Название книги:

Внутренняя империя Юань

Автор:
Цзэдун Тао
Внутренняя империя Юань

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

"Кто свободен от всякого рода знаний, тот никогда не будет болеть".

Лао-цзы.

Новая жизнь всегда начинается с чистого листа. Тогда какой смысл выходить в Путь, при полном отсутствии перспектив для десяти тысяч вещей? Где разум и логика? А если на горизонте еще маячат Райские кущи – надежда и вера… и прочие упования на Небесное милосердие, смотри, – как опасно ты ходишь, увенчанный желаниями, словно спелыми грушами. В них обязательно заведутся черви и гниль, и тогда неизбежно ты увидишь крушение надежд, и как результат – потеряешь веру.

И все же, зная наперед о том, что бессмысленно и безобразно, мы делаем шаг. Может быть, невзирая на логику десяти тысяч вещей, нам в этот раз удастся обмануть собственный эгоизм.

Новая жизнь, это всегда новая земля. Но возможно, это земля твоего сердца, твоей умной – такой многоликой, многоболезненной души, по которой ты еще не ходил. Не пугайся, если встретишь чудовищ; будь мужественным – тебе с ними жить! Что?! Ты не ожидал увидеть… как вдребезги бьется бесценная ваза. И все, что дорого и любимо – захлебывается кровью? Похоже, ты еще тот романтик, и исключительно из собственной глупости начал читать Лао-цзы.

глава 1.

Придя в чужую землю бесполезно искать знакомые вещи.

Ван Юань и Думарина – осторожная лань, рассматривающая мир из-за кустов, отказались от приглашения ильхана остаться в его вотчине, дарованной ему верховным каганом Монгольской империи Хубилаем, добытой, однако, своим мечом и большими трудами. И от золота Багдада, залитого кровью аббасидов, а также слезами и потом многих предшествующих поколений, – их двоих, под звездным покрывалом степи, захватил разъезд кэшиктенов и доставил прямо пред ясные очи хана Хулагу. А тот, в свою очередь, не спешил их отпускать.

– Может, ты считаешь, что мне нужно золото Багдада? Ошибаешься. Мне достаточно и серебра.

Хан Хулагу как обычно полулежал на белой кошме и попивал свой любимый напиток – черный чай местного производства. – У меня вот, небо под рукой, где каждая звезда на своем месте – не носится по степи как угорелая, и не бросается с головой в бездну, – запомни, я уверен в каждой!

Хан изящным движением руки показал в сторону черного проема – большого панорамного окна, под которым на высоком помосте располагалось его ложе. – В своем дворце я устроил место для наблюдений – обсерваторию, и скажу тебе, это увлекательнейшее дело, постигать тайны звездного неба.

– Небо везде одно и то же, в степи оно даже ближе. И в поймах больших рек им можно наслаждаться вдоволь, – произнес Ван Юань, – утолять жажду, пить, словно воду и верить. После всего, что осталось… – когда совсем ничего не осталось – мне дороги и эти крохи. Я не стал совершенным и не смог умереть, войти в Царство Небесное как Китбуги или Наргиз. А какое может быть утешение не получившим пропуск в Рай? Только Небо – оно безучастно к отверженным и милостиво к глупцам. И я хочу уйти подальше, чтобы ничего не напоминало мне об утраченной вере и не теребило раны души.

– Согласен, – невесело улыбнулся хан Хулагу, кивая головой. – Ты всё ещё не можешь смириться.

Он тяжело и грузно вздохнул. – Да, меня тоже щемит здесь, – хан ударил себя кулаком в грудь, – я лишь искал сочувствия… Понимаешь, мы часто смотрим с женой друг другу в глаза и ничего не находим. И при этом чувствуем величайшую милость, – как такое может быть! Эта кровь легла вечным проклятьем. До звезд рукой подать, но и они безучастны. В этом я вижу Путь – раз ничего нельзя взять из мира, какой смысл кровить тем, что потерял? В мире есть много религий, но та, что дает забвение – самая милосердная. Если человеку недостанет мужества, и если он не найдет свою золотую середину, его выжжет огонь страстей.

– Вы, как всегда, говорите о Будде, уважаемый ильхан?

– Я говорю о снисхождении; по крайней мере, предать мир не так страшно как предать Бога. Прошел слух, хан Хубилай набирает себе воинов из урусов и аланов – крещенных, и еще не выменявших свою веру на золото. Но мы знаем о пренебрежении крестоносцев ко всему, что не звенит и не сверкает, что нельзя обналичить и превратить в звонкую монету. Сомневаюсь, что этим варварам будет достаточно сырой глины и бамбука.

– Я уже не мечтаю о большем, – Ван Юань тоже вздохнул. – Но и жить воспоминаниями выше моих сил.

– Ну, как знаешь, – развел руками дядя Хулагу. – А то бы остался, ты мне словно племянник. И мы бы славно посидели, рассматривая эти звезды подробно, каждую по очереди… пока они не рухнут, да и весь мир вместе с ними заодно.

Хан махнул рукой и рассмеялся смехом здорового человека, которому это здоровье не в радость.

Ставка ильхана располагалась на холме Талеб, – дар Тенгри, власть Вечного Неба над всем, что плелось и плодилось в долинах Мераге, столице Хулагу. В открытое окно струилось это самое вечное ночное небо – распахнутое настежь, и оттого лишенное границ… особенно, когда этим звездам не за что зацепиться в душе. Зачем же нужна такая власть?

Но неожиданно резко Ван Юань почувствовал глубину, лежащую внизу – чужие пространства наполненные содержанием; нет, не здесь, а там где в духе остался смысл, "где пустота, доведенная до крайнего предела, превращается в величайший покой", где даже маленький человек, без претензий на Истину может пить эту вечность и чувствовать жизнь. Неужели есть такая земля? Внезапное открытие ошеломило потерянную душу, и чувства и плоть. Он вспомнил о Думарине, – чем только жила его половинка? Возможно, она видела как раз эти земли, и знала наверняка, что он в них будет счастлив.

– Снова поверить мечте, еще раз ошибиться?..

Хан Хулагу скорчил кислую гримасу. – И чем ты оплачешь потери, если даже слез уже не осталось?

Они посмотрели за окно, – любимые звезды ильхана бледнели, где-то там далеко забрезжил рассвет. И Ван Юань замер на грани, не найдя что ответить. Похоже, прав хан Хулагу, он еще не смирился.

Да и зачем искать, если всё под рукой. Предвозвещая новый день, на колокольне рядом с дворцом Докуз-хатун ударил колокол. Раз, второй, третий… И понеслись переливы, словно жаворонки затрепетали в душе. А где-то застрекотала сорока-трещотка, созывая христиан на молитву, – богослужения проводились ежедневно в большой юрте на главной площади, согласно монгольской кочевой традиции. Ведь нет ничего постоянного в мире… и словно патриарх Авраам, Хулагу отдавал предпочтенье походным шатрам, хотя каждый день в его государстве строились новые церкви; на поклон к могущественному ильхану, покровительствующему христианам Востока, приходили священники и монахи со всех уголков империи. И что же? Хан, ожидающий пришествия Будды Майтрейи, принимал христиан как братьев, не позволял им даже преклонять пред ним колени, зная, что христиане не поклоняются твари, а только единому Богу. За это хан получал Святое благословение и молитвы о здравии – мог ночь напролет разговаривать с Небом, крепко махать мечом и день скакать без устали. Сам лично изгнал Золотую Орду из предгорий Кавказа. Чего еще желать?

Лишь изредка вспоминался Великий Поход, и грусть омрачала чело – монголы не вошли в Рай, в который верили безоговорочно, – так и не достигли Иерусалима. Неужели Небо отвергло эти неумелые души?.. По горячности их простой детской веры реки обращались вспять, горы рушились у них на пути, но последняя так и не двинулась с места. Это была гора Мориа. Хан вздыхал, своим утонченным умом понимая, что с ней все непросто… Но зачем искать ответы на вопросы, от которых тебе может стать только хуже? Поэтому хан решил отложить всё до лучших времен, не спеша, попивая свой чай – Майтрейя придет и разрешит все проблемы.

– Ну, если ты принять решение искать иной, свой Путь… – хан смерил Ван Юаня с ног до головы, – есть тут у меня люди, купцы и монахи, желающие пробраться в ставку хана Хубилая. И мне до конца неясны их намерения. Может они – подосланные убийцы, хотя и выдают себя за христиан. Понимаешь, в таком случае мне нужен человек…

– Отчего же, отлично понимаю. Но разве вы, уважаемый хан, не умеете читать в сердцах? – с иронией спросил Ван Юань. – Наргиз говорила, что вам даже известны помыслы птиц и зверей. Я всегда чувствовал себя неловко в вашем присутствии, смущался тем, что приставлен верховным каганом шпионить за вами… Особенно когда вы, "дядя", на мне останавливали взгляд. Но это был приказ и я ничего, сверх того, не желал. А вы прекрасно знали обо всем. Разве не так?

– Да, у тебя была возможность убить меня сто раз на дню. Но, в конечном счете, я доверился брату Хубилаю, Небу и тебе.

Хан вздохнул. – Надеюсь, ты уже в курсе, что произошло между Хубилаем и Арикбоги. И после всех предательств нашего меньшего любимца, брат его простил.

Хан, в который раз, глянул на Ван Юаня, словно на родного – прямо в душу. – Видишь ли, я знаю и всегда знал, что ты ищешь… не моей смерти. Как и наш старший брат Хубилай, даровавший мне ильханство. И даже если с тебя живьем будут снимать кожу или, наоборот, насыплют мешок золота – ты не воздвигнешь пяту на своего хана. А с другими не так. Человек словно змея – жалит, сам того не желая, ибо внутренняя его сущность полна яда, а он об этом даже не догадывается.

– А что, разве у меня другая внутренняя сущность, уважаемый хан? – пошел на откровенность "племянник".

Ему и самому давно хотелось узнать о себе правду. По крайней мере, Ван Юань не ведал до конца, что его томило, – помимо предательства Царства Небесного, как он полагал.

– Что-то непонятно с тобой, – многозначительно ответил хан, снова смерив его взглядом с головы до ног. – Каждый из нас носит мамлюков в себе, но не всем мамлюкам Небо развязывает руки. В тебе недостаточно дерзости, например, как в Наргиз, и этим Небо хранит тебя от больших злодеяний. Возможно, сейчас тебе самому неприятна твоя нерешительность, но идя длинным путем со временем можно достичь великого смирения. Хотя, как я заметил, Путь тебе в тягость. Кто-то идет коротким Путем – такой опасен, но честен; другой не знает куда идет, он безобиден, но глуп и этим опасен; третий, вообще, ни к чему не стремиться, – подтолкни такого, и он свалится в яму, подай ему кусок хлеба, и он отхватит тебе руку. Никто не знает, как будет действовать в той или иной ситуации, сможет он убить или нет. Есть убийцы, а есть наемники убийц – тот, кто предал надежду и веру внутри себя и предает ежечасно… Многие, в результате стечения обстоятельств потеряли живую веру, подменив ее ложью мира. Они, словно наемники, убивают за деньги.

 

Говоря так, хан Хулагу стал загибать пальцы на руке. Потом остановился, наведя указательный палец на Ван Юаня. – Но ты – смиренный и гордый; тебе нравиться мир, но ты не желаешь менять его на Небо, на мечту. Странный ты человек… возможно – избранный для какой-то особой цели. Потому и несчастный – сто бед тебя ждет. И ты не убийца. Единственного, кого ты сможешь прикончить, это себя самого. Но я сомневаюсь, что Небо позволит тебе это сделать.

Ван Юань наблюдал удивительные вещи. Ходили слухи, что хан Хулагу иногда бывает как бы ни в себе и беседует с кем-то невидимым – может говорить странные вещи и предсказывать будущее, как и его племянница Наргиз. По крайней мере, в сложных ситуациях он всегда выбирал единоверное решение, и без сомнений, в этом ему помогало Небо. А еще советы матери-христианки, о которой он любил вспоминать. "Я покровительствую христианам, и это доказывает, что Господь склонился на мою сторону", – часто говорил хан, рассеивая сомнения и домыслы многих. Непонятно было только одно: почему хан Хулагу со дня на день ожидал прихода Будды Майтрейи?

– Раз вы так разбираетесь в людях, не проще им сразу отрубить голову, да и мою бесполезную, заодно, – пошутил Ван Юань насчет купцов.

Возможно, хан Хулагу, ввиду его странностей, был единственным в империи ханом, с которым можно было говорить напрямую, шутить и знать, что тебе ничего не грозит. Вдобавок, хан любил советоваться и выслушивать чужие мнения, любил различные взгляды на вещи, и этот неподдельный интерес, а еще доверительная искренность большого человека, подкупали.

– Я хан, но все же, еще не Сын Неба, – засмеялся "дядя" намекая на своего брата Хубилая, принявшего в Поднебесной этот титул.

– Тогда пусть верховный каган их рассудит.

– Вот и я о том же. Но все же, кто-то ведь должен за ними присмотреть. Тот, кому я могу доверять как себе. Эти монахи мне о своей вере все уши прожужжали. А, на мой взгляд, им и их вере недостает искренности. И все, что интересует прохвостов, так это сокровища Багдада, припрятанные мною на озере Урмия, да еще душа моего брата-кагана. Интересно, каким образом они будут пытаться склонить Хубилая на свою сторону?

– Тогда зачем подвергать верховного хана опасности?

– Самая большая опасность кроется в нас самих, и только от нас зависит, какой мы сделаем выбор. Ну и ты со своей стороны присмотри, если что.

– Рука не дрогнет, мне хан Хубилай как отец, – твердо сказал Ван Юань, невзирая на мнение ильхана, что он не убийца.

– Вот и договорились.

Хан радостно потер руки. – Завтра у меня во дворце намечается праздник, я тут себе еще одну жену присмотрел. Приходи со своей Думариной, я и на нее погляжу… Ведь пока ты мой гость, будешь мне другом и шафером.

Хан с удовольствием погладил ладонями свой круглый живот и хитро подмигнул Ван Юаню. И это можно было понимать по-разному, в том числе и как предсказание – намек на беременность его спутницы. Странный был все-таки этот хан Хулагу.

Как же случилось так, что очень любящая своего хана, ревнивая и властная Докуз-Хатун позволила Хулагу взять себе молодую жену? Она ведь не желала делить его даже с Олджей-хатун, единственной старшей женой, сопровождавшей хана в ближневосточном походе. Остальных всех жен и наложниц ильхана, по приказу Докуз-хатун оставили в монгольской степи.

Несмотря на запреты Докуз-хатун, ее строгой морали, ильхан слыл большим дамским угодником, любящим созерцать десять тысяч вещей – мир и его красоту, по-особенному остро проявленную в женщине. Возможно, именно поэтому хан Хулагу не спешил креститься, как обещал… – ведь Иерусалим еще не взят, а следовательно, есть еще время подумать и пожить в свое удовольствие. К тому же, сирийские христиане и так почитали хана святым, вместе с его добродетельной супругой Докуз-Хатун, водрузившими святой крест в многовековой столице аббасидов Багдаде. Возникшее противоречие нужно было как-то разрешить… Докуз-хатун позаботилась об этом весьма оригинально – она предложила хану взять в жены свою племянницу Тукити-хатун, ревностно воспитанную в христианской вере. И в такой способ "дожать" своего медлительного супруга.

Ван Юаня тяготило невольное гостеприимство хана Хулагу, он себя чувствовал лишним на чужом празднике, – хотя здесь и предлагали много яств, все они ему казались безвкусными. Так бывает, когда человек уже сделал выбор – результат многотрудной борьбы и самоотречения, а обстоятельства склоняют его снова окунуться в бездну сомнений. Почувствовав лишь на миг иные возможности, его душа теперь стремилась побыстрее освободиться от родственных уз – обязанностей, связывающих ее по рукам и ногам; глядя на бесполезные брачные хлопоты, он не находил для себя утешений, и нечему было радоваться другу жениха, когда невеста так безыскусна в любви. Но кто может заявить об этом во всеуслышание?

Помнится, он заходил в церковь, когда был в ставке Батыя… – и взгляд Богородицы обещал ему милости неизведанные, однако прочувствованные до таких тайников души, о которых можно только мечтать. Во время беседы с ханом Хулагу, получив лишь на миг подтверждение, – он готов был бежать на край света, искать свой потерянный Рай.

– Не каждый ключ открывает заветную дверцу; часто бывает так, что и ларец под рукой, а открыть его нечем, – произнесла Думарина, глядя, как он одевает присланные ханом Хулагу прекрасные брачные одежды и хмурит чело. – Главное, важно знать, что сокровища – они есть, только под спудом, и просто ждут своего часа, места и мастера. Тогда и жить веселей.

– Ты что меня дразнишь, проказница? – произнес Ван Юань, помахав пальцем "беседующей с Ангелами" и почувствовав как, словно из пепла, в душе восстает сожженная вера и надежда.

Бывает и так: нехитрое женское дело иной раз возвращает в опаленное сердце утраченную милость Небес.

глава 2.

"Святой муж говорит, что получивший удел сделается господином; принимающий на себя несчастье страны, сделается царем её".

Лао-цзы

Как тучны стада, над которыми ты поставлен пастырем, как обширны степи, где ты – господин; но "Небесное Дао похоже на человека натягивающего тетиву на лук: высокий поднимает лук вверх, а низкий поднимает лишь взор".

Жизнь это праздник, – когда одни едят, пьют и гуляют, и без тени сомнений уверены, что именно в такой способ угождают создавшему их Творцу, другие пользуются их невежеством и не брезгуют ничем в достижении своих целей. Хотя, по правде сказать, цели уже достигнуты: всё, что необходимо – закатить пир горой; для одних это праздник, для других – пир во время чумы. Остается лишь удивляться изощренности порока, и Божественному милосердию над всем этим разгулом страстей.

Свадьба состоялась со всем блеском и размахом подобающим любимому внуку Чингисхана – непривычная, однако для христиан, которым полагалась лишь одна-единственная жена. Но для благого дела – освобождения Святой земли от неверных и возвращения Иерусалима, духовенство, благословившее брак, решило пренебречь сущей мелочью. Да и кто может запретить ильхану, которому по ясе полагалось иметь много жен… ввести в свою юрту красавицу, – вся их надежда теперь была на молодость, красоту и разум Тукити-хатун, ревностную христианку, воспитанную в строгости и благочестии. А если она сумеет уговорить своего мужа, хитроумного Хулагу принять крещение, – считай, дело сделано. Ведь креститься он обещал непременно в Иерусалиме. Тут же упоминалось о Соломоне, имеющем семьсот жен и премудрость от Бога, а Хулагу мог соперничать мудростью даже с этим библейским царем. И это был общеизвестный факт.

На свадьбу прибыло много гостей, и удивительно, даже посольство от Берке – хана Золотой Орды, с подношениями достойными самого Соломона. Правда, у ильхана догадывались, что послы прибыли требовать обратно спорные земли – плодородную Ширванскую долину, из которой Хулагу изгнал пред этим золотоординцев.

– За ними нужен глаз да глаз, – произнес хан Хулагу на ухо Ван Юаню во время брачной церемонии.

И тому поневоле пришлось приступить к своим прямым обязанностям, положенным ему еще ханом Мунке – хранить жизнь Хулагу и заботиться о его окружение.

Перспектива убраться подальше от всего, что так тяготило измученную душу, сразу воспарила, словно синяя птица, в прекрасную и недосягаемую даль.

– И за этими тоже, – показал хан глазами на купцов в богатых одеждах из сафьяна и бархата, существенно отличающихся от расшитых золотом и серебром халатов степняков.

– С ними проще, – произнес Ван Юань,– черные как вороны они хорошо заметны в толпе. А что делать с посольством Берке? Они смешались с нашими воинами и теперь не понять, где свои, где чужие.

– Нужно за каждым прикрепить соглядатая, – подсказал ильхан. – Найди словоохотливых воинов, могущих выпить ведро архи, и пусть опекают гостей, да так, чтоб к утру уже никто не смог пошевелиться. И что я должен тебе разъяснять твои обязанности? Приступай к ним немедля!

– Но уважаемый хан, мы с Думариной желали побыстрее уехать, – было заикнулся Ван Юань

– Потом, – только и махнул рукой хан Хулагу. – Кстати, где твоя образованная сирийская жена? Мне необходим толмачь, я хочу знать, о чем меж собой разговаривают купцы и монахи.

– Вам и об этом известно? – лишь удивился новоявленный командир ханского кэшика.

– А ты как думал?.. И о том, что она служила ключницей у отца Бейбарса, казнившего моего верного нойона Китбуги.

– Ну, тогда вы, уважаемый хан, должны знать, как мы спаслись из горящего дома? – не нашел более веских оправданий Ван Юань.

– Знаю, вас спасло Небо, – просто ответил хан Хулагу, и сморщил губы, словно для поцелуя.

– Вы же нас специально выследили в степи, не правда ли?! – хлопнул себя ладонью по лбу Ван Юань.

– Мне не с кем было беседовать о далекой родине твоих предков – земле тысячи Будд, – произнес самодовольно ильхан.

– Разве?.. Я тут повстречал своих учителей – они могут беседовать сутками обо всем на свете.

– Вижу, ты не промах… Снился мне недавеча сон, – хан перешел на шепот. – Помнишь, пирушку у Колы-вана. Опившись вина, я видел тогда видение – женщину-Будду, императрицу. Она отвечала мне на много вопросов и промеж прочего сказала пару слов о тебе.

– Что же такого могла знать обо мне незнакомая баба, пускай и Будда? Я с ними – ни-ни.

– Когда ты вошел в горницу, шатаясь… она сказала: "Держи его возле себя, этот нукер дважды спасет тебе жизнь".

– Разве мало с нами случается неприятностей на войне, особенно в бою. Кто это может посчитать?

– Дело в том, – помедлил хан, разглядывая в упор лицо своего ангела-хранителя, – что это была Будда-Майтрейя, так она себя называла. И точно указала, что случай произойдет на моей свадьбе. Представь, я тогда и не думал жениться, разве только поджениться на ночь, с одной из Колы-вановых дочек-красавиц. Но его сонное зелье свалило нас всех…

Хан вздохнул. – И вот, так все закрутилось. Эта свадьба, а тебя рядом нет.

– А когда же второй раз я должен спасти вам жизнь, уважаемый хан. Вы ведь упомянули, – дважды, или Будда-Майтрейя… – не её ли прихода вы ждете?

– Да, она обещала снова прийти.

Хан зачесал макушку. – Полагаю, первый был у Колы-вана. Будда так и сказала: "Берегись женщин хан, особенно на свадьбах". Поверь, я люблю женщин и уже мог жениться тысячу раз, невзирая на предостережение Будды-Майтрейи и ревность Докуз-хатун. Но тебя нет под рукой. Мои воины искали вас по всей Сирии и даже в Египте.

– Ах, вот как… все непросто, – только и вздохнул в ответ Ван Юань.

Он тут же послал за Думариной; она пришла из покоев Докуз-хатун, где проводила теперь все свободное время в душеполезных беседах с властной хозяйкой Мераге.

– Эти "вороны" называют Хулагу "главным чёртом", остальных схизматиками и еретиками, и ждут не дождутся, когда Берке вырежет весь ваш улус, – выдала первую партию информации умная сирийская женщина.

– Что ты такое несешь? – возмутился Ван Юань, не желая переводить сказанное хану Хулагу.

А тот удивленными круглыми глазами уже смотрел ему прямо в рот.

– Да, когда они смотрят на нашего хана, у них улыбка не сходит с лица – лиц, более умиленных, я в природе не встречал. По крайней мере, из наших грубых и невежественных аратов никто так не обращает взор к Небу.

 

– Образованности им не занимать, но это коварный разум, – кротко ответила "беседующая с Ангелами".

– Ты ведь еще даже не слышала, о чем они говорят меж собой! – не унимался Ван Юань – Неужели можно судить о людях исходя лишь из собственного мнения? А… Я понимаю, у мамлюков, где ты служила, было свое предвзятое отношение к крестоносцам.

– Тебе что, нравятся их вычурные черные одежды? – насмешливо спросила жена. – Ведь ты сам из "воронов". Не спорю, это новое веяние в моде. А мамлюки, кстати, неплохо разбирались в вещах.

У меня есть сведения, что послы Берке привезли письмо для этих купцов, от их же собратьев, которые давно уже чешут Берке на уши, как эти нашему хану Хулагу. Вчера случайно узнала…

– Вы еще долго будете издеваться над человеческой речью, и своим ханом в том числе? – не выдержал хан Хулагу, ведь Вань Юань разговаривал со своей женой на языке ее праотца Нахора.

– Ей известно о пренебрежительном отношении купцов к ее сирийской вере… да и этому благочестивому собранию заодно. А монголов они вообще называют бурханами.

– Я это знаю и так, – недовольно хмыкнул ильхан. – Всё то время, что монахи находятся здесь, они убеждают меня принять их истинную латинскую веру – говорят о великих благах, которые мне откроет Небо впоследствии – наука, культура, цивилизация. Одна сферика и геометрия чего стоит? И покровительство папы – с этим доводом трудно не согласиться, – в этой части Вселенной папа решает вопросы мира и войны, может объявить новый крестовый поход против еретиков, и с нас полетят ошметки.

Хан Хулагу хитро посмотрел на собеседников.

– Ну, и?..

– Я им ответил, что у меня уже есть такой покровитель – Сын Неба, хан Хубилай. Конечно, они сразу захотели посетить ставку верховного кагана, о чем я тебе толковал ранее.

– Вот и прекрасно. Давайте отравим их ставку хана Хубилая. Пусть докажут на деле, чего стоит их вера.

– Ты хитришь, однако… желая поскорее уехать.

Хан посмотрел пронизывающе на своего охранителя, но потом перевел взгляд на Думарину и тут же сменил гнев на милость. – Ну, это понятно, такое себе свадебное путешествие. Но ведь я тоже хочу насладиться этой брачной ночью и дожить до утра. О чем ещё они говорят?

– Думарина видела, как люди хана Берке передали им послание из Золотой орды. Это попахивает заговором.

– Что в послании?

– Не знаю; первым делом следует их обыскать!

– Погоди, – остановил хан Ван Юаня, который уже отдавал приказание своим кэшиктенам. – Главное, не спугнуть крупную рыбу. Нам тоже нужны "свои" люди в Сарай-Бату. Ведь таким образом мы можем наладить с ними сотрудничество. И золота у меня предостаточно, а купцов оно интересует в первую очередь. А не поможет, ты пообещаешь, что отвезешь их к Хубилаю – пусть они сперва попробуют убедить моего ученого брата принять покровительство папы.

Хан Хулагу рассмеялся вполголоса. – Но хан Берке важнее и опаснее.

– Купцы опасны не менее, – произнесла Думарина по-монгольски, и у хана, как и в Ван Юаня отвисла челюсть.

– А как вы думали я беседовала все это время с многоуважаемой Докуз-хатун?

– Я знаю, как склонить купцов на свою сторону, – произнес хан, лишь вздохнув, – и дело вовсе не в золоте. Нам необходимо уличить их в сговоре с золотоординцами – тех казнить, а этих помиловать. Но напугать до полусмерти.

Он выразительно глянул на Думарину – И ты женщина, должна нам в этом помочь.

– Неужели хан желает, чтобы я выступила в этой игре переговорщиком от лица мамлюков? – спросила бывшая ключница емира Ала ад-Дин Айтегин аль-Бундукдар.

– Вот видишь, твоя жена уже в курсе всех политических интриг.

Хулагу заговорщицки подмигнул Ван Юаню. – Учись каракитай.

– Я не каракитай.

– Это неважно. Хан Берке ведет переговоры с булгарским ханом Константином и византийским императором Михаилом об объединении их с мамлюками, таким образом готовиться мощный удар нам в спину. Правда, мне Никейский деспот обещал не допустить союза мамлюков и Золотой Орды, не пропускать их послов и караваны из Египта, но я не уверен, что весилевск Михаил выдержит натиск и "железные" доводы Берке. Ведь, после возврата Константинополя, он серьезно нуждается в средствах на восстановление разрушенного города и защиты его от латинян – только представь себе, нанимает монгольских воинов Берке за наше золото, которое я ему посылаю.

Хан изобразил на лице крайнее недоумение. – Мы должны прекратить подобную практику и помешать планам Берке. И здесь нам лучшие союзники – венецианские купцы, которые желают захватить рынки Константинополя, Азии – весь Шелковый путь, и даже проникнуть за Великую стену. Так поможем им в этом… Услуга за услугу.

– О Небо, эта политика мне ненавистна, – взмолился Ван Юань.

– Да это политика,– согласился хан, – Возможно, тебе стоит ею заняться и отойти от угрызений собственной души и плоти – угрызений совести, в конечном счете.

– Я лишь желал поскорее уехать на родину своих предков, – заныл Ван Юань. – С купцами или без.

– Всему свое время, – многозначительно ответил хан. – Ты уедешь тогда, когда на это будет согласие Неба.

глава 3.

"Кто увлекается, тот терпит большой убыток".

Лао-цзы.

Святой муж различает милость и лесть, хотя та и другая обильно помазуют чувства, но познать разницу может только освободившийся от страстей. Или, когда недоверие к чудовищной лести человеку внушит само Небо. Но здесь разум требует доказательств, выдвигая тысячи доводов в защиту лести, ибо сам постоянно льстит себе и ежечасно требует от окружающих тому подтверждения. Мягкость, доступность и снятие всяких ограничений – вот признаки "истинной" лести, и даже сострадание к погибающим – ворон ворону глаз не выклюет; другое дело, когда требуется разделить власть. Тут лесть показывает свою истинную сущность – звериный оскал – рвет без жалости, и уже не смотрит с умиление и не прощает простые человеческие слабости. Ибо лесть очень остро чувствует момент, когда она отпадает от сосцов матери – тщеславия, и буквально зубами цепляется за любую возможность удержаться на плаву. Обеспечить себе устойчивое положение в мире и неприкасаемость, вот главная задача лести, за которую человек, болеющий этим недугом, согласен даже сторговать свою бессмертную душу. Но где начало падения? Кто ответит?..

Ночь была тихой и благожелательной, и в этом опытное сердце, привыкшее к постоянным скорбям, уже чувствовало подвох – любимое коварство лести. Ведь только настоящие труженики понимают: для того чтобы навести в доме порядок необходимо перебрать десять тысяч вещей и выбросить горы мусора. А если ни с того ни с сего окружающий мир вдруг становится подозрительно податлив – жди непременно беды. Конечно, многое в государстве зависит от правителя – "когда святой муж будет управлять страною, то злой дух перестанет быть богом. Это, впрочем, не значит, что злой дух перестанет быть таковым, но люди не будут терпеть от него вреда". Но кто может заявить о себе, что он уже достиг меры святых, ведь даже нравственность святого мужа совершенствуется с течением времени. И вот, хотя Хулагу и желал блага своему народу, не все его страсти хотели того же, особенно по части женщин, – нет да нет, глаз упирался в упругие формы чей-то жены или пассии, и Хулагу отмечал, что неплохо было бы иметь эту вещь у себя под рукой. Враг не дремлет. Ведь даже великий царь Давид согрешил… А что уже говорить о монгольском хане, которому по яссе полагался гарем. Обнаружив, что Думарина обладает незаурядным умом и проницательностью, а также длинными пальцами, осиной талией и формами в раза два превосходящими формы монгольских хатун, ибо сирийские женщины унаследовали внешность от Сарры, а характером и грацией были подобны львицам – ну, нравились хану Хулагу властные женщины, – ильхан решил про себя, что такой дар судьбы, это слишком много для его джигуна. Другое дело, он – владыка несметных сокровищ Багдада; да и политика в регионе требовала компетентных специалистов и обворожительных секретарей. И ничего страшного не случиться, если вдруг, в стычке с предательски острым кинжалом Берке, случайно погибнет его верный нукер – и тем самым спасет своему хану жизнь.


Издательство:
Автор
Поделиться: