. Перейдя в православие, она сможет обезопасить себя. Я уже и место нашел, куда ее пристроить. Женских рук Тобольску смерть как не хватает, а Маланья, может работать за трех городских девок. Своим трудом себя прокормит.

– 

Мда… ну и проекты ты вынашиваешь, – Сильвестр широко повел бровями. – Видать, мало я тебя делами нагружал. Впрочем, может оно и к лучшему, что в тебе еще теплится уголек жизни и сострадания. Я уж было думал, что ты давно превратился в истукана – за то тебя и ценил. А ты такие фортеля выдаешь, когда тебе в пору о себе подумать. Раз уж тебе спокойно не сидится, то давай, Федя, собирайся в дальнюю дорогу. Как придет час – ехать тебе в Далматову обитель. Там нынче губернатор свой порядок наводит, какие-то делишки с землями обделывает да степной угрозой покрывает, а мне надо знать, что игумен и братия мне верны. К тому же – никак не смолкнет слух – тамошние монахи все еще слабы на раскольничью прелесть и потакают ей. Уж полвека минуло, как старец Далмат почил, а братия все на раскол заглядывается. Знать, надобно с корнем сорняки ереси вырвать. Вот ты, Федя, поезжай в монастырь и разузнай, чем там игумен и братия живут, о чем Бога молят и на кого уповают.

– 

Когда прикажешь ехать, владыка? – равнодушно спросил монах.

– 

Ты давай щеки-то не надувай, поддай-ка желания. – Сильвестр приблизился к Мирону со спины и ухватил его за плечи. – Как Сухарев вернется в Тобольск, так и поезжай. Он мне тобой уже плешь проел. Чем ты ему не полюбился – не ведаю. Народ судачит, что физиономией уподобился ты тюменскому татарину, с которым губернаторская жена как-то согрешила. Мне о такой срамоте и думать тошно, но Сухарев мужик простой – с него станется. И еще… – Сильвестр поглядел на тонкое, действительно отдающее восточной смуглотой лицо Федора. – Губернатор, хоть и большую власть имеет, да все ж не так опасен – у меня против него свои козыри есть, о чем он хорошо знает. Но за Уручевым ты следи в оба – он тебя затопчет и глазом не моргнет. Редкостная скотина этот Степан, и в борьбе с ним я тебе не помощник – капитан мне и самому нужен. Слишком уж полезен, дьявол.

Глава 8

Щедрый Иртыш давал тоболякам пропитание и работу: мужики ловили рыбу, перевозили на своих суденышках грузы, встречали заезжих купцов. Но та же река по весне приносила Тобольску много горя и испытаний.

Март выдался на редкость теплым – уже на Сороки прошел первый дождь. Как и пророчили приметы, следующие недели оказались столь же теплыми. Иртыш, потревоженный ранним дождем, медленно просыпался от зимней спячки. Сначала у могучей сибирской реки подтаяли и почернели бока, пропустив на волю студеную воду, застоявшуюся за зиму. Тобольские мальчуганы, наплевав на указы матерей, мочили ноги и простужались. Старшим оставалось только чесать затылки да кланяться иконам: скоро река вскроется и выйдет из берегов.

Через пару дней лед на Иртыше вспучился, словно хмельной живот кабацкого пропойцы. Затем брюхо реки распороли уродливые шрамы, обнажив ее алчущую свободы утробу. Иртыш напрягся, встрепенулся и вдруг разом пришел в движение. Льдины наскакивали и давили друг друга, рвали и вгрызались в чужие бока, топили соперников и поднимали на колья побежденных.

Как потревоженный пчелиный улей зашевелился и Тобольск. Нижний посад разбирал свое барахло и освобождал от добра подклети; амбары выметались под чистую; торг на нижних рынках встал – народ сбежал на Панин бугор, подальше от большой воды. Среди опустевших улиц ошалело носились голодные собаки, хищными глазами высматривая позабытых в суматохе кур, свиней да овец. Над брошенными избами кружило вороньё, предчувствуя скорый пир.

Следующей же ночью Иртыш загремел канонадой. Гром, завывающий скрежет и скрип подсказывали знающему уху одно – в месте слияния Тобола и Иртыша образовался затор. Льдины, не в силах пробиться дальше, наскакивали друг на друга, образуя слоеный пирог. Вода, пытаясь обогнуть ледяную плотину, вышла из берегов, сокрушая все на своем пути. Стихия не проявила и капли жалости к тому добру, которое тоболяки годами наживали тяжким трудом. Вода ломала избы, хлебные и соляные амбары; крушила в щепу торговые ряды; уносили мосты, полуживой скот и вспарывала мостовые.

Жители гордой сибирской столицы, заливаясь слезами, отсиживались на горе под белокаменными стенами Кремля – мимо них проплывало все их добро. За какие грехи Господь послал им столь суровое наказание? У каждого на памяти были грешки, да разве они соразмерны стихии? Оставалось лишь роптать и молиться, чтобы вода поскорее ушла. А пока в Тобольске царствовали людишки самого низкого пошиба: воры, насильники, пьяницы и прочий лихой сброд повылазили из всех щелей, как тараканы. Этот подлый сорт человека радовался чужому горю и питался им. Те тоболяки, кто разом лишился всего, бродили по городу, пустыми глазами заглядывая в окна уцелевших домов. Солдаты, не спавшие которое сутки, ловили воров, пороли разбойников да без меры прикладывались к бутылке. Церкви отворили свои закрома, снабжая голодавших горожан провизией. Губернатор, только вернувшийся в город из поездки по южным острогам, суетился, десять раз на дню заглядывая в каждый уцелевший уголок Тобольска и проверяя исполнение своих поручений, – словом, лучшего времени для побега было не найти.

Грохот реки, колокольный звон и карканье ворон сливались в единую симфонию звуков. Рыжий Яшка, очутившись на свободе после долгого заточения и знакомства с плетьми, отныне решил больше никогда не горевать. Даже в природном бедствии, которое тоболяки воспринимали, как кару Божию, он научился видеть добро и благо. Впрочем, сам Яшка жил на окраине города рядом с татарами, куда вода так и не дошла, зато добралось всеобщее горе. В своей небольшой избе он приютил три семьи, которых разъяренный Иртыш вовсе лишил крова. Горница яшкиной избы наполнилась горькими слезами – плакали обезумевшие от горя бабы, да крепким перегаром – лишившиеся хозяйства мужики заливали тоску самогоном. Яшка знал их всех много лет – торговали бок о бок, хоть и дружбу никогда не водили. Несчастье оказалось выше вероучительных разногласий и упрямый раскольник пустил к себе никониан. Хлеб да капуста – на столе не пусто, рассуждал сам с собою Яшка, думая, чем прокормить нежданных гостей.

Яшкина баба безропотно взвалила на себя заботу по присмотру за чужими детьми. Те были еще слишком малы, чтобы понять всю тяжесть своей доли, и с утра до вечера носились по избе, разрушая строгий двоеданский порядок, царивший у Яшки. Бог не дал им с женой своих детей, и теперь Яшка с умилением замечал, как расцвела его бесплодная женка – забота о других наполнила ее силой и радостью, которая она, краснея, тщетно пыталась скрыть.

Было уже далеко заполночь, а Яшка так и не сомкнул глаз. Он слушал, как после суетного дня мерно сопит его любящая жена, как надрывно храпят пьяные мужики, как тихо всхлипывают их бабы, как беспокойно ворочаются во сне дети – и на глазах у него самого наворачивались крупные слезы, путающиеся в густой бороде. Его спина еще помнила удары плетей, срывающих плоть до самых костей. Тогда, безвинно оказавшись на плахе, он считал себя самым несчастным человеком на свете. Но теперь Господь открыл ему, что такое настоящее горе. Горе окружило его со всех боков, но самого оставило невредимым, словно насмехаясь – погляди, что могло быть с тобой. Яшка не возблагодарил Бога, боясь обратить Его внимание на себя, недостойного даже испытания настоящей бедой. Теперь он лежал на холодном полу, с замиранием сердца вдыхая тяжелый смрад перемешавшихся перегара, слез и разбитых надежд. Господь не дал ему ума и веры, достаточных, чтобы ценить каждый момент жизни, – корил сам себя Яшка. Но теперь все! Теперь он поставит себя по-новому, теперь-то он угодит Богу.

Утерев слезы радости, Яшка бесшумно поднялся и, как кошка перепрыгивая спавших на полу, добрался до двери. Луна услужливо подсветила божницу, Яшка низко поклонился образам, натянул стоптанные сапоги, видавший виды тулуп, задвинул на брови собачью шапку и выскочил на двор.

Ночью вдруг ударил мороз и разлившуюся реку сковало тонким льдом. Подтопленные дома оказались стиснуты в цепких объятиях ледяной корки, на которую не боялось выходить только вороньё. Яшка поглядел на приветливо мерцающие звезды, потрепал рыжую бороду и отправился выводить из конюшни лошадь. Кобыла нехотя позволила обуздать себя, то и дело бросая негодующий взгляд на хозяина. Но тот лишь лукаво подмигивал ей в ответ, поглаживая по крупу. Новое, еще не объезженное седло болью отзывалось в ребрах, и лошадь все норовила пуститься в галоп. Яшка, крепкой хозяйскую рукой успокаивал ее, приговаривая:

– 

Обожди, Маруся, натерпишься еще сегодня, успеешь разбежаться. Обожди, родненькая.

Вскоре выросли купола тобольских церквей и забелели крутые бока Кремля. Впереди раздались голоса – караульные, вполглаза следившие за исполнением комендатского часа, пересказывали друг другу десятки раз слышанные солдатские байки, поеживаясь на морозе. Яшка проворно спешился, сгреб Марусю за узду и повел ее за огороды. Отламывая жерди ветхого забора, он вспоминал, как почти в этом же месте уже прятался от солдат, но в итоге был схвачен.

Лошадь, не привыкшая прыгать по огородам, совсем осерчала на хозяина и когда Яшка, обогнув караул, вновь полез в седло, Маруся в сердцах чуть не сбросила его.

– 

Не дури, старая! – забеспокоился Яшка, – Подсоби хозяину дело сделать, а уж я в долгу не останусь.

Чем ближе Яшка с Марусей подбирались ко Кремлю, тем больше народу им попадалось на пути. Наплевав на губернаторский запрет, тоболяки сновали туда-сюда без особой нужды: один вертался из кабака; другой, озираясь по сторонам, третий прятал за пазухой награбленное; кто-то все пытался отыскать потерянную скотину, – словом, город, выведенный стихией из привычного равновесия, и не собирался засыпать.

Яшка въехал в Кремль через северные ворота, которые никониане почитали святыми и только чрез них проносили абалакскую Богоматерь. Не сомкнувшие глаз уж которые сутки солдаты лишь недобро покосились на него.

– 

Не спится, собакам, – услыхал Яшка злобный оклик, уже заворачивая на гостиный двор.

Здесь было оживленно: горели высокие костры; обескровленные тоболяки облепили торговые ряды, прижимаясь друг к другу, как воробьи; кто-то затянул вышибающую слезу песню, которую подхватили собаки, радуясь человеческому вниманию. Яшка пониже спустил на лоб шапку, наскоро перекрестился и двинулся к консистории.

Рядом с деревянным пристроем, ведущим в подвал консистории, в одиночестве развалился караульный. Сапоги его валялись в желтом снегу, а на ногах солдата болтались огромные валенки.

– 

Подмерз, служивый? – с улыбкой прохрипел Яшка.

– 

Проваливай, покуда цел, – караульный даже не взглянул на незнакомца. – Пойди в Иртыше обогрейся, тута мест нету.

– 

Да мне и не надо, – засмеялся Яшка, – Я еще тебя самого обогрею.

– 

Рыжий, ты что ли? – сморщенное, изрытое оспой лицо немолодого солдата вопросительно вытянулось. – Не уж то по цепи истосковался? Я тебе живо организую.

– 

Я свое цепями отгремел, Харя – так солдата прозвали за уродливую физиономию, – За другим пришел. – С этими словами Яшка вытащил из-за пазухи увесистый мешок, набитый монетами, и бросил его караульному.

Харя вздрогнул от неожиданности, вцепился короткими пальцами в заветный мешок и позвенел им, словно на слух пересчитывая содержимое.

– 

Вот уж не думал, что душегуб тебя пошлет, – расплылся в улыбке Харя, – Вот тебе и Яшка, собачий хвост!

– 

Открывай калитку, принимай гостей.

– 

Отчего ж не принять, коли гость дорог. Заходи!

Харя сунул деньги в валенок, скрипнул замком и нырнул в пристрой. Вскоре из темноты раздался лязг – отвалился замок двери, ведущей прямо в подвал.

– 

Не тяни, Рыжий, посвети бородой!

Яшка глубоко вздохнул и суеверно осмотрелся: высокое небо, белокаменные стены Кремля, крепкий мороз – вот она воля. Страх перед сырым, заплесневелым подвалом вдруг пробудился в его душе и сковал по рукам и ногам. Нужно было идти, и Яшка спустился под землю по крутой лестнице. Харя громко чертыхался где-то в глубинах подземелья, не умея совладать с цепями в темноте.

– 

Подсоби, Рыжий! – солдат что-то волочил по земле. – Тяжелый, собачий хвост, отъелся на казенных-то харчах.

С горем пополам Харя и Рыжий выволокли в пристрой обмякшее тело невольника, затерявшееся в окровавленных лохмотьях. Неловко снимая кандалы, солдат разбередил на ногах арестанта загнившие раны, которые теперь сочились бледно-алой жижицей.

– 

Теперича сам с ним разбирайся, Рыжий. – проворчал Харя, обронивший в суматохе связку ключей и рыскающий по земляному полу. – Пора ноги уносить. Коли попадешься мне на глаза – убью!

Яшка и бровью не повел на угрозу солдата – так и было уговорено. Он присел рядом с арестантом, чтобы перевести дух и собраться с силами перед дальней дорогой. Кандальник невозмутимо поглядывал на него спокойным, смотрящим из глубин впалых глазниц взором. Лицо невольника было не знакомо Яшке – видать, его заковали в кандалы уже после того, как отпустили Яшку. В темноте пристроя он не мог разобрать стар ли, молод ли его спутник, но чувствовал, как от незнакомца исходит необъяснимое спокойствие, от которого и самому Яшке становилось легче.

– 

Ты чьей веры будешь? – не выдержал молчания Яшка, знавший, что перед ним раскольник.

– 

Вера одна на всех, – ответил арестант.

– 

Как же это одна? – не понял собеседника Яшка. – Есть татары-магометане, есть инородцы-язычники, есть еретики-никониане, а есть мы – староверцы, которые отеческую веру хранят.

– 

Двоедан я, ирюмский, – признался незнакомец.

– 

Так и я в расколе! – искренне обрадовался Яшка. – Свой своему – поневоле друг. Отчего не спросишь кто я и зачем пришел?

– 

Коли надо – сам расскажешь. Ты меня из кандалов вывел, о чем мне еще просить?

– 

Ладно говоришь! Меня Яшкой звать. Добрый человек поручил мне тебя из казематов вывести. Сейчас за кобылой сбегаю и в путь.

Когда Яшка с Мироном выехали из Тобольска, Луна уже закатывалась за горизонт, уступая место неспешному рассвету. За весь путь по городу их не одернул ни один караул – солдаты наплевали на свои обязанности и, как и все тоболяки, ждали лишь одного – когда вода освободит нижний город, обнажив его костлявые руины. Яшка накинул на спутника бобровую шубу, обхватил ее веревкой и привязал к себе, чтобы тот не свалился по дороге.

Побег прошел слишком легко и Яшка опасливо поджидал, что ближайшие кусты расступятся и выпустят из себя отряд разгневанных драгун. Когда молодой никонианский монах предложил Яшке пойти на дело, то он было заподозрил, что его хотят одурачить и вновь посадить на цепь. Узнав, что освободить нужно собрата по вере, Яшка сразу согласился. Быть может, это было лишь оправдание – Яшка теперь настолько ценил свободу, что освободил бы из заточения даже самого злостного разбойника, появись у него такая возможность. Федор сунул ему мешок монет – Яшка был волен оставить себе половину, но отдал караульному все. За доброе дело брать плату – грех. Уйдет вода, возобновится торговля и Яшка будет работать за троих – ведь теперь у него полон дом ртов – но брать деньги за освобождение арестанта не станет.

Версты сменяли друг друга, а погони все не наблюдалось и из кустов никто не выпрыгивал с ружьем на перевес. Тело арестанта было холодным и Яшка с опаской проверял, не отдал ли его спутник Богу душу. До места назначения оставалось еще далеко, но гнать Марусю Яшка не стал – пусть кабальник подышит морозом и выгонит из нутра всю подвальную гниль.

Когда хан Кучум, разбитый лихими людьми Ермака, бросил сибирскую столицу Искер, то затаился на одном из бесчисленных островов притобольских болот. Старики из татар сказывали, что последним прибежищем неудачливого правителя на долгие стал Золотой Рог. Здесь он загодя выстроил для себя подземный замок, где хранил свои несметные сокровища и с тоски мучил невольниц. Легенду о таинственном острове Яшка знал с младых лет. Татары бережно передавали ее из уст в уста многие поколения. По их поверью, хитрый Кучум обманул храброго, но глупого Ермака – в своем подземном замке он набирался сил, отпиваясь сладкой кровью молодых козлят, и совершал дерзкие вылазки в тыл русских, посчитавших себя новыми властелинами Сибири.

Легендарное место Яшка отыскал без помощи татар – Золотой Рог сам открылся ему во время охоты, словно только его и дожидался, сотни лет скрываясь от человеческих глаз. Яшка не нашел под землей ни ханских сокровищ, ни полчищ змей, которыми старики пугали любопытных русаков. Он никогда не был падок на золото, а потому остров открылся ему другой стороной, предоставляя теплый ночлег в трудную минуту. Согласившись на помощь с побегом, Яшка вспомнил о Золотом Роге. Быть может, Господь открыл ему таинственный остров как раз на такой случай, когда на кону стоит невинная христианская жизнь? Сам не зная почему, но Яшка был уверен, что подземный замок сможет поставить на ноги израненного арестанта за пару дней.

Когда снег стал совсем глубок, Яшка спешился и запрыгнул в ладные, сробленные верной остяцкой рукой, лыжи. Из ивняка он соорудил носилки и, положив на сплетенные ветки Мирона, сам впрягся в них. Марусю он отправил назад – Яшка знал, что она найдет дорогу домой. Возвращение кобылы подскажет жене, что с хозяином все хорошо. Путники добрались до Золотого Рога, когда весеннее солнце уже забралось высоко, посеребрив обледенелый после оттепели снег.

Со времен владычества хана Кучума остров пришел в запустение и порос вековым мшистым сосняком, скрывшим величественный замок под непроходимым буреломом. Посреди Золотого Рога и поныне можно было разглядеть зияющую черную дыру – то был выложенный каленым кирпичом ход, ведущий в подземелье. Спуститься по нему Мирону не хватило бы сил, и Яшка повел его к другому входу, закрытому от любопытных глаз густым тальником.

Просторные подземные палаты, выложенные крупным кирпичом, и по сей день ломились от разнообразного оружия: не потерявшие с годами остроты кривые сабли тут и там валялись под ногами, в тусклом свете запаленной Яшкой лучины угольками мерцали белобокие ножи и искусно сделанные наконечники дальнобойных стрел. Воображение Яшки, подкрепленное правдивыми легендами, рисовало картину того, как пленники, годами не видевшие света, ковали оружие для свирепых сибирцев Кучума, а густой черный дым, насквозь прокоптивший кирпич, денно и нощно тянулся на волю через глубокий колодец, раздувая горькую зависть в сердцах рабов.

Ровно через три дня Мирон встал на ноги. К тому моменту Яшка уже забеспокоился – почти все запасы были проеденыы, а никаких охотничьих снастей он с собой не взял. Подземный замок, устроенный праведным магометанином, не сотворил чуда с упрямым раскольником: Мирон был все так же плох, раны на ногах его гноились, а тело слабело.

Что же касается духа Мирона, то тут Яшка никак не мог сообразить – его спутник почти все время молчал, крайне неохотно поддерживая беседу. В Тобольске Яшку ждала жена в компании обездоленных чужаков, и он рвался поскорее вернуться домой. Мирон, казалось, без слов понимал, какой обузой стал для своего спасителя. Под вечер третьего дня он заявил Яшке, что окреп и готов уходить.

– 

И куда ж ты подашься на таких-то ногах? – с едва скрываемой злобой в голосе ответил Яшка, трезво оценивая всю тяжесть их положения.

– 

Отдай мне лыжи. Я пойду на Ирюм.

– 

Ирюм?! Пошто сразу не в казематы? Разве тебя не на Ирюме будут искать?

– 

Другого дома у меня нет.

– 

Эх ты, Мирошка-Мирошка. – Яшка ходил из угла в угол в полумраке ханской залы и остервенело теребил клочковатую бороду. – Нельзя тебе домой. Подумай, милок, может, ждет тебя где какой добрый человек?

– 

Добрых людей полно, да все самостийно живут. Вот и тебе уж домой пора.

Пристыженный Яшка молчал, заламывая руки.

– 

Ты на меня не серчай, Яша, – извиняющимся тоном продолжил Мирон. – Доброе дело всегда большим грузом на плечи ложится. Ты уж потерпи, подсоби мне в последний раз. Оставь мне лыжи да остатки хлеба – а я уж куда-нибудь дойду. Обо мне больше не думай, свое дело ты сделал верно. Дальше мне самому справляться должно, – Мирон бросил тяжелый взгляд на Яшку. – Только напоследок расскажи, за кого мне Бога молить, кто меня вызволить подсобил? Молодой монах?

– 

Он самый, – нехотя признался Яшка. – Только, уж не знаю почему, но велел он мне об этом деле тебе не сказывать.

– 

То не грех. Человек слаб благим делом поделиться.

– 

Этот монах и меня спас! – воодушевленно поделился Яшка. – Хоть и не сказывает, да я знаю, что он! Сколько месяцев я томился в подвале – уж борода позеленела, а потом раз – и на свободе. Я сразу на монаха подумал, которого душегубом кличут. Так человека облаивают, а он святой!

– 

Бывало, Яша, и святые убивали, – задумчиво пробормотал Мирон. – Господь всех рассудит.

– 

Вот и я говорю – Господь все видит, – закивал Яшка. – Да ведь монах не только нам помог – он и девку из заточенья вызволил! Пусть она и предала нашу веру – зато хоть жива-здорова.

– 

Как предала?! – вскрикнул Мирон, не замечая, что вскочил и вцепился в засаленную рубаху Яшки. – Как предала веру? Не уж-то ты о Малаше? Не уж-то она перекрестилась?

– 

Ты чего всбуянил? – отстранился Яшка – Великое ли по нынешним временам дело, что раскольник веру меняет? У нас так пол-Тобольска – ночью двоеперстием осеняются, а по воскресеньям в православном храме службу стоят. Такой уж народ мелкий пошел. Али у вас на Ирюме не так?

– 

Не так… У нас на Ирюме не так, – силы вдруг разом покинули Мирона, и он приземлился на теплый, усыпанный мелким камнем пол. – Если Малаша в Тобольске, то и мне туда дорога. Завтра с тобой поеду – только сил наберусь.

– 

Видать, ты совсем уж умом тронулся, коли свободой, Богом данной, не дорожишь! – осуждающе выпалил рыжий. – В Тобольск тебе никак нельзя, да и не зачем. Нету там твоей Малаши!

– 

А где ж она?

– 

Укатила вместе с монахом, – нехотя признался Рыжий. – Сильвестр его в Далматов монастырь отослал. Как со мной о твоем побеге сговорился, так в ту же ночь и уехали.

Когда тобольский сын боярский Дмитрий Мокринский схоронил любимую жену, то с горя оставил службу и детей, приняв монашеский постриг с именем Далмат в Невьянском монастыре. Вскоре инок покинул уральскую братию в поисках уединения. Удалившись на восток, Далмат дошел до реки Исеть, берег которой приглянулся ему своей крутизной. Монах выкопал для себя скромную землянку и начал тихую жизнь в молитве и посте. Скоро одиночество Далмата нарушили – вокруг кельи отшельника быстро выросла новая монастырская братия. Прослышав о незваных гостях на своей вотчине тюменский татарин Илигей решил согнать надоедливых монахов с места. Но вдруг во сне магометанину явилась прекрасная женщина в багряных одеждах и приказала оставить Далмата в покое и отдать старцу землю. Народ поверил, что это сама Богородица благословила создание первой обители на Исети.

Незаметно монастырь превратился в островок безопасности в лихой Зауральской степи, притягивая к себе русский люд: первыми монахами Далматовой пустыни стали беглые крестьяне и служилые, остывшие к государеву делу. На крутом исетском берегу жилось трудно. Степняки сжигали монастырь, но упрямый старец вновь восстанавливал его из пепла. Тобольские воеводы ценили обитель за ее пограничное положение; государи жаловали пустынь новыми землями; раскольники перед уходом в скиты или прыжком в гарь отписывали обители все имущество. Вслед за столичным Тобольском оделась в камень и Далматова пустынь. Выросшие каменные храмы монастыря спрятала за собой белобокая кирпичная стена.

Настырные русские выдавливали башкир с родных земель на Урале и лишенные вековых вотчин степняки уходили на восток – мстить русакам на Исети. Иноки Далматова монастыря умели обращаться с пушками и пищалями едва ли не лучше, чем читать молитвы. В монастырских деревнях, страдавших от степной шалости, любая баба умела унимать кровь, делать перевязки и отхаживать сколотых. Степняков, рискнувших подступиться к стенам обители, обваривали кипятком и горячей смолой, забрасывали плитняком и расстреливали из пищалей.

Губернатор Сухарев хоть и ворчал на игумена во все время посещения обители, но в тайне остался доволен: монахи были смелы, а амбары ломились от смолы и пороха. Опасения вызывали лишь вечно неспокойные крестьяне, под тяжестью повинностей готовые поднять игумена на вилы при любом удобном случае.

– 

Авось и в этот раз пронесет, – рассуждал наедине с собой губернатор, думая о степной угрозе, – Бог даст – сдюжим.

Как бы ни были храбры монахи, но для порядку и успокоения им надо было чем-то подсобить. Сухарев решил отправить в обитель роту Ширванского полка во главе с капитаном Уручевым. Губернатора крайне озадачило, как охотно пропойца согласился отправиться в монастырь, отказавшись от сладких удовольствий тобольских кабаков. Сухарев волновался не напрасно – Степан уже давно вел двойную игру, служа и губернатору, и Сильвестру. В этот раз епископ поручил капитану не сводить глаз с Федора, который совсем отбился от рук: убил раскольника; спутался с его женой; одного арестанта отпустил, а другой таинственно пропал, – словом, от молодого монаха было больше проблем, чем пользы.

По весенней зауральской земле в Далматову обитель проворно катили сани Федора и Малаши; нестройно топала рота тобольских солдат под командованием Уручева; неспешно, выискивая в лесах и низинах не стаявший снег, шел на лыжах полуживой Мирон. Силы все не приходили к нему, но и не покидали настолько, чтобы упасть и замерзнуть: он шел небольшими перебежками, потом подолгу отдыхал, жевал окаменевшие сухари вперемешку со снегом и отправлялся дальше. Иногда он вдруг останавливался, приглядываясь: где-то вдалеке мерцал неясный лик Малаши, который он силился, но все не мог догнать.

Когда Мирон, наконец, добрался до Далматовского монастыря, снег на берегах Исети уже окончательно сошел, а лед стаял. В предзакатных лучах по-весеннему красного солнца белокаменные стены обители порозовели, словно щеки молодой девки, завидевшей настырного ухажера. По углам кремля, выходящим на реку, высились многогранные башни, увенчанные деревянными кострами. С внутренней стороны стену подпирали монастырская трапезная и братский корпус. Купола Успенского собора сверлили крестами низко плывущие облака. Несмотря на поздний час, монастырь бурлил жизнью: черные пятна монахов суетливо сновали у реки; солдаты в изумрудных мундирах месили грязь под стенами кремля; коровы, свиньи и овцы, пересидевшие за зиму в хлеву, жадно щипали прошлогоднюю траву. Мирон подивился зрелищу – за месяцы, проведенные в казематах, он совсем разучился видеть разом столько людей.

Мирон не сознавал, что уже давно ничего не боится. Страх перед людьми и властью отступил от него еще тогда, в дворецкой молельной, когда он вдруг призвал народ пойти за собою в огонь. Обжигающие плети, холодные подвалы, звонкие цепи – все это ничуть не пугало его. Даже Господа Мирон не боялся – он всепоглощающе любил его, а любовь не ведает страха.

Мирон вошел в обитель через восточные ворота. За монастырской стеной царил первозданный хаос: суетливые крестьяне прятали свое добро по амбарам гостиного корпуса; хмельные солдаты начищали пушки; потревоженные монахи по-хозяйски раздавали указания; собаки от волнения хватали за ноги всех подряд – нападения степи ждали со дня на день.

Взгляд Мирона остановился у крыльца трапезной, где расположился игумен, оживленно беседовавший с жидкобородым молодым монахом. Недолго думая, Мирон направился в их сторону. Оказавшись за спиной игумена, он стал ждать, пока инок его заметит.

Солнце уже спряталось за стеной, когда монах, наконец, подошел к Мирону.

– 

Говорила Маланья, что ты дурак, да я все не верил. – Федор не пытался скрыть своего раздражения. – Что мне делать прикажешь? Отвести беглеца на воеводский двор?

– 

Отведи меня к Малаше.

– 

А ежели она тебя видеть не хочет? Она еще от вашей прошлой встречи не отошла. Зачем девке покою не даешь?

– 

Это я-то не даю? – возмутился Мирон. – Кто ее мужа убил? Кто ее на цепи держал? Кто ее в другую веру перевел?

– 

Из дому она тоже из-за меня сбежала, скажешь? Ты и есть дурак, если до сих пор не разглядел, насколько Маланья самостоятельна. Она сама себе хозяйка, – Федор взял Мирона под руку и повел за собой. – Спорить с тобой я не буду. Того и гляди, тебя узнают – тут глаз много, а колодника бывшего видно за версту. Не упрямься и следуй за мной – отведу тебя к Маланье. Но то будет ваша последняя встреча!

По своей давней привычке Малаша просиживала вечера у окна и вышивала платок. Не умея сидеть без дела, за день она изработалась так, что с трудом поднимала руки – с утра стирала солдатское белье, днем помогала бабам из окрестных деревень перепрятывать их пожитки, после – щипала кур и помогала на монастырской кухне. Вечером, возясь с крючком и пяльцами, Малаша отдыхала и забывала обо всем. Услыхав стук в дверь, она незаметно улыбнулась: в последние недели Малаша так привыкла к Федору, его спокойной речи и умному взору, что горевала, если из-за множества хлопот не успевала за день встретиться с ним.

Наскоро повязав голову, она отложила вышивку на кровать и бросилась к двери. Увидев за ней не Федора, а заросшего мужика в лохмотьях, Малаша вскрикнула и попятилась назад. Узнавание произошло не сразу – сначала в сердце Малаши болью отозвался тяжелый взгляд глубоко посаженных глаз незнакомца; затем она припомнила его руки, которые когда-то подарили ей икону; потом она услыхала голос обратившегося к ней Мирона и в слезах бросилась на сундук, заваленный принесенным с реки бельем. Малаша рыдала навзрыд: волосы ее выбились из платка и разметались по обитой железом крышке сундука, тело содрогалось от всхлипываний. Растерянный Мирон затворил дверь и, присев на полу рядом с Малашей, потихоньку взял ее за мокрую руку.

– 

Зачем ты пришел? – не показывая лица сквозь слезы спросила Малаша. – Зачем же ты пришел?

Мирон совсем растерялся и по своему обыкновению лишь виновато опустил голову.

– 

Думал, что нужен тебе, – негромко ответил он. – Хотел спасти.

– 

Спасти от чего?! – Малаша уставилась на Мирона каменным взглядом. Опухшие от слез глаза ее блестели синевой.

– 

От монаха этого, – не узнавая собственного голоса проговорил Мирон. – Ты его совсем не знаешь.

– 

Не знаю монаха?! Ох, Миронушка, – Малаша обессиленно положила растрепанную голову на сундук. – Я все про Федора знаю: откуда он приехал в Тобольск, какие поручения выполняет для Сильвестра, зачем он освободил тебя из кандалов; знаю, что это он выстрелил в Демьяна.

– 

И про это знаешь…

– 

Знаю, Миронушка, знаю.

– 

Тогда почему же ты здесь? Почему не бежишь от него? Почему ударилась в слезы, увидев меня?

– 

Потому, что ты тянешь меня в пропасть, Мирон! Ты уже заманил меня в огонь, а теперь хочешь докончить начатое? Вся твоя жизнь будет наполнена страданиями, и ты никогда не успокоишься. Тебе не нужен никто, кроме Бога. Только Его ты любишь. Меня ты не любишь совсем, только – Бога во мне. Все лучшее, что Он в меня вложил. А Федя любит меня и без Бога, он любит во мне все плохое.

Мирон молчал. Он никогда не думал о том, что может любить Малашу иначе, чем он любит Бога. Никогда не думал, что она сама ждет от него любви. Мирон видел в ней человека, который чуть не отдал за него душу, человека, которого надо спасти.

– 

Почему ты молчишь, Мирон? – Малаша вцепилась в его лицо руками, словно ища там правды, – Скажи, что любишь меня! Скажи, что сможешь сделать меня счастливой. Только не молчи!

Мирон отстранил от лица малашины руки, поцеловал их и перенес на свою грудь. Сказать ему было нечего. Душа Мирона наполнялась пустотой, а заплаканная Малаша, наклонившаяся на его плечо, вдруг показалась ему чужим человеком.

– Люблю я тебя, дуреха, – сказал Мирон, сам не зная, где правда. – Иначе, зачем пришел?

Успокоившись, Малаша крепко прижалась к груди Мирона.

– Миронушка, ты будешь меня любить больше, чем Самого Господа?

– Буду.

– Ты заберешь меня отсюда, и мы вернемся на Ирюм?

– Завтра же и выйдем.

– И нас никогда-никогда не найдут?

– Никогда.

Тут в дверь снова постучали. Малаша, уверенная, что в этот раз точно пришел Федор, отряхнулась, привела себя в чувства и поспешила открывать. За дверью блеснула желтозубая улыбка на красном скуластом лице – на Малашу смотрело дуло пистолета, за которым скрывался капитан Уручев.

– Принимай гостей, Малашка! – завопил на весь монастырь Степан, бесцеремонно вваливаясь в покои. – Сядь и не дергайся! – рявкнул он на Мирона, тыча в него пистолетом. – Вот и собрались, голубки. Вашего брата и ловить не надо – сам в руки идет.

– Не губи, Христом Богом молю! – упала в ноги Степану Малаша. – Сей же час уйдем, никто нас и не увидит. Чего хочешь проси.

– Чего хочешь? – усмехнулся капитан, забравшись с сапогами на кружевное белье, шитое рукою Малаши. – А что предложишь? Тряпки свои? – Степан указал на валявшиеся у окна пясла, – Эй, раскольщик, угомони девку свою. Кажись, окромя красоты, за ней шиша нету.

– Мы тебе денег дадим! – не унималась Малаша, – Знаешь сколько за двоеданскую икону дают?

– Видал я ваши иконы, – фыркнул Степан, – ими только печи топить.

– Мы тогда от тебя все ценное спрятали, – призналась Малаша, – а твоим солдатам, что не жалко отдали.

– Вот лукавые душонки! – капитан никак не мог сдержать смеха. – Так и знал, что облапошат честного человека. Как после такого вам верить?

– А ты не верь, – вступился за Малашу Мирон. – Тебе терять нечего. Коли не соберем для тебя денег, ты знаешь где нас искать.

– Сегодня знаю, а завтра вы в лес убежите, – теряя интерес, протянул Степан. – Ладно, хорош лясы точить. Больше чем, Сильвестр вы мне все равно не дадите, так что давай-ка, беглец, собирайся – в Тобольск твоя дорожка!

Мирон взглянул на Малашу, опрокинул стоявшую на подоконнике свечу и бросился на Степана. Тот легко перехватил руки нападавшего, поймал его на колено и отправил через себя. Мирон глухо взвыл от боли в переломанных ребрах и скатился по стене. Капитан уже копошился у окна, пытаясь найти свечу. Тут шея его загорела огнем – Малаша вонзила в нее вышивальный крючок. Озверевший Уручев отшвырнул ее, как назойливую муху, и, чертыхаясь, выдернул окровавленной крюк из шеи.

– Вот ведьма! – ворчал капитан, зажигая свечу. – Подстилка раскольничья.

Покои вновь залило тусклым светом. Степан только сейчас понял, что в борьбе обронил пистолет и резко обернулся. В трех шагах от него стоял Федор – на бледном его лице чернели угольки глаз.

– Не дури, Федька, – стиснув зубы прошипел капитан, отступая назад.

Федор начал взводить курок. Степан отскочил в сторону и бросил в монаха свечу. В покоях вновь повисла темнота. Федор, Степан и Мирон сцепились на полу: они толкались, рвали одежду друг друга, царапали лица и выдирали волосы. Малаша потихоньку выползла из своего угла и направилась к выходу – звать на помощь. Раздался выстрел. Все смолкли.

Мирон пробрался к двери и попытался ее открыть – ему что-то мешало. Федор отыскал свечу и запалил ее. У двери, в растущей лужице крови лежала Малаша: бездонные ее глаза горели синевой; золотые волосы струились, как колосья пшеницы; лоб прочертили смоляные брови; лицо ее успокоилось навеки.

Наступившее утро выдалось дождливым. Телега, на которой тряслась ржавая железная клеть с арестантами, увязла в грязи, не покрыв и версту пути от монастыря. Мирон всматривался в горизонт, лишь бы не видеть угрюмое лицо молодого монаха, скованного с ним одной цепью. Теперь ему было ясно, что ни згорелый дом, ни Авраамиев остров, ни смерть Малаши не сделают из него нового человека. Оставалось только одно – смириться с собой, как это давно уже сделал Федор.

Монастырь медленно просыпался: иноки спешили на службу; солдаты менялись в карауле; вороны оживленно перекаркивались, приветствуя новый день. Трубы опустевших изб монастырской округи одиноко торчали, тоскуя по печному теплу. Мирон закатил глаза к предрассветному небу, до крови закусив губу. Вместо солнца на горизонте зачиналась черная туча. Она бурлила, неуклюже переваливалась и брызгала грязью. Мирон ощутил, как земля под телегой встрепенулась от топота башкирской конницы. На монастырь надвигалась орда степняков, готовая сокрушить любого на своем пути. Мирон улыбнулся впервые за долгое время – он надеялся, что степь поглотит и его.