# Дети грядущей ночи

Олег Сухамера

Остросюжетный роман-сага. Семейная история трех братьев, побывавших по разные стороны исторических баррикад. Духовные метания героев, живущих на сломе эпох, формирование личностей, крушение надежд, становление характеров, любовь, предательство, самопожертвование и множество приключений героев не оставят вас равнодушными. Действие книги происходит в наиболее зыбкие моменты истории России, охватывая период от начала двадцатого века до начала Великой Отечественной.(В оформлении обложки использовано оригинальное фото из семейного архива автора).

«И он сказал мне: я пришел показать тебе время грядущей ночи.»

(Третья книга Ездры, глава шестая, тридцатый стих)


Все события, герои, сюжеты книги вымышлены. Любые совпадения случайны и не основаны на реальных фактах. Роман является плодом фантазии и не претендует на историческую достоверность. Действия, мораль и оценки героев могут не совпадать с позицией автора.

## Часть первая. Маруты

### Глава первая. Мишка. (1942)

Двое невзрачных мужичков, похожих на сморщенные грибы в своих одинаковых серых плащах, курсировали вдоль улицы и усиленно делали вид, что им нет никакого дела до денди средних лет, несущего саквояж к помпезному входу гостиницы «Москва».

Человек шел уверенным шагом, не глядя по сторонам. Но грибы – сотрудники известной службы – натасканным взором быстро определили, что столичный гость одолеваем некими не очень приятными для него мыслями:

«Время тяжкое, война, народ перебивается с корки на воду, кругом цензура, и сексот сексотом погоняет. Транспорт ходит через пень-колоду, настроение нулевое, как хер у карлика: шутка ли дело – враг у ворот. А тут придумали. Юбилей народного писателя им подавай, тоже мне событие! Еще б на бал пригласили клоуном, сволочи. И попробуй, откажись. Не только пальцы в дверь засунут, а чего пониже».

Несмотря на внешнюю уверенность, Михаил шел к парадному входу, как на прием к проктологу: не хочется, а надо. Мимоходом, скорее, по привычке, чем из интереса, заметил маячившие поодаль мутные личности. Не дремлет Родина родная. Черт, юбилей, придумали же. Зачем? Чего ради? Война, трупами наших пацанов все завалено, а я – такой весь народный – тянусь в гостиницу «Москва». Пусть не по своей воле, но топаю же, приехал, так и напишите в отчете, уроды…

Понимая, что, будучи одет по западной моде, уж слишком вызывающе хорошо, почти как шпион из плохой киноленты, Михаил, тем не менее, не смутился под пронзительным взглядом бывалого сотрудника, показал паспорт администратору, кивнул в ответ на благосклонный разрешительный жест, и весь в своих мыслях потащил пожитки к лифту.

Не просто так, а с самого кремлевского верха была команда прибыть народному писателю БССР Михаилу Вашкевичу, дядьке Михалу, из далекого эвакуационного Свердловска в Москву. Все было обставлено официально: правительственная телеграмма, в ней – предельно сухо «явиться для организации юбилейных торжеств».

Думал ли Мишка Вашкевич, перебродский пацан, родившийся в Польше при царе-батюшке, сын революции и смутного времени, что вывезет его кривая в писатели, и не рядовые, а самые что ни на есть передовики пера и пишущей машинки.

«Спасибо, как говорится, партии и правительству. Оценили, наградили, вот вызвали, суки…Что б его, этот юбилей. И сорок лет вроде как не празднуют: плохая примета. Но время и власть такие, что не подчинишься, попадешь в опалу, а то и чего похуже, гады, придумают. Довелось попробовать и этого хлеба, объясняли больно доходчиво, еще в тридцать седьмом. Хорошо, хоть подселили в гостиницу к товарищу по писательскому цеху. Тадеуш – земляк-белорус, будет с кем перекинуться парой слов и рюмку опрокинуть».

Узнав о приезде именитого гостя, на огонек заглянули коллеги – поэты, Винцент и Пятрусь. Получилась «компания не велька, але ж бардзо гжэчна». По такому случаю из недр необъятного саквояжа, заботливо собранного женой Владой, были извлечены пятизвездочный армянский коньяк и банка тушенки в маслянистой бумажной упаковке, точно из каких-то военных стратегических запасов.

Влада так и сказала: «Не жрать! Открывать при явной угрозе голодной смерти. Береги, не ешь, а лучше всего забудь и не вспоминай!» – посмеивался Михаил, ловко вскрывая консерву гостиничным столовым ножом. Тут же пыхтел Винцент, справляясь с тугой коньячной пробкой, исподволь бросая влажные тюленьи взгляды на живого классика.

Был Михаил не велик ростом, поджар и строен, одет франтовато и с претензией: белоснежная шелковая рубашка, синий галстук в горошек по последней довоенной моде, твидовый костюм, сшитый точно по фигуре. Даже туфли были не фабрики «Скороход», а легкие, мягкие, любовно изготовленные мастером из кожи явно не советского производства.

Винцент победил пробку и с прямотой заслуженного придурка советской литературы заметил:

– Буржуй ты, дядька Михал, как тебя советская власть терпит? И вид у тебя классово чуждого элемента. Извини, конечно.

– А я, дружище, не сливаюсь с общим фоном, как некоторые. Мне это не надо, – умный цепкий взгляд с полуулыбкой давал понять, что тема для него не нова и давно набила оскомину. – Мне «народного» не за внешний вид, а как бы за творчество дали. И в лаптях я, Винцент, находился столько, что тебе, рабочему сыну, и снилось. Человеком надо быть. Я, например, стал, вот и выгляжу соответственно – по-человечески…

Пухлое лицо Винцента перекосило от обиды, отчего он стал похож на побитого молью старого спаниеля. Чувствовалось, что хочет дать такой же острый ответ, но на ум приходит одно банальное «сам дурак».

– Ух, ух…Рабочий ты сын! – хлопнул друга по плечу Пятрусь и приторно фальшиво продолжил: – красиво, вроде и не сукин, а подразумевается! Уделал, дядька Михал, уделал!

И тут же с ловкостью умелого демагога тут же перевел тему.

– Коллеги, анекдот по этому случаю. Муж возвращается из командировки, слышит в спальне грохот. Ну, натурально грохот падающего тела, – Пятрусь разыграл сценку в лицах, мастерски меняя тембр голоса и пародируя еврейский выговор.

– Розочка, а и где это у нас так упало?

– Так у шкафе, Мусик.

– А шо там такое было?

– Одежда, Мусик, к чему такие нервы?

– Зая, я не против одежды, а шо ж так громко? – начинает что-то подозревать муж.

– Так у ней Беня запутался!

Винцент отошел от обиды и даже слегка гоготнул, потянувшись к бокалу, Пятрусь жестом остановил его: «Слухай, что далей было! Командировочный наш в шоке, сразу вспотел, хватается за зонтик, визжит, точно то недорезанное порося».

– Роза! А шо какой-то Беня делает у нашем шкафе?! Отвечай немедленно, или я за себе не ручаюсь!

Роза бледнеет. Но тут дверца открывается, из шкафа вылезает здоровенный голый бугай. И так деловито:

– Не орите, товарищ. Эвакуационная комиссия выделила мне два квадрата вашей площади. Вот мы с вашей женой решили, что в шкафу я вас меньше всего буду смущать. Принимайте подселенца.

И чуть ли не обнимается с багровым от такого «счастья» Мусиком:

– Не делайте с меня дурня! Если вы подселенец, то почему у вас промежду ног усе вот дыбом? – показывает рукой на огромное достоинство Бени и едва не плачет. Бугай растерян, смотрит на Розу. Та набирает воздуха поглубже, и выдает:

– Мусик, и шо ты нервничаешь по пустякам? Это он у него так обрадовался новым соседям!

Бедный Мусик облегченно вздыхает, падает на табуретку, вытирает с лысины пот и улыбается:

– Ну, слава Богу, Розочка, а я ж думал, шо это воры!

Все засмеялись, оценив анекдот, которые Пятрусь, кажется, сочинил на лету. Зато обстановка разрядилась самым непринужденным образом.

Хлопнули по первой. Не занюхивали – не «казенка» ж, – оценили букет и аромат тягучего маслянистого напитка. Тут же повторили. После третьей приятное тепло растеклось по телу, и, как водится, пришло время застольных разговоров.

Как ни пытались приятели обсуждать мирные темы, но тяжкая ситуация на фронте все равно становилась главной темой беседы. Когда на столе появилась непонятно откуда взявшаяся третья бутылка, открыто, без полунамеков, заговорили о том, что действительно тревожило. О том, что такого быстрого продвижения германцев не было в истории, что почему-то мы оказались не готовы к войне, что слово должно вселять в народ уверенность в силу и мудрость руководства, и про то, что у писательской среды этой самой уверенности кот наплакал. Тадеуш яростно отверг сомнения Михала по поводу уместности юбилея в такое тяжелое время, и тот почти с ним согласился.

Не выдержал подвыпивший Вицент: свежая новость гвоздем засела в его мозгу.

– Ты извини, дядька Михал, но фашисты в Минске улицу твоей фамилией назвали. Такие вот непонятные дела.

Вашкевич вытянулся, как тугая струна, сжатые в кулак пальцы побелели, губы вытянулись в тонкую прямую линию. Повисла тягостная пауза, в номере повисла звенящая тишина. Все как будто разом протрезвели.

Винцент, осознав, что ляпнул лишнее, быстро сделал вид, что его развезло. Откинулся в кресле, запрокинул голову, полузакрыл выпуклые глаза, всем своим видом давая понять, что ему очень плохо и тянет в сон.

– Говори, – глухой шепот Михаила был настолько страшным, что всем подумалось, что уж лучше бы дядька Михал заорал.

– Да сплетни все. Забыли! – попробовал замять тему Пятрусь, наполняя казенные гостиничные рюмки.

– Говори…

Поняв, что прикинуться мертвым не получится, Вицент охнул и оперся локтями на колени, положив на ладони тяжелую бычью голову.

– Такое дело. Дошли слухи, что немцы переименовали то ли Кирова, то ли Свердлова в улицу Вашкевича. Все! Больше ничего не знаю. Прости, что ляпнул, дядька! Ну, проехали. Прости засранца, зря я это… Давайте выпьем.

Тадеуш, который, как оказалось, тоже был в курсе этой истории, вздохнул и затараторил, неловко пытаясь разрядить ситуацию:

– Да что ты молотишь, дурья башка! Не Вашкевича, а генерала Вашкевича. Батька Булат – тот, что народную республику в Мозыре придумал. Ну, все помнят. Его правительство тогда немцы признали, потому не удивительно, что нынче вспомнили гада. Однофамилец! У нас в Беларуси Вашкевичей, как в Москве Ивановых. Хоть жопой ешь! Какой-то мудило-генералишко – ну, подумаешь, однофамилец нашего народного юбиляра. Разговор яйца выеденного не стоит. Кому надо, разберется! – Тадеуш показал вверх глазами и дробненько захихикал, но тут же осекся под тяжелым взглядом Михаила.

– Нет, не однофамилец. Брат это мой родной Стась. Прозвище Булат к нему в первую мировую приклеилось, вместе с георгиевским бантом. Чтобы больше не возникало вопросов, Сергей Вашкевич – бывший эсеровский боевик, а теперь сами знаете кто – тоже мой брат. Родные мы. Семья. Кровь у нас одна, отца и матери, и дедов наших. И мы друг за друга глотки перегрызем.

Михаил с вызовом окинул взглядом притихших собутыльников.

Посиделки вдруг перестали быть дружескими: так бывает, когда собирается компания скорее коллег, чем товарищей. Повисла тягостная пауза. Пятрусь молча плеснул себе коньяка и меланхолично затянул : «Як вазьму я ружу-кветку, да i пушчу на воду…»

«Ты i плывi ружа-кветка да самага брооду…» – подхватили Тадеуш и Винцент.

Вашкевич закинул ногу на ногу, подпер подбородок холеной ладонью, взгляд его затуманился. Он и сам не ожидал, что медленная, словно спокойно текущая река, мелодия погрузит его в глубину невеселых воспоминаний – туда, где жизнь вдохнула в него душу и повела по тернистому пути ныне признанного творца, а когда-то обычного деревенского босяка Мишки.

* * *

Ивана били долго, с остервенением, уже и кровь перестала пузыриться на посиневших губах, а красивое когда-то лицо превратилось в набухший кусок мяса, но братья Лозовские не унимались: увлеклись, вошли в раж, топтали ногами обидчика, покусившегося на их святое, хозяйское. Лупили Ивана за дело: вот же она, только что срубленная сухая елина. С остервенением втаптывали мужика в мерзлую землю, аж пар стоял над широкими сутулыми спинами. Били резко, умело – с оттяжкой и пыром в живот, потом руками – в месиво головы, не жалея кулачищ, разбивая костяшки пальцев о падающие в снег зубы соседа.

Последыш Ивана крутился под ногами мужиков, пытался хватать их за руки, пока старший из братьев, Митяй, не пнул раздраженно ребенка, как надоевшего щенка. Мишка отлетел на пару метров, больно зарылся носом в намерзший наст, в его груди что-то заклекотало, да так, что не мог продохнуть.

Странно, но поймал себя на дурацкой мысли: вот убьют папку, с кем тогда ехать на воскресную ярмарку, обещал же сахарного красного петушка на палочке, и что теперь? Неужто не будет?

– Не надо! Не надо-о-о-о! Вы чего?! Папка! Папка!

Хотел подняться, но куда там, засел в сугробе плотно. И орал Мишка не столько от страха, сколько от беспомощности, от обиды за несправедливость, тащили они свою хвоину со их земель, черт дернул срезать угол. Не Лозовских эта елина, а их с батяней. Орал Мишка Вашкевич, чувствуя маленьким своим сердцем, что непоправимое вот-вот случится, уже случилось…

Вдруг понял, почуял – всё! И завыл, завизжал как затравленный волчонок, закрыв уши руками, чтобы не оглохнуть от несчастья, заполонившего все вокруг.

Горе хлынуло из горла тонким писком. Казалось, верхушки елей должны были попадать срезанными, а в братьях Лозовских образоваться по аккуратной дырке. Но нет, ничего не произошло.

Брызнувшие слезы замерзли на ресницах, и мир перестал быть отчетливым; видел лишь, как две сутулые фигуры поволокли мокрый куль тела в сторону родового камня – межи между землями Лозовских и Вашкевичей. Последнее, что запомнил Мишка, прежде чем мир потух, – красная полоса крови, тянущаяся по бескрайнему белому полю, полоса крови, испокон веков разделяющая эту землю на своих и чужих. Так буднично, привычно разделившая и маленькую жизнь Мишки на «до» и «после».

* * *

Поп согнулся, пытаясь не расшибить голову о низкий дверной косяк, но все же задел его могучим лбом. Бархатный клобук слетел и покатился на пол.

– От же, етить… – отец Филипп, сам того не желая, выругался, запыхтел и в клубах морозного пара боком втиснулся в полумрак хаты. Кряхтя, поднял свой головной убор, сощурился, привыкая к неяркому свету свечей.

Мишка и Ганна, прятавшиеся на полатях, так и прыснули со смеху. Уж больно отец Филипп в своем желтом, под золото, фартуке смотрелся в их халупе неуместно. Был он точь-в-точь как та яркая заморская птица павлин с заветной жестяной банки из-под чая, где мамка прятала копеечки и серебряный перстень-печатку – ее приданое, память о благородном шляхетском происхождении.

– Мир дому сему! – отец Филипп поклонился, насколько позволял толстый живот, перекрестился на образа в красном углу, тяжко вздохнул, изобразив сострадание: все как положено в тяжкой ситуации. Стоявшие возле покойника подростки Сергей и Стась отошли к стенам, давая проход к телу батьки. Софья вскочила с лавки у гроба, засуетилась, в почтении сложила руки лодочкой на груди. Клюнула по-птичьи в пухлую длань священника, а наперсный крест поцеловала от души, почти страстно, словно ждала чуда воскрешения погибшего мужа. Замерла, сжала страдальчески рот, смиряясь с реальностью, всхлипнула, задохнулась и зашлась в рыданиях, заливая вдовьими слезами могучую грудь батюшки.

– Ну-ну, буде, буде… – смущенно забасил поп, мягко отстраняя голову женщины в черном платке. Он ловко, словно фокусник, извлек из недр рясы коробку с походным набором священнослужителя. Отвинтил крышку от серебряной посудинки со святой водой, сунул кисточку внутрь и щедро окропил покойника и стоящих поодаль братьев. Коренастый Стась лишь поморщился, высокий Сергей едва заметно улыбнулся, как полагается старшему мужику в семье. Мишке и малой Ганне тоже досталось «дождика», они тут же принялись слизывать капельки со щек друг друга: а вдруг они сладкие?

Софья взяла себя в руки, зло зыркнула на малышей, подняла лицо к дощатому потолку, вспомнив о благородном воспитании, широко, истово перекрестилась и села на лавку. Всматривалась в бледное восковое лицо, думая, что оно лишь отдаленно напоминает ее заводного и веселого Ивана.

– Со святыми упокой, со святыми упокой! – доносилось мерное гудение отца Филиппа. Качалось и повизгивало цепями в такт потрескивающим в печи поленьям сочившееся ладаном кадило. Трехлетняя Ганна сладко засопела и задремала, упершись острыми кулачками в спину брата. Мишка в очередной раз справился с острым комком в горле, всхлипнул и сам не заметил, как провалился в беспокойный сон.

Снилось Мишке, что плывут они с батей по широкому перебродскому озеру Набист. Иван мощно работает длинными веслами, мерно скрипят уключины, солнце заливает необъятную водную гладь, а домишки, облепившие берег, становятся все меньше и призрачней – еще чуток, и растворятся в линии водного горизонта. Далеко отплыли, кругом, куда ни глянь, вода. Вдруг батя кладет весла на крутые борта деревянной лодки, смотрит на сына строго и слегка презрительно:

– Что ж ты, Мишка, не сберег меня? Как так? Почему не отбил от Лозовских?

– Дык я пробовал, бать!

– Пробовал он… Плохо, видать. Надо было Серегу со Стасем звать, они б, небось, справились. А ты вот не уберег отца. Не стыдно? Эх, сын…

– Бать, я хотел! Так эти… кони здоровые! Че им я? Мне вон губу разбили, гля! Ты не обижайся, пожалуйста. Мы с Ганкой к тебе на кладбище кажен день бегать будем, посмотришь вот, и Стась, и Серега. Че встал? Поехали что ли дальше?

– Да приплыли мы уже, сынок.

– О как? А удочки где? Не взяли? Какой ты, батя, забывчивый все же. Придется обратно теперь.

– Не придется, Мишка, не придется уж…

Непонятно откуда вдруг подул холодный ветер. Лодку закачало, да так, что Мишке пришлось ухватиться за деревянную лавку-распорку. Древний дедовский човен застонал раненым зверем, захохотали невесть откуда взявшиеся чайки, трухлявая посудина закачалась и просела, впуская в себя ручейки черной воды.

А батя вдруг стал серьезен. Выпрямился, встал во весь свой немаленький рост, раскинул руки навстречу ветру и брызгам и сиганул прямо в студеные волны.

– Ты чего?! Холодно! Папка! Папка-а-а! – в ужасе заорал Мишка.

Но тут утлое суденышко подняло к самому свинцовому небу и медленно-медленно, и от того еще более мучительно, обрушило в глубь реки. Небеса покрылись теменью, и исчезли все звуки. Выбрался из закоулков этой странной тиши давний кошмар: Мишка снова тонул. Мальчик задержал дыхание и даже смог широко открыть глаза и разглядеть в бездонной пучине белеющее тело отца, плавно удаляющееся в бездну. Рванулся было за ним, но увидел, что и не отец это вовсе, а огромная белая рыбина. Она парила над зелеными лохмами водорослей, медленно и важно махала могучими плавниками, словно приглашая Мишку на дно погостить в своем подводном царстве.

– Что, Мишка, опять зассал? Эх, сын… – открывая толстый рот, пробулькала рыбина и, не дождавшись ответа, махнула хвостом и начала величественно удаляться, растворяясь в зеленоватой подводной мгле.

И разрывался Мишка, не зная, то ли плыть вниз за рыбой-батей, то ли рваться наверх, за глотком воздуха. В голове засверкали звездочки, которые складывались в квадраты, закручивались спиралью, по которой его уносило все дальше и дальше, в спасительное царство беспамятства.

… – Пей, пей, сынок… Гляди, Сереж, жар у малого вроде ушел. Лучше ему, слава Богу. Мишаня, мальчик мой, как же так… Грешно, но думала, что Иван и тебя за собой приберет, любимку своего.

Выразительные глаза Софьи повлажнели, прямо на нос Мишке упало пару холодных капель. Мальчик поморщился, оглянулся вокруг. Лежал он в широкой родительской постели, рядом на табуретке – куча пузырьков и пузыречков. Судя по довольным лицам Сереги и Стася, случилось что-то неожиданное и хорошее. Мишка улыбнулся. Братья сразу же захохотали в голос и даже обнялись от избытка чувств – дело невиданное, – всегда ведь только тумкали и штурхали друг дружку, а тут…

– Батю, батю не догнал, – хотел рассказать страшный сон Мишка, но голос его чуть был слышен. Мать заплакала, прижала исхудавшего за болезнь сына к крепкой округлой груди, зашептала щекотно прямо в ухо:

– И молодец, что не догнал. Две недели уж как на погосте кормилец наш. Не смей мне больше. Слышишь? Не смей. Ты тут нужен. Мне! Понял?!

– Понял.

– Не боись, мать. Мы Маруты. Нам любая болячка, что у ксендза – заначка, вроде есть, а никто ее не видел, – влез Стась и покраснел, стесняясь собственной неожиданной многословности.

– Маруты… точно. Маруты – батькина порода, – на красивом даже по шляхетским меркам лице Софьи мелькнула полуулыбка, которая могла означать все что угодно – от презрения до восхищения. Но сейчас чувствовалось, что она гордится этой прилипшей намертво кличке, протянутой семьей Вашкевичей через века.

… Марутой за спиной звали и Ивана, и его отца Петра, и деда Климента. Мишка не знал, откуда такая вроде б обидная погремуха взялась, и даже пытался бороться, доказывая всем, что он никакая он не Марута, а Мишка Вашкевич. До тех пор, пока покойная баба Клава не рассказала, откуда пошло прозвище.

– Вот ты злишься, щанюк, что тебе Марутой кликають. А ты гордись! Марута – то прапрапрабабка моя, царствие ей небесное, она нашему роду корень дала. Красавица была глаз не отвесть, к ей и богатеи сваталися, да. Сам пан Сапега, бають, к ней сватов засылал! Да только не по сердцу они ей были все. Мы, Вашкевичи, коли любим, так всей душой и телом, коли не до спадобы нам, то хоть четвертуй нас, не буде по-ихнему. Характер у нас такой. И плохое от этого имеем, и хорошее. Так вот. По душе ей только Витольд пришелся, это ж парапрапрадед мой. Ох и рыбак был, не нашим окуркам чета! Все мелушки знал, как своих десять пальцев. Когда какая рыба на жор идет, в якой год на якое место, куды по зиме сеть метнуть, чтоб от лещей рвалась, где в якой ручей угорь по весне пойдеть, чтоб бучами перекрыть, что щуке после нереста до сподобы… Да. Умный был, под стать нашей Маруте. Что ж тут удивительного, выбрали друг дружку да и обвенчалися.

Двадцать пять лет душа в душу отжили, восьмерых деток нажили. Жили ладно, что завидовали все: не бывает, чтоб так дружно люди жили, а им удавалося. Умныя люди. Таких нонеча не делають. В той год, лет триста назад, али усе пятьсот? Врать не буду, не знаю я, война большая была, билися шляхтичи наши с русскими князьями с Полацака.

– Э, бабка, как так с русскими? Русские вроде б как наши?

– А ты не перебивай, щанюк! Это в гэтым часе они вроде б как свойския нам люди. Не всегда так было… Слухай лучше, Марута. Билися-билися и уперлися в реку нашу, Храбровку.

– Какую реку? Ручей меж озер! И горазда ты врать, бабуля!

– То ныне так, по тым часе река то была, и королю наступать надо, а моста нету. Тогда Витольд и вызвался, покажу, говорит, вам брод, где надо бревен подстелим, не утопне твое войско, пан король, иди воюй, только местность нашу не разоряй. На том порешили.

Все сладил родич наш, как обещал. Переправу организовал, да так ловко, что король литовский все войско свое прямо в тыл неприятелю и провел. Сеча была большая. Победили оне тогда в битве, ушли с победой. На радостях король нам, Вашкевичам, потомственное шляхетство дал и герб, на яком мост-подкова (на счастье, значить), и меч – воинская слава и доблесть. А на сем месте город заложил, который и доныне Перебродье называется.

– Вот брешешь, ба! Город? Деревня ж…

– То кали было? Тогды города поменьше были, небось. Не перебивай. Не прошло и года, пришли супостаты и вспомнили Витольду про его помощь королю. Зарубили и яго – то полбеды, а вот шестерых сыновей Маруты и Витольда тоже, вот то беда, так беда.

Не пережила такого горя наша Марута. Год пила горькую и не пьянела, только и вставала, чтоб дочку и младшего покормить, выла, як волчица раненая день и ночь. Рубашку, в которой была на похоронах мужа и сынов, не сняла ни разу, и потом, до самой смерти не снимала, стирала, латала, живого места на той рубахе не было, но не сняла, и боль в ее сердце поселилася, что не передать.

Год прошел, все запасы проели, а жить как-то надобно ж. Стала рыбачить замест Витольда, да так удачливо, что люди диву давалися: там, где все одну – две рыбины достануть, там у Маруты полон човен.

Так зауважали ее рыбаки, что выбрали главной в артели. Крутой нрав был у бабы, за словом в карман не лезла, и рука тяжелая оказалась: что не по-ейному, сразу в зубы, и уся бяседа! Дерзкая и умная стала, под стать тогдашнему часу. До смерти к себе ни одного мужика не подпустила, красоту свою до старости сберегла. Да-а-а-а…

А дожила Марута до ста чатырох лет и внуков вырастила, и правнуков поженила. С той самой поры весь ейный и Витольда корень, мы то есть, Марутами и кличуть. Потому как уважение народное и добрую память даже полтыщи лет сгрызть ня могуть! Няма у часу такой силы. Каб не войны ды злыя люди, была б нас целая деревня Марут.

Но тут судьба, не инач: як начали мы гибнуть, так и продолжается. Не было ни одного поколения, чтоб не повоевало. Спокон веку и палили нас, и топили, и секли, и на куски рвали. Место такое проклятое, или что? Мало Марут осталося: ты, щанюк, Ганка, да Сяргей са Стасем.

Знай, щанюк, Марута-то не кличка паганая, а награда от людей. И в Браславе, и в Мёрах все знають, коли кого Марута кличуть, у того жизнь буде, может, и короткая, но яркая. Слово у Маруты – железное, коли сказал, то можашь рэзать яго на куски, палить, топить, але так и буде!

Иди гуляй и на Маруту откликайся, то похвала, а не обида.

… Пришла весна. Уже не так саднило маленькое Мишкино сердце, когда доводилось пройти мимо желтого соснового креста. Получилось, что место для батьки нашлось у самого перекрестка: от древнего кладбища дорога разбегалась в разные стороны, хочешь – на Слободку, хочешь – на Миоры. Не совсем хорошее место для покойника. Нет-нет, да и тревожили покой Ивана Вашкевича проезжие с ярмарки мужички. Что греха таить, особо его не вспоминали, но когда в глаза бросался крест, придерживали лошадь, опрокидывали рюмку-другую в память о хорошем человеке.

Мишка по первости часто бегал проведать отца. Поплакать тайком, зная, что ни мамка, ни братья такой слабости не одобрят. Бегал бы на могилку и дальше, но Софье доложили зоркие соседи. Выговорила поначалу строго (нечего по мертвым долго слезы лить, мокро им на том свете от слез, топнут, задыхаются). А вдругорядь выпорола вожжами. Порола и сама плакала, то ли от жалости к орущему Мишке, то ли от горькой вдовьей доли.

После этой экзекуции спрятался мальчишка на сеновале, глотал слезы от обиды, мечтал, как уйдет из дому, что б все искали и не нашли.

– Попомните у меня! Плакать будете, а нету меня! – шептал про себя Мишка и зло грозил острым кулачком в сторону невидимых родственников. И сам не заметил, как уснул.

Разбудил его тихий разговор. Высунул сверху вихрастую голову: интересно же! В полумраке сарая, у самой загородки с коровой Маней и подсвинком Додей, различил два юношеских силуэта. Только хотел крикнуть: «Серега! Стась! Айда ко мне на сеновал!», но вовремя вспомнил, что он вроде как бы в бегах, и выходить, пока не соскучились все как следует, не стоит: надо выждать время.

– Откупились, гады. В жандармерии малого и слушать не стали. Ясен пень, у Лозовских все там подмаслено, сколько самогона через них течет. Подстеречь, и сзади обухом по темени, – донесся до «беглеца» низкий голос Сергея. – Можно у постоялого двора подождать, каждую пятницу нажираются, бери, гавриков, тепленькими.

– Не пойдет. Поймут же сразу, чьих рук дело, – Стась задумчиво приложил крепкую ладонь к подбородку, отчего вдруг сразу стал похож на покойного отца.

– Кто поймет? Да у Лозовских полгмины врагов! Уроды, а не люди. Жадные твари. Мало кого обидели? Споили всю округу. Тьма таких, у кого руки по гадам чешутся!

– Твое дело. Хочешь в тюрьму, никто не держит. Тут по-умному надо, – Стась что-то азартно зашептал в ухо Сергею.

Мишке страсть как хотелось узнать, как надо по-умному прибить Лозовских, но слышно было плохо. Решил взглянуть и попытаться прочитать по губам, чего такого мудрого придумал Стась. Высунулся почти до самых стропил, да так неловко, что соскользнул по сухому сену прямо под ноги братьям.

– Ты что тут делаешь, Мишка? Подслушиваешь, что ли? – почти не удивился Сергей.

– Да я тут сплю. Это мой сеновал! – Мишка на всякий случай перешел в наступление.

– Твоя тут только грязь под ногтями, – уныло заметил Стась, понимая, что их планы попали под неожиданную угрозу провала.

– Да я и не слышал ничего! – яростно затараторил Мишка. – А что, если этих Лозовских отравить? У мамки яд крысиный есть! Я знаю, где.

– Миша, сейчас я с тобой буду говорить, как со взрослым. Смекаешь? – Сергей ласково приобнял братишку за плечи, чего за ним никогда не водилось.

– Я – могила! Мы, Маруты, из нас слова каленым железом не вытянешь! – Мишка сжал тонкие губы в ниточку, всем своим видом давая понять, что мужик он злой, деловой и серьезный.

– Это ты точно подметил. Мы Маруты. У нас предателей в роду никогда не водилось. Хочешь быть первым? – хитро сощурился Стась.

– Ща в глаз кто-то получит, – набычился Мишка.

– Но-но, потише. Запомни, малой. Мы семья. Мы друг за друга загрызем. И наши враги это знают. Забыли, правда, вот. Но…

– Но мы им напомним, – ярко-голубые глаза Стася вдруг потемнели и стали похожи на предгрозовое перебродское небо.

– Точно! Разбросаем клочки по елочкам! – заулыбался мальчик.

– Подожди. Теперь от тебя, Мишка, зависит, есть у нас время или лучше все забыть. И простить, подставить левую щеку, как нам отец Филипп советует.

– Что еще этим уродам подставить?! Давай так: что бы батька и родичи наши сделали, то и мы! – Мишка чуть не подпрыгнул , чтоб донести свою мысль до рослых братьев.

– Вот и не болтай. Что слышал, забудь. Розгами бить будут, ори, а про наш разговор не вспоминай. Ты ж Марута?

– Я Марута! Это… Землю жрать будем? – поинтересовался Мишка, хотя и так дотумкал, что случайно стал участником очень серьезных взрослых дел.

– Обойдемся. Достаточно твоего слова. Когда все случится, не радуйся и не горюй. А зачешется ляпнуть хоть слово, пойди и урони себе плуг на ногу, полегчает, – Сергей потянул Стася к светлому проему дверей сарая.

– Меня возьмите! Я на стреме могу, серьезно, – тихо прошипел Мишка вслед, так, чтоб услыхали только братья.

Но они лишь отмахнулись, как от назойливой мухи.

* * *

Пан Адам Еленский стоял в гостиной, вглядываясь помутневшим старческим взором в высоченное окно дома. Смотрел бесстрастно, холодно, не ожидая увидеть в ночном мощенном диким камнем дворе ничего нового. По старой кавалерийской привычке облокотился на ногу, небрежно переброшенную через спинку тонетовского стула, курил пахитоску, держа ее неловко между остатками большого и указательного пальца изуродованной руки. Память унесла его далеко назад.

Кажется, только вчера Черныш высекал искры из этих камней под худощавым седоком, будто влитом в седло. Бело-красное полотнище. Запах свободы, пьянящий, заполняющий все нутро без остатка. За столько лет рабства нашлись люди, поднялись, сбросили с себя шелуху испуга и покорности, «яшчэ польска не згинела», «покажем, братья, чья это земля, кто на ней хозяин».

Не знал юный шляхтич Адам, кто такие пан Домбровский и пан Калиновский, но по делам, что закрутились в январе 1863 года, было понятно, что люди дерзкие: не шутка поднять восстание против царя-батюшки. Как можно было отсидеться, когда цвет нации, лучшие из лучших, сбросили ярмо ненавистной веками власти. Еленские никогда не были трусами, пся крэв! Так и сказал матушке Юзефе. Только и видела она сыночка.

Что еще нужно юноше хороших кровей в двадцать лет? Добрый конь, шапка набекрень, пистоль за дедовским слуцким поясом да лихо закрученные усики. Эх! И пошла гулять кривая шляхетская сабля! Порубила немало, потому как хозяин был дерзок и страстен, пули не боялся, лез на рожон, не зная, что такое страх. Так был воспитан. Так хотел жить.

Пан Адам прищурился, едкий дым попал в глаза. Скоро рассвет. Ненавистные бессонные ночи, воспоминания, проклятые думы, чтоб им пусто было…

Весной 64-го разъезд Адама Еленского, обескровленный, без провизии и боеприпасов, был вынужден сдаться в плен. Долго учили русские солдаты, как правильно кричать «слава царю и Отечеству», все пальцы раздробили увесистой кузнечной кувалдой. И по ногам попало, и еще по кое-чему. Прежде, чем впасть в забытье, хорошо запомнил счастливо улыбающуюся добродушную физиономию палача: «Звиняйте, паночку, не плодить вам больше шляхтичей и шляхеточек!» Только и успел подумать: господи, за кого жизнь положил? За этих? Рабы.

– Зачем? Зачем все это?! – заорал, брызгая кровавой слюной прямо в ненавистные лица. – Рабы! Зачем?

В ответ – лишь глумливый хохот. И спасительная темнота…

Пан Адам поиграл желваками, прикурил еще одну папиросу от предыдущей, Увидел, что из-за края леса показалась светлая полоска. Рассвет. Слава Богу, рассвет…

Благодаря молодости и природному здоровью Адам выжил. Может, и хорошо, что покалечили так, что вешать, как товарищей по оружию, было ни к чему. Урод – живое напоминание всем, кто задумал что-то против существующего строя.

Двадцать лет каторги. Молодость, здоровье, мечты – все похоронено в глухих северных лесах.

Выжил. Вернулся в захиревшее родовое поместье. Соседи благоразумно сделали вид, что не заметили возвращения старого нового хозяина. В прибывшем обовшивевшем человеке было больше волчьего, чем людского.

Вышло, что проходил в людском одиночестве остаток жизни. Из друзей – только книги: Вольтер, Руссо, Гегель, Мор. Любимые Платон и Шекспир. Спасибо управляющему, не пошли тысячи томов, любовно собранные батюшкой и дедом, на растопку.

Первые лучи солнца уже начали золотить пестрые от корешков книг стены, когда пан Адам Еленский задремал. Стоя. Подпирая искалеченной рукой высокий шляхетский лоб, наконец-то забылся чутким сном бывшего каторжанина.

Скрипнули двери, но старик лишь поморщился во сне. Никого он не ждал. Кому нужен калека с клеймом бунтовщика и матерого сидельца? Усадьбу Еленских с поры польского мятежа обходили стороной не только добропорядочные обыватели, но и лихие люди.

Всякие слухи ходили про Адама: будто бы на пасху он пьет кровь прямо из горла свежеубиенного петуха. Придурочный Юзик, деревенский идиот и пастух по совместительству, клялся здоровьем матери, что сам видел. Впрочем, трепло Юзик был известное, и матери своей он не знал, так как подкинули его к Иказненскому костелу еще младенцем, давно, что и никто точно не помнил когда.

Тем не менее, судачили о пане Адаме разное, и люди сходились во мнении, что в сибирских лесах пан Еленский точно продал бессмертную свою душу дьяволу и набрался колдовской силы. Обращались к страшному старику лишь по крайне нужде, если травма какая, как, например, пропоровшие на сенокосе бок Яну Мартынову вилы, или когда малого надо было с того света вытащить. В таких случаях помощь ужасного калеки была действенной: почти всех вытаскивал из когтей костлявой. После такого лечения, правда, на год лишали его причастия, но то дело житейское, главное человек живой оставался.

… Мишка встал на пороге, в ужасе оглядывая логово колдуна. Хотел было убежать, пока не поздно, но чертов характер (Марута я, или нет?!) заставил успокоиться дрожащие от страха коленки и осмотреться. А все дурацкий спор с младшими Мальчехами: а слабо зайти к колдуну Еленскому в его берлогу? Не слабо! И, сказать по совести, самому интересно, что там внутри, за пыльными стеклами остроконечных окон? Может, головы пропавших по весне братьев Довбеней развешаны по стенам. Или икона с мордой сатаны в углу. Мишку аж передернуло от нарисовавшейся в голове жуткой картины, но кое-как уговорил себя и рискнул глянуть, что там, за окнами?

Странно, но чувство было такое, что не логово злого волшебника тут, а скорее костельная библиотека. Хотя куда там! Ксендзу Зыгмонту Карловичу и не снилось такое великолепие. По всем стенам до самого четырехметрового потолка – книги, книги, книги. Огромные с красными корешками и золотым тиснением, толстенькие, черные от времени, синие, оливковые, бордовые – у Мишки аж в глазах зарябило от такого богатства. Про страх как-то забылось, когда посреди комнаты увидел диковинного зверя о трех ногах. Что за машина такая? Бока отливают благородным орехом – отличать породы дерева еще батя учил, – изгибы, словно у перебродской красотки Манефы, а прилавок улыбается белыми, как кость, зубами.

– Вот она – адская машинка! – подумал Мишка. – Сюда, в эти зубы, небось, и засунули бедных Довбеней, а кровь, наверное, стекала вниз. Жуть! Но интересно!

Была не была! Открыл тихо, без скрипа, резные двери со скалящимися львами вместо ручек. Просочился мягко, словно утренний туман на поле. Оробел поначалу, чуть не выбежал обратно. Но совладать с природным любопытством не вышло, и Мишка решился: осторожно подкрался и краешком пальца решил тронуть зубастый рот адской машины. Всяко успею руку-то отдернуть! Тронул.

… И раздался медленный раскатистый гром. Мишка присел и чуть в штаны не наложил от страха, когда из тени у окна вышла белесая фигура привидения-старика. Быстро сообразив, что убежать от нечистой силы не получится, Мишка неистово закрестился: «Чур меня! Чур меня! Изыди, сатана! Отрекаюся!» Больше ничего путного в голову не шло, и Мишка тоненько и протяжно заскулил: «Ма-мо-очка! М-а-а-а-мочка!».

Пан Еленский еле заметно улыбнулся, уж больно напоминал забравшийся в дом проказник нахохлившегося воробьиного птенца.

– Не ори. Все нормально.

– Чур, меня! Пресвятая Богородица!

– Ты чей, пацан? Что нужно?

– Вашкевич я, Мишка, Маруты мы. Я, нечаянно к вам…-заюлил Мишка, задом пятясь к полуоткрытым дверям.

– Ивана, что ли, сын?

– Дык да, – удивился Мишка: откуда колдун знает батьку?

– Прими соболезнования. Хороший был человек. Вернемся к теме. Чем обязан визиту ясновельможного пана, э-э-э… как тебя по имени?

– Мишка, Мишка я.

– Визит ясновельможного пана Михаила? – старик сел в кресло, закинул ногу на ногу, жестом изуродованной культи предлагая Мишке сесть напротив.

«Эх! Где наша ни пропадала!» – подумал пацан и сел на самый краешек мягкого кожаного чиппендейловского дивана.

– Так я, дедушка, не пан. Вашкевичи мы, рыбак мой батя. Был.

– Ну, во-первых, пан Михаил, я не вам не дедушка, зови меня пан Адам. А во-вторых, надо знать историю своего рода. Мы с твоим дедом Климентом… впрочем, это в прошлом. Для него это все обошлось, слава пану Езусу, …в отличие от меня, – пан Адам закурил, сквозь клубы дыма окидывая визитера внимательным ироничным взглядом. – И? Что пану Михаилу нужно?

– Так это… – мучительно пытался придумать Мишка. – Это самое… А! Мамка послала спросить, не нужны ли случайно пану Еленскому яйца?

Серые глаза пана Адама на миг сделались колючими, он поджал губы, а мягкое до этого лицо вдруг вытянулось и приобрело отрешенно высокомерное выражение. По внезапно изменившейся атмосфере Мишка понял, что ляпнул какую-то глупость.

– Не, если пан не кушает яйца, то я пойду. Можно?

Внезапно старик расхохотался.

– Господи, дитя, как же все-таки испортила меня жизнь. Прости. И крупные ли яйца? Почем продаете? Ух-ух… откинулся в кресле пан Еленский, настроение его явно улучшилось.

– Так двадцать копеек корзинка! Как у всех. Будете брать?

– Конечно! Пан должен выручать пана. Берем! – неожиданно подмигнул мальцу калека.

Мишка не поверил собственному везению. Корзина яиц у всех стоила пятнадцать, а тут нарисовался серьезный навар на ровном месте.

– Так я сбегаю? – вскинулся Мишка.

– Погоди, – повелительным жестом остановил пацана пан Адам. Порылся в бархатном жилете и извлек из карманчика на животе блестящую желтую монетку с профилем Николая. – Вот тебе пять рублей. Скажем матери, что буду брать яйца три раза в неделю. Но…

– Что «но»? – Мишка в ужасе отдернул от монеты руку в испуге, что сейчас пан Адам попросит продать бессмертную Мишкину душу.

– Но скажи маме, пусть ясновельможная пани купит сыну нормальную рубаху, штаны и обувь. Негоже шляхте выглядеть мужиком. Это тебе первый урок. Запомни, пан Михаил. Быть человеком надо при любых обстоятельствах. Надо! Даже тогда, когда это невозможно.

Мишка почувствовал, как от взгляда собеседника побежали мурашки за шиворотом драной рубахи. Старик посмотрел пристальней, и пацану показалось на миг, что его сердце кто-то взял в теплые ладони, погладил и отпустил. Все ж колдун! Но не такой злой, как все болтают.

– Не смею более задерживать пана, до встречи.

Пан Адам отвернулся и отсутствующе посмотрел в окно, всем своим видом давая понять, что аудиенция закончена.

* * *

«Тяжко без хозяина, доход от рыбалки кормил семью, а тут – ни рыбы, ни денег, ни поплакать, уткнувшись в крепкое Иваново плечо, – рассуждала про себя Софья, наполняя мешки крупной картошкой. – Мелкую сами съедим, а за крупную какую копейку выручим. В конце зимы – самая цена. Ганне надо платье, у Стася пальцы торчат из разлезшегося ботинка, и чаю бы не мешало, чабрец и ветки малины опостылело заваривать». Вспомнила тут же широкую улыбку Ивана, его смешную присказку: «Я без чаю не скучаю, лишь бы водочка была», улыбнулась внутренне в ответ былому. Выпивоха из мужа был никакой, пару рюмок, и не хотел больше. Говорил, мол, не люблю, когда туман в голове, мне своей дури хватает.

Загрузили мешки на подводу Ерабья. Мужик жил с того, что возил деревенских на своей старой кляче аж до самого Браславского рынка. С кого гривенник, с кого – полтинник, по выходным неплохой заработок получался. Испокон веку в перебродских краях так: кто перевезет через озеро в соседнюю деревню, кто подвезет какой попутный товар. Имели копейку друг с друга, все легче жить. А нет денег, отвезут и за так, что с бедняка возьмешь? Спасибо, и на том ладно.

На рынок снарядили Сергея, как старшего в семье, Мишка, по своему обыкновению заканючил и напросился в попутчики. Три часа неспешной езды, и вот они – длинные ряды, уставленные разноцветьем глиняных горшков и горшочков. А за ними – гирлянды сушеной дривятской плотвы, и тут же – огромными поленьями лежат замороженные судаки и щуки. Кто сено продает, кто корову. Визжат поросята в мешках, сурово смотрят дородные бабы в цветастых платках, чтоб не сперли чего. Трогают незаметно между выпуклых грудей, где под жупанами булавкой приколот заветный платок с вырученными кровными. Дергают мужей, чтоб не засматривались на румяных молодух и не тянули носами по ветру, несущему запах свежих пирожков с капустой и картофелем да сивушный перегар от успевших остограмиться счастливчиков.

Картошку Сергей пристроил быстро: забрали всю сразу. Повезло, управляющий имением графьев Мирских купил не торгуясь, но только, чтоб сами погрузили. Сергей с Мишкой быстро доставили ее на шикарную графскую подводу, запряженную парой огромных бельгийских битюгов.

Сразу появилось много времени. Счастливый от удачной сделки Сергей купил на радостях гостинцев. Мишке – леденец в виде барашка, Ганне – пряник, щедро облитый сахарным сиропом, мамке – пучок ниток, скрученных из серой кроличьей шерсти: платок свяжет, то-то будет радости. Приглядывал себе и Стасу по доброму ножу, но тут Мишка потянул брата в сторону:

– Гля! Чо там?

Пробились через толпу зевак, а там диво: парнишка цыганских кровей разложил прямо на березовом чурбаке три карты и так ловко ими крутит: туда-сюда, туда-сюда, приятно посмотреть. Сергей заинтересовался, почему народ жмется, хохочет и кряхтит от удовольствия. А дурной цыганенок вытащил из-за пазухи кучу купюр и затараторил громко, как по писаному:

– Подходи, братия! Кто совсем без занятия! У кого денежка – доставай, пока я добрый – выигрывай! Три карты – все по-честному. Денег у нас полно, а сами мы не местные. Две красных масти, одна черная. Тянешь красную – все прекрасно! Сколько ставишь – вдвойне от меня получаешь! Коли черная выпала, не горюй, пробуй еще, фарт не фуй, коли упал, сам поднимется!

Зеваки тут же с готовностью заржали. Крупный хорошо одетый мужик, купец по виду, достал бумажный червонец:

– Эх! Где наша ни пропадала! Риск – благородное дело! – хлопнул перед носом цыганенка купюрой! – Крути! Посмотрим кто кого.

Цыганенок ловко принялся перекидывать карты с места на место, только руки замелькали.

– Стоим не стесняемся! Говори «хватит», когда выиграть собираемся!

– Хватит! – Купец рукой прижал карту. Сергей даже шею вытянул, так было интересно.

– Да пошли уже. Фигня какая-то… – потянул брата за руку Мишка.

– Подожди, малой. Тут быстрые деньги можно надыбать. Глянем!

Купец поднял вверх червовую десятку.

– Ага! Моя! Гони двадцатку! Видали, а?!

Народ удивленно заахал. Явно огорченный цыган отслюнявил купчине два червонца из солидной пачки купюр. Развел руками – бывает, отвернулся от лежащих карт, чтобы положить пачку денег в домотканую торбу. Купец хитро подмигнул Сергею и ловко загнул краешек червовой десятки, приложил палец к губам, как бы показывая: «Ща мы его!» Паренек, ничего не заметив, вновь бешено закрутил картами.

Мужики, воодушевленные легким выигрышем, потянулись за кошелями. Цыгыненок, якобы разозленный неудачей, тараторил дальше, не давая времени на раздумье:

– Проигрыш наш, выигрыш – ваш. Правила меняются, ставочки удваиваются! Кто готов по сто рублей, чтоб жилося веселей? Всех прочих, до денег охочих, просим успокоиться и ни о чем не беспокоиться!

Купчина посмурнел, помусолил купюры, махнул расстроено рукой, развернулся, отходя, и горячо зашептал на ухо Сергею: «Э, паря! Добавь полтинник! Сыграем напополам! Сам видал! Надежно картинку отметил!»

Сергей сглотнул слюну.

– У меня десятка.

– Эх! Давай! Ща все сообразим! Была десятка, будет – тридцатка! – подмигнул купчина, и Сергей сам не понял, как все картофельные деньги мигом перекочевали в пухлые пальцы везунчика.

То, что было дальше, Сергей запомнил плохо.

Видел только, как цыганенок перекидывает карты туда-сюда. Словно синица в кустах мелькала червовая с загнутым углом. Купчина подтолкнул Сергея.

– Давай, крой его, фартовый!

Сергей чуть ли не проорал «хватит!», прижал меченую карту дрожащей от азарта ладонью. Поднял, перевернул. …И в глазах стало темно: в руках была крестовая десятка.

– Как же? Как же так? – у Сергея перехватило дыхание. Удивленно отметил, что орущие и подбадривающие мужики тут же деловито рассосались по сторонам, будто и не было их. Цыганенок, ловко спрятав купюру, тоже попробовал испариться, но Сергей схватил его за шиворот:

– Мухлеж! – заорал что есть мочи Сергей, но свалился на натоптанную грязь, получив подлый удар в висок откуда-то сзади.

Очухался возле подводы Ерабья. Башка раскалывалась, жить не хотелось, едва не плакал, как же так? Провели, как мыша на шелухе.

Скрипела конская сбруя, Сергей лежал на подводе, думая, что сказать матери. Мишка смотрел в обсосанный леденец на красный круг вечернего солнца и по-детски философствовал, пытаясь утешить брата:

– Ничего, брат. Картошка что? Она еще вырастет, коли посадим. Пряник вон купили. И ниток мамке. Переживем, а?..

Сергей встрепенулся: что-то пришло ему в голову, какая-то светлая судьбоносная мысль. Мишка подумал, что брат в этот момент был точь-в-точь как панский сеттер, который обнаружил добычу. Вытянувшийся в струну, готовый в мгновение ока выстрелить телом в невидимую пока никем цель. Сергей вдруг расслабился и снова осел в ароматное прошлогоднее сено.

– Хороший заработок у этих цыганов. И картошку сажать не надо. Быстро и много. Это правильно. Фигня! Будем считать, что заплатил за науку!

Мишка с удивлением заметил, как брат неожиданно повеселел, а в серых глазах его заплясали озорные чертики. Понятно было, что сдаваться на милость судьбы он не собирался, как и учиться смирению тоже.

– Вот же легкий характер. Мне б такой, – подумал Мишка и, уткнувшись носом прямо в широкую грудь Сергея, попытался покрепче запомнить этот момент восхищения. «Мой брат! Мой! Марута!» – проносилось в мозгу. Мишка улыбался счастливо, засунув поглубже за щеку сахарного барашка, тающего сладко и медленно. Точно так же, как таяла мальчишечья душа от защищенности и надежности, накрывших все существо Мишки от близости кого-то очень сильного и очень родного.

* * *

Месяцы летели быстро, как чайки над необъятной Уклей, что соединяется тоненьким проливом с перебродским Обстерно. Мишка сам не заметил, как приобрел нового друга. Ну да, старика, иногда сварливого, резкого в суждениях и поступках, заносчивого до спесивости, но все ж-таки друга.

И старый, и малый категорически старались не подавать виду, что нуждаются в том общем, что неожиданно возникло между ними, выросло, пустило корни и, по всему было видно, собиралось дать какие-то всходы. Странный союз двух разных людей, но родственных душ, иначе как дружбой назвать было сложно. Любопытство ребенка и побег от серых будней старика дали жизнь чувству благородному и всепоглощающему. Чувству сильному – где-то на границах обоюдной симпатии, любви и уважения.

А может, все проще. Мишка нашел в пане Адаме так рано ушедшего отца, пан Еленский – ребенка, наследника своих мыслей, взглядов и богатого опыта. Странный союз. Но друзья не задумывались над такими мелочами. Наслаждение процессом приживления знаний матерого воина в быстрый и цепкий ум ребенка было обоюдным.

Когда неожиданно для всех у Мишки обнаружилась страсть к чтению, Софья только руками разводила:

– Сколько можно? Пане Адам, никаких денег на свечи не наберешься. Чего удумал, читает, стервец, по ночам! Вы б поменьше ему книг этих ваших давали. Нам же не в академию поступать.

– Пани София, в академии полным полно дураков, которые и не мечтают о таком быстром и хватком уме. Прошу Вас, по мере возможности, способствуйте увлечению сына. Если Вас не затруднит.

– А огород? Куры, корова, покос, картошка, камни вдруг на поле поперли. А я одна. Сергей и Стась с утра до ночи тоже по хозяйству, Ганна – малая, и то что-ничто подметет и миски помоет. А этот? Воткнется в свою книжку, не дозваться. Мы люди простые, пан Адам, вы уж простите, но…

– Я понимаю. Нужда.

– И то, правда ваша. Так что, надеюсь, пан не обидится, что Мишка будет появляться к вам на учебу сильно пореже.

– Да что Вы, какие обиды. Ваше право, пани София. Только зря Вы род Вашкевичей называете простым. Вам ли, урожденной, Ясинской, напоминать, какая кровь течет в жилах ваших детей?

– Что было, то быльем поросло. Нет ни тех замков, ни тех угодий. В леса, что принадлежали моим прадедам, сейчас нам ходу нету. Надо было выбирать. Либо достаток, либо… Ничья вина, что и вы, и дед мой, поставили на свободу, от которой получили кукиш с маслом. Так что теперь мы никто и звать нас никак.

– Кровь – такая штука, пани, что и через поколение может дать о себе знать. Люди удивляются, откуда у пьяниц и ничтожных париев иногда нарождается дитя с разумом философа и душой принца. Потому что не все так просто было в родословной. Я в этом уверен. Так Вы говорите, пани София, что и стипендия, которую я намереваюсь положить юному дарованию, Вам не интересна?

– Стипендия? – по красивому лицу Софьи пробежала легкая тень сомнения.

– Ну да. Так сказать, денежная компенсация за отсутствие помощи по домашнему хозяйству. Какая сумма показалась бы пани справедливой?

– Неудобно. Я не могу принять никакие деньги. Мы не нищие, пан Адам, – Софья решительно встала, вскинула точеный подбородок едва ли не к расписному потолку усадьбы. Казалось, вся ее изящная фигурка выражает возмущение столь низким предложением.

– Вот и заговорила шляхетская кровь. Присядьте. А Вы говорите! Кровь! Кровь! Любой купчина и обсуждать не стал бы, принял и еще поторговался б о повышении. Вы не такая. Как и дети ваши. Давайте, это будет не стипендия, а заем? Моя инвестиция в будущее пана Михаила. Когда вырастет и получит соответствующее его разуму образование, рассчитается. Это мои корыстные планы. Считайте, что я хочу нажиться. Так пойдет? И вам полегче будет деток на ноги ставить. Решайтесь. Такие предложения бывают не часто, я их называю про себя судьбоносными.

Калека вдруг замолчал, как бы пережевывая внутри себя следующую фразу. Прищурился, затем поднял на Софью живые не по возрасту глаза. Сказал тихо, но веско:

– Прежде, чем отказаться, подумайте не о себе, а о судьбе Михаила. А она ему уготована не простая, но великая… Не спрашивайте, как, но я ясно вижу это.

– Что ж, если заем, то пусть, – неожиданно для себя подчинилась Софья. – Где-то надобно расписаться?

– Любой договор – лишь бумага по сравнению со словом Еленских и Вашкевичей.

– Спасибо вам. Вы благородный человек, пан Адам, – глаза Софьи предательски увлажнились. Она отвела взгляд в сторону, делая вид, что рассматривает камин с кариатидами, поддерживающими полку с массивными бронзовыми часами.

– Спасибо Вам, что доставили старику такую радость. В моем положении любое общение – драгоценный дар. И вот еще. Передайте Михаилу, я тут подготовил ноты, – Еленский ловко перевел щекотливую тему в безопасное русло. – Это Бах. Надобно почитать партитуру, прежде чем мы начнем работать над техникой.

– Ноты? Для Мишки? Он что?..

– Да, уже вполне сносно играет на рояле. Гораздо лучше, впрочем, чем мог когда-то я. Удивительный ребенок. Нет ничего выгодней, чем долгосрочные инвестиции в талант. Одна мысль, что моя личность, наряду с вашей, конечно же, будет маячить тенью в его судьбе, согревает меня не хуже рюмки доброго коньяка, пани София.

* * *

Тропинка к черной деревянной хате с яркой вывеской «Синяковъ и К» у перебродских была натоптана. Седобородый благообразный хозяин Николай Сергеевич Синяков относился к своему делу серьезно: лавка ломилась от городского товара. Чего тут только не было! И желтоватые сахарные головы, пирамидой вздыбившиеся до самого потолка, и кадки с сельдью, и конфеты в жестняных коробках, чай, кофий, водка в разной таре, самовары, отрезы заморских тканей, керосин и еще много-много всего.

Деревенские мужички терлись тут постоянно в надежде поживиться халявным табачком у более зажиточного соседа, а то и опрокинуть стопку-другую по случаю, или без оного.

Не пойди Сергей со Стасем за спичками, не услышать бы им у лавки знакомые завывания о нелегком цыганском счастье. По столпившимся зевакам Сергей понял, что кочевая судьба завела карточных шулеров туда, где сила была явно не на их стороне. Марута удивился поначалу, а потом ощутил нечто подобное злорадству.

– Дорога с дорогой не сходятся, а человек с человеком всяк сойдется. Слышь, Стась, гости у нас. Те самые, что деньги за картоху у меня выдурили.

– По молитвам твоим, брат. Бить будем? Или как?

– Ну…можно для начала. Потом, поговорить бы не мешало. Вон тот бугай, видишь? Старшой он у них. Который косит под дурачка. Это мой. А мелкому, что сзади вьется, ты в ухо бей.

– А что потом?

– По обстоятельствам! Лады?

– Погнали!

Наваляли гастролерам как следует, даже отбивать их пришлось. Проигравшиеся мужички, присоединившись к празднику жизни, тут же покатили шулерскую тройку ногами. Сергей был вынужден бить по ушам уже своих односельчан, чтоб угомонились и не забили бедолаг до смерти.

Чудом спасшиеся мухлевщики прикладывали лед к разбитым рожам и зло зыркали на братьев.

– Чего скалитесь, сиволапые? Сегодня – ваша сила. Завтра всяк может повернуться: и на нож налететь в темном переулке, – сплюнул кровью на снег Старшой.

– Та не пугай, дядя. Вы тут чужаки, а все переулки тут наши. Это вам урок, – Стась глянул на Старшого так, что тот поневоле опустил взгляд на сапоги, забрызганные собственной кровью.

– Не поймете, придется повторять. Нам не в лом и в Браслав на рынок подъехать, и в Двинск.

– Денег нету! – нервно заерзал цыганенок.

– Умолкни, Рома. Тут деловой разговор намечается. Закуривай, босота, – Старшой, кряхтя от боли, вытянул из-под толстого кожуха голубоватую пачку «Зефира». – Можем башлять за охрану. Парни вы крепкие, то, что надо.

Стась презрительно сплюнул.

– Обойдемся как-нибудь без ваших денег.

– Точно! – озорно сверкнул глазами Сергей. – А вот карточным фокусам не плохо бы поучиться!

Стась презрительно глянул на Сергея, хмыкнул и пожал плечами. Потом резко развернулся и молча пошел прочь, оставив брата и избитых жуликов в полном недоумении.

– Эй, Стась! Ты чего?! – окликнул Сергей брата.

– Херня все это. Без меня, – буркнул Стась и бодро зашагал дальше.

Сергей улыбнулся и как ни в чем ни бывало весело заявил картежной бригаде:

– Ничего. Прикрытие я вам и один организую. Слово. Меня в этих краях каждая собака знает. Научите ремеслу?

Старшой пустил в морозный воздух изящное кольцо густого дыма.

– Эт по способностям! Хорошего человека отчего б не поучить. А, братва?

– Покажь руки! – потребовал Мелкий, отнимая комок снега от подбитого глаза.

Сергей, не понимая в чем дело, протянул вперед ладони.

– Пальцы длинные. Что надо! – цыганенок широко улыбнулся, показав верхний ряд ровных белоснежных зубов с двумя золотыми фиксами, вставленными явно для блатного форсу.

– Добро. Мы тут до весны на гастролях. Азам научим. Дальше сам соображай. В картах главное выдумка и наглость, все остальное – фарт. Усек? Как там тебя, кличут?

– Марута. Когда учиться будем?

– Братва, наш новый кореш Марута резкий, как понос! – заржал Мелкий.

– Ладно. Рома, дай колоду. Покажу деревне для начала, как скидывать масть.

Старшой взял услужливо протянутую цыганенком колоду, и она вдруг ожила, то перелетая, то веером рассыпаясь щелкающим в воздухе мелькающим столбиком. Сергей смотрел на представление как завороженный. «Хорошее дело. В жизни не помешает».

– Э-э! Помедленней, дядя! Ты как это делаешь?

– А ты усекай. Что своими мозгами дотумкаешь, то надежней в голове приживется!

* * *

Господь создавал браславский край с любовью и тщанием. Зеркало небес сотворил, не иначе. Куда ни кинь взгляд – всюду водная гладь да леса, огромные, что не охватить взором, озера, и озерки, и речушки. Все это великолепие – между пологих холмов, превращенных трудолюбивым народом в поля и делянки. И зверья полно, и птицы. А от ягод и грибов, бывают года, проходу нету: растут везде, чуть ли не в огороде.

Благословенная земля. И чего, кажется, не жить на ней в мире и достатке? Всем всего хватает, лови, паши, собирай, да заготавливай, как говорится, от пуза.

Но нет. По виду только – рай. Выжить среди всего этого счастья ой как не просто.

Ошибок тут не прощают. При всей гостеприимности и кажущейся простоте, граничащей с наивностью, народ на Браславах сложный, если не сказать суровый. Шутка ли дело, тысячелетиями бились за эти райские кущи охочие истребить местных и поселиться тут, во все века хватало. Буйных и дерзких вырезали первыми, вот и выжили те, кто по виду невзрачен, по словам не скор, кто добро и обиду запоминает крепко и навсегда.

Народ здесь умеет ждать, чтоб помочь в трудную годину и отдать последнее выручившему. Но и зло против обидчика выращивает в себе долго и бережно. Подвернись удобная минутка, когда все сошлось для фарта, не промедлит: воткнет острый рыбацкий нож в горло на лесной тропе или искру высечет так, чтоб ветер донес огонь прямо на подворье обидчика.

Так тут сложилось испокон веков: своим не особо доверяют, а уж чужакам и подавно. Другое дело семья, нет в ней тайн друг от друга, жизнь готовы положить за родича, без сомнений и долгих раздумий. Потому и выжили, что в ней сила. В родине. РодИна, старики до сих пор так говорят, подразумевая семью. Слово это гораздо древнее, чем думается. Потому за свою родину, за семью, своей жизнью в этом Богом данном раю дорожить не принято.

… Пан Еленский сильно сдал в последние полтора года. Сам не думал, что доживет до этой зимы. Твердая и уверенная походка неожиданно для самого старика вдруг разболталась, как говорил сам, в ногах не было прежней уверенности. Когда к потерям равновесия прибавилось дрожание правой культи и легкое подергивание головы, пан Адам стал собираться в Буевщину, на погост, туда, где находился семейный склеп Еленских.

Наверное, поэтому, чувствуя приближение неминуемой развязки, двенадцатилетие Мишки решил отпраздновать небольшим банкетом, что было странно для отшельника.

Если бы не яростные и велеречивые уговоры Мишки, превратившегося из сопливого оборвыша в настоящего панича, то не бывать бы этому сборищу. Но Мишка чуть на колени не падал. И суровый Стась, который сдался последним, изрек солидно:

– Ладно, твоя взяла, не реви, именинник, зальешь свою шелковую рубаху, ценная вещь, жалко.

– И то правда! – широко улыбнулся легкий характером Сергей. – Хоть пожрем! А там, глядишь, раскинем партеечку в вист, – подмигнул шальным глазом, – от пары проигранных рублишек у пана Адама не убудет.

Софья тут же вскинулась:

– Чтоб не смел мне! А то слухи всякие ходят. Не к лицу Вашкевичам шулерами быть! Думаешь, не знаю про твои ночные посиделки в дисненском постоялом дворе? Откуда мешок сахара? И сапожки Ганне? А? Не скажешь? А люди все видят!

– Оп-па! Собаки лают, ветер носит! Донеслось уже… То не мошенничество было, а фарт! Против фарта не попрешь! А сахар, и все такое – подарки, от всего сыновьего сердца. Ма, ну прет мне в карты, что теперь делать?

– Не играть. Не будет и переть, – хмуро заметил Стась, с упоением драивший еще отцовские выходные сапоги, пришедшиеся ему так вовремя впору.

– Правильно заметил. Коли не играть, то счастье игроцкое к другому уйдет. А нам такое не по вкусу!

– Посидели бы дома, семьей. Как люди. Я пирог испекла.

– Нет! Это я испекла! Ты только подсказывала! – надула пухлые губенки Ганна.

Мишка выглянул в окно, вскинулся.

– Хватит обсуждать уже решенное! Вон сани от пана Адама приехали. Грузим пирог и – вперед! На баррикады!

– Куда? – цыкнул сквозь зубы Сергей, нащупывая в кармане привычную карточную колоду. Но тут же осекся под цепким особым взглядом Стася: есть серьезное дело, говорить о котором надо только наедине.

– Пора. Самое время, – тихо и как-то безжизненно произнес Стась, долго и пристально всматриваясь в глаза Сергея, как бы давая понять «ну, ты знаешь, о чем я».

– Понял. Ну, время, так время, – вмиг посерьезнел балагур. Решительно выдохнул, словно бросаясь в холодную прорубь, чуть ли не прохрипел, демонстрируя на этот раз показную радость, приобнял Мишку.

– Ну что, братишка. Вот ты и взрослый. Будет тебе подарочек от нас. Братский. Пора. Поехали!

Мишка, находившийся в легкой эйфории от предстоящего события, не обратил внимания на странные интонации, хлопнул старшего брата по плечу:

– А то!

Софья, молча наблюдавшая странный спектакль, сглотнула неожиданно подкативший к горлу комок: материнское сердце вмиг почуяло недоброе. Вспомнила про пирог, про томившиеся в кастрюле бульбешники с грибами, засуетилась, заворачивая горячую снедь в толстый пуховый платок. Гнала от себя плохие мысли. Подумаешь о плохом, и вот оно, на пороге. Взрослые, разберутся. Свои головы на плечах повырастали.

… Огромный дубовый стол на львиных лапах, казалось, сиял от надраенного по случаю серебра и изобилия разнообразных угощений.

Посредине на длинном кузнецовском блюде застыл фаршированный судак, обложенный дольками лимона, словно золотой чешуей. Рядом примостились блюдечки с соленой щучьей икрой, заливным из лосиной губы. И это лишь только то, что сразу бросалось в глаза.

Пирожки с зайчатиной и капустой, половинки яиц с рублеными белыми грибами с жареным луком, щедрые ломти севреного окорока, печеная курица, копченый угорь, слабосоленый снеток, истекающий мелкими капельками жира, паштет из печени дикого гуся, огурцы с листьях хрена. Все было оформлено по высшему дворянскому разряду, так, как испокон веков привыкли угощать на пирах хлебосольные литвины, к коим имел честь причислять себя пан Еленский.

Заметив оторопь заробевшего семейства, пан Адам тактично заметил:

– Прошу не смущаться, это первый мой прием за почти пятьдесят лет, захотелось вспомнить, как это бывало в прежние времена. Садитесь. Нет-нет, пан Михаил, вы во главе стола, в качестве виновника торжества.

– Назвался груздем, полезай в кузов, – Сергей решительно подвинул к себе стул и плюхнулся со всего маху на потрескавшуюся от времени кожаную с тиснением обивку.

Прислуга в лице горничной Адели и ее мужа Марьяна только носом повела: странную себе компанию выбрал благородный хозяин. Но панское дело – не мужицкая забота, хозяин всегда был с причудой, чего уж удивляться теперь?

Мишка нутром чувствовал, что-то не так. К чему это изощрение с разносолами? Тем более странно, что Еленскому всегда доставало одного яйца и тарелки ячневой каши, чтобы удовлетворить свои сверхаскетичные потребности. Тому же учил и Мишку. А тут удивительно. При чем тут день рождения? Для чего собирать родных? Вопрос вопросов.

Застольная беседа не клеилась. Братья тяжко вздыхали, не зная, каким из многочисленных приборов подступиться к красоте, вызывающе пахнувшей и заставлявшей сглатывать обильную слюну. Пан Адам, уловив настроение, слегка улыбнулся и прямо руками положил себе на тарелку кусок печеного петуха. Кивнул Стасю ободряюще, тот мигом понял, и дело пошло.

Ели от души, когда еще так придется? Да никогда.

Грустный пан Адам как мог подбадривал семью. Видно было: ему приятно, что все задуманное им и воплощенное горничной Адели, угощение приносит кому-то радость. Сам почти не ел, ковырял массивной вилкой в тарелке, вытирал заливавший глаза пот, градом катившийся с мертвенно-воскового лба. Заметно было, что мыслями Еленский где-то далеко.

Быстро насытившись, братья начали переглядываться, толкая друг друга под столом. Первым не выдержал Сергей.

– Прошу прощения у пана Адама, спасибо за гостеприимство, но у нас со Стасем есть парочка неотложных дел. Если позволите…

– Какие еще дела? – встревожилась Софья.

– Мам, – Стась встал, всем видом давая понять, что они с братом уже достаточно взрослые, что их решение свято не стоит на него покушаться. Пан Адам изобразил на исхудавшем лице улыбку, должную означать учтивое одобрение. Смотрелась она, впрочем, жутковато, будто оскал черепа, отчего маленькая Ганна даже от испуга открыла полный еды рот. Так бы и сидела, если б не мягкое прикосновение маминой руки.

– Что ж, ничего не имею против, панове. Древо жизни и зимой пышно зеленеет. Так устроен мир. Спасибо, что уделили нам частичку вашего внимания.

Скомканно раскланявшись, под удивленными взорами Софьи и Мишки, братья испарились, будто их и не было. Не успела Ганна вслух пожалеть, что братики не попробуют эти вкусные песочные пирожные, вылепленные в форме лебедей, как беседа приобрела серьезный характер. Девчонку тактично увела Аделя, пообещав той показать маленького жеребенка.

– Выпьем за мое последнее застолье.

Пан Адам посмотрел на Мишку грустными и слегка затуманенными болезнью глазами. Молча поднял старинный келих с бордовым, будто свежая кровь, вином.

– Пан Адам, нельзя гневить Бога. Только ему известно. У каждого свой срок, – выдавила из себя ободряющую улыбку Софья.

Мишка замер. Уж чего-чего, а нытья и меланхолии за паном Еленским не замечалось никогда.

– Пани София, будем считать, что пан Езус посылает мне недвусмысленные намеки, что дело движется к закату. Но сейчас не об этом. Меня волнует судьба Михаила.

– Да все нормально у меня, пан Адам.

– Не культурно перебивать старших, – заметила Софья, понимая, что старый калека ведет разговор к серьезной теме.

– Так вот. Мне бы хотелось оставить нечто памятное моему кхм… воспитаннику. Нет, не так, – смутился вдруг всегда уверенный в себе старик. – Моему другу. Да, как это ни удивительно. Да! Другу.

Пан Адам натужно закашлялся, приложил к ставшим вдруг пунцовыми губам льняную салфетку, выхаркал на нее сгусток крови и, едва смутившись, тут же бросил ее жаркое пламя камина.

– Имение и счета разгребут родственники, которых я в глаза не видел, таково уж римское право, ну, не нам менять традиции предков. Но книги. Библиотека. Немного наличности. Был бы рад, если б вы, пан Михаил, приняли. На память.

– Да не надо! – попытался протестовать Мишка, но осекся под суровым взглядом матери.

– Взамен не прошу ничего. Кроме обещания продолжить образование, ваше образование, пан Михаил, в Питерском университете. Я подготовил письмо моему давнему приятелю, профессору Шипило.

Наши роды дружили, и, как бы разумеется, должны друг друга поддерживать. Он человек слова и крови, думается, что обязательства предков для него, как и для меня, не пустой звук. Вот теперь – все.

Пан Адам протянул опешившему Мишке пухлый пакет коричневого казенного цвета.

– Прошу не вскрывать до моей кончины. На этом позвольте откланяться, ибо состояние мое не позволяет продолжить нашу милую беседу. Кушайте. Я сказал Аделе, чтобы собрала вам в дорогу. Прошу прощения. Кха-кха-кха-КХА!

Мишка и Софья с жалостью и удивлением проводили взглядом пошатывающуюся согбенную фигуру, величественно скрывшуюся за плюшевыми бордовыми портьерами, расшитыми золотыми скачущими всадниками, через столетия замахивающиеся на мир своими желтыми нитяными мечами.

… Скрипели полозья, от широкого крупа лошади валил пар, мимо проносились смутные очертания ночного леса. Мишка почти задремал, укутавшись в овечий тулуп, Софья и Ганна, пресытившиеся впечатлениями и обильной пищей, давно сдались и спали.

– Это что еще за хреновина! – Марьян от удивления натянул вожжи, лошадь остановилась, довольно зафыркав от неожиданного передыха. – Вона! Там! Матка боска!

Мишка и проснувшаяся Софья переглянулись. Через ночное небо по горизонту летели тысячи маленьких звездочек, кружились, завиваясь в сказочные узоры. Вылетали они из узкой полосы света, которая виднелась из-за высоких верхушек сосен и елей.

– Красиво как! – Мишка широко открыл глаза, стараясь хорошенько рассмотреть неожиданное чудо. Софья, напротив, схватилась за сердце, лицо ее побледнело. Чувствовалось, что женщина испытывает почти физическую боль.

– Гони! – заорала Софья.

– Куда? – удивился возничий.

– Туда, дурень! Хутор Лозовских! Горит! ГОНИ! Что им пусто было!

Лошадь дернулась под ударом кнута так, что пассажиры чуть не вывалились из глубоких застеленных сеном саней. Помчались.

Мишке передалось волнение матери. В голове складывались кое-какие предположения. Неожиданный уход братьев с приема, загадочные их переглядывания вкупе с однажды подслушанным и не забытым разговором в сарае порождали нехорошие предчувствия.

На фоне разгорающегося пожара стояли две темные фигуры. Сергей и Стась молча наблюдали за вихрящимися языками пламени. Лица их были суровы и неподвижны: до парней дошло, что после содеянного жизнь их уже никогда не будет прежней.

– За батю… за батю, скоты! – почти истерически шептал Сергей. Стась лишь молча сжимал кулаки, смотрел в сторону пожарища, как будто его взгляд должен подкинуть жару во все разгорающееся и разгорающееся пламя.

Из окна неожиданно вылетела тяжелая табуретка, посыпались стекла. Густыми клубами из черного проема повалил белый дым.

Словно в плохом сне братья увидели, как из дымного столба кулем вывалился в исподнем Митяй Лозовский. Тут же упал, зарывшись опаленной головой в пушистый сугроб.

– Живучий, сука, – презрительно сплюнул Стас. К своему удивлению, радости свершившейся мести он не чувствовал. – Собака. Ничего, братец его Антипка поджарится небось, – тяжко вздохнул Сергей, отчего-то пряча глаза: все как-то получалось слишком серьезно, не так, как он ожидал.

– А-а-а-а-а! Спасите! Люди! Спасите! Л-ю-ю-ю-ю-ю-ди-и-и-и-и!!! – истерический бабий визг взрезал ночную тишину.

Первым не выдержал Стась.

– Блядь! – сорвался с места, побежал что есть мочи к пожарищу, на ходу накидывая на голову коричневый суконный зипун.

Сергей помчался следом за братом, пробежав метров пятьдесят остановился: жар был такой, что волосы на голове затрещали и начали дымиться. Он вдруг с удивлением заметил, что время почти остановилось. Видел, как медленно-медленно Стась выбивает одним движением ноги входную дверь и ныряет в горящую хату. Видел, как дым валит и валит, застилая двор с укрытыми снегом деревенскими приспособами, которые в сполохах пламени смотрелись зловещими сказочными скульптурами.

Раз.

И из дверей падает дородное тело Степаниды Лозовской.

Два.

Почерневший от сажи Сергей мучительно долго тянет наружу обмякшего Антипия. Мужик хрипит, широко раззявленный рот забит белой пеной слюны.

Три.

Стась отползает от пламени, падает, пытается встать, но оседает кулем, остервенело растирая дымящуюся голову тут же испаряющимися комьями снега.

Четыре.

Детский визг.

Сергей сам не понял, как очутился внутри яростного пламени. Быстро скумекал, что дышать нельзя. Крик ребенка захлебнулся так же неожиданно, как и начался. Где же он? Растолкал наощупь путающееся под ногами что-то деревянное и тяжелое. Согнулся, под что-то поднырнул, рванул кверху тяжелое. Кровать? Нащупал горящими от боли руками мягкий безвольно обвисший комок тельца. Вздернулся наверх, наружу, к воздуху. Черт с ним, с пламенем, дикой кошкой раздирающим лицо.

К снегу!

К воздуху!

Хлоп. Мягкое. Прохлада.

И тут вдруг все закончилось. Сам не понял, как оказалось, что лежит в саду под цветущей яблоней, посаженной еще дедом. А над головой – бездонное, медленно плывущее куда-то голубое, как дроздовое яичко, небо. И на душе так хорошо и спокойно, как будто тела практически нет. Слилось оно с дикой травой, растворилось в тонком аромате сада. Так бы лежать всегда. Бездумно. Изнывая от неги и покоя.

Пришел в себя от истошного женского крика. Больно. Огляделся ошалело. Над маленькой, распростертой на белой земле детской фигуркой, заламывала руки Степанида.

– Как же… как же мы об этой не подумали.

Попытался вспомнить, как звали дочку Митяя Лозовского, но, увы, не смог.

Покатился по снегу, обхватив голову обгорелыми руками, завыл по-волчьи, понимая, что потерял в этом пожаре самое дорогое – свою светлую и не особо грешную до этого душу.

– Уходим! Уходим, брат! – неизвестная сила подняла Сергея властно, за шиворот, как нашкодившего котенка, и неудержимо поволокла прочь от боли и страданий, куда-то в сторону кромешной лесной тьмы.

Как ни старался потом Сергей избавиться от животного крика матери о потерянном ребенке, но так и не смог, пронеся его в раненом сердце через всю свою изломанную жизнь.

### Глава вторая. Сергей. (1914)

Горел дом, из оранжевого пламени струились синие светящиеся ручьи, завораживали, влекли к себе, в ненасытную жаркую утробу. Не было ни треска, ни обычного для пожара шипения, щелканья трескающегося стекла.

Странная, страшная тишина. Среди белой равнины, ни куста, ни деревца – только нестерпимо яркое пятно пожара. С темного неба сыпались, нет, не пушинки снега, хлопья пепла.

Жарко. Хочется сделать вздох, но на грудь уселась дородная баба. Сергей попробовал столкнуть рыхлое тело, но та лишь ухмыльнулась, достала из-под исподней рубахи необъятную белесую грудь и грязными, заскорузлыми от ежедневных трудов пальцами стала пихать в рот страдальца огромный, с чайное блюдце, коричневый сосок.

Он мотал головой, изгибался, пытаясь освободиться от назойливой дуры, которая, верно, решила удушить .

Задницей, ляжками, грудью – всем этим рыхлым, тяжелым, без малейшего намека на то, что обычно привлекает мужчину к женщине, вдавливала в землю, бездумно улыбающаяся, дурная, словно могучая неодолимая сила.

«Вот она, мать сыра земля. Из нее вышел, в нее и ухожу», – вертелось волчком сознание.

Попытался заорать , но не тут-то было: не то что кричать, двинуть рукой не было сил.

Страх парализовал. Сергей,вдруг ярко осознал все: свою ничтожность, мимолетность этого присутствия на земле, мнимую важность пережитого прежде. Скукожился и заплакал от бессилия.

И тут вязкую тишин будто острым ножом взрезал, , пронзительный визг умирающего обожженного ребенка. Крик впился и начал выедать мозг. Не в силах терпеть болезненный звук, Сергей взвился, ударил распрямившейся пружиной в мягкую тяжелую тушу. Сбросил ее наземь, оседлал толстую дуру, сжал колышущиеся жирные ляхи ногами – крепко, властно, как необъезженную кобылицу.

Баба пусто и недоуменно посмотрела ему в глаза, а в страшных зрачках которых отражались всполохи пламени. Заелозила призывно могучими бедрами, привычно подчиняясь, своему потаенному, низкому, улыбнулась толстыми губами, покорилась, готовясь исполнить извечный танец жизни.

– Нет! Нет! – выкарабкивался из бабы, как из вязкой каши, Сергей, но ведьмины руки лишь сильнее опутывали паутиной.

И тут он вдруг понял, что так и должно было быть, его судьба – утонуть и раствориться в этом пористом студне.

Сергей затух, сдался и обмяк, отрешенно и почти с горькой радостью чувствуя неминуемую гибель. Ощутил, как растворяется кожа, сливаясь с бабьей, мышцы размягчаются, как он и баба превращаются в это их общее, в единое желеобразное, мерзкое.

И вдруг небытие, уже празднуя триумф, на миг отвлеклось. Сергей, собрав остатки духа и воли, резко выдохнул и выдернулся из когтистых лап. Он смог, смог!

Веки разжались, глаза резанули робкие лучи рассвета. Сергей вздохнул полной грудью, радуясь, что влажная тяжесть растаяла, а наваждение постепенно, нехотя развеивается в утреннем свете, ослабляя свою смертельную хватку.

* * *

Молодой мужчина, лежащий на широком подиуме, застеленном пестрым персидским ковром, судорожно задышал. Бледное его лицо начало розоветь с каждым вздохом. Сергей устремился сквозь остатки сна наверх, к жизни, к привычному материальному миру. Дышал жадно, ощущая почти на вкус дурманящий воздух прохладного утра. Не веря собственному счастью, пошевелил рукой, с наслаждением осознал: жив.

Потянулся, сел, недоуменно, спросонья всматриваясь в полутемноту задымленного помещения. Сладковатый пьянящий запах ударил в ноздри, пытаясь снова увлечь в пучину кошмаров, но Сергей, стряхнув с себя остатки сна, собрал всю волю в кулак.

– Господина. ГОСПОДИНА! – писклявый голос дедушки Лю окончательно привел в чувство. Сергей расправил плечи, с наслаждением возвращаясь в свое крепкое, тренированное тело.

Вспомнил свой образ: высокий, русоволосый, с пронзительными стальными глазами, шрам от ожога с левого края лба.

– Господина, не надо куриться, – старик-китаец склонился в учтивом поклоне, словно покорно ожидая удара палкой по торчащим острым лопаткам. – Господина находить смерть. Старому Лю ни к чему неприятности. Опий плохо. Китайца – хорошо, русский опий не надо. Помрет. По-о-о-мрет!

Сергей согласно кивнул, почти с ненавистью посмотрев на остывшую, странной формы трубку, длинным чубуком уткнувшуюся в снятую обувку. Отбросил трубку в угол выстеленного коврами помещения, начал натягивать сапог. Но накатившая эйфория от радости бытия не отпускала. Скрыв эмоции, окинул сухую фигурку китайца.

Дедушка Лю засуетился, подавая Сергею кепку-восьмиклинку и серый шерстяной пиджак.

– Э-э-э-э! Молодой, красивый, Сирегей! Зачем помирать? Рано помирать, – щебетал по-птичьи китаец, выталкивая рослого парня через низенький дверной проем в один из захламленных дворов Невского проспекта.

* * *

Осенью четырнадцатого года в моду неожиданно вошли бороды. Казалось бы, давно забытые. Носили их до сей поры лишь извозчики да старики из высшего чиновничьего сословия: вот они – маячат в каждой ресторации, оккупируя благородные собрания и выплескиваясь на проспекты.

В погоне за модным помешательством каждый сопляк пытался отрастить густую растительность на лице. Рынок среагировал мгновенно, заведения сменили вывески с «Цирюльня перваго класса господина Жако и К» на «Брадобрейня «Иван Капитонов и сыновья».

В моде стало все русское: от уличных соленых огурцов и пирогов с зайчатиной, за которую выдавали несвежую курицу, до обтянутых шелками могучих крупов дам. По мнению портных, такая одежда должна вызывать чувства самого низменного толка: похоть, густо замешанную на показной русской народности в виде большой жопы и бесстыдно выпяченной груди. Чудесные превращения малого в большое достигалось благодаря ватным лифам, отчего природное увеличилось у светских дам в разы.

Псевдонародность, псевдорусскость сделали кич необходимым атрибутом светской жизни. Благодаря талантливым художникам абрамцевской школы материализовался в товарах целый выдуманный былинный мир. Перестали удивлять расшитые птицами Сирин косоворотки, которые резко полюбились золотой петербуржской молодежи, сапоги со скрипом. И мебель с аляповатым цветочным орнаментом в стиле «ля рюс».

Особы экзальтированные, стремясь выделиться в серо-зеленой массе рядовых патриотов, цепляли на лацканы френчей ленточки, а иногда и банты в цветах славного российского триколора.

* * *

– О, смотрите, еще один бантоносец Потемкин! Все оттуда! Сверху! Отмашка дана из канцелярии сами понимаете кого! И, знаете, Сережа, я не удивлюсь, если дело-таки закончится погромами! – выразительные, похожие на черные жемчужины, глаза франтоватого Якова Цейтлина попытались поймать взгляд делового партнера и товарища по темным гешефтам Сергея Вашкевича.

– Не бойся, Яшка. С твоими деньжищами чего бояться? Сунешь в рожу червонец, небось, отстанут, – сквозь зубы процедил Вашкевич, которому вся эта патриотическая вакханалия тоже была не по нраву.

Нутром матерого контрабандиста чуял он, что показной мишурой отвлекают от чего-то по-настоящему важного и, скорее всего, готовят народ к какому-то грандиозному шухеру. Идеи бегут поперед лошади бытия и имеют свойство воплощаться самым непредсказуемым образом. Впрочем, тут и к бабке не ходи: в воздухе уже не то что пахло, а воняло большой заварухой.

– Червонцем тут не отделаешься, – грустно вздохнул Яшка, ковыряясь спичкой в белых, крупных, как чесночины, зубах. – Нам, Сереженька, надобно бы думать наперед. Прошло время костяных пуговиц и граммофонных иголок. Помада и пудра – тоже не товар, мелко. М-да, риск не соответствует навару. Вышли тут на меня серьезные люди, из одного авторитетного кагала… – Яков загадочно замолчал, провоцируя подельника.

– Ваши дела, – с показным равнодушием сказал Сергей, ловко увернувшись от брызг мчащейся пролетки.

– Вигода! – шально подмигнул Яшка и потер указательным пальцем о большой, будто пытаясь материализовать желтоватые купюры «катенек».

– Знаем мы вашу выгоду. Как только не будет нужды прикрывать твою тощую еврейскую задницу от таких же, как сам, не то, что меня, маму родную продашь.

– Ой, что сразу в амбиции? Сам не такой? Ну… все может быть. Кто б спорил? Но, пока у нас совместные дела, поверьте, преданнее партнера, чем Яков Исаакович Цейтлин, вам, пане Вашкевич, ой как придется поискать!

Трудно было не согласиться. Знакомство с Яшкой тянулось из прошлой жизни, когда залил он своей благородной кровью восьмого ребенка уважаемого браславского ребе Ицхака мощенный камнем видзовский постоялый двор.

Резали Яшку полоцкие урки, пытаясь выяснить, куда запропастились деньги, вкинутые из общака на контрабанду из Латвии. Яшка бегал по двору и орал, как в жопу раненный (что, в сущности, было правдой), что на груз напали злые пограничники, и он сам еле унес свои маленькие тощие ноги.

Так бы и зарезали бедолагу лютые, если б не веское слово Сергея, вовремя надувшего злых урок в секу.

– Эй, хватит. Я его покупаю, – в подтверждение серьезности слов Сергей вывалил из-за пазухи целый ворох выигранных мятых купюр.

Бандюки, Босой и Зэдлик, замерли. Со скрипом, но осознали, что проигранное стоит сейчас больше, чем ничтожная жизнь спекулянта. Молча сграбастали бумажки, пнули для острастки по разу рыдающее тельце и удалились восвояси по своим фартовым делам.

С той далекой поры проникся Яшка к Сергею безмерным уважением и своеобразной привязанностью. Так привязываются к талисману: вещь вроде бы и не нужная, но приносит удачу.

Надо ли говорить, что повозка с чулками почти на тысячу полновесных царских рублей стояла в заброшенной пуне, любовно укрытая перепревшей соломой, и грела дерзкое Яшкино сердце самим фактом своего существования.

Будучи от природы смекалистым, Цейтлин понимал, что теперь без прикрытой спины за его жизнь от Браслава до самого Полоцка не даст ломаного гроша даже самый глупый шлимазл, а тут сама судьба послала смелого и сильного парня, быстрого умом, почти как у самого Яшки.

Не самый глупый из детей ребе быстро скумекал, что взять такого партнера под опеку дорого не обойдется, но сулит в будущем какие-никакие, но барыши.

Через Яшкины концы в Двинске телегу контрабанды толкнули по-быстрому, за полцены: товар был уж больно горячим. Яшка трижды помолился всевышнему за то, что взял в делюгу этого неразговорчивого белоруса: тот провел груз такими тропами, какими ходят лишь лоси да кабаны. Ни один прикордонный патруль даже не повел напомаженным усом.

Дальше – больше. Уж чем-чем, а светлыми идеями, как почти честно заработать пару целковых и «детишкам на молочишко», светлая голова Яшки всегда была полным полна.

В отличие от коротышки-авантюриста, Сергей всегда был сама рассудочность и расчет. Деньги его не особо прельщали, но они давали свободу выбора и действий – да, это было ценным. Одна беда, не залеживались они в карманах.

– Чего горевать об убытках, Яшка? Сегодня пан, завтра – пропал. Пока есть фарт, живи, наслаждайся. Что завтра будет, никому не ведомо. Но напролом не попрем. Надо пару дней отсидеться в лесу, посмотреть, кто, зачем и куда там ходит. Потом потянем твой контрабас.

– Сережа! Каждый день простоя – убытки. Деньги должны работать, приносить деньги! Читали Карла Маркса? Нет? А зря! Очень рекомендую. Умнейший еврей, ну, не такой умный, как Миша Берзянский с Вильно, что имеет свою страховую компанию, но как писатель про деньги, это таки да! Уже давайте скорее же перейдем кордон, ибо витебские дамы никак не могут без щеток из свиной щетины, хорошей немецкой пудры, французских помад и румян. Я молчу про шелковые китайские ленты, что пойдут у нас по десять копеек на вложенных две!

– Всему свое время.

* * *

Шапки подтаявшего снега с шумом падали с высоких сосен по обе стороны тракта, тянувшегося аж от самого Смоленска до Двинска. Пара гнедых, запряженных в казенный рыдван, шарахалась, возничий в обтрепанном кожухе тут же огревал их толстой пугой, бормоча себе под нос еле слышные проклятия.

Стась смотрел в окно на синее, уже почти весеннее небо, надеясь услышать гортанные вскрики грачей, не думал ни о чем, целиком растворившись в этой синеве, знаменующей начало новой жизни.

Если бы не наручники на руках, да толстое, вздымающееся от храпа брюхо полицейского, вжавшего Стася в самый угол повозки, поездка могла бы показаться даже приятной. Впрочем, такие мелочи, как комфорт, давно не волновали парня. Почему-то вышло так, что Стась всегда искал трудности даже там, где их нет.

Спать на голых досках, купаться в любое время года, бежать, пока глаза не начнут выпрыгивать из глазниц, – это было его. Сам искал предел прочности организма и братьев подвигал, понимая, что ни Сергею, ни, тем более, Мишке далеко до развитой им выносливости.

Вглядывался в краешек неба и думал, что все было не зря – и споры, кто дольше удержит руку над горящей свечой, и двухнедельное голодание, и телега, которую таскал по двору вместо лошади, каждый день добавляя на повозку по увесистому булыжнику. Почти получилось выковать из себя стального человека, которому нипочем физические и жизненные трудности.

Где-то в закоулках сознания жил маленький страх перед неизвестностью и трудностями положения заключенного под стражу. Но Стась привычно давил его, не давая высовываться, точно так же, как давил его, когда малолеткой переплывал на спор немаленькое Миорское озеро.

Где-то посредине стало на миг страшно, когда ногу схватила судорога. Из закоулков разума выкрался некто мохнатый, завопил, что все пропало, что вот она – гибель. Совладал, загнал обратно, задушил волей, не давая пикнуть, лег, растекся по воде расслабленным телом, позволил круто вздыбившимся волнам покачать себя, почувствовал как в материнской колыбели, осознал, что сам плоть от плоти этой могучей стихии. Отдохнув, почувствовал такой прилив сил, что еще пару раз, казалось, мог бы переплыть то место, где утоп не один десяток таких самоуверенных спорщиков.

Вот и сейчас, поездка в Браславскую тюрьму под следствие пугала, но страх был не в силах подавить волю и прислушиваться к его комариному писку Стась не собирался и не хотел. Давно определил для себя, что за каждое дело, доброе ли, плохое ли, будет расплата. Это путь правды, путь судьбы. Правда – она как бурный поток. Начнется с залитой солнцем капли, упавшей где-то в лесу с вековой сосны, станет лужей, потом тихим ручейком, речушкой, которая, соединившись с тысячами таких же появившихся ниоткуда, забурлит бурным потоком, снося берега и постройки, круша опрометчиво созданные плотины и препятствия.

Стась был спокоен, чувствовал, что прав, что он орудие возмездия, меч в карающей руке судьбы. А о чем волноваться мечу?

Задержанный улыбнулся посетившим мыслям, выровнял дыхание и уснул под мерное раскачивание рыдвана, везущего его в туманное будущее, которое обещало быть жестоким – именно таким, к которому инстинктивно Стась стремился всю свою пока недолгую жизнь…

* * *

Странную парочку Жердяй и Коротыш – так за глаза называли Сергея и Яшку и латышские, и литовские, и русские контрабандисты. Некоторые, особо смелые, пытались их кликнуть по пьяни или по дури, но тут же знакомились с резким Сергеевым кулаком. Бил он быстро и почти незаметно, черт те как отвлекая даже опытных бойцов от левого хука в челюсть, которым Вашкевич старший свалил не одну дурную голову, сидящую на крепкой бычьей шее.

Не догадывались доморощенные забияки, что виной всему книга маркиза Куинсберри, принесенная младшим братом Мишкой, который тащил в хату все подряд из библиотеки пана Еленского. До книг Сергею дел не было, но уж больно забавными были картинки, на которых усатые господа в узких трико стояли друг перед другом в напряженных позах дерущихся петухов.

Сладкоежка Мишка не устоял перед каждодневной порцией монпансье, купленного специально для него братьями в лавке старого Мирона. Получив утром пять сладких катышков разного цвета и вкуса, Мишка через пень-колоду, со словарем, переводил с английского, а Сергей и Стась отрабатывали упражнения уважаемого маркиза, нещадно колотя друг друга хитрыми английскими финтами, что назывались боксингом.

Что греха таить, у не такого рослого, как Сергей, Стася получалось лучше: и поднырнуть под локоть в нужный момент, и достать резким крюком до печени. И, может быть, благодаря своему более одаренному в этом плане брату Сергей начал понимать, что в драке, как и в жизни, побеждает тот, кто умнее, изобретательней, резче и, главное, первее.

Длинные руки, резкий, отработанный на мешке с песком хук делали чудеса, осаживая не желающих отдавать проигранное каторжан, дерзких вымогателей, коими была полна вся прикордонная зона. Ох, и огорчались рьяные деревенские бычки, всегда готовые продемонстрировать молодецкую удаль.

С течением времени слава бойца, не уступающего ничьему авторитету, побежала впереди, и вступать в прямой конфликт Сергею и прилипшему к нему намертво Яшке приходилось все реже и реже.

Тренировки не были заброшены лишь благодаря Стасю, который любил говаривать, что если не совершенствоваться в чем-то, то и вся затея не стоила выеденного яйца.

Выдернул из воспоминаний азартно тараторивший язык Яшки. Сквозь шелуху обычного для человека восточных кровей трепа, ухо Сергея выловило пару значимых фраз: «… подготовка должна быть серьезной и тяжкой, но выхлоп будет таким, что и вам, Сережа, и вашим внукам хватит до их старости, и еще чуть останется».

– Начало знакомое. Что-то подобное я слышал, когда пришлось топить целую лодку с парфюмом и бритвами «Золинген».

– Форс-мажор, бывает. Мы ж не на таможню груз везли? Зато не присели лет на парочку. Свобода – чертовски дорогая вещь!

– Это ты, Исааков сын, верно заметил. Единственное, пожалуй, за что я готов платить не торгуясь, – почесал бритый наголо затылок Сергей. Яшка радостно встрепенулся, такой жест напарника обычно означал, что тема ему интересна, и, скорее всего он в нее впряжется.

– И что твой кагал? Зачем ему динамит? – Сергей рассеянно, как бы мельком, глянул в отражение огромных окон гостиницы «Бристоль». Все было нормально, сзади никаких подозрительных субъектов не наблюдалось.

– Так это не наше дело. Главное, что платят сразу, по факту. Не бумажками, ну, вы в курсе, как я к ним отношусь, а «рыжиками», которые не гниют и не обесцениваются. Пусть Всевышний пошлет здоровья нашему императору, выпустившему для нас, умных людей, эти прекрасные золотые червончики!

– Сумма сделки?

– Сколько сможем поднять, все наше!

– И взрывчатку, я так понимаю, мы добудем в бою? – за язвительными интонациями Сергей попытался скрыть бурно закипевшие в голове мысли.

Деньги были крайне нужны, и не просто, чтобы жить – самому можно и на хлебе с водой перебиться, – надо было дать на лапу виленскому следователю, который держал Стася в Браславском каземате по делу о поджоге усадьбы Лозовских. Поджоге, к сожалению, отягощенном… Вашкевич привычно поставил мысленный блок «об этом я не думаю».

* * *

Огромные, выкованные еще при царице Екатерине, ворота не скрипели, а натужно выли. Стась подумал, что, наверное, так будут выть трубы апокалипсиса, когда отвечать придется всем. Что ж, пока приветствие тюремных врат предназначается персонально для него.

Двое хмурых надзирателей с медными свистками, болтающимися на цепочке у нагрудного кармана, позевывая, привычно извлекли из рыдвана обмякшего Стася. Задрали его закованные руки к небу, как оказалось, тоже испохабленному железной сеткой, и повлекли внутрь, во чрево человеческих мук и страданий, точно черные муравьи, тянущие гусеницу в свои подземные кладовые.

Сырые коридорчики с решетками, полумрак, лязг ключей, скрип ржавого, давно не смазанного железа – и запах: так воняет казенщина – смесь перепрелой капусты с «шлейфом» керосина и фекалий. Первые впечатления дернули по нервам, но Стась внутренне улыбнулся: испытание должно было быть «то, что надо».

Ткнули в руки скрученный серый матрас, кое-как сшитый из парусины, видимо, такими же невезучими; впихнули в низкие дверцы, и Стась оказался в хате общей камеры городской тюрьмы.

– Чего встал, товарищ? Заходи, не бойся. Тут такие же страдальцы, примем как родного, – голос принадлежал высокому худосочному юноше с подозрительным чахоточным румянцем на впалых щеках.

Стась, привыкая к свету, льющемуся из убранного двойной решеткой маленького оконца под потолком, осмотрелся: два ряда двухэтажных нар были забиты самой разношерстной публикой. Мужики сидели, лежали, стояли, брились, пили чай за стоящим посреди этого Вавилона столом. Кто-то вперился взглядом в новоприбывшего, кто-то демонстративно его не замечал.

Стась инстинктивно почувствовал, что от первых его поступков и слов будет зависеть очень многое. Решил, что будет вести себя так, как всегда. Корчить из себя что-то в толпе озлобленных долгим бездельем и несвободой людей было бы глупо и, пожалуй, опасно.

– День добрый. Я Стас Вашкевич. Под следствием. Куда могу положить вещи?

Гомон в камере прекратился, все обернулись к углу, где за подвешенным к верхним нарам казенным одеялом угадывалась фигура человека. Стась понял, что сейчас кем-то решается его судьба в этой пока еще нейтральной среде, которая, по одному мановению невидимого вожака вмиг может стать агрессивной.

– Вашкевич? Не из Перебродья часом? – высунулась из-за одеяла конопатая хитрая физиономия с серыми колючими глазками и носом, напоминающим клюв хищной птицы.

– Да, – спокойно, скрывая удивление, ответил Стась.

– Не Марута ли? – щуплый рыжий человечек выбрался из шконок полностью. В воздухе повисла тягостная пауза, камера не знала, какой реакции ожидать от главаря.

– Да. Один из. Марута. Все верно, – Стас не понял интонации, крывшейся за вопросом. То ли угроза, то ли еще что. Поэтому ответил нейтральным тоном, внутренне готовясь к самым неприятным изворотам судьбы.

– Марута! – довольно изрек Рыжий. – Серега, брат твой, меня на три четвертных билета обул, сучонок! – отчего-то радостно заулыбался человечек, приближаясь медленно и мягко, словно дворовой кот, охотящийся на амбарного мышонка.

– Сел выигрывать, не плачь. Фарт – не лошадь, к утру повезет. Он говорил вам, наверное, прежде чем начали играть?

– Мало ли кто кому чего говорил, – поморщился человечек и тут же отвернулся, но даже сутулая его спина, казалось, источала скрытую угрозу. – Проходи, устраивайся. Место сам найдешь. Не найдешь, дуй под нары, – подмигнул сокамерникам Рыжий, отчего те подобострастно заржали.

Стась, оценив не самым лучшим образом сложившуюся для него обстановку, под испытующими взглядами молча прошел по узенькому проходу и, раздвинув первые попавшиеся матрасы, положил между ними свой.

– Спросить надо бы было у людей, – мельком заметил Рыжий, прячась за своей импровизированной перегородкой.

Станислав, избегая ненужного конфликта, ничего не ответил, устало сел на край грубо сколоченных нар, вдохнул в полные легкие вонючего спертого воздуха и постарался почувствовать себя дома.

* * *

Сергей был готов взять вину на себя, но мудрый Цейтлин убедил: надо драпать в Петербург, подальше от разборок. Кто-то должен противодействовать следствию извне – вот основной закон лихих людей. Или можно присесть обоим и надолго. Деньги, как говорится, они и камень пилят.

Вняв голосу рассудка, под плач и стенания Софьи, пришлось спешно драпать от родных перебодских пейзажей в сторону Северной Пальмиры, где у Яшки были какие-то концы.

… Тихой гаванью оказалась подпольная опиумная курильня дедушки Лю. Мансарда с отдельным входом в виде пожарной лестницы, молчаливый, рот на замке, хозяин, что еще нужно беглому страннику? Шумная городская жизнь пришлась сразу по сердцу, и все вообще было бы прекрасно, если бы не ежедневные угрызения совести и мучительные мысли о брате. Ему сейчас наверняка туго, а он пока ничем помочь не может.

А поначалу показалось, что все будет на мази. Лощеный следак, с золотым браслетом на запястье – «подарок от сослуживцев», – чуть поломавшись для приличия, внял переговорным талантам Яшки и обозначил сумму.

Но, увы, столько не было…

Отдал все, что было скоплено игрой и темными делишками, заняв и долю Цейтлина, Сергей с унынием осознавал, что и наполовину не приблизился к запросу столичной акулы, озвученному Яковом.

– Так и сказал: дело уж больно серьезное. Гибель ребенка, порча имущества общественно опасным способом… Это ляжет тенью на его репутацию, «вы же понимаете»? – Яшка изобразил, как притворно вздыхает молодой следователь Мичулич, принимая пачку купюр. Говорит, еще столько же – и мы находим свидетелей. Или не находим свидетелей. Короче, этот мухлер сказал так: передайте своему братцу-кролику, что еще столько же, или его преступный сообщник будет гнить за решеткой до морковкина заговенья. Дал пару месяцев сроку.

Яшка развел руками, сочувствуя попаданию ситуации в тугие тиски обстоятельств, и тихо подытожил: «Такие дела…».

Деньги, везде проклятые деньги. Сам не заметил, как из легкого приключения по добыванию этого дьявольского семени, втянуло в такие жернова, что остановиться – означает погибнуть. Добро бы самому. Близкие, ради них все теперь – закрутилась поднадоевшая мыслишка. Сергей тяжко выдохнул. Если бы не эти временные клещи, послать бы Яшкину авантюру торговать хреном с яйцами. Но, увы, злой рок диктовал свои условия осторожности.

Яшка, заметив, что товарищ вернулся из тяжких размышлений в бренный мир, тактично продолжил уговоры.

– Зачем в бою? Сережа, где вы видели еврея-боевика?

– Судя по принесенному тобой заказу, они вот-вот появятся.

– Ой, это другие люди, новая формация. Революционеры, евреи, латыши, китайцы – это тупое орудие непонятно в чьих руках, а орудие не имеет национальности. Фанатики, что с них взять? Но денежки. ДЕНЬГИ! Факт, у них водятся.

– Революционеры?! Ты вообще?! Ч-черт! – Сергею мучительно захотелось поднять за шкирку тщедушного стратега и встряхнуть пару раз, как нашкодившего котенка.

– Ну да, в случае провала дело приобретет несколько нехороший политический оттенок. Но мы не собираемся сдаваться? Значит, и с ограблением этого вагончика со взрывчаткой все будет хорошо, если не сказать отлично!

– Сученыш, ты уже все придумал… – осипший голос выдал волнение, охватившее Сергея.

Он вдруг остро почувствовал, что этот риск всем рискам риск, что потерять голову в самом расцвете жизни – глупо. Но тут же прогнал сомнения, представив несчастного Стася, запертого в четырех стенах.

* * *

Думал ли Мишка, что дорога к дому пана Еленского из полной приключений с предвкушением неведомого превратится для него в сущую Голгофу?

Идти не хотелось. Лишь мысли о новых непрочитанных фолиантах заставляли выталкивать себя на текущую весенними струями улицу и посещать человека. В сотый раз расстраиваться и плакать, сетуя на судьбу, с жестоким постоянством превращающую умного, сильного и мудрого старика в восковую иссохшую мумию. Мумию, вперившуюся безумным белым взглядом в расписанный сюжетами из героического прошлого предков потолок; дышащую тяжело, источающую запах смерти и гниения лежачего больного. Этот смрад вбивается в подсознание навсегда, его не перепутаешь ни с чем.

Внутренне содрогаясь, подавляя ребячий испуг, Мишка садился у изголовья старика, брал его за сухую, как ветка, руку, чтобы тот не стучал ею себе по колену.

– Стучит? – спрашивал у горничной. Та лишь молча кивала головой, пряча полный боли, но сухой от пережитого взгляд.

– Пан Еленский, зачем вы стучите? Вот синяки уже на колене. Зачем? – с детской непосредственностью пытался выяснить Мишка.

Старик только тяжко вздыхал, шарил по сторонам ничего не понимающим взглядом. Еленский изредка натыкался помутневшими зрачками на Мишку. В такие моменты взгляд его приобретал осмысленность, и сухие губы растягивались в некое подобие улыбки, отчего он становился еще страшнее: уж больно эта усмешка напоминала оскал черепа.

Говорил пан Адам невнятно, тяжко, как будто выхаркивал слова из себя. Будто бы каждый звук отнимал у него частичку жизненной силы.

– Ми-ха-ил. На-до. На-до… – старик едва не плакал, оттого, что речь почти утрачена, но с неимоверными усилиями продолжал.

Тоска, растерянность, страх от фатальной потери кололи душу тысячами невидимых иголок, но внешне Мишка старался не проявлять уничтожавшую его бурю эмоций.

В резко повзрослевшей своей душе, невидимо для окружающих, заливался ручьем скрытых слез, жалея старого друга, жалея себя – такую невезучую, брошенную братьями, не имеющую друзей среди сверстников белую ворону.

В такие моменты лишь тень вымученной улыбки могла бы выдать его, но Мишка был примерным учеником. Боль потерь и разочарований давала многое, в том числе умение не показывать судьбе то, что сейчас размазан и растерзан событиями, вызываемыми ее прихотливой поступью.

– На-до. Свифт. Гю-го. Ра-бле. Там. Раздел шест – кха-хка – над-цать. – Мумия повелительно указывала рукой, не в силах больше разговаривать. Мишка вставал, шел в библиотеку, закрывая уши руками, дергаясь, как от удара плетью, от каждого равномерного хлопка высохшей ладони по почти неживому телу.

* * *

Трактир «Север» пользовался у жителей столицы дурной славой.

Не редки были тут случаи с поножовщиной, и дощатые полы не раз впитывали в свое коричневое тело кровь фартовых парней и разгулявшихся купчин.

Кухня, впрочем, была отменная, место далекое от светских и обывателей, околоточный прикормлен владельцем и привычно не замечает ничего противоправного. Такое особенное положение привлекало в «Север» посетителей с трудной судьбой и шальными, мутного происхождения суммами в тугих кожаных портмоне.

Столоваться тут предложил Яшка: где еще за короткое время найдешь пару-тройку не задающих лишних вопросов напарников?

Чуть не пропали, правда, по своей наивности.

Хозяин трактира, Вова Спица, получивший прозвище за манеру втыкать отточенную вязальную спицу прямо в глаз своей жертве, все эти дни присматривался к странноватым парням.

Не со зла, а по необходимости, бывший разбойник, вовремя завязавший и вложивший награбленное в легальное заведение, подослал в темный переулок парочку своих парней с быстрыми кулаками и острой пикой про запас. Если бы не ловкие финты и хуки, пришлось бы парочке туго. Боксинг не подвел. На следующий вечер бывший урка сам подсел к столику странной парочки с полуквартой лучшей своей хреновухи.

– Вижу, что не местные. Я к вам с добром. Если позволите, – хозяин лишь повел взглядом, как на столе образовалось большое блюдо с дымящейся бараниной, обложенной соленьями и зеленью. – Первые восемь ребер у барашка – это мясо. Остальное – не то. Для простых. Для уважаемых мною людей – каре из первых восьми ребер, – басил Володя, наполняя граненые лафитники, которые тут же покрывались холодной испариной от вливающейся внутрь ледяной жидкости. – Вижу, дела имеете. Какой масти будете, парни? Чем помочь? Не за интерес, а по делам моим грешным, имею право спросить.

Яшка, прочувствовав тяжелый взгляд бывшего убийцы, поспешил уткнуться носом в тарелку с бараниной, предоставив вести нелегкий разговор не смутившемуся и вперившему глаза прямо в середину лба трактирщика, Сергею.

– И то дело, – оценивший дерзость собеседника Володя поднял рюмку и улыбнулся, давая понять, что признал своих. – Выпьем. Я – Вова, для друзей – Спица.

– Яшка. Яков, – пискнул Цейтлин, опрокинул рюмку и закашлялся.

– Сергей, – представился Вашкевич, чокнувшись с хозяином.

– Сергей, значит. Сергей. Не знаком. Погоняло твое, если не сложно, озвучь, мало ли, вдруг ветер носит о тебе что.

– Марута, – через паузу, безжизненно, тем же тоном, как озвучивал свои победные карточные расклады, сказал Сергей.

– Странное погоняло. Не слышал, – на миг задумался трактирщик. – Но запомню, – улыбнулся широко. – Ловко ты этих, в подворотне. А они ведь не котята, а калачи тертые.

– Бывает, твердое ждет, что его кусать будут, а по нему – кувалдой. Такие расклады…

– И то правда. Говори, Марута, что от меня? Чем мой «Север» вдруг оказался медом для тебя намазан?

Сергей, быстро переглянувшись с Яшкой, заговорил спокойно, будто о чем-то будничном, вроде погоды, – как о деле, не имеющем особого значения.

– Ищу трех рисковых людей. Умных, не дуроломов. Дело серьезное, голову положить, если меня не слушать, очень быстро получится.

– А на выхлопе что? – прищурился мышиными глазками Спица.

– Озвучат свою цену, – вмешался Яшка, но тут же сник под быстрым взглядом матерого урки.

– По десять «кать» за пятнадцать минут работы. Дело верное. Все расклады изучены. Все – сами, людям надо приглядеть и помочь погрузить.

– Ну-ну. И слава Богу, что не шпики, – собранное будто из квадратов лицо Спицы мгновенно поскучнело. Он тяжело поднял массивное двухметровое тело с лавки. Повернулся, делая вид, что уходит, затем замер на секунду и бросил сквозь зубы, небрежно, повернув лошадиное лицо вполоборота.

– Людей дам завтра. За твой кусман отработают, как скажешь, Марута. Моя доля – полторы тысячи. Пришлешь до делюги. Вы кушайте, кушайте, ребятки, остынет же, – от вкрадчивого тона трактирщика, в котором чувствовалось неприкрытое «если что не так, пеняйте на себя», Яшке чуть не стало тошно, и есть совершенно расхотелось.

Марута же, напротив, с удовольствием принялся за ароматную ягнятину.

* * *

Не прошел, пролетел месяц, бедный на перемену мест, но богатый на события, кипевшие внутри узилища, будто тошнотворное густое варево. Всего за одну маленькую неделю, за несчастные семь дней, приобрел Стас Вашкевич множество скрытых недругов и явных врагов.

Началось на следующее утро после захода в камеру. Тупоголовый битюг Ванька Мормыш по науськиванию или Рыжего, или по своей недалекости, решил использовать щуплого Стася в качестве личного служки. Поссав в общую парашу, бросил небрежно, через плечо: «Эй, новенькая, как там тебя, Танюха? Или Марута? Дуй сюда, вымоешь чисто, чтоб сияло». Коренастый, крепко скроенный, с пудовыми кулаками и подлым нравом разбойник и убийца Мормыш пользовался что здесь, в тюряге, что на воле, славой быстрой на расправу и жестокой твари, отчего обитатели Браславской кутузки старались с ним не спорить. Вот и сейчас большинство сидельцев отвели глаза, стараясь отстраниться от назревающего «воспитательного момента», лишь Рыжий высунул из-за занавески свою любопытную мордочку-жальце.

В чем-чем, но в сообразительности Стасю никогда было не отказать. Мгновенно поняв, откуда дует ветер и чем грозит ему уход от проблемы в виде покорности и послушания, Стась, согнув голову, будто подчинившись чужой дурной воле, молча подошел к Мормышу:

– Чем мыть? Тряпка есть?

– Руками, Машка, мой, руками, сладкая моя, – заржал довольно Мормыш, но поперхнулся от резкой боли в солнечном сплетении. И без того выпученные глаза Ваньки вылезли из орбит, а рот в неопрятной бороде начал часто-часто раскрываться, как у вытащенного из глубины глупого толстого леща.

Не успел Мормыш подумать, что такое с ним случилось, как Стась резким апперкотом снизу насадил на кулак могучую челюсть, с удовлетворением почувствовав на костяшках тяжесть обмякшего кулем тела прямо на ведро со ссаниной.

Под общее молчание Стась возвратился на нары, лег и стал думать о том, как вести себя дальше, понимая, что это лишь цветочки, коими была тупая сила в виде лежащего в отключке Мормыша. Обстоятельства сложились в его пользу, пока.

По быстрому злому взгляду Рыжего он понял, что будут, будут еще ягодки, и они не замедлили себя ждать.

Тем же вечером Маруту пригласили к Рыжему в угол камеры, «на воровское правилово», как шепотом пояснил ему сосед по нарам доктор Беськов, подозреваемый по делу об удушении некоей поставской мещанки, – тот самый высокий худой тип, который предлагал ему заходить и не бояться.

Вашкевич пошел, как обычно, без страха, хотя сокамерники провожали его тем взглядом, каким провожают смертельно больных или покойников. Шел средний из Марут, четко осознавая, что и за что ему предъявят. Решил, что убивать за такое не станут, но серьезные побои точно будут. Для того, чтобы выиграть партию, надо выиграть время; чтобы выиграть время, надо пожертвовать фигурой. Все точно, как говаривал пан Еленский: любая игра – это карта, отражающая вполне реальнуя жизнь.

Все случилось, как и предполагалось. Стась не особо вслушивался в воровские претензии, молча терпел боль от наносимых ударов, контролируя лишь, чтобы кто-то из соратников Рыжего не ткнул, раздухарившись, нож в спину.

Избитый крепко и основательно, Стась лежал между здоровенным олигофреном Шахорским, изнасиловавшим по пьяни собственную дочку, и доктором Беськовым. Думал о планах Рыжего, который явно почувствовал угрозу в лице Стася. Время пока было, свалить четырех разъяренных покорностью жертвы субчиков не представляло труда, но за ними был Рыжий – власть в этом темном месте, а власть…

– Власть, Стас, дорогой, вот сильнейший наркотик, – шептал на ухо давно свихнувшийся доктор, – с него невозможно слезть, ее ничто не заменит. Власть – она как рука. Например, еще вчера ты мог ею брать, бить, гладить и ощущать прелесть …ммм… девичьей кожи, этот …ммм… пушок на ее щеках… Да, отвлекся, простите.

Но! Ампутируй руку, забери у человека власть, и что будет? Будет тоска. И это полбеды, сам властитель превратится в пустую куклу, посмешище и жупел. И власти предержащие отлично это понимают – от малюсенького клерка до самого царя нашего батюшки. Человек утративший поставит на культю протез, показывая, что вот тут. Тут! Была власть. Но нет! Все понимают, что символ власти не есть власть. Деревяшка, похожая на руку, не рука! И у каждого, кто имеет маломальскую власть над людьми, есть этот инстинкт: потерять ее, взращенную любовно, взлелеянную и выпестованную. решительно не возможно. Нечем ее заменить! Лучше потерять жизнь. Что может сравниться с прелестью власти над себе подобным, которого ты своей волей, своим желанием, прихотью своей можешь скрутить в фарш. Или задушить, или же наградить и осчастливить. Все – по мановению твоего указующего пальца. Власть! Сила! Могущество! Чем вам не волшебная палочка из сказки? Нет. Власть не отдают. Отобрать – можно. Но это – игра в русскую рулетку, когда не один, а все патроны в барабане. Игра в робкой надежде, что один из патронов вдруг даст осечку. Революционеры, дорогой Стас, святые люди. Мясо, призванное развалить нынешнюю пирамиду власти, сделав ее, по своей романтичной недалекости, еще кровавей и страшнее, чем она была. И кто будет там, наверху, никто из этих святых идиотов не знает, да и знать им не положено. В одном будьте уверены, дорогой Марута, наверху всегда будет тот, у кого инстинкт власти затмевает инстинкт жизни. Самый дерзкий, самый беспринципный, самый подлый, самый жестокий – тот, кто наслаждается этим мерзким подъемом по жирным от крови, воняющим мертвечиной, ступеням.

* * *

Сергей, понимая, что гремучий коктейль, круто замешанный на бедовом характере товарища и его страстью к деньгам, поставил Яшке условие: перед делюгой надо познакомиться с купцами. Яков нервничал, стараясь ускользнуть от острой темы, надеясь, что вопрос как-то рассосется сам собой. Ничего не мог поделать. В голове звучал вкрадчивый голос покойного деда, владельца керосиновой лавки, передавшего Яшке свой орлиный профиль и деловую хватку. «Яшка! – крутил у носа крючковатым пальцем дед. – Только шлимазл будет сводить продавца и покупателя! Зачем ты, когда они есть друг у друга? Разделяй и имей свой гешефт. Лучше копеечка в кармане, чем мильон в уме».

– Яша, нет вопросов, какое недоверие? – в который раз убеждал друга Сергей. – Мне надо понимать, с кем я имею дело, это ж моя голова полезет под пули. Что за люди? Стоит ли риск чего-то, кроме твоих красивых обещаний?

– Сережа! Это конспиративная сеть! Нас всех убьют, если я проболтаюсь. Вам нужен мой хладный труп? Или ваш собственный? Читайте Писание! Во многих знаниях многия печали! – едва не плакал от неуступчивости товарища Цейтлин.

– Тьфу на тебя! Значит, забыли. Буду искать богатеньких азартных картежников, риску почти никакого, карты наши – деньги ваши!

– А! Черт с вами! Я предупреждал… Хотите смотреть в лицо неприятностям? Таки их у вас будет! Я передам ваше желание, но пеняйте на себя. Страшные люди, смерть им сестра родная. Раздавят, как клопа, и не заметят. Хотел взять удар на себя, но, Сережа, одумайтесь, еще не поздно! Давайте-таки я встану между вами и этими посланниками ада?

– Завтра, у «Бернгарда» на Николаевской набережной. Там людно, хорошее место пересечься. Приводи, перетрем, утрясем все тонкости.

– Эх, зря… Не говорите потом, что не предупреждал, – Яшка разочарованно махнул рукой и сразу как-то осунулся и погрустнел.

… Через годы, вспоминая этот вроде бы незначительный момент, внутренне холодея, прислушиваясь к привычному трепыханию сердца, Сергей думал: «А что, если бы я не настоял на встрече? Неужели жизнь повернулась как-то иначе? Быть не может. Не может быть».

… К моменту стрелки с заказчиками все было спланировано, утрясены организационные мелочи: приобретены оружие (пару наганов и огромный маузер с пристегивающейся к ручке кобурой-прикладом), саквояж с дымовыми шашками, три телеги на рессорах и резиновом тихом ходу, бодрые лошадки, переносные газовые фонари «Сименс», комплект полицейской формы для Сергея.

Трое невзрачных мужичков, с которыми познакомил друзей Спица, вызывали доверие хотя бы тем, что больше слушали, чем говорили, не корчили из себя матерых уголовников, а, наоборот, всячески старались слиться с толпой.

Валет, Король и Туз даже имена свои разглашать не захотели, прямо сказав при знакомстве, что кликухи временные, мало ли как дела сложатся… «Приказчики», неприметные, невзрачные, но профи – так определил троицу для себя Сергей.

Спица, получив свою долю из занятых непонятно где Яшкой денег, отрекомендовал мутных типов просто:

– Туз ломает любой сейф на раз. Король был в охранке когда-то, отвечает за наружку, за ним отходы и «малины» отлежаться. Валет шмаляет с обеих рук в движении, две пули кладет одна в одну, если надо. Не вздумайте зажать долю. Люди они обидчивые и с хорошей памятью. Доверяйте друг другу, дети мои, – подмигнул дьявольской компании Спица, уходя по своим ныне мирным делам. На почти одинаковых в своей безликости физиономиях «приказчиков» не пробежало и тени.

* * *

– Почта! – окошко камеры приоткрылось, и на образовавшейся от ставни полочке появилась куча конвертов. Народ одобрительно загудел, вести из дома были доступным и едва ли не самым сильным наслаждением для многих сидельцев.

Стась не стал выстраиваться в общую галдящую очередь за письмами, вспомнил фразу отца: «Уважай себя, тогда и другие будут тебя уважать». Правда, внутри сидел подзуживающий бесенок, которому не терпелось разорвать тонкий конверт с рыжей казенной маркой. Понюхать, возможно, ощутить запах дома, рук мамы Софьи и чего-то еще, неуловимого, что и словами передать не получится, но оно было и есть в каждом письме.

В первом послании матери, между обычными наставлениями и пожеланиями, Стась узнал, что умер старик Еленский. Умер страшно, почти сгнив заживо. Библиотеку, завещанную Мишке, зажала далекая родня, какие-то двоюродные племянники то ли из Глубокого, то ли из Видз. Ганна пошла в церковно-приходскую школу. Мишка, наоборот, бросил учебу и устроился на винокурню к Мурашкевичу, который гоняет его с утра до ночи за гроши. Софья жаловалась, что остатки земли пришлось заложить, нечем было рассчитываться за налог, да и рук обрабатывать сотки не стало.

От ровных каллиграфических строк холодело на душе, а в мозгу раненой птицей стучала одна мысль: надо как-то выбираться из этого узилища, затянувшего и почти подчинившего стальной дух Стася бессмысленной в своей жестокости тюремной доле.

Следователь вызывал редко, и, судя по формальности вопросов, дело о поджоге было для него рутинным и не сулило никаких служебных выгод. Стась бубнил одну и ту же заученную фразу: мол, ехали мимо, увидели пламя, помогли, чем могли. На вопрос о личной неприязни к братьям Лозовским отвечал, что дружбы не было – это ж деревня, тут у каждого друг к другу сотни претензий, но живем, помогаем друг другу.

– Помогаете, видим-видим, как это у вас тут, – бормотал следователь, записывая показания Стася, старательно, от усердия высовывая кончик бледно-розового языка. В конце допроса, традиционно позевывая, интересовался, не объявлялся ли второй обвиняемый, были ли какие-то вести от брата.

Стась лишь отрицательно качал головой.

– Ничего, время терпит. Пока. Вы, если будет оказия, передавайте, что дело идет, и скоро уже могут быть результаты, – отчего-то подмигивал Мичулич, покручивая золотой браслет на запястье. Вздыхал и звонил в колокольчик, закрепленный на столе, вызывая сопровождение для Стася.

Тюремный быт был терпим, если бы не ежевечерние признания-воспоминания маньяка Беськова. Почему-то решив, что Сергей человек немногословный, а значит, не трепач, доктор в мельчайших подробностях, предаваясь дорогим для него воспоминаниям жутких убийств, описывал свои подвиги по «очищению планеты от мусора».

– Знаете, Стас, есть люди, а есть животные, которые своим существованием позорят идею Бога о создании чего-то подобного себе. И у этих существ нет права на жизнь, искупить свое бессмысленное существование они могут лишь страданием от заслуженной кары. Вы думаете, мне приятно было… как эту шлюху в Потерево… как она орала, умоляла не мучать. Человеческой своей частью я, конечно, сочувствовал этой сучке. Возможно, у нее на самом деле были дети. Только то ничего не меняет! Ибо аз – серп жнущий, а они суть – колосья, срезаемые по воле хозяина моего! И ей лучше гнить там, в яме, совсем рядом с поклонным крестом, потому как душа ее, освобожденная от развратного тела, сейчас пребывает в райских кущах вместе с мучениками и страстотерпцами.

– То есть вы не хотите убивать, доктор, и не получаете от этого удовольствия? – поддерживал разговор Стас, чуя, что может быть шанс каким-то образом обменять признания ублюдка на нечто важное для себя.

Страшные сказки на ночь – так он стал называть их для себя – содержали в себе вполне конкретные события и факты, так как память у маньяка была отменной.

– Нет, почему же? – шептал доктор, капая слюной вожделения от захлестывающих воспоминаний. – Наслаждение, нет, скорее экстаз, я бы так назвал это чувство, даруется Им, – доктор тыкал пальцем вниз нар, имея в виду скорее дьявола, а не Бога, – мне за труд по расчистке этих авгиевых конюшен от зловоний и миазмов. Что мне с того, что они, по странному стечению обстоятельств, считают себя человеками?

– А почему только женщины? Чем именно они вам не угодили?

– Это же просто! Какие женщины? Самки? Вместилище порока? Грязные, мерзкие чудовища, производящие на свет такие же отбросы. Истребляю корни сорняка, тружусь по мере сил, – вздыхал доктор. – В муках родились, в муках и уходят. Вы можете подумать, что я сумасшедший? Нет. Мои действия – суть плоды долгих раздумий, исканий власти и всего того, что сопряжено с ней. Пока глас – ГЛАС! – не открыл мне: вот она – рядом. Протяни руку и черпай, безграничную, бездонную, пей, пей кровь, грызи, соси от пуза!

* * *

Место у ресторана «Бернгард» на Николаевской набережной пользовалось популярностью у горожан. Молодые повесы в изящных английского кроя сюртуках стекались сюда поглазеть на прогуливающихся бледных питерских девиц и дам в пышных выходных нарядах, затянутых в корсеты так туго, что были похожи на изящные коконы из вуали, шелка и парчи.

Дамы жеманничали и делали вид, что наслаждаются видами Невы с редкими пароходиками, с шумом и паром вращающимися лопастями ходовых колес. А на деле всматривались в лорнеты на напомаженные прически господ, периодически рдея от учтиво приподнимаемых в приветствии канотье и кепи.

Нередко у ресторана ожидали своих хозяев самоходные паровые и бензиновые экипажи на белых каучуковых колесах, бликующие на редком питерском солнце похотливыми изгибами хромированных частей. Отделанные дорогими породами дерева, пахли они хорошей кожей и достатком.

Место было знаковое и людное, очень подходящее, чтобы в случае чего затесаться в толпе и раствориться в одной из многочисленных питерских подворотен. Оно было хорошо тем, что владелец «Бернгарда», рассчитывая на ранний приход весны, уже выставил на набережную множество столиков и стульев. За ними, как в парижских кафе-шантанах, можно было посидеть, спрятавшись за газеткой и попивая ароматный колумбийский кофий, ибо таких бездельников тут было более чем достаточно.

Пробежав равнодушным взглядом колонку «Биржевых ведомостей», цыкнув на нервно ерзающего на стуле Яшку, Сергей с удовлетворением едва обнаружил укрывшихся в тени под стеной троих своих людей. Король, полуприкрыв веки, показал, что все нормально: ни шпиков, ни хвостов на горизонте не наблюдается.

Еще по дороге к месту запланированной стрелки Цейтлин рассказал, что человек бомбистов узнает их сам, подсядет с кодовой фразой, в которой ключевыми словами будут «бездомные дети».

– Какие дети? Что еще за чушь? – удивился Сергей, но Яшка, покрутив пальцем у виска, сказал, что нормальных людей в той среде нет и удивляться ничему не стоит.

Выпили по третьей чашке. Зло посмотрев на карманные тобиас, Сергей уже было привстал, чтобы раз и навсегда забыть о несвершившейся авантюре, но заметил как тревожно поправил кепи Король.

Проследив направление встревоженного взгляда отставного сексота, Сергей заметил, как по периметру рассаживаются молодые худощавые люди. По виду студенты, но по землистому цвету лица было понятно, что это вышедшие недавно сидельцы.

Сергей хмыкнул и снова уткнулся в газету, чтобы в десятый раз перечитать рекламу новейшего изобретения – волшебной мази мещанина Сироткина, по приобретении которой наложенным платежом оный гарантирует зарастание лысин и плеши у достопочтенных наивных господ.

– Не желают ли господа приобрести выигрышные билеты в помощь бездомным детям? – раздался приятный девичий голос за спиной Вашкевича.

Сергей, не оборачиваясь, начал раздраженно рыться в кармашке жилета, собираясь отвязаться от назойливой распространительницы, и только по вытянувшейся физиономии Яшки врубился, что прозвучало кодовое словосочетание.

– Безусловно, мадам, – Сергей встал, чтобы помочь даме присесть за столик, и едва не сел обратно: приятный голос был лишь бледным отражением образа стройной высокой девушки с огромными пронзительно-голубыми глазами на благородном строгом лице.

Девушка смущенно улыбнулась, продемонстрировав очаровательные ямочки, и, кивнув изящной головкой, склонила длинную шею. И когда с достоинством присела на предупредительно отодвинутый стул, Сергей вдруг понял, что пропал.

Пропал, попал, увяз, как заяц в капкане, неожиданно выстрелившем на ровной глади нетронутого снежного поля.

Щемящее чувство детского восторга враз опрокинуло мироздание, расширилось до самой глубины серого неба и сжалось, сконцентрировавшись на образе девушки. И он подумал, что нет ничего такого, что бы он не сделал ради того, чтобы быть рядом с этим ангелом, будто воплотившемся из его смутных фантазий, принявшем женское обличье, и вот – о чудо! – сидевшем на расстоянии вытянутой руки.

– Мира! – деловито, на западный манер, протянула тонкую кисть девушка, второй слегка поправляя черную вуаль модной французской шляпки.

– А? Да! – пожал двумя пальцами ладонь Сергей, словно боясь повредить фарфоровые пальчики.

Наслаждаясь произведенным эффектом, Мира рассмеялась, непосредственно, совершенно по-детски, и Сергей вдруг понял, что сидит, улыбаясь самым идиотским образом, как китайский болванчик.

– Ну? Это и есть тот самый ваш ужасный Марута? – тонкие ниточки бровей Миры удивленно изогнулись.

– А кроме вас нельзя было прислать кого-нибудь посерьезнее? – в своей обычной манере, вопросом на вопрос, язвительно парировал Цейтлин.

– Давайте предположим, господа, что я уполномочена решать вполне серьезные вопросы. Либо… – на этот раз улыбка Миры стала формальной, и она демонстративно хлопнула ладошкой по столу, всем своим видом показывая, что разговор закончен.

– Но, – Марута вдруг почувствовал, что его лицо заливает жаром смущения. По его разумению для прожженного картежника это более чем непростительно.

Заметив странные расклады, Яшка от удивления даже приоткрыл пухлый рот, всем свои видом показывая товарищу, что тот явно тупит и так дела не делаются. Мира же, напротив, едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться в голос.

Кое-как преодолев флер очарования, исходящий от Миры и накрывший было с головой, Сергей с трудом собрался и приступил к волнующим его вопросам.

Сразу стало понятно, что собеседница не так проста, как хотела казаться, и под романтической оболочкой прячется быстрый и аналитический ум.

Из полунамеков, разбросанных между щебетанием Миры, Сергей понял, что представляет она одно из наиболее законспирированных звеньев какой-то революционной партии; что на счету конкретно звена Миры есть несколько громких дел и «эксов», что излишняя разговорчивость и любопытство могут обернуться для них с Яшкой плохо. Вся эта информация подавалась с легкой полуулыбкой, и лишь холодный блеск огромных глаз девушки заставлял поверить, что впутались они в этот раз в дела крайне серьезные, из которых выйти вперед ногами вполне себе вероятно.

Со стороны могло показаться, что юная дама, попивая кофий, делится с друзьями последними институтскими сплетнями. Но Мира, деловито расставляла все точки над i, так волновавшие Сергея.

Судя по последним задержаниям «братьев» (так называли себя бомбисты в боевом крыле), в их среде появился предатель, и вся задумка по изъятию тола из секретного вагона, приходящего раз в месяц на одну из товарных веток Царскосельского вокзала, была под угрозой. Поэтому руководство решило, что исполнить давно разработанное мероприятие должны совершенно посторонние люди, коими и стали Сергей и Яшка.

– Информация о вагоне надежная, от сочувствующего нашему движению человека на железке. Вы будете знать время, место, количество охранников. Обычно это двое сотрудников транспортной стражи. Люди подготовленные, но на вашей стороне неожиданность, – сказала напоследок девушка и собралась уходить.

– Стоп. А как вас найти, если что? – спросил Сергей.

– А я сама вас найду. Не волнуйтесь. Удачи не желаю, плохая примета, – кивнув напоследок, Мира слилась с пестрой, струящейся разноцветными модерновыми цветами толпой, будто ее и не было.

– Ну? Тебе это надо было? Что она сказала такого, что не передал бы тебе я? – прошипел испорченной пластинкой Яков. – Теперь они видели твою рожу, и, если что, будем рядом подвешены за бейцы. Хотел тебя уберечь, но ты …дурья твоя башка. Сам виноват.

– Угу, – кивнул головой Марута. – Теперь мне все нравится!

– Чего?!

– Того! В голове сложилась картинка: кому, чего, зачем. Все ясно. И без наводимого, уж извини, тобою тумана, дело представляется вполне себе исполнимым. И сумма мне нравится. Тебе не показалось, что она озвучила чуть большую цену, чем заявлялось. А, Яшка?

– У этих фанатиков что ни день, то новая неделя! Радуйся, могли и снизить. Видно, очень надо, – огорченно развел Яшка маленькими ручками. – И если ты думаешь, что я попытался иметь свой маленький гешефт, то…

– Я ничего не думаю. Сегодня отличный день, – успокоил товарища Сергей. Решительно встал, бросив на столик свернутую ненужную газету, пошел, бодро меряя длинными шагами брусчатку набережной. Вздыхая и охая, Яшка поплелся следом, отметив про себя, что люди Спицы смутными силуэтами маячат где-то позади.

* * *

В тюремном дворе, куда Стася и других несчастных надзиратели выводили на ежедневную прогулку, не было ничего интересного, кроме разве что массивной стены из огромного кирпича-плинфы, неизвестно какого допотопного века. По слухам, тут раньше была крепость Жигимонта, которую сожгли русские войска в одну из многочисленных военных кампаний шестнадцатого века, в которых литвины зачастую терпели обидные поражения. Глядя на остатки могучего добротного сооружения, Стась вспоминал слова учителя церковно-приходской школы Иозефа Макушки, помешанного на истории края: «Губило литвинских князей отношение к своему войску, к людям. Что русские князья и воеводы? Так у них ведется: даже не задумывались, чтоб завалить переправу трупами своих солдат и пройти по шевелящемуся, воющему мосту, чтобы жечь и резать ненавистного врага и мстить ему за жестокость собственных полководцев. Против врага, которому ни свои, ни чужие не дороги, какие правила? Поэтому литвинские полки хоть и теряли одного своего жолнера на пять русских солдат, но битвы и войны выигрывали редко. Искали в войне человечность, выглядели как войско всадников-ангелов с белыми крыльями за спинами, жили по совести, с состраданием и уважением к человеку, и воевать хотели так же, а по результату – черпали свою жалость кровавыми ладонями, захлебнувшись и потонув в слезах вдов, в своей и чужой крови».

Стась еще тогда, на уроке, подумал, что играться в благородство, когда за тобой не только твоя жизнь, но жизни родных, глупо. Решил про себя: если тварь не имеет к тебе сострадания, будь с ней еще более жесток и непредсказуем, чем она сама, иначе судьба твоя – сдохнуть в ее пасти, превратившись в кучу воняющего через века дерьма.

Публика в каземате собралась самая разношерстная: купцы, разбойники с дорог, воры и мухлевщики, даже пара растратившихся чиновников. Впрочем, Стасю не было до них дела, наматывал круги по двору да думал, каким образом отскочить от этого вместилища потерь и горя.

Беспокоило то, что, сам того не желая, приобрел неожиданный вес в камере. Уже не раз ловил ревнивый взгляд Рыжего, когда мужички обращались за разъяснением своих насущных вопросов. Нет у человека воли и головы на плечах, не откажешь же… А если совет помогал чем-то… Так и рос нежеланный авторитет на ровном месте, потому как доброе слово бежит впереди того, кому оно предназначено.

Инстинктивно Стась понимал, что он, будто песчинка, попавшая в отлаженный и точный часовой механизм Рыжего, заставляет его сбоить, подвергая власть вора в тюрьме пока не осмеянию, но уже сомнению.

Все это должно было закончиться. И, к сожалению, просчитав людоедскую сущность Рыжего, выбравшегося на свою кочку воровского мира через изрядную долю жестокости, хитрости и подлости, Стась знал: такие люди свои растущие проблемы уничтожают в зародыше.

Поэтому почти не удивился, когда цыганенок-конокрад Васек, проходя мимо и мило улыбаясь, почти незаметным движением ткнул заточкой в самый центр груди – туда, где точно достанешь до сердца. Если бы не материнская ладанка, быть бы Стасю молодым красивым трупом.

Острие проволоки, соскользнув с образа Божьей матери Остробрамской, лишь пропороло кожу. Второго шанса Стась цыгану не дал, резким хуком в висок заставив негодяя прилечь отдохнуть в мягкую тюремную грязь.

– Везет тебе, ссучонок… – сквозь редкие зубы сплюнул под ноги Рыжий, – но ничо, дай время… не всегда будешь такой бодрый.

Стас, впервые за долгие дни заключения, позволил себе прямо взглянуть в шальные зенки вора, пытаясь понять, что таится там, в глубине черной и отпетой не раз души. Удивился, увидев там страх. И тут же понял, что это худшее, что может быть. Как говорил отец, даже крыса, загнанная в угол, начинает нападать и огрызаться. А тут – целый человекозверь, во взгляде которого ясно читалось: либо ты, либо я.

Под общими недоуменными взорами Стась подошел к надзирателю и тихо сказал:

– У меня для следователя важные новости есть. Передайте, что срочно.

– Угу. Спекся, голубчик. Не боись, передам, небось, – лениво кивнул головой детина в форме.

* * *

Над угловатыми пересечениями рельсов плыло мутное облако тумана. Или это был пар, испускаемый черными тушами паровозов? Одноглазые ползучие гиганты резали белое марево острыми лучами прожекторов, гудели, приветствуя друг друга, стонали от тяжести тащившихся за ними многотонных цепей, склепанных из зеленых и серых вагонов, пыхтели, тянулись натужно по гигантской железной паутине в известным только им направлениям.

Отчего-то Сергей был спокоен, будто знал, что рискованное предприятие завершится быстро и успешно. Чего проще: выманить охранников из одного, ничем вроде бы не отличающегося от своих братьев-близнецов вагона. Дальше – по обстоятельствам, но без крови и увечий – именно так, как Марута умел и хотел сделать.

– Сто тридцать седьмой, восемьдесят четвертый, седьмой, тридцать пятый… – монотонно бормотал верный Яшка сзади, высвечивая номера стоящих в тупике вагонов модным газовым фонарем. – О! Шестьдесят первый «вэ»! Вот он! Сережа!

– Вижу, – равнодушно, со странным спокойствием, граничившим с апатией, ответил Сергей, останавливая жестом нервно переминающегося с ноги на ногу товарища.

Вашкевич поправил натерший шею воротничок новехонького полицейского кителя, поглубже натянул форменную фуражку на глаза, пряча лицо от ненужных взглядов. Постучал кулаком в дощатую дверь вагона требовательно и бесцеремонно, так, чтобы сразу создалось ощущение: стучит тот, кто имеет на это полное право.

– Открывай, черт бы вас задрал. Заснули, что ли? – Сергей нарочито тянул слова, изображая голосом сонного, уставшего от еженощной волокиты служаку.

– Кто? – донесся из вагона такой же сонный голос.

– Ваша мамка пришла, молочка принесла… – процедил сквозь зубы Сергей.

– Чего? Вали отседова. Не положено! – По интонациям было понятно, что невидимый собеседник слегка напрягся.

– Транспортная полиция. Открывай, мать твою ети… Мне еще два состава проверять. Давай быстрей!

Послышался легкий скрип. Это охранник отодвинул в сторону невидимый глазок, чтобы поинтересоваться неожиданным ночным визитером.

– Документы, господа! Транспортные документы! Или я отцепляю вагон от состава! – Сергей постучал еще требовательней, чтобы заставить охранников понервничать и возмутиться.

– Деревня! Литеру читать не научили? Без досмотра! Катись к херам, пока по жопе надавали! – возмутился внутри второй охранник.

– Семенов! Отцепляй! Утренняя смена пусть разбирается, – устало, позевывая с нарочитым равнодушием, сказал Сергей, делая вид, что уходит.

– Э, служивый! Белены объелся? Стой. Я те ща покажу сопроводиловку, только пеняй на себя потом! Как фамилия твоя?

– Ну, Валько, к примеру. Ты документ покажь, потом разберемся. Много вас тут таких важных. А у нас рейд, промежду прочим! Шерстим всех, и кто с чинами, и кто со званиями, – Сергей сбавил тон, будто слегка испугавшись, чтобы охранники не почуяли угрозу.

– Я те, Валько, такой рапорт накатаю! Ты у меня на Сахалине комаров сторожить будешь. Рейд у них! Ночью, едрит-мадрид! – лязгнула защелка, и тяжелые двери отодвинулись в сторону, показав в проеме брюхатого охранника с замусоленной папкой в руках. – На, смотри! Только не обоссысь от усердия! Желтую полосу видал на транспортной? Залетел ты, служака! Предупреждал тебя, дурака! – злорадно изрек брюхатый, показывая стоящему внизу на рельсах «полицейскому» раскрытую папку.

– Ну, вижу. Сопровождение. Груз секретный. Все нормально. Чего орать? Так бы сразу… – Сергей сделал вид, что полностью удовлетворен серьезной бумажкой и вот-вот собирается уходить.

– То-то же! Тютя! Жди рапорт. Пакуй чемоданы, деревня! – собрался задвинуть двери брюхатый.

– Э! Стоп. А сопровождение? Почему один? Непорядок! – Сергей требовательно придержал дверину фонарем.

– Вот ты влип! Ты достать меня решил, а, Валько? Василий Михалыч, вылезь – посмотри на урода, привязался, как пес к помойному ведру. Генералом себя возомнил, проверяет, как мы службу несем.

– Ща, – затопал кто-то внутри.

– Рейд у нас. Не по своей воле. По службе, господа. Мне отчет писать. Просим прощения. Порядок такой, – Сергей жестко зыркнул из-под козырька вниз под вагон, где гримасничал Яшка, давясь от охватившего его нервного смеха.

– Вот он я. Смена в комплекте. Все? – рядом с брюхатым нарисовалась такая же опухшая со сна рожа. В темноте можно было подумать, что это браться-близнецы.

– Теперь порядок, – сказал Сергей и, подпрыгнув, одним резким движением выдернул нагнувшихся охранников вниз, прямо на железнодорожную насыпь.

Резкий тык в кончик могучей челюсти, тут же – второй, хлесткий – в висок. Брюхатый даже пикнуть не успел. Яшка что есть мочи бахнул лежащего ушибленного второго охранника фонарем по голове. Но вот, неожиданность, тот извернулся и ловкой подсечкой сбил еврейчика с ног, тут же вспрыгнул бешеной кошкой, быстро, на рефлексах, оседлав короткими, но мощными ногами бедолагу-еврея.

Если бы не Сергей, быть светлой голове Цейтлина размозженной точным ударом занесенного могучего кулака. Но удар по темечку рукояткой маузера заставил мужичину свалиться кулем и прилечь рядом с братом-охранником, временно переносясь в радужный мир утраченного сознания.

* * *

Природа ли, воспитание, или кровь – неизвестно, по какой причине, но голова у Стася всегда была светлой. И в школе схватывал слету, и позже, в работе на винокурне, решения принимал быстрые и правильные, предвидя события не на шаг, а на два-три вперед.

Вот и сегодня вечером уговорил недалекого кровосмесителя, соседа по нарам, Шахорского поменяться местами, отдав за такую услугу почти новые, справленные прошлым летом сапоги яловой мягкой кожи. Шахорский, довольно поцокав языком, перелег.

Маньяк-доктор, лишившись свободных ушей, обиженно отвернулся, закутавшись в куцее казенное одеялко, стараясь как-то отвлечься от могучего храпа довольного жизнью животного, по недоразумению господнему принявшего облик плешивого квадратного человека.

Ночной пронзительный свинячий визг, вперемежку с хрипами и бульканьем, заставил Стася подскочить, больно стукнувшись головой о верхний полог.

Тусклый свет дежурной керосиновой лампы освещал жутковатую картину: квадратное тело Шахорского изгибалось в конвульсиях. Выпученные его глаза лихорадочно вращались. Он еще не понимал, что такая сладкая и полная животных удовольствий жизнь утекает с каждой пульсацией густой черной крови, выталкиваемой все реже и реже сквозь толстые пальцы, прижатые к перерезанной одним точным ударом глотке.

Народ в камере всполошился и забегал. Только Рыжий не соизволил показаться из своего положенческого угла.

Стась, пожалуй, впервые так ясно ощутив результаты своих холодных расчетов, понял, что если утром не будет допроса у Мачулича, то выбора нет: придется убить Рыжего.

Невольно улыбнулся, вспомнив любимую отцовскую присказку: всегда есть два выхода, либо живым спереди, либо в виде дерьма – сзади. С этой мыслью Станислав Вашкевич попытался уснуть.

* * *

Черное-черное небо. Ни капли света, мрак, пожирающий сам себя, безнадежность, пустота, холод. Медленно, нехотя, тяжко, по миллиметру из-под темного полога великого Ничего выпутался светящийся краешек блеклого лунного диска.

Точно так же, синхронно, с призрачной мертвечиной появляющегося света Сергей по-звериному почуял, как в прежней пустоте черепа пробуждается осознание того, что он есть, что он жив, что он живая материя, существо слабое, болящее, дышащее.

– Что ж ты, дядька… что ж ты… как же ты… ты-ы-ы-ы… – тоненьким детским голосом причитала темь, распутывая ноги, освобождая дыхание от многотонной навалившейся глыбы. – Эх, ты, эх… Из мрака вылепилась хрупкая фигурка обгоревшей девчушки без лица. Фигура призывно взмахивала тонкой ручкой, приглашая Сергея искупаться в уходящей темноте, окунуться в прохладу, стать безмятежностью, утонуть навсегда.

– Шалишь, не-а, – зашевелил жерновами мыслей Сергей. Девочка обиженно сгорбила худенькие плечики и по крупицам растворилась среди тысячи теней, проявившихся под мерцанием властного лунного диска, по-хозяйски занявшего положенный ему Господом ночной небесный трон.

Вместе с ощущениями пришла боль. Жгло в спине и груди.

Сергей с трудом приоткрыл тяжелые веки: ничего необычного, все тот же съемный угол в курильне дедушки Лю. Попробовал пошевелиться, не тут-то было. Острая боль пронзила грудь сверху донизу тысячей тоненьких кинжалов.

– Чертовщина какая-то, – Сергей попытался сосредоточиться, вспомнить, что было до этого кошмарного сна, из которого, как он понимал, удалось вынырнуть чудом. – Видать не время, не приняла хозяйка. Отпустила из дома опять в гости, смертушка.

Воспоминания возвращались медленно, проявляясь в памяти в виде плохо связанных между собой картинок.

Ящики, ящики, ящики, еще ящики. Фырканье гнедой лошади, запряженной в телегу на белых каучуковых колесах. Люди – карты: Король, Валет, Туз.

Что-то вроде радости и эйфории от тяжести переносимого на телеги груза.

Связанные охранники с кляпами в пещерах одинаково удивленных ртов.

Суетящийся Яшка Цейтлин, закатывающий выпуклые миндалины глаз в предвкушении нешуточных барышей.

Фонари-фонари, несущиеся в звездном небе безумные фонари, танцующие под цокот гремящих по брусчатке подков, радующиеся чужой серьезной удаче, подмигивающие озорно родственным фартовым душам. Поворот, еще поворот, мрачные темные переулки, безликие, сменяющие друг друга, без изменения ландшафта в целом.

Нехорошее чувство, будто кто-то щекочет взглядом сзади.

Обернуться бы, но нет, поздно.

Гром.

… Мощный удар в спину. Острая боль, словно гигантский шершень впился под лопатку. И тут же еще один, чуть ниже. И тут же Боль, поглощающая мысли, пожирающая сознание.

Мостовая вспучивается, выгибается чешуйчатым горбом и что есть мочи бьет в лицо.

… Темнота.

Сергей почувствовал, как капельки пота катятся с бровей в глаза, щиплют, вытереть бы, но к каждой руке кто-то привязал по пудовой гире. Хорошо еще, что проснувшиеся мысли забегали бодрыми мурашами, деловито сортируя эмоции и события по полочкам, воспроизводя общую картину произошедшего.

Ясно стало, что предчувствия не обманули, впутался он в серьезную передрягу, из которой каким-то чудом не вышел вперед ногами, но здоровья потерял много.

– Здоровье – дело наживное, – меланхолично подумал Вашкевич. – Какие наши годы…

Сергей скосил взгляд на свою туго забинтованную грудь с двумя аккуратными кровоподтеками в районе сердца. Понял, что ранен, и тяжело.

– Ого, с этого места поподробнее. Получается, что не только мы охотились этой ночью, но и за нами.

Выстрелили подло, в спину. Значит, боялись, устраняли проблему наверняка, чтоб не было усложнений, думал отстраненно, будто не о себе, а о постороннем объекте. Из чего-то малокалиберного, пули прошили, как иголки, не разворотив внутренности, не вызвав серьезную кровопотерю. А это ошибка. Ошибка дилетантов. Выходит, напала не троица урок-спецов, а те, кто мог допустить глупую оплошность.

Подлая память тут же услужливо подсунула еще одну картинку.

– О, глянь, какую цацку надыбал! – Яшка с явной гордостью продемонстрировал маленький, умещающийся в небольшой его ладони пистолетик.

– Глупость. Оружие велосипедистов. От собаки, может, и отобьешься… – рассеяно обронил Сергей, рассматривая гуляющую у ресторана публику и пытаясь вычислить среди праздной толпы связного.

– Если шмальнуть в нужное место, таки жмур-команда может врезать марш! – Яшка улыбнулся обезоруживающей улыбкой, отчего стал похож на большого ребенка, к которому в руки попала долгожданная игрушка.

– Угу, только из штанов достань, а то нужное место быстро сделаешь ненужным.

Яшка?! Правда бесстыдно раздвинула ноги, открыв отвратительный срам, будто пьяная вокзальная шлюха. Едва не сблеванув от собственной фантазии, Сергей решил пока ни о чем таком не думать, а предоставить времени расставить все точки над i. Не ясно было, как он оказался в курильне, сколько времени пролежал в беспамятстве, кому обязан за заботу.

– Вопросы, вопросы вопросов, – Сергей закрыл глаза и забылся тревожным сном преданного всеми человека.

### Глава третья. Стась. (1942)

Командирская землянка ничем не отличалась от прочих: та же самодельная печь «буржуйка» в углу, стены, обшитые худыми болотными сосенками, под настилом потолочных бревен – керосиновая германская лампа с летучей мышью на изогнутом стекле. Импровизированный стол, сделанный отрядными умельцами из тонкого березняка, перевязанного стальной проволокой, отжатой у немца в одной из коротких, но обидных для оккупанта стычек.

В темном углу скудно освещенного спартанского жилища среди многочисленных теней от пляшущих печных огоньков с трудом можно было различить фигуру человека, внимательно разглядывающего разрисованную цветными карандашами самодельную карту.

Фигура сама напоминала тень: сплошные острые углы. И перемещения ее в тесном пространстве, плавные, без лишнего шума и суеты, присущи были скорее бесплотному духу, чем человеку из мяса и костей. Эти спокойные движения наводили на мысль, что человек вполне уверен в себе, и его обманчивая плавность – это мягкость тигра, готового в любой момент взвиться пружиной и в доли секунды нанести один, но точный смертельный удар.

Человек щурился, поправляя круглые очки-велосипед. Волевое лицо его было бесстрастно, лишь по шевелению поджатых тонких губ и редким задумчивым почесываниям гладко выбритого черепа, можно было сделать вывод, что он напряженно думает, и от дум его зависит, как сложится судьба очень и очень многих людей.

За укутавшим двери шинельным сукном, не дающим теплу землянки выскользнуть на морозную стужу, кто-то неуверенно поскребся, затопал, сметая остатки снега с валенок березовым веником, тактично, давая время хозяину подготовиться к визиту. Гость даже слегка покашлял, как бы испрашивая разрешения войти, но мялся, все еще не решаясь постучать в дверь.

– Заходи, Войцех, – человек в землянке бесшумно, по-кошачьи, переместился изугла за стол.

Двери приоткрылись, в облаках морозного пара нарисовался поджарый мужичок лет сорока. Он привычно поправил модные довоенные усики, сощурил хитрые глазки, пытаясь скрыть смущение. На лице его было написано, что он безмерно уважает и слегка побаивается командира, хотя сам – парень лихой и не робкого десятка.

– Батька Булат, вот всегда удивляюсь, откуда ты знаешь, кто там за дверями, – Войцех улыбнулся, как ему казалось, широко и открыто. На самом деле на лице деревенского хитрована читалось все что угодно, кроме простоты. Чертики в глазах выдавали и крестьянскую смекалку, и веками воспитанную хитрость, и житейскую мудрость, решительность, и готовность к риску – все те качества, которые необходимы толковому партизану. К слову, в послужном списке «простачка» были блестящие тактические операции, слухи о которых обросли такими подробностями в отрядной среде, что давно превратились в легенды.

– Ты правой ногой загребаешь при ходьбе, – командир снял очки и прицелился цепким взглядом прямо в переносье Войцеха. – И не называй меня батька, за глаза – терплю, а для тебя я Станислав Янович или господин генерал, как больше нравится.

– Ну, дык… – смущенно загреб в затылке матерый диверсант, окончательно утратив дар речи.

– Ладно. Не заморачивайся, присядь. Знаю, не чаи пришел гонять. Докладывай.

Войцех засопел, устраиваясь на неудобной лавке, бросил рядом с собой заиндевелые рукавицы и заговорил распевными интонациями жителей Западной Беларуси.

– Станислав Янович, такое дело, выследили мы этих махновцев, что в нашей зоне крестьян грабят. Банда – двенадцать человек, уголовнички еще с царских времен. Народу порешили, твари, мама не горюй. Схрон у них на полуострове, пятнадцать кэмэ по болоту. Хорошо, что зима, и Лешка Тропейко все ходы знает, иначе потопли бы.

– Понял. Молодцы. Эта сволочь мирных людей терроризировала, из-за них и наш отряд в бандиты зачислили. А мы, считай, ополчение. Ни немцы сюда не сунутся, ни красные, ни прочая какая сволочь. Если крестьянин в нас разбойника будет видеть, помрем тут с голодухи, а если защитника – поддержит чем сможет. Чувствуешь разницу?

– Угу. Я ребятам разъясняю. Мне не надо за идеи разжевывать. Мы за то, чтоб шею на чужого дядю не гнуть, чтоб по справедливости было, и свобода была наша, а не сверху дозволенная. Мы, как репей, каждой суке – награда. Так вот. Пошинковали мы этих гавриков в капусту, больше людей жечь и скотину у одиноких уводить не будут.

– Хорошая новость. Но ведь не все у тебя? Правильно понимаю?

– Ну… – замялся Войцех. – Тут до нас новость дошла. Из самого Минска. Короче, не буду задом крутить, Станислав Янович, немцы твоим именем улицу назвали. Ребята растерялись. Вот просили разжевать, за какие такие заслуги, когда мы их пачками тут лупим?

Суровое лицо генерала разгладилось, в стальном взгляде заплясали веселые искорки.

– Ну, вот! По вкусу, видимо, наши гостинцы пришлись. Dobre daleko słychać, a złe jeszcze dalej. Это признание, Войцех, – командир широко улыбнулся и привычно потянулся за кисетом с ароматным самосадом, прятавшимся где-то изнутри серого армейского камзола со следами споротых нашивок. Тонкие пальцы быстро замелькали, сооружая две самокрутки. – Немцы меня в тридцать девятом в битве под Кутно похоронили, вот и создают из покойника удобную им икону. Только улицу им еще раз переименовывать придется. Слухи, увы, как ворона падаль, нужные уши находят быстро. Так что передай парням, чтоб не огорчались, а фашистам устроим хорошую взбучку за самодеятельность, вот и вся недолга. Посыл их нехитрый, – Стас пустил к низкому потолку густую струю дыма, – показать, что они, вроде как тоже за независимость народной республики. Только мы такой «незалежности» и при коммуняках, и при Николашке вдоволь нахлебались. Поэтому сами как-нибудь за свою свободу повоюем, это наше святое дело. Как думаешь?

– Думаю, что зерно между двух жерновов в муку перемелется. Под Богом ходим, – хмуро заметил Войцех.

– А мы не зерно. Мы, Войцех, тот камень, который эти жернова сломать может. Или так, или никак. Сами такой путь выбрали. Чего горевать? Ты же говоришь, только Господь знает, что будет завтра. Dla chcącego nic trudnego.

– Все правильно. Я так парням и растасую, – Войцех тяжело поднялся с лавки, на мгновение замер, делая вид, что собирается выходить, хитро прищурился в предвкушении эффекта оставленного им на закуску разговора. Рассеянно, будто походя, обронил, – а, это… Мы ж главного этих урок в плен взяли. Матерый гад, у него в схроне персональный потайной лаз был. Только на хитрую задницу всегда есть хитрый гвоздь в лавке! Взяли теплым, сволочь! Посмотреть не желаете?

– Отчего ж нет. А то я сижу и думаю, кого там Мироныч и Курдеко на морозе рядом с землянкой маринуют?

Лицо Войцеха удивленно вытянулось. Нервно погладил холеные усики:

– Перекреститься иногда хочется, батька… ой, господин генерал. Откуда?!

– Мне по чину положено сквозь стены видеть, так и считай, – Стас, удовлетворенный произведенным впечатлением, вскинул бритую голову кверху и сказал требовательно, громко, чтобы слышно было за дверями жилища. – Введите пленного!

В низенький проем втолкнули тело изможденного бледного человека. Обессиленный, тот упал на колени, да так и остался полусидеть на земляном полу, опустив долу седую косматую голову.

Стас внимательно рассматривал безвольный куль тела. Ничто в этой куче тряпья не выдавало кровососа и жуткого убийцу, запугавшего местных бессмысленной и беспощадной жестокостью. Вот он, тот самый Призрак, описать которого могли лишь те, кто по случайности остался в живых после его ночных налетов и грабежей. Банда Призрака не жалела ни старого, ни малого. Насиловала, жгла, глумилась, обирая всех подчистую, пользуясь военным безвластием и безнаказанностью.

Бойцы сопели, переминаясь с ноги на ногу, ждали, что скажет батька. Стас же рассматривал безвольно обвисшего мужика и думал, что в мутной воде чрезвычайных обстоятельств обязательно заводятся вот такие, легкие на расправу, жадные до издевательств, быстрые, хватающие судьбу за мелькающий подол и бесстыдно насилующие ее сообразно своей извращенной фантазии, не имеющей ничего общего с чем-то человеческим. Как вши из грязи выводятся такие существа, чтобы пить кровь и делать и без того нелегкую жизнь военного времени хуже, страшнее, отвратительнее.

– Поднимите.

Коренастый Курдеко с ловкостью бывшего ветеринара, привычного к обращению с бессловесной скотиной, вздернул Призрака за шиворот кверху, будто невесомую тряпичную куклу.

Призрак был бледен и красив. Руки гладкие, никогда не знавшие труда, покрытые рыжим пушком волос, серый волчий позирк из-под кустистых бровей.

– Стоп. Взгляд! – внутри батьки Булата сработала какая-то пружина, заставившая биться сердце в ускоренном темпе, точно так же, как на Висле в четырнадцатом или в битве под Оршей в восемнадцатом, и под Мозырем, когда шансы выйти из окружения были мизерными.

Стас никак не показал своих чувств, но где-то глубоко внутри садануло холодом, злорадно зашевелился проснувшийся бес: лицо страшного Призрака не должно, не могло быть таким, но…

Пленник затравленно зыркнул на Станислава, видимо, тоже признав, презрительно сплюнул на пол:

– Вот и свиделись, Марута. Привет, брат.

– Свиделись. Факт… – Станислав медленно подошел к избитому человеку и, неожиданно для всех, обнял его. Призрак, нервно сглотнул, он ожидал всего чего угодно – побоев или даже пыток, а тут…

– Серега. Что ж ты… Как же так? – горько шепнул на ухо пленному батька Булат. – Почти рад тебя видеть. Что сейчас? Хочешь, что б отпустил тебя, родную кровь?

– Не стоит… Ты ж Призрака поймал, не брата. Это совсем другой расклад, – Призрак слегка улыбнулся разбитыми губами.

Станислав, почуял, как жгучая боль в сердце ядом разливается по всему телу. В отчаянии сжал могучие объятия так, будто хотел выдавить весь воздух из высокой фигуры пленника.

– Гаси. Кто прошлое помянет, тому глаз вон. Самому надоело, – без интонаций, мертвецки прохрипел Сергей.

– Как скажешь, – Станислав разжал руки и отвернулся к бревенчатой стене, чтобы бойцы не смогли увидеть охватившее его смятение. Нарочито буднично, без эмоций, бросил через плечо: – а повесьте-ка его, парни, где-нибудь на краю той деревни, где эта сволочь покуражилась.

– То дело! Ты извини, батька, но его счастье, что не узнал я командира своего бывшего. За один только лагерь, что мы с Булатом в восемнадцатом вляпались, на куски порвал бы. – прошипел в ухо пленнику Войцех.

Ноги у Призрака подкосились, но он не упал на пол, а лишь чуть крутнулся, испытывая силу цепких рук Курдеко.

– Вот как… Только, знай, Стась. Нет на мне чистой крови. За свои дела отвечу. Чужое не потяну.

Стас брезгливо поморщился.

– Я, может, и поверю. Ты им объясни, как ты, такой хороший, над бабами да детишками лютовал.

– Не я. Долгая песня. Все равно не поверишь. …А, ладно! Все равно помирать. Почему б не сейчас… Мерзкая погода – самое время сдохнуть. Только… Ты. Брат! Как жить с этим будешь?

– Мои проблемы, Сергей. Стася еще в гражданскую три раза убило. Нет его. Только батька Булат остался. ОН сейчас решает, – Стас холодно, словно речь шла о хозяйственном мусоре, приказал: – «это» утром вздернуть. Собрать местных, чтоб видели. Всех!

Призрак неожиданно, с видимым облегчением, не то рассмеялся, не то зарыдал, выпрямился во весь немаленький рост и – вдруг – подмигнул брату совершенно по-детски, озорно и задорно:

– Зрелище надо… Урок. Отличная идея. Значит, расстрелять слабо? Может, по-родственному? А, Стась?

Батька демонстративно отвернулся, всем видом давая понять, что с покойниками переговоры не ведутся.

– Чего встали? Мне два раза повторять?!

– Есть! – Войцех довольно вздернул вверх связанные руки пленника, да так, что хрустнули кости.

Больной, пронзительный взгляд командира вышвырнул визитеров наружу. Озадаченные странной сценой, бойцы суетливо выпихнули Призрака из лесного жилища и поволокли в яму, вырытую специально для подобных случаев.

Станислав Вашкевич, Стась, ныне батька Булат, остался один на один с невидимым для всех личным врагом. Воспоминания прошлого ручьем боли неожиданно просочились сквозь глыбы и нагромождения памяти, размывая пласты более поздних и более серьезных событий. Водоворот забытого, исполняя смертельное фуэте, все быстрее и быстрее завертелся картинками и мгновенно усилился до бурного мутного потока, сдирая мозоли на очерствевшей по войнам душе.

Толстый лед разумного взломался под натиском эмоций, позабытое выстрелило наверх мутным гейзером, и память понеслась в тартарары, оставляя после себя только смятение и хаос, буравя в сознании парящие кровью болезненные борозды, в которых, беспомощно захлебываясь, тонул полуживой младенчик совести.

Батька Булат сгорбился, вмиг став старше на пару десятков лет, тяжело подошел к мерцающей керосиновой лампе. Пытаясь отогнать наваждение физической болью, поднес ладонь к струящемуся из стекла горячему воздуху. Держал ладонь долго, пока не завоняло паленым мясом.

Еще мгновение Стас бессмысленным взглядом смотрел на вздувающийся на ладони лиловый волдырь, и тут же, будто марионетка, из которой вынули железный стержень, резко, кулем свалился на узкое ложе.

Редкие блики синеватого света выхватывали из темноты полубезумное лицо человека, который, заткнув рукавом искривленный в страдании рот, глухо, жутко, почти по-звериному, выл.

* * *

Либо охранник ничего не передал следователю Мичуличу, либо у того не было времени на глупости от строптивого арестанта, или по насмешке судьбы, но в этот день Стась каким-то шестым чувством почуял, что судьба его уже решена и развязка будет сегодня.

Что-то такое чувствовалось во взглядах приближенной Рыжему кодлы: смотрели как на обреченного, как на ходивший по недоразумению по земле мертвый кусок мяса. В глазах хищников читалось неукротимое желание наконец-то расправиться с этим отчего-то брыкающимся и царапающимся зайчонком.

Надо было что-то предпринимать. Ясно же, что от заточенной о стену ложки, ловко брошенной прямо в сонную артерию, можно как-то уклониться, но когда их пять или шесть… Да и способов умертвить себе подобного, отработанных веками и поколениями упырей, у этой братии более чем достаточно. Навыков опробованных, надежных. Петля из скрученной простыни, ловкая подножка и куча навалившихся тел, неожиданный удар по поднесенной ко рту ложке с кашей и еще тысяча рецептов, как у хорошей хозяйки на кухне… В камере сидели люди с надиктованной дьяволом фантазией, выдержанные и промаринованные долгими страданиями в душном ограниченном пространстве.

Можно было бы постучать в дверь, только вызов охранника воспримется как сигнал к нападению, это понятно. Стась холодно рассудил, что неплохо было б ввести разлад и сумбур в ряды противника. Только так можно выиграть какую-то каплю времени. А там будь, что будет. Смерть одна, пусть она будет яркой.

Уже принятое решение набухало гноем гнева. Стась почти физически ощущал боль у сердца, ту, что вспухла огромным фиолетовым нарывом. Боль пульсировала, обдавая то жаром ярости, то холодными волнами ненависти. Терзания неопределенности были хуже близкой гибели.

Стась встал с нар и подчеркнуто нерешительно направился в сторону полога, отделяющего логово Рыжего от остального мира. Дорогу тут же перекрыли две массивных фигуры мокрушников Фимы и Еремы, которым, по слухам, убить что человека, что курицу, было без разницы.

– Чего тебе? – набычился гориллоподобный Фима, слегка ошалев от наглости практически трупа.

– К Рыжему. Прощения просить пришел.

– Пшел на… – апатично процедил сквозь гнилые зубы Ерема.

Но тут из-за полога вынырнула рыжая головенка.

– Парни, вы чо? Такой гость… сам к нам. Иди сюды, моя хорошая, – осклабился нехорошей улыбкой Рыжий, и два амбала расступились.

Четыре шага до лежбища Рыжего стали, пожалуй, самыми трудными за все двадцать лет Стасевой жизни. Шел как на эшафот, прокручивая еще и еще раз шаги к отступлению.

Раз.

Два.

Три.

Четыре!

Марута в одном броске, словно кобра, выбросил все тело с вытянутым кулаком в сторону ненавистной рыжей физиономии. Время вдруг встало. Стас недоуменно смотрел, как побелевшие костяшки пальцев очень медленно, словно увязнув в густом сиропе воздуха, тянутся, тянутся, тянутся, отражаясь в удивленных зрачках Рыжего.

Хруст. Почти эйфорическая боль в кисти, проламывающей, сплющивающей носовую перегородку, вминающей конопатый хищный клюв внутрь, к покатому лбу. Волна от соприкосновения прошла через все тело Стася. Рыжий откинулся назад, резко, будто собираясь пробить черепом крашеную тюремную стену. Глаза его превратились в плоские бессмысленные пуговки, и Стас понял, что черная свеча жестокого и неправедного ума пусть на время, но погашена.

Не успели кровавые сопли Рыжего упасть на серые доски пола, как Марута чуть ли не по головам удивленных и опешивших бандюков белкой юркнул прямо к стальным дверям, понимая, что они сейчас – единственная защита. Единственные товарищи, которые прикроют спину и от заточки, и от удавки, и от навалившихся грудой тел, стремящихся подавить не вписывающуюся в их первобытные понятия личность, чтоб потом, чуть позже, раздавить ее, уничтожить.

Стась влился вспотевшей спиной в двери, выставил гвоздь, выменянный по случаю на одной из прогулок на мамину серебряную ладанку, ощерился раненым зверем и приготовился продать свою жизнь подороже.

Серая масса разъяренных урок ринулась было к нему, но вдруг встала, словно перед невидимым барьером между дерзким мальчишкой и сворой волчар.

Тертые жизнью урки остро почуяли, что парень готов умереть, но хочет сделать это на кураже, уведя с собой в холодную неизвестность кого-то из них.

Фима, Ерема, Зуб, Матэля, отпетые и дерзкие мокрушники, стояли, нерешительно переминаясь, ожидая команды «фас», но подать ее, увы, было некому…

Первым отвел взгляд попробовавший жесткой руки Стася Мормыш. Молча отвернулся и посунулся вглубь помещения, чтобы спрятать в тени неожиданно нахлынувший испуг. Понял, что костлявая смотрела сегодня ему в глаза, выбрав для себя натянутую струной мальчишечью фигурку с жутким гвоздем в побелевшем от напряжения кулаке.

* * *

Пили в северо-западном крае все. Как не пить, когда горе ходит по пятам и печалью погоняет?

Поминки, крестины, гостины, свадьбы, не говоря о Пасхе и Рождестве, – поводов было достаточно. Мужики особым шиком считали проваляться в беспамятстве всю ночь возле костела или церкви. Величественные католические и православные храмы в каждой деревне стояли почти друг напротив друга, оспаривая право на паству, соревнуясь в помпезности архитектуры и щедрости прихожан. Поэтому понять, католик там валяется в канаве или православный храпит в шапку, не было решительно никакой возможности. И не факт, что босые ноги без пропитых сапог не принадлежали староверу-беспоповцу, коих тут тоже как блох – каждый третий.

По этой причине и по уму жили все конфессии дружно, выпивали и с евреями, и с татарами, мудро рассуждая, что боженька один, и коли он создал людей другой веры, то ему известнее, зачем.

Староверы, правда, гнали в основном свою водку, по идеологическим соображениям не покупая казенную, чтоб царю-батюшке не было сладко от их заработанных тяжким трудом грошей. Все остальное население северо-западного края империи исправно относило свои кровные в шинки и трактиры, коих торчало множество – на каждом постоялом дворе, на каждом людном перекрестке.

Вот и неслось по темным трактам каждые выходные и праздничные дни ночное-пьяное: «Йе-э-хал на ярмарку ухарь ку-у-у-у-пец, ухарь купец, у-у-у-удалой молодец!», – перемежаемое: «Hej, hej, hej sokoły. Omijajcie góry, lasy, doły. Dzwoń, dzwoń, dzwoń dzwoneczku. Mój stepowy skowroneczku!» Мужики-белорусы, вдоволь прооравшись на русском языке и польской мове, на закуску вспоминая о своем глубинном, либо лезли в драку, либо требовали «дзядоускую». И завершался нестройный ночной хор обычно полюбовно: «К-а-а-а-сенька ты мая, напаi каня. Я каня паiць не буду, бо я жонка не твая!»

И поляк, и русский, и белорус не находили ничего странного в том, что свободно понимают и разговаривают на языке друг друга без каких бы то ни было трудностей. Вот с литовским и латышским были мелкие затыки. Но, бодро мешая польский с белорусским, особых проблем в торге и при делах – особенно после выпитого традиционного литра – никто из многонационального холопьего братства не испытывал.

Ушлый и деловой люд выкупал лицензии на винокурение и жил себе кум королю, строя каменные дома, жертвуя на костелы и церкви, разумно благодаря боженьку за то, что вразумил, чем заниматься.

Пан Болеслав Мурашкевич, отставной поручик, когда-то давно был изгнан офицерским собранием за растрату казенного имущества. От той поры молодости сохранил служивую стать и лихо закрученные гусарские усики, отрастив для солидности бакенбарды. Он разумно заносил и пану Езусу, и Господу Иисусу. Пан отставной поручик справедливо полагал, что там, наверху, разбираются, в какую копилку попадает его жертва, ибо дела его винокуренного заводика шли, как лынтуповский коняка: мерной уверенной поступью, но все – в гору.

Тринадцатилетнего работника Мишку Маруту пан Болеслав принял без особых раздумий. Вашкевичи славились тем, что по местным понятиям не пили. Нет, конечно, и отец Мишки Иван, и пани Софья, дай Бог ей здоровья, могли опрокинуть килишек на большой праздник, но тем дело и ограничивалось.

– Кого еще брать, коли не Вашкевичей, – рассуждал заводчик, потягивая ароматный дымок из длинной австрийской трубки, – спиваются на дармовой водке, не уследишь.

И этот сопьется, конечно, но лет пять юный организм будет работать исправно, таская тяжелые тюки с хмелем, мешки с сахарными головами и солодом, ворочая тяжелые металлические бидоны с пивом и спиртами, настоянными на ароматных лесных травах. Оплату положил небольшую, мал еще получать настоящие деньги.

И впрягся Мишка в работу по-серьезному, некогда было чесать языком с мужиками-грузчиками, надо было зарабатывать копейку.

Решение бросить учебу возникло спонтанно: подсмотрел случайно ночью, как Софья плакала, вытрясая из тугого платочного узелка скромные грошики. Понял, что бедность закончилась, а на ее месте поселилась постная нищета. Тем же утром заявил решительно:

– Учиться буду сам, по ночам. Учебников хватает, если что, учитель Иозеф Макушка подскажет. Пойду к Мурашкевичу, где Стась работал, небось, возьмет, ему руки нужны.

Софья молча кивнула, потом не выдержала, резким движением прижала к себе Мишкину голову, зарылась носом в отросшую шевелюру, шепнула дрожащим голосом:

– Спасибо, сынок. Ты совсем взрослый стал.

Винокурня Мурашкевича располагалась на самом берегу речки Храбровки, под деревянным, неизвестно когда построенном мостом, у самого Двинского тракта. Место паном поручиком было выбрано с расчетом: проходная дорога – серьезное подспорье в поиске оптовых клиентов и слава о продукте по тракту разносится в разы быстрее.

Ушлый фабрикант не прогадал. Целыми днями грузились подводы трактирщиков и лавочников бутылями с пивом «Граф Мурашкевич» (титул поручик присвоил себе сам, для коммерческой солидности), хлебным вином «Мурашкевич № 1» и сладкими наливками для дам «Мурашовка» на бруснике, чернике, вишне и землянике.

Дело кипело в три смены. Мишка поначалу шалел от постоянных окриков.

– Эй, неси мешки сюды!

– Чего встал? Сахар в чан я сыпать буду?!

– Малой! Ящики с пивом грузи! Уплочено!

– Едрит твою раз! Тару куды?! Я те, дурню, не показывал, что ль?

Бегал по всему двору, таскал, грузил, сыпал, мешал длинным медным черпаком, лил в огромные чаны ароматную эссенцию. И снова таскал липкие мешки с себя весом, невольно вздрагивая от мысли, что кишки вот-вот вывалятся через рот, жадно глотающий свежий озерный воздух.

Но скоро втянулся. Быстро понял Мишка, что тяжеленные мешки не стоит брать на пуп, достаточно ловко подсесть, пока кто-то не взгромоздит куль на плечи, а там уже ноги тащат мех, а все тело расслаблено. Особая грузчицкая наука состояла в том, чтобы основная тяжесть падала на мышцы ног, но никак не на поясницу.

Летели дни, шли недели. Ничто так не крадет время, как монотонный однообразный труд. Чтобы как-то отвлекаться от однообразной работы, Мишка включал недюжинную свою фантазию, живо представляя свое тело в разрезе, с сокращающимся сердцем, ускоренно доставляющим кровь с растворенным кислородом в нагруженное место, по распоряжению серого мозга, мерцающего синеватыми импульсами слабых токов, – все, точно как в толстенном анатомическом атласе, взятом на неделю у пана Адама.

– Куда прешь?! – рядом с ухом звонко щелкнул здоровенный хлыст. Согнутый в три погибели, ничего не видящий под мешком и, по правде сказать, пребывающий в своих фантазиях, Мишка не заметил, как долбанулся лбом в элегантную голубую бричку с плетеными лозовыми стенками и откинутым кожаным верхом, непонятно как оказавшуюся посреди заводского дворика.

– Ха-ха-ха… – откуда-то сверху, с небес, разлились озорные колокольчики девичьего смеха.

– Не извольте беспокоиться, барыня! Дурень-с! Пшел вон, быдло! – Мишка чудом увернул тощую задницу от жесткого сапога управляющего Зеленского, которым тот любил награждать неловких работников.

– Стойте, пан Зеленский! Мальчик, мальчик! Подойди! Иди же! – вроде бы мягко, но с повелительными интонациями приказал ангельский голос.

«Будь, что будет, интересно же!» – Мишка сбросил мешок на землю и даже задрал козырек драповой кепки повыше, чтобы получше рассмотреть обладательницу чудного голоса.

И остолбенел в прямом смысле слова. Сверху вниз, в голубом сиянии кружев и шелка, на него смотрела изящная головка самой настоящей Девы Марии, точно как в Браславском костеле слева от кафедры. Те же миндалевидные глаза, тонкий прямой нос, пунцовые губы, будто нарисованные тонкой кистью, длинная шея, совершенная линия подбородка…

Мишке захотелось даже покрутить головой, чтобы стряхнуть морок. Шутка ли, фантазия проникла в реальную жизнь! В самом деле, ну не может же быть, чтобы это хрупкое, неземное существо было на грешной земле – вот тут, рядом, на расстоянии вытянутой руки.

– Да-да, галлюцинации от физического перенапряжения, – услужливо подсказывал мозг, – мешок на плечи, и работать! Но Мишка ничего не мог с собой поделать: рассматривал чудо, как произведение искусства, стараясь быстрее впитать яркие подробности, пока морок не растворился в прозрачном воздухе.

– Смешной мальчик, – в голосе видения появились нотки растерянности.

– Мишка Вашкевич, подсобный-с! Толковый малец, только задумчивый! – елейно зашептал Зеленский. – Прошу ручку, пани Ядвига, вот так-с, ножкой на ступенечку! Осторожно-с… Кепку сними, елупень! Не видишь, сама пани Мурашкевич изволили-с к нам! – И вновь медоточиво: – Болеслав Львович, муж ваш, в конторе-с, просим пожаловать наверх-с!

Пани Ядвига, не обращая внимания на услужливо протянутую руку управляющего, сама оперлась на обтянутый голубым бархатом поручень брички и, поставив высокий шнурованный ботильон на кованую ступеньку, протянула тонкую ладонь в сторону Мишки.

– Мальчик! – фарфоровая головка требовательно вздернула плавную линию подбородка.

Мишка, сам ошалев от собственной наглости, подставил руку, и хрупкая кисть пани Ядвиги уверенно и властно на нее оперлась. Мгновение, и изящно скроенная женская фигурка ловко спрыгнула на землю.

– А вы, Михаил, джентльмен! – улыбнулась Ядвига, показав крупные, перламутровые, будто речной жемчуг, зубы. – Это так трогательно, такая редкость, я бы сказала, это неожиданно от юноши вашего сословия.

– Вашкевичи – древний шляхетский род! – как-то по-петушиному, тоненько, выпалил Мишка и почувствовал, как предательский жар стыда краской заливает лицо.

– Ха-ха-ха! – солнечные зайчики смеха словно рассыпались по двору винокурни. – В таком случае, дзенькуе бардзо, пан Михал. Неожиданно, грациозно склонив головку на тонкой шее, красавица представилась замухрышке-грузчику по всем правилам шляхетного общения:

– Ядвига Мурашкевич! Бардзо пшыемное знакомство! – и вновь, совершенно по-детски, засмеялась.

Мишка отметил про себя, что не было в этом смехе ни капли иронии.

Лицо пани осветилось той радостью, которая может быть лишь у юной особы, без груза прошлого, осознающей, что жизнь прекрасна и удивительна, а впереди – целая вечность.

Пани кивнула Мишке на прощанье кукольной головкой, развернулась, как бы ненароком продемонстрировав тончайшую талию, и грациозно последовала за Зеленским в сторону конторы, где отставной поручик, «граф» Мурашкевич в ожидании юной супруги изучал пухлые тома бухгалтерии.

Мишка вдруг ощутил щемящую тоску. Так хотелось смотреть всегда на это чудо, на эту заморскую птицу, невесть откуда залетевшую в холодный приозерный край; бесконечно вдыхать ее тонкий аромат, будоражащий что-то неясное, глубинное, непознанное в еще детской душе.

Вспышка озарения накрыла, обдала жаром, и Мишка прояснившимся сердцем понял вдруг, что эта встреча взорвала коричневую скорлупу будней, по которой гусеницей он полз всю предыдущую жизнь. В тот же миг его юная душа расправила невесть откуда взявшиеся яркие красочные крылья и, замирая от запретного восторга, полетела смело, упиваясь палитрой нового горизонта, не осознавая пока, что любовь – это не только полет, но и неизбежное падение.

* * *

Мичулич откинулся на потрескавшуюся от времени кожаную спинку казенного стула, выпустил в потолок тонкую струйку дыма, изучающе и бесстыдно уставился прямо в глаза Стася. Так смотрят на диковинную рептилию, внезапно оказавшуюся в приличном обществе за накрытым для гостей столом. Во взгляде были и брезгливость, и удивление.

Весь этот коктейль был взбрызнут капельками восхищения и страха, отчего Стасю было чуть не по себе. Понял он, что сейчас происходит нечто важное. Что холеный человечек, по-хозяйски развалившийся за столом, вертит в своих наманикюренных коготках его судьбу, гадая, в какую корзину определить, светлую ли, черную ли.

Стась миллион раз прокручивал в голове эту встречу. Прикидывал, каким образом выторговать свободу. Чем он, Стас Вашкевич, может быть интересен; что нужно этой холодной выскобленной сущности, спрятавшей все человеческое за формальным и придуманным не им даже, мыслящей законодательными актами и статьями, инструкциями и формулярами.

По первым беседам, по построению фраз и вопросов, Стас уже догадался, что следователю не чужды серьезные служебные амбиции. Он должен показать окружающим свой ум и необычность, стремление к большему, не тому, чем занят на данный момент. Такие низменные страсти обуревают людей недалеких, заставляя их рисковать, прыгая через ступени карьерной лестницы, совершая головокружительные кульбиты в погоне за начальственным вниманием и одобрением. «Вечный мальчик» – так окрестил про себя этот типаж Стась. А мальчикам нужны подвиги и награды. Их интересует внешняя сторона власти, они не способны вращать мироустройство. По недоразумению или по прихоти судьбы, даже став генералами, к ним намертво прилепляется презрительное «паркетные»: не нюхавшие пороха, не рвавшие зубами соперников, а выбившиеся послушностью, исполнительностью, наушничеством и клеветой.

И у Стася было что дать этому типу – нечто такое, что позволит соратникам следователя заговорить о нем как о профессионале экстра-класса, раскрывшем громкое резонансное дело, которое войдет в историю криминалистики, будет изучаться долгими десятилетиями, вызывая восторг полицейских и ужас обывателей.

Стась собирался выкупить свою свободу, продав судьбу разговорчивого маньяка-доктора, рассказавшего достаточно, чтобы изменить гуманный закон и вспомнить о четвертовании на общественной площади.

Но пока Стась молчал, давая себе передых перед судьбоносной беседой, инстинктивно занимая сильную позицию.

– Вот вы думаете, что вы герой. Нет, не спорьте, думаете-думаете, – Мичулич сощурился, отчего стал вдруг похож на сытого кота, играющего с пойманной мышкой. – Но это не так. Такие, как вы, юноша, стремятся сломать устоявший порядок, чтобы им было комфортнее. Но это ошибка, мой юный друг. Система бессмертна, она проглотила миллионы таких, как вы, не поморщившись, не заметив даже самого факта вашего существования. Вот перевернули вы все с ног на голову в камере. Браво. Вся тюрьма только об этом и говорит. Щенок, укротивший матерых волков. Мне же смешно. Этакая буря в стакане воды. Вот, к примеру, я, простой клерк, серая канцелярская мышка, одной фразой могу превратить эту вашу эпическую победу в ничто, в дерьмо, которое поглотит вас и растворит. А через неделю, Вашкевич, о ваших несомненно выдающихся волевых качествах не вспомнит никто. Никто, вы слышите меня? Слава – такая вещь, ее нужно подогревать, подогревать извне, если вы понимаете, о чем я.

– Слава меня интересует меньше всего. Задача была выжить.

– Что ж… поздравляю. Вам удалось. Одной статистической единице удалось выжить, – хохотнул служивый – Мне, как вы понимаете, не холодно от этого и не жарко. А знаете что? – встрепенулся вдруг Мичулич, – что вы скажете, если я сейчас подпишу пропуск о вашем выходе из этой гавани потопших кораблей? Это ли не эпический шаг? Я ведь могу… право слово, могу! – Мичулич скривился в усмешке и даже потянулся за тонкой перьевой ручкой, лежащей на рогах бронзовой оленьей головы, увенчавшей ампирный письменный прибор.

– Это будет ваше решение, – спокойно, стараясь не выдать своих чувств и не спугнуть удачу, процедил Стась.

– Думаете, не сделаю?

– Здесь думаете вы, – подлил слегка Стась на мельницу чиновничьего самолюбия.

– Мудро! И я… – Мичулич намеренно потянул длинную и пафосную, как сопля деревенского идиота, паузу. – Я! Отпускаю вас, юноша. Надеюсь, при случае вы вспомните об этой скромной услуге. Итак… Дело закрыто за отсутствием состава преступления! – следователь, не дождавшись ожидаемого эффекта, поставил витиеватую роспись на тонком листе и протянул его не глядя Стасю.

Еще не веря своей удаче, Стась взял лист, встал, плохо соображая, что теперь надо делать.

– Двери вон там, – мягко произнес следователь. Ему нравились такие моменты, он чувствовал себя слегка полубогом, прихотью своею карающим и милующим жалких человеков. – Вы! Свободны!

– Благодарю. Я не забуду. Напоследок, услуга за услугу… Доктор Беськов, ваш подследственный. Он…

– Мне не интересно. Этому существу, – Мичулич поморщился, будто откушал дерьмеца, – двадцать лет каторги причитается. Живым оттуда, в силу возраста, это, ну, не вернется. Так что, юноша… Оставим мертвым их дела! – следователь живо привстал, повелительным жестом показывая на массивные двери.

– Значит, пусть будет так, – Стась слегка кивнул, прощаясь, развернулся и пошел к тяжелым дубовым дверям, со скрипом отворившимся, чтобы выпустить его в более свободный мир.

Внутренне Стась был готов к тому, что чудес не бывает, и этот сюрреалистический, не заслуженный, выход может оказаться сном или, того хуже, жестокой шуткой чиновника. Поэтому почти не удивился, когда дверной проход загородил потный, плохо пахнущий охранник.

– У меня пропуск, – ткнул лист чуть ли не в нос детине Стась, и тут же съежился, как от удара: сзади, за спиной донеслось нечто подобное на икоту – это Мичулич, спрятав покрасневшее лицо в ладони, давился ехидным смехом.

Сколько раз он проделывал подобный фокус, наблюдая, как опускаются под тяжестью рухнувших надежд плечи подследственных, как предательски дрожат и подгибаются колени.

Одни падают и бьются в истерике, другие не верят в розыгрыш и продолжают тыкать никчемной бумагой в предупрежденную заблаговременно охрану.

Но, главное, в них выгорает дух – вот, что ценно. Ломаются, как спички в сильных пальцах, подчиняясь животным сиюминутным инстинктам, поняв, что свобода, такая близкая, такая желанная, воля, которая материализовалась из мечтаний, не благодаря, а вопреки обстоятельствам, – это всего лишь мираж, фикция. Выпорхнувшая из рук птица, мелькнувшая радужным оперением, чтобы одним махом уничтожить самое ценное, что есть у забитого режимом и подавленного человека – надежду.

Чиновнику было даже интересно, как себя поведет этот крепкий орешек, которого можно было бы и отпустить, но впереди светила еще половина неплохой суммы, которую притащит – куда он денется! – в своем загнутом клюве этот иноверец, посланец старшего брата. Кто ж выбрасывает деньги из кармана? Не те времена, чтобы быть хорошим. Все берут, это Россия, тут на барашке в бумажке все держится. Бери, воруй, но не попадайся – вот и весь уголовный кодекс империи в двух словах.

Охранник гоготнул подобострастно и, взяв бумагу с подписью, начал медленно, перед лицом Стася, как велел следователь, рвать ее на мелкие клочки.

В этот момент слабые натуры заходились в рыданиях, более крепкие впадали в ступор. При любом раскладе с разрушенной крахом надежд психикой заключенного было проще работать. Апатия ли, истерика – все хорошо, чтобы сломать волю, а там, по возможности, и подписать нужный протоколец.

Но что-то пошло не так. Следователь еще продолжал хихикать в предвкушении, что вот сейчас этот неуступчивый, сильный Вашкевич начнет качать права, которых у него нет по определению. А Стась уже со всей молодецкой дури поддел гогочущее лицо охранника прямо на макушку стриженой головы. Промахнуться по жирной, откормленной на изъятых крестьянских передачах, харе было трудно. Увалень в форме падал, не шибко соображая, в чем дело, следователь Мичулич еще хватал удивленным ртом спертый кабинетный воздух, а Стась юрко, с яростью раненого зверя, уже петлял по изгибам бесконечных административных коридоров.

Прыжками – прочь, прочь! Не разбирая дороги, по велению каких-то древних инстинктов, в одном порыве взлетел над крашеными досками пола, разбивая всей массой тела коридорное окно, и вот он – воздух! Покатился, покатился, покатился по крутому настилу. Еще прыжок – чувствительный ушиб о крышу соседнего здания.

Вскочил, поскользнулся, зашуршал вниз по жестяному скату, к краю, за которым уже сладко облизнулась погибель, но чудом, едва ли не ногтями, уцепился за что-то. По-кошачьи, едва не вывернув плечевые суставы, выхватил болтающееся тело из жуткой пустоты и вновь на пределе сил побежал.

Барабаном в ушах били звуки собственных шагов, или это сердце пробовало выскочить из груди? Не до этого! Сейчас не время копаться в себе, Стась не понимал, что делает, и не хотел понимать. Побег «на рывок», который матерые уголовники не чествуют, презрительно называя «фраерским», удался. Пусть судят победителя неудачники, которые не рискнули попробовать.

Мысли крутились хаотично, свобода пьянила, будоражила сознание лучше самого игристого шампанского. Из хаоса, бурлящего в голове, Стась привычно вычленил главное: самое важное было то, что он предоставлен сам себе, что теперь – его воля, от него все зависит, а за это ощущение и умереть не страшно.

Ежился от удаляющихся свистков разъяренной охраны, сигал с крыши на крышу, пока не выглядел в сгущающихся сумерках спасительную пожарную лестницу, по которой и снесся вниз, к свободе, которую добыл сам.

Еще мгновение, и спасительная темнота провинциальных улиц проглотила беглеца, будто и не было его тут никогда.

* * *

Лето вторглось в город, высушив грязные булыжные мостовые. Тысячи столбов печного дыма перестали заслонять горизонт, и воздух неожиданно оказался прозрачен и даже вкусен. Казалось, его можно мазать на хрустящую питерскую булку, настолько аппетитен был в нем привкус морской соли и свежей, прущей из всех щелей, зелени.

Отъевшиеся за холодный период извозчики наконец-то скинули свои огромные овечьи бекеши, позабыв о зябких ночах, сладко щурились, подставляя бородатые физиономии победившему солнцу. Лето с каждым мгновением набирало силу, собираясь спасти отсыревший город от присущего ему уныния, раскрасить в яркие свои цвета, и заставить любить его вечно.

Дедушка Лю ничтоже сумняшеся, с непосредственностью, свойственной диким народам, ловкими движениями отдирал присохшие сукровицей к коже бинты. Сергей пытался не морщиться от боли, но получалось плохо, точнее, совсем не получалось. Дедушка по своему обыкновению бубнил себе под нос на чистейшем, по его мнению, русском языке.

– Тигра! Человек-тигра, о, ты, Сирегей! Как тигра, приполз умирать домой. Это хоросо. Много силы – хоросо, смерть рано, теперь долго жить надо. Да-а-а… совсем мертвый был. Женьшень пил, рог оленя пил, медведя горький ягода пил, мясо молодой пацан кушал!

– Чего?! Ой! – вскинулся Сергей.

– А-а-а! Боялся? Шютка! Молодой баран хотел говорить. Моя думала, ты спишь.

– Поспишь тут. Нельзя поаккуратней?

– Нельзя. Нельзя поокроватней, можно, только нельзя. Хороший тряпка! Кровь густой, надо вода пить. Много! Туда положить мясо лягушка, варить, пить. Ссать много-много надо. Ссать – это писять по-русски. Совсем здоровый будешь. Яшка пустой человек был, Сирегей хорошо – тигра! Бабу надо только. Ци много собрал. Плохо без баба. Дашка к тебе пришлю. Хорошо! Большая сиська – очень мягкий. Добрая баба! Надо туда-сюда, охо-охо! – неприличным жестом дедушка показал, как надо, обнажив в улыбке почти оранжевые, как у бобра, зубы. – Плохой сила пройдет, хороший сила придет. Мужик такая жинзя. Баба тоже нравится. Надо. Дашка полтинник дашь, очень любит. Хороший баба. Могучий хер не боится совсем!

– Курить дашь? Деньги есть. Больно.

– Курить дурак любит. Сирегей не дурак. Не надо. Зачем опий? Опий шибко слабый любит. Сильный – опий плохо, только спать, лежать башкой в небе. Баба не надо, дом не надо, деньги не надо, человека не тута, а тама. Очена плохо.

– Чего тогда торгуешь?

Лю на мгновение задумался, потом взял одну из многочисленных склянок, стоящих на тумбочке рядом с панцирной кроватью, меланхолично подцепил на длинный ноготь какой-то черной вонючей субстанции и нанес на сочащуюся сукровицей одну из круглых дырочек, что появились у Сергея на теле после достопамятных событий.

– Сильный – помоги, слабый – толкни. Такой пыравило. Папа-мама учил. Жинзя! Деньги чутка надо, торговать надо. С сильный друзиться будешь, сам сила наберешь. Слабый друзиться будешь, сам сла-а-а-бый станешь. Такой, сопля ковыряй в носе, плакай каждый день. Э-э-э… Деньги нет, баба нет, кушать нет, писька мертвый совсем. Много печаль, силу ци слабый ворует, а сильный – дарит! У него много! Ты сильный. Тигра! Моя – хорошо! Твоя ци вкусный! Твои папа-мама урадуются, что у них сильный тигра! Гарадиться сын! – дедушка даже самодовольно хлопнул себя по колену, как бы награждая за вовремя ввернутое редкое русское слово «гордиться».

Сергей лишь вздохнул тяжко. Гордиться таким сыном родичам точно не пришло бы в голову. С малых лет только и заставлял пунцовеющего от ярости отца браться за ремень. Поводов было тьма: и разоренный соседский курятник, и сад пана Еленского с побитой стеклянной оранжереей, и мелкое воровство у соседей. Почему так? Стась и Мишка – нормальные же, не тянет их влезать в разное дерьмо.

Точно «тигра», живу сам по себе, для себя, и не моя это вина.

Сергей нырнул в неприятные воспоминания.

… Девятьсот пятый год… Неурожай, и рыба, как назло, будто испарилась из озер, не лезла ни в сети, ни в невод. Жрали что придется, подметая остатки муки из здоровенного пустого ларя, искали мерзлую, пропущенную при уборке, прошлогоднюю бульбу. Пухли с голоду. Отец, чтоб как-то выбраться из нищеты, уехал на заработки в Витебск, где, по слухам, было не так худо. Софья как могла разрывалась на четверых детей. Ганна – младенец, Мишка – трехлетний несмышленыш, и Сергей со Стасем. До сих пор не заживающая рана: почему отдали бабе Клаве на воспитание именно его…

Да, старший, это разумно, не прокормить было всех. Не выжить. Только отжил у бабки три года, пока вспомнили. Наверное, по этой причине остался на душе вечный шрам: чувствовал себя недолюбленным, брошенным ребенком.

Сейчас, впрочем, начал понимать, что все эти бедовые вылазки были им устроены лишь для того, чтобы напомнить родителям, что у них есть он, старший сын, и ему тоже нужно внимание. Любовь, черт возьми. Если бы не предательство, да-да, предательство – как еще это назвать? – отца и матери, то, наверное, и жизнь сложилась бы иначе, не покатилась бы по наклонной дорожке.

– Э, господина… не гурусти. У каждого свои путя! – будто читая мысли, заметил старый китаец. – Один маленький топай нога складывается в больошая путя, в дорога на тысясу ли! Но от больошая дороги бегают тасясы тропок. Человека думает, что выбирает дорога. Эге! Глупый! Дорога сама выбирает подходящий человека. Твоя путя, дао, не человека совсем. Да. Твоя тропинка, по которой ходить тигра. Тигра не мозет кусять огуруцы, он кусять мясо. Такая жинзя, – дедушка Лю встал и слегка поклонился, сложив маленькие ладошки перед тощей грудью. – Все! Исе неделя, и господина Сирегей мозет прыгать. Здоровый совсем, тока чесаться не надо, глязный люки – плохо!

– Спасибо, старик. Твое, – Сергей, кряхтя от покалывающей боли, потянулся было к тумбочке, где были спрятаны его скудные сбережения.

– Эге! Не надо деньги! – хитро улыбнулся китаец. – Мы их потратили на мазя! Да-а-а-вно!

* * *

Заработок на винокурне пана Мурашкевича был более чем скромный, но Мишка ухитрялся и с него откладывать по пару копеек себе на одежду. Помнил завещание Еленского: в любых обстоятельствах выглядеть как человек своего сословия. Жаль было потом выстраданных денег, и, покупая шелковую рубаху, думать не хотелось, сколько всякой подработки пришлось переделать ради этих перламутровых пуговичек и ровнехоньких стежков. Но младший Марута решил для себя раз и навсегда: приличный внешний вид – это демонстрация того, что дух его сильнее тяжких жизненных обстоятельств, что он стремится зваться человеком, и мелким сегодняшним трудностям не сбить с этого пути.

Перебродская пацанва, поначалу считавшая вид Вашкевича вызовом, потом блажью, потом легкой придурью, впоследствии смирилась и приняла франтоватый вид сверстника как нечто само собой разумеющееся.

Мишка критически осмотрел себя в облупленное настенное зеркало. Приталенный пиджачок черного бархата, белоснежная сорочка, драповое галифе и едва не сияющие сапоги – все по последней виленской моде. Мельком отметил, что вдруг стали коротковаты рукава, хотя пиджак вроде пошит совсем недавно. Всмотрелся внимательнее, и чуть не ахнул: вместо нескладного подростка отражение показывало стройного юношу. Мишка не удержался и протер рукавом зеркало, что еще за чудеса? Еще вчера был нормальный пацан, а тут – диво дивное – панич, да и только.

Софья, прибирающаяся для воскресного похода в костел, тоже что-то такое заметила. Тихо приобняв сына, шепнула на ухо, улыбаясь:

– Ты совсем взрослый стал. Бедные, бедные девки.

– Да ладно, мам! Какие девки! Ну их! – смутился Мишка, а щеки предательски загорелись.

– Я тоже выросла! – запрыгнула на лавку Ганна.

– Ма, а как ты смотришь, если я с тобой сегодня в костел, а не в церковь?

– Куда душа просится, туда и иди. Отец твой православный, как ты и Сергей. Стась и Ганна – католики. Так мы с батькой порешили, чтоб не ссориться. Бог один, никогда у нас вражды не было. Небось ксендз не выгонит.

По правде сказать, особой религиозности Мишка не испытывал, и биться лбом о церковный пол считал глупым предрассудком, посмеиваясь в душе над истовой верой матери. Но как можно отказаться от возможности увидеть в костеле прекрасную пани Ядзю? К черту в пекло нарядился бы ради такой возможности. От одной мысли о молодой жене хозяина по спине Мишки пробежала целая щекочущая толпа многоножек. Юноша поежился, «насекомые» проникли куда-то внутрь, ближе к сердцу, и оно сладко заныло в предвкушении наслаждения от неземного образа ясновельможной пани.

* * *

После дерзкого побега Стас решил выдвигаться в крупный город. Туда, где его никто не знает, туда, где можно затеряться в людской толпе и, по возможности, выправить какие-то документы, желательно на другое имя. А там, пройдет время, и сдохнет либо ишак, не научившийся говорить, либо падишах, поспоривший с Насреддином. Зачем задумываться о том, что будет потом? Живи настоящими проблемами, разбивай их на мелкие неурядицы сегодняшнего дня и справляйся. Чего проще? Благо на улице по-летнему тепло, и переночевать на собранном еловнике не проблема. С едой тоже решаемо: много не надо, хватит и пригоршни молока с оставленной кем-то на выпасе коровы.

За пару ночей удалось добраться до станции Крулевщизна. А там, после недолгих переговоров с проводником почтового вагона, за помощь в пересортировке посылочного груза, Стас был допущен в скромный служебный закуток. И даже напоен чаем и накормлен свежим двинским хлебом, выпеченном на аире по старинному латышскому рецепту. Настроение было хорошим и только улучшилось, благодаря доброму шмату розоватого сала, милостиво отхваченному щедрым служивым.

И застучали колеса, унося от вчерашних разочарований и угроз неведомо куда. Добрый проводник, желтоволосый сгорбленный дядечка лет сорока, любитель опрокинуть стопку и поболтать, подливал «свойской» в стеклянный мальцевский лафитничек и, посматривая на босого крепыша, лежащего на узкой вагонной полке, философствовал.

– Эх, паря. Чего бы я не отдал за то, чтоб быть в твоих летах! Вот ты, к примеру, молодой, здоровый, ничего у тебя нету, ни денег, ни одежи справной, ни жены, ни дитя, которое надо кормить. И по первому взгляду, ты несчастный, а я – с домом, курями, женой-дурой и парой дочек на выданье – счастливый. Э, нет! Ша-лишь! Ты так живешь, тебе что сегодня, что завтра, что вчера – до одного места! Чего тебе думать? Брюхо набил и радуешься. А тут. Эх… – дядька широко открыл усатую пасть и в мгновение ока одним могучим глотком опрокинул в себя ароматно пахнущую хлебом жидкость. – Бррр! – передернул покатыми плечами в черном форменном камзоле и продолжил. – Так о чем это я? А! Вот, значит. И едешь ты до Витебска, потому как поезд, извини, далей не идеть. И едешь ты такой, весь босяк, но! Ничего у тебя не болит, и тревог особых по накормлению семьи и напоению сурового начальства не имеешь! Я не против. Даже так скажу. Не женись, брат. Бабы дуры, но не дуры совсем! Умеют! Да… Все эти ужимки ихние, прижаться там бочком, шепнуть на ухо, рот намазать пудрой или чо там у них… все для одного! Чтоб хоть какого-нить убогенького, но мужичонку, заманить, изловить и… Запрячь! М-да… Сам не заметишь, брат, как из вольного сокола превратишься в трудовую коняшку. По первости – в радость, на руках тащишь, легкую, любимую – ик! Мож, все ж таки выпьешь с трудящимися? Ну, твое дело. И правильно! Водка – зло. За! Преуменьшениеколичествазлавэтоммире! Аминь! – следующую рюмку проводник заглотил еще быстрее, забыв поморщиться и крякнуть. – О чем я? Ага! Носишь ее, бабищу эту, не замечая, что раздобрела. Ну, пару детишек на плечи – святое дело! Кто против? Пжалуйста! Ну… та тонко намекает, что надо это все хозяйство того, кормить, значит. И пошло-поехало, ты такой, хомут на шею, и только пар валит: работаешь-работаешь. День, ночь, все едино! Арбайтен, потому что у тебя за плечами – куры, баба, ага, теща с еёными внуками, твоими дитями, стало быть. А там, едрить-раскудрить, тебя начальник состава петрушит: почему не вовремя?! Почему от дождя посылки, заплыви они говном, не накрыл? А я тоже человек! Может, мне его послать на туда, куда фига смотрит? Хочется, аж не могу. НО! Терплю. Потому как мы люди семейные, и нам работу терять никак нельзя. А что, брат! Может, ну ее! Эту… с мамой ейной! Махну с тобой! Чего, не веришь? Сейчас, только сапоги сниму, и вместе – босиком, айда! На дорожку!

Дядька приложился прямиком к узкому горлышку здоровенной бутли. Выдохнул, повращал выпученными глазами, попытался снять сапог, да так и заснул в страдальчески согбенной позе измученного семейной жизнью человечка.

… Вокзал в Витебске своей монументальностью мог поспорить с лучшими столичными образчиками архитектуры. Серое величественное здание, конечно, впечатлило Стаса, но все же не так, как огромное скопище людей, снующих туда-сюда с озабоченным видом.

Разноцветная, многоликая толпа: тут и приказчик, бегущий куда-то с толстой кожаной папкой под мышкой, и дородная баба, орущая про самые вкусные и свежие пирожки, и грустный еврейский мальчик, призывно машущий сапожной щеткой, заманивающий господ к своему измазанному ваксой ящику, и дамы в затейливых шляпках. И над этим всем – суровый усатый городовой, устало и безразлично взирающий на сей людской балаган. Картинка вертелась, меняясь каждую секунду, смотреть на действо губернского города можно было бесконечно.

Стас, вовремя вспомнив, что сейчас он на положении беглеца, тут же закрыл варежку и двинулся в сторону улицы, изображая ту же деловитость и озабоченность, присущую коренным витеблянам, прячась от натасканного взгляда разного рода сексотов, которыми людные места обычно кишмя кишат.

Подаренные добрым проводником стоптанные сандалии немного жали в носке, но на такие мелочи не хотелось обращать внимания.

Манили громадные по браславским меркам витрины фотоателье, галантереи, ювелирных, селедочных, керосиновых лавок и – о чудо! – даже синематограф братьев Люмьер.

Праздность сытого города разбавляли многочисленные военные, сновавшие строем и по отдельности, в скатанных вокруг туловищ шинелях, с лихо перекинутыми через плечо трехлинейками и бренчащими при каждом шаге котелками.

Будто в тон этой братии, покатые бока рекламных тумб пестрели плакатами, с которых сурово глядели усатые близнецы в таких же серо-зеленых гимнастерках. Лихие плакатные служаки тыкали в прохожих пальцами и орали аршинными буквами: «Во имя Родины! Вперед, богатыри!», «Военный 5. ½ % заем! Цель займа – ускорить победу над врагом!», «Жертвуйте солдатам-инвалидам!», «Обилие снарядов – залог победы!»

И тут же, страшное: «Во исполнение Высочайшего повеления о приведении армии и флота на военное положение:

1) нижним чинам запаса, с увольнительными билетами, а не имеющим таковых с видами на жительство или удостоверениями о личностях, явиться в участковые полицейские управления столицы по месту своего жительства, на 2-й день мобилизации, в субботу, 19-го июля в 6 часов утра, для отправления на соответствующий сборный пункт;

2) все учреждения и лица, у которых запасные служат, обязаны немедленно окончить с ними расчет и выдать увольнительные билеты, если таковые находятся у нанимателей»


Стас осознал, что империя вдруг начала жить совсем в другом времени, в новой, не добравшейся до браславской и миорской глуши, реальности. И, странно, но эта реальность юноше пришлась по сердцу: в мутной военной воде легче было спрятаться. И при удачном раскладе вполне возможно создать себе новую биографию, не запятнанную, свежую, геройскую.

Рядом с военными плакатами мирно уживалась реклама. Предлагалась в ней всякая всячина – от чудодейственного бальзама госпожи Беляевой и бриллиантина мосье Жака Трюо до брегетов на точном ходу и конской английской упряжи.

Стас еще вчитывался в мелкие буковки объявления «… ножи и прочие товары из настоящего русского БУЛАТА! Рубят гвозди, как масло! Прочные, нержавеющие! Разных фасонов и размеров! Изготовлены фабрикой «Кулешов и сыновья» по секретному рецепту из отборной нержавеющей стали господина Круппа», когда на плечо ему опустилась чья-то властная ладонь. Низкий баритон произнес с нехорошими казенными интонациями:

– Юноша, позвольте ваши документы.

Внутри у беглеца вдруг стало холодно, как в подполе у бабки Клавдии. Он начал медленно поворачиваться, надеясь таким образом выиграть время, чтобы сориентироваться в ситуации. В мозгу вспыхивали лишь две идеи, и обе были отвратительно плохими: бить или сразу бежать? Но и те сразу улетучились, когда Стас почувствовал, что его локти оказались намертво прижаты к бокам двумя парами чьих-то цепких рук.

* * *

Пару месяцев, проведенных между жизнью и смертью, или же сумасшедшая круговерть катящейся в тартарары страны, либо просто погода – неизвестно, но по какой-то причине Сергей не мог узнать когда-то знакомый питерский пейзаж. Все было таким же и не таким, как прежде: то же тусклое скупое солнце, вроде бы те же мощеные улицы и проспекты, глубокие шахты дворов, люди с серыми, отвыкшими от лучей светила лицами. Но что-то неуловимо изменилось. Взгляды, поведение, общее настроение – все было не таким, не прежним, чужим.

Сергею даже показалось, что на самом деле он умер, и сейчас его душа мытарится в каком-то выдуманном бесами мире, создавшими кривое зеркальное отражение привычного мира, в котором все было детализировано так же, привычно, если не всматриваться в детали.

Но свежему взгляду сразу бросалось в глаза огромное количество сумасшедших, которые, кажется, хлынули и выплеснулись на столичные улицы, отпущенные из тайных убежищ одним мановением чьей-то могучей и властной руки. Прежде спокойные, умиротворенные люди собирались кучками, махали перед носами свежей прессой, плевались, дико вращали глазами и спорили, спорили до хрипоты, до истерики, даже не слушая друг друга.

И над всей этой фантасмагорией витал запах войны. Война пахла парами бензина от пролетающих забитых ополченцами американских грузовых самоходных машин, карбофосом, гуталином выданных с военных складов новехоньких сапог, железом, щедро сдобренным оружейной смазкой, прелым залежалым войлоком и гнилью несвежих казенных харчей.

Сергей пытался абстрагироваться от повисшего над городом густого смога общего победобесия, которым была очарована публика. Ему претили все эти мальчишки и пузатые хозяйчики конторок, которые грозили пальцами в небеса, собираясь прямо здесь, на спокойной терраске, раздавить ненавистного немца чудесами ли русского духа и воли, секретными ли военными разработками российских ученых, силой ли и прозорливостью Государя Императора и его прозорливого Генерального штаба.

В конце концов, какое ему дело до этого апокалипсиса, когда внутри шумит своя нешуточная буря, утихомирить которую можно только выявив корни предательства, – и, выяснив, отомстить.

Перемалывая тяжелыми жерновами мозга грустные мысли, Сергей сам не заметил, как ноги занесли его в заведение Володи Спицы, человека, с которого надлежало начать поиск.

Вашкевич отметил, что трактир «Север», видимо, почуяв общее патриотическое поветрие, украсился красочными военными плакатами, призывающими вступать в ряды доблестной армии. На стенах появились портреты августейшей четы и фототипии картин с Бородинским сражением, сюжеты крымской и русско-японской войн.

Клиент на этот специфический военный аромат пошел тоже своеобразный. Вместо мутного вида гешефтмахеров разного рода за грубыми столами посиживали казаки в лихо задранных кучерявых папахах, редкие морячки. Тут же потягивала пиво пехота в серо-зеленых обмотках поверх кожаных шнурованных бот. Все это воинское братство разбавлялось разношерстным уличным сбродом, отчего заведение казалось почти мирным. Былой гражданский уют создавали и прежние шлюхи, которые хихикали по темным углам: им было без разницы, с кого живиться своим тяжким ремеслом в нелегкую военную годину.

Сергей присел в углу так, чтобы видеть выход и в случае чего получить дополнительный отход через оконный проем. Настроение было боевое, тем паче что к бедру уютно прижался массивный маузер, который, слава Богу, не был взят на неудачное дело. Марута заказал грибную солянку, телячьи почки и двести водки. Ел почти с наслаждением, желудок радовался простой пище после острых китайских супчиков, ждал, понимая, что Спице уже донесли о не очень приятном для него визите.

Грузный Володя появился откуда-то из-за спины, видимо с черного хода. Тихо и даже как будто виновато склонил бычью голову в молчаливом приветствии, присел, тяжко вздохнул от неизбежности неприятной беседы, засопел и так же молча вытянул из-за пазухи увесистую пачку, туго спеленатую в цветастый носовой платок.

– Моя доляна. Косяк за мной, это понятно. Прими возврат. Зла не держи. Надеюсь, между нами ровно.

Сергей равнодушно придвинул деньги к краю стола, кивнул, как бы соглашаясь с раскладом.

По едва различимому движению бровей Спицы половой мгновенно организовал на столе штоф смирновской и еще одну запотевшую рюмку. Выпили молча, не чокаясь. Трактирщик пошевелил толстыми губами, будто проговаривая про себя тяжкую речь, помялся слегка, но, под требовательным взглядом Сергея, начал выдавливать из себя все, что знал.

– Сразу скажу, что моей вины в том, что с вашим гоп-стопом такая хрень приключилась, впрямую нету. Но за людей, что я подсуетил, ответ держу, потому и гроши твои вернул. Вести нехорошие до меня через пару дней дошли, когда я сам начал нюхать, куда мои ребятки запропастились. Ты, Марута, сам видел: люди не простые. Чтоб таких стреляных воробьев на мякине провести… так просто не бывает. Да… – Спица быстро плеснул из штофа и опрокинул рюмку, не предлагая Сергею. – И вот что узнал. Туз с Валетом нашлись в морге Александровской больницы. Дырявые, что твой дуршлаг. Санитары маякнули, что привезла их охранка вместе с пятью своими. Перестрелка. Получается, что вели вас. Грешным делом на тебя думал и твоего жиденка.

– Яшка две пули мне в спину засадил. С подводы сбросил. Думал, сдох.

– Сученыш твой Яшка, ясный пень. Значит, делиться не захотел. Эта братия мне знакома. Отчего-то не удивлен.

– Он сдал?

– Погоди, Марута, это только начало сказки. С чего бы корешу твоему моих людей охранке сдавать? Когда у него сытый куш на кону. За который он, не особо переживая, другана своего, тебя то есть, хайдакнул? То-то… И еще тебе весточка. В Крестах твой Яшка. Взяли на горячем. Вышак ему ломится. Чтоб ты понимал.

Сергей постарался не показать, что удивлен и озадачен, но зубы предательски заскрежетали: достать подельничка из камеры, когда ему уже мажут лоб зеленкой, не представлялось возможным. Злорадства не было, было чувство досады, что поквитаться вряд ли придется.

Лицо Володи покраснело, сказывалось действие алкоголя. Он продолжил.

– И кто сука в таком раскладе, спросил я себя. И еще вопросец: есть два жмура и один арестант, и один пропавший невесть куда, то есть ты, а куда запропастился сосватанный тебе Король? Который по фамилии Линде? Поспрошал я у людей, которые при погонах и в чине и мне по гроб жизни обязаны. Которых только, когда самый пердимонокль случается, побеспокоить могу. И, понимаешь, Марута, тут выясняется неожиданная штука. Что вроде бы мой Линде этот, Король который, как бы давно уволился из охранки и ушел в наш мир. И дел с ним переделано разных, мама не горюй. Подумать на него – никак: кровью замазан по самое не хочу, проверенный урка. Но только все это – чешуя. Внедренный агент, сексот, смекаешь, что такое?

– Догадываюсь.

– Слишком серьезное дело твое было. Полгорода на воздух, если бахнет, раз плюнуть. Большие звезды могли полететь, в случае такого расклада. Вот и не пожалели с трудом засланного казачка, чтоб предотвратить… Я так понимаю, что мокрить собирались сразу всех: и вас, и купцов ваших до кучи. Но что-то пошло не так…

– Яшкину жадность никто в расчет не взял.

– Похоже на то. Твоя правда, Марута. Только благодаря ей ты сейчас живой и чистенький со всех сторон. Благодари Бога. Свечку там поставь… и все такое. Хотя, на твоем месте, я бы рожей своей не особо отсвечивал. Молодчага, что бороду отрастил. Другой человек. Но тот, кому надо, все одно признает.

– За меня не переживай, – Сергей положил руку на сверток с деньгами. – Документы нужны. Этого хватит?

– Вполне. Заходи через недельку. За половинку от суммы сделаю, – Володя грустно подмигнул. – Подмаслю тебе, чтоб зла на мою промашку по жизни не таскал. Так что? Мы – краями? Где найти тебя?

– Да. Спасибо, – Сергей, пропустив между ушей странный последний вопрос, улыбнулся широко и доверчиво, всем своим видом показывая, что не заметил нервное дрожание ноги собеседника, частое почесывание мясистого носа и отрешенный взгляд влево-вверх при рассказе.

Ушлому трактирщику было невдомек, что не он один анализировал провальное дело с динамитом. Как бы ни была подана его полуправда, но за долгие месяцы раздумий Сергей уже пришел к неутешительным для Спицы выводам. И история, рассказанная Вовой, увы, не развеяла подозрений в его причастности к провалу, наоборот, возвела их в ранг твердой уверенности. Все было как бы складно: и Яшкина жадность, и вынужденный засвет агента охранки Короля… Только в центре всей этой истории воняло еще от одного персонажа. Память услужливо подсунула давний разговор с Яшкой, накануне провальной делюги.

… – Сережа, положитесь на мои связи. Серьезные люди посоветовали человека, который нам все организует за долю малую. Бывший уголовник, толк в таких делишках знает. Все будет надежно и пучком.

– Кто посоветовал?

– Мой человек в одном серьезном силовом ведомстве.

– И не боишься, что твой человек не сдаст тебя с потрохами? За очередное звание, например?

– И таки нет! Родственные связи и коррупция: вот на чем стоит Россия-матушка! И их у нас с вами есть! – дробненько хихикнул Яшка.

… Бывший бандит выдохнул с явным облегчением и расслабился. Марута махнул рюмку, кивнул, как бы прощаясь, и, мягко подняв еще слабое тело со стула, тут же одним быстрым движением выкинул правую руку в центр объемного живота Спицы.

Володя, еще ничего не поняв, удивленно схватился за торчащий из пуза узенький китайский нож, пытаясь вытащить его, но взгляд его тут же затуманился, и мощный мужичина как-то сразу обмяк. Только что пышущий энергией человек в секунду превратился в большой тряпичный ворох. Володя еще дернулся пару разу, словно не соглашаясь с неожиданной смертью. Внутри у трактирщика что-то хрюкнуло и заклекотало, хрипение продолжалось бесконечно долго для Сергея, а на деле через несколько секунд агонии замер.

Со стороны казалось, что человек, свесивший огромную голову над столом, слегка перебрал и задумался. Трактир все так же гудел, обсуждая новости с фронтов, никому не было дела до пригорюнившегося Спицы, никто не обратил внимания на медленно растекающуюся по полу лужицу крови.

Не успела черная душа стукача и сексота охранки Володи Спицы отлететь на небеса, как Сергей мелькнувшей тенью слился с пестрой толпой подвыпивших клиентов и тут же испарился из злополучного трактира, будто и не было его тут никогда.

### Глава четвертая. Михаил. (1942)

Вывалившись из воспоминаний в гостиничный номер, Михаил обнаружил, что шумная толпа земляков-писателей переместилась курить на балкон, по всей вероятности, деликатно дав вздремнуть живому классику. Курить не хотелось, выпить тем более. Глаза мозолил черный эбонитовый телефон.

«Я тут, в Москве. Не наберу, буду жалеть. А Влада? Ничего! Не узнает, если я ей ничего не скажу. Поэтому не узнает. Позвонить? Ну! Почему б нет? Даже говорить не буду, просто послушаю голос».

Внутренний диалог не успел закончиться, а пальцы уже крутили диск, набирая заветные цифры.

– Алло? Говорите, я слушаю…

«Черт меня попутал! Зачем?! А голос все тот же, низкий, грудной. Ни с кем не перепутаешь. Ничуть не изменился, такой же, как двадцать лет назад. Полина. Единственная, потерянная моя любовь».

– Так и будем молчать? Говорите, или я кладу трубку.

– Постой! …Привет.

– Ты?! Здравствуй. Привет, Миша.

– У тебя голос… кх… тот же…

– Твой тоже не изменился.

– Да. Извини, что позвонил. Не мог не позвонить. Прости.

– Понимаю. Хорошо, что… смог.

«Зачем? Зачем ты это делаешь, идиот? У нее семья. И у тебя. Раны давно зажили, зачем ковырять? Пьяная скотина».

– Просто я в Москве. Подумал, что буду жалеть, если не позвоню.

– Ты все тот же, Мишка. Ничего ты не подумал. Вспомни. Я давно и глубоко замужем.

– Любишь мужа?

– Не твое дело.

– Ясно. Это ответ.

– Что ты хочешь? Позвонил? Отлично. Вот только не о чем говорить. Переговорено все. Забудь. Перегорело.

– Завидую тебе. Ты молодец.

– Приходится. А ты все так же? Без тормозов? Не отвечай. Это риторический вопрос. Ни к чему этот разговор. Не надо было. Хотя бы из страха, что в очередной раз назову тебя подонком.

– Я правды не боюсь. Подонок? Все так. Есть поступки, за которые прощения не будет никогда. Но всякий раз его нужно просить. Просить не только у тебя.

– Большой ребенок. Кого еще ты растоптал играя?

– Всех не перечислить, но я помню всех… Маму ударил, например… Она меня простила, наверное, там, не небесах. А вот я себя – нет.

– Ты пьян. И война. И я не девочка, готовая на все для тебя. И не время для самокопания. И… Спокойной ночи.

– Прости, Полина. Я тебя до сих пор…

Ухо резанул отрывистый звук коротких гудков. Михаил потянулся к помятой пачке «Беломорканала», одним ловким движением выбил папиросу, ловко подхватив ее губами, стиснул между зубами, чиркнул спичкой и замер, вглядываясь в дрожащий язычок пламени.

«Странная жизнь, вроде своя, а на деле вроде бы чужая. Кого любил – предал. Живу не с той. Живу ли? Существую. По инерции. Удобно зато: «крепкий тыл». Внешне – рай, которому завидуют и враги, и друзья. А что внутри? А там – ад раскаяния и пустота. Одиночество Иуды. Чего удивляться? Душу продал? Получай пекло душевное, тут. На земле. Впрочем, с полным фаршем бытовых благ. Все как положено. По контракту с бесом».

Горящая спичка обжигала пальцы, Михаил задумчиво улыбался, так и не прикурив: физическая боль слегка отвлекла от горечи закипающего на сердце черного гноя.

* * *

Около сотни дворов и пара десятков усадьб в округе – вот и весь узенький мирок Перебродья, всюду здесь знакомые глаза, или, того хуже, уши. Новости и сплетни разлетались по округе, откладывая личинки взаимных обид, роились в воздухе, словно обезумевшие от жары мясные мухи. Чесали языками все, от мала до велика, поэтому все тайное, передававшееся друг другу по большому секрету с неизменным условием «только больше никому», через пару дней становилось явным. Не удивительно, что в деревне все доподлинно знали, кто с кем и как, и в каком месте, и в какой позе, и какие подарки получились от этого.

Костел перебродские любили, любили так, как любят свой паб английские работяги, как клуб – джентльмены, как цыгане ярмарку, как любят грибы темное, поросшее мхом, место. Нарядившись, каждое воскресенье ревностные, и не очень, прихожане с удовольствием собирались на утреннюю мессу, чтобы вознести пану Езусу положенные ему молитвы о здравии и процветании, а затем счастливо предаться перемыванию скопившегося за неделю нижнего белья ближайших соседей. Где, как ни здесь, молодухе было узнать, что у кузнеца Гришки почти до колена, и, если постараться, то вполне возможно он даже встает. Что у Егорихи поросята заболели какой-то заразой, потому и продает она так дешево. Что Васька Бадяй ушел в примаки и гуляет от молодой жены со своей же тещей, а бедный тесть в ус не дует, поселившись на сеновале прямо у самогонного аппарата.

Лошади, картошка, аборты, инцест, болячки, подделы и заговоры – о, «магутны Божа», каких только тем не вырастало на праздной воскресной почве.

Впрочем, уважающие себя люди не особо обращали внимания на пересуды, ведя пусть не всегда праведную, но независимую жизнь. К таким относил себя и пан Мурашкевич. И не было ему дела, что судачили о его молодой женушке, мол, привез бесприданницу из Двинска, где та работала прислугой в трактире «Салютиньш», и что имел ее даже жирный карлик Салютиньш, когда доводилось увести красотку от троих своих нормального роста сыновей.

Было ли дело до пересудов Болеславу Львовичу, когда в руки залетела сладкая юная пташка, подарившая в одночасье начавшему было увядать телу жар яркой плотской любви? Да пусть хоть хвост прячет под крепким задом, рога под русыми кудряшками и копыта в изящных ботильонах – все одно: его Ядзя – цацка, какую поискать: ох, сладкая, точно соседская жена на сенокосе.

* * *

Наверняка Всевышнему присуще чувство юмора, иначе не жить бы в подвластной ему вселенной двуногим существам, возомнившим себя созданными по образу и подобию Абсолюта. Наплевав на приличия, выдав себе родословную, ведущую к рукам Создателя, человечество решило: можно творить на вверенной земле чего только бессмертная душа не пожелает.

Белобородый старец, восседающий где-то на небесном троне, наделив человека разумом, как оказалось, пошутил «вдолгую»: каких только безумий не совершалось при помощи дарованного божественного инструмента! И исчезнуть бы царю жизни по самомнению своему и дури, от своего же ума, кабы не божественное провидение и случай – указующие персты, которыми являет Господь милость самоуверенным тварям своим.

Вывернувшись из оков правосудия, Стас думал, что ухватил Бога за бороду, и сам черт теперь ему не брат. Но …случайность. Роковая, всегда приходящая так вовремя, или наоборот, случайность, ведущая по пикам судьбы, насаживая хрупкую душу на острие поражений, или же – проливая живоносный бальзам выигрышей и удачи. Но кто знает, может, тяжкая доля страдальца имеет целью возвести его на царский трон, а роскошь и благоволение судьбы несут баловня в сточную канаву жизни?

Услышав казенные интонации в голосе, требующем документы, которых не было по определению, Стас едва сдержался, чтобы в секунду не крутнуться ужом на сковородке – и поминай, как звали. Поздно что-то предпринимать, руки предусмотрительно перехвачены чьими-то крепкими ладонями, впереди – стена, позади натасканные на задержание преступников служивые.

Стас, сделав вид, что роется за пазухой в поиске требуемого мандата, исподлобья оценил ситуацию и чуть было не засмеялся от радости. Все было не так плохо, как мгновенно нарисовал затравленный ситуацией побега мозг.

Выяснилось, что приняли его в оборот пару солдатиков в обмотках и щуплый поручик франтоватого вида, с лихо напомаженными тонкими тараканьими усиками.

– Ищи лучше, шельмец! И не спеши, все одно, по роже твоей ясно, что отлыниваешь от призыва. Меня не проведешь, у меня на вашего брата нюх! Скажи еще, что дома забыл, – оскалил мелкие, как у хорька, зубки офицер.

Стас мгновенно сориентировался. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

– Чаво? Я ничаво. Во прыехау.

– Приехал он… Повестка где? Небось сжег, а, деревня?

– Дак скурыли з батькай! – включил дурака Стас.

– Видали? – обратился к солдатам хорек. – Ну, народец! Не хотим, значит, родине служить? На каторгу захотел, каналья?!

– Паночку, вот те истинный крест, ехау с дяревни записываться к вам на войну! И отправины зрабили, усе чын чынам. Полдяревни – у хлам! Сами не помним, як до Витебска добрамшись. Можа, мне таго? За паспортом? К батьке?

– Ага. Сейчас. Ведите негодяя на призывной пункт. Оформим ополченцем. Звать тебя как? Отвечать, идиот!

Стас, бросив взгляд на рекламу кузнечных дел мастера, расхваливающую ножи из чудесной стали, еще не веря благосклонной улыбке судьбы, нарочито угрюмо пробубнил:

– Булатовы мы будем. Станислав. Янов сын.

* * *

Пан Мурашкевич, по праву почти что графа и щедрого мецената, подарившего костелу резную в золоте кафедру, сидел на личной скамеечке в первых рядах, поближе к Богу. Припоздавший из-за долгих сборов Ганны, Мишка, краснея под излучающими удивление его присутствием не в своей парафии взглядами, под монотонный ксендзовский бубнеж, пробрался на свободное местечко, так удачно сохраненное высшими силами прямо за спиной супружеской четы Мурашкевичей. Провидение ли, или просто случай, неизвестно, но сидевшего еще пять минут назад старого Зэлика Пяткевича прихватил нешуточный приступ поноса, отчего пришлось тому почти всю службу просидеть в деревянном дворовом сортире, кляня дьябла, устроившего такую позорную кару почтенному прихожанину.

Кудряшки Ядвиги, находившиеся – о Боже! – в каких-то двадцати сантиметрах от носа Мишки, источали неземной аромат, перебивавший даже отборный итальянский ладан, щедро воскуриваемый костельными служками. Сердце Мишки трепыхалось о ребра, грозя выскочить через горло наружу. Может ли быть что-либо прекраснее этого легкого пушка на затылке? А природная стать развернутых плеч? Как может простой человек из мяса и костей сидеть настолько прямо, вытянувшись макушкой в одну прямую линию с небесами?

Мишка впитывал образ Ядвиги и думал, что да, точно Бог существует. Гениальное творение, образ и подобие совершенства – так для себя определил он панночку, пропадая и растворяясь в одном лишь ее присутствии тут, рядом, на одной и той же грешной земле.

Кипение юной крови в грезах прервал бесцеремонный толчок в бок. Мишка, вынырнув на поверхность из глубин мечтаний, обнаружил сидящего рядом деревенского придурка Юзика, ощерившегося ему в лицо идиотской улыбкой с гнилушками передних зубов.

– Хорошая, правда?! – едва ли не на весь костел брякнул Юзик.

Пан Мурашкевич дернулся, как ужаленный, обернулся и неодобрительно, со всей праведностью оскорбленного супруга, бросил испепеляющий взор на дурачка. Юзик же надул щеки, отвел взгляд на разноцветные витражи с апостолами, отчаянно делая вид, что это не он, а восклицание возникло ниоткуда и само по себе. Пану Мурашкевичу ничего не оставалось, как отвернуться и склонить голову, внимая ксендзу, так вовремя вещавшему о грешных страстях, которых следует избегать порядочному католику.

Юзик, убедившись, что, по крайней мере, сейчас бить его никто не собирается, азартно зашептал на ухо разочарованному неожиданным соседством Мишке.

– Хорошая баба! Моя! Слы, так дае?! Ого! Я каровы пасвиу, ого! Сама за хрэн хватала! Ого! Точно табе гавару! Ноги раскинула! А там! Ого! Шкура натуральная!

И тут первый и единственный поход православного Мишки закончился конфузом, о котором еще пару лет с придыханием вспоминали перебродские кумушки.

По правде сказать, он и сам не понял, как очутился на полу, сверху верещащего не дорезанным поросятей Юзика. Под причитания ксендза, под вопли возмущенный приличной публики, Мишка с холодным удивлением фиксировал, как его кулаки все быстрее и быстрее молотят по разбитой, пускающей кровавые сопли, роже идиота. И если бы не чьи-то сильные руки, оттащившие обезумевшего от ярости Маруту, быть бы Юзику отпетым тут же и сейчас, не отходя от амвона.

Мишка сидел на траве и под возмущенные причитания матери подводил неутешительные итоги. Минус воротник шелковой рубахи, пиджак измят и в пыли, штаны треснули на самом видном месте. Минус еженедельная возможность видеть Ядвигу, минус – теперь он, наравне с Юзиком, идиот, который подрался в костеле. Вечное клеймо, которое достанется и его детям: «А, это внук того самого Вашкевича, что устроил драку прямо в доме Божьем? Да ну? О-ооо, курва!» Но самая обидная потеря, и наказание – не видеть панночку. Что теперь? Чувство такое, будто слепому на миг дали посмотреть на разноцветный мир, и тут же вновь ослепили. Как жить?

Тягостные раздумья прибили голову к коленям. Мишка прикрыл уши ладонями, чтобы не слышать мамкин зудеж, едва не заплакал, но удержался, вспомнив один из советов пана Еленского: «Если жизнь преподносит одни кислые лимоны, постарайся выжать из них лимонад. Потом продай его и купи то, что тебе не досталось».

Вот уж точно, ситуация – кислее некуда: влюбился в чужую жену, осрамился перед ней на весь мир. Мать в истерике, сестра в радости, у нее появился неисчерпаемый источник насмешек над старшим братом.

Возбужденность уступила место апатии – «заплыви оно все…». Мишке неудержимо захотелось лечь тут же на траву у костела, смотреть на безоблачное лазурное небо и, растворяясь в нем, ни о чем не думать.

Под Софьино: «Гляньте на него! Совсем совесть потерял! Родила ж такого урода!» – Мишка растянулся, будто в собственной постели, закрыл глаза, думая, что неплохо было бы сейчас, что б господь в наказание ему и в поучение благочестивым землякам бабахнул в него молнией с чистого неба. Даже представил эту картину: шарах! И открывшая в ужасе рот Софья, Ганна с выпученными глазами, и весь перебродский бомонд смотрят на дымящуюся обугленную фигуру, лежащую на выжженной траве, так и застывшей с закинутой на ногу ногой.

Черные мечты прервались колокольчиками смеха. Мишка тут же вскочил, этот смех он не перепутал бы ни с чьим другим, даже в полумертвом состоянии.

Рядом стоял пан Мурашкевич, чуть поодаль посмеивалась пани Ядвига.

«О, боги, чего б я не отдал, чтоб смотреть на эти ямочки на щеках», – подумал Мишка и растроенно шморгнул поцарапанным носом.

Между тем, Болеслав Львович с величественностью, свойственной лишь самозваным графьям, протянул младшему Маруте влажную безвольную ладонь.

– Пан Вашкевич, вы благородный человек. Вы сделали то, что мне, человеку отягощенному положением в обществе и более крепкой верой, чем у вас, у молодежи, не скрою, хотелось! Давно надо было начистить этому хаму рожу, но …Вы же понимаете, человеку моего уровня… м-да. Я у вас в долгу. Спасибо!

– Да не за что. Обращайтесь, если что, – сдуру ляпнул Мишка и тут же поправился. – В смысле, я защищал честь дамы. Если это как-то меня оправдывает.

Между тем, под ошалевшими не меньше, чем от молнии небесной, взглядами публики, пан Мурашкевич взял Мишку под локоть и повел в сторону Ядвиги, приговаривая:

– А я не осуждаю. Пусть! В святом месте. Это смело! Дерзко! Как у нас в армии. Аллюр «три креста»! Позвольте вас представить моей жене. Ядзя, знакомься, пан, э-э-э… запамятовал, как по имени.

– Пан Вашкевич! Михаил! Мы знакомы! – радостно прощебетала панночка. – Браво, юноша! Не видать вам теперь царствия небесного, как своих пылающих ушей! А-ха-ха-ха-ха-ха!

– Обойдусь, – обиделся Мишка.

– Ну, не обижайтесь. Мы в восхищении, правда, Болик? Что стоишь? Пригласи юного победоносца, поразившего змея, к нам на прием.

– Ядзя… Серьезно? Не слишком молод? Перестань. Мы ж узким кругом… – отчего-то смущенно почесал в затылке Мурашкевич.

– Болик, я хочу!

«Граф» тяжко вздохнул и, выдавив кислую улыбку, будто жуя пук несвежего навоза, вымолвил:

– А приходите к нам в среду! Часам к восьми. Будет очень приятное общество. Опрокинем по бокалу шампанского. Поиграем…

– И вымойтесь хорошенько, победитель! А-ха-ха-ха-ха!

Парочка тут же отвернулась и вальяжно направилась к богатому экипажу, запряженному огромными вороными бельгийскими битюгами, оставив Мишку в полной прострации: не галлюцинации ли это у него от тяжкого нервного потрясения.

– Чего стал, как пень? Ни дзякуй, ни насяру. Одежу теперь надо перешивать. В приличное общество зовут, не по грибы, что б им пусто было, – Софья, стараясь скрыть удивление, начала платком смахивать пыль с Мишкиного помятого пиджачка.

* * *

Тусклый свет керосинки выбрасывал из теней скромный азиатский натюрморт. Початая склянка женьшеневой водки, лапша не то со свининой, не то рыбой, вилка и деревянные палочки для еды. Скромная трапеза была бы вполне традиционной для китайской фанцзы, если бы не ломти черного хлеба и огромная ладожская сельдь, распластованная на продолговатом модерновом подносе. По головам двух темных фигур, понуро склонившихся над пищей, было понятно, что ужин затянулся и давно перерос в обычную попойку с неизбежным для подобных мероприятий злом – срыванием присохших бинтов с раненой души.

Дедушка Лю потягивал опиумную трубку, набитую ароматным турецким табачком, сыто щурился и, будто фарфоровый китайский фарфоровый болванчик, периодически кивал почти в такт редким эмоциям, просачивающимся сквозь монотонную от алкогольных паров речь своего юного друга.

– Почему так тяжко, дед? Будто краски поблекли везде. Нет радости. И ем вот, пью, а не вкусно. Полгода назад был другим человеком. Мне жить надо было на полную катушку. Эх… не водка, победа пьянила. Летал. А сейчас… будто крылья обжег: ползаю. И, знаешь, что самое страшное, дед? Понимаю, что не взлететь уже. Раньше радость мог дарить, запросто, по настроению – любому. Сейчас – только жалить. Насмерть. Умерло во мне что-то, – Сергей, чувствуя, что болтает лишнее, бросил на китайца тяжкий свинцовый взгляд.

– Да. Баба надо искать. Баба сердце погладит, погиреет мал-мала. Сатарик нормально без баба, потому что умный. Молодой – плохо: яйсы по баба гурустят, голова покоя нету. Дашка бери. Хороший баба. И не дорогой.

– Заладил, Дашка, Дашка. Давашка она, а не женщина. Но. Может, и твоя правда. Есть одна. Такая, как икона. На нее смотреть страшно, не то что б подумать что-то такое. Только – грусть-тоска, внешне – ангел, бес внутри. По ее заказу весь этот карнавал с покойниками начался.

– Хороcая. Тебе надо такой, – согласно закивал старый китаец.

– Ты не понял, старик. Сука она. Революционерка. Ей что курице голову снести, что тысяче невинных людей – без разницы.

– Ага! Подходясий баба! Бери.

– Что, серьезно, что ли?

– Тигра касю не кусяет, он кусяет мясо! А, такая жинзня… да!

– Может, и правда твоя. Надо бы поговорить с ней, – Сергей плеснул из склянки себе и Лю, хотел было выпить, но тяжело поставил пузатый стаканчик обратно на стол. – Я Спицу убил. Вот так просто. Раз, и все! Ножом, что ты задарил.

– Раз, и все?!

– Угу. Чик! И не пикнул даже.

– Хоросо! Осытрый нозик – осень хоросо!

– Чего не спрашиваешь, за что?

– Э… Какая эразница? Узе убил. Не озивет. Хоросий нозик? Да?

– Отличный.

– Твой! Им исе мно-о-о-го резать мозьна! Носи!

* * *

За три дня Мишка успел многое: перелицевать пиджак у портного Фридмана, тут же постричься у его жены, вымыться в озере пятнадцать раз (последний – душистым парфюмерным мылом «Броккар»), вычистить толченым углем и отполировать мелом и без того сияющие зубы, и еще много-много всего по мелочам. Но, не смотря на работу и на беготню в погоне за внешним видом, время катилось медленно, как густая смола с печальной перебродской сосны.

Софья вздыхала, понимая, что у сына нешуточная страсть и влюбленность, но благоразумно не показывала виду, полагая, что подростковый бзик развеется утренним туманом: всему есть время появляться и умирать. Травмировать чувствительную психику Мишки в непростой для него период можно было одним неосторожным словом. Оттого мать лишь посматривала на крутящегося у зеркала юного щеголя и молча молила Бога, чтобы душевные страдания сыночка закончились побыстрее. Так, как проходит ветрянка, которой лучше переболеть в детстве.

Мишка же летал. Все сжалось в одну точку: среда, вечер, пани Ядвига. Видеть ее, слышать голос, чего еще надо, чтобы сердце трепыхалось пойманным воробьем?

… Младший Марута, приехавший попутной лошадью за два часа до объявленного приема, околачивался у высоченного гранитного забора с коваными пиками поверху и от нечего делать рассматривал грозящее небесам серым пальцем жилище, в котором злой волшебник держал в заточении украденную у мира красавицу.

Усадьба Мурашкевичей была выстроена из дикого камня приезжими рижскими мастерами-каменотесами. Из-за острых шпилей и готической архитектуры со множеством горгулий, притаившихся в самых неожиданных местах серо-красного фасада, дом Болеслава Львовича больше напоминал помесь Нотр-Дам де Пари с Версалем, чем обитаемое жилище. Впрочем, средства позволяли хозяину воплотить свои самые смелые фантазии, поэтому все в доме было «по-богатому» – безвкусно, но монументально и с вызовом.

К массивным железным воротам то и дело подъезжали экипажи. Мишка с удивлением понял, что по большей части транспорт был не местный. По колесам на резиновом ходу вполне можно было предположить, что брички и здоровенные рыдваны приехали чуть ли не с Двинска или Постав, а может – чем черт не шутит, – и из самого Полоцка.

Из экипажей в сгущающиеся сумерки торопливо выскальзывали серые фигурки дам и кавалеров, отчего-то старающиеся спрятать лица под полями модных шляп и картузов.

Ворота гортанно скрипели, пропуская все новых и новых гостей, а Мишка никак не решался войти. Кто он посреди этой изящной публики? Мальчишка, голая ветка, прибитая волной случая к этим кисельным берегам роскоши и богатства. Но желание увидеть Ядвигу было сильнее обуревающих грустных дум. Скрипя зубами, залитый румянцем стыда, Мишка стукнул в ворота прилаженным для этой цели огромным кованым кольцом.

– Чаго табе? – донесся из-за ворот глухой голос лакея.

– Я… Прошу доложить, что прибыл пан Вашкевич с визитом! – дрогнувшим голосом выдавил из себя Мишка.

Врата в очередной раз заныли, отверзая навстречу юноше черную беспощадную пасть.

– А! Панич! Прощенья просим! Рады-с! Вы в списке гостей! – лысоватый, одетый в странную ливрею мужичок деловито показал жестом, куда надо идти.

От страха к горлу Мишки подкатил было желудочный сок, но, пару раз выдохнув, парень собрался с духом и поплелся по мощенной клинкерными кирпичиками дорожке к светящемуся в мертвенном свете газовых фонарей замку.

Неожиданности начались сразу же. В гулком холле замка некий странный человек в узком фраке, обтягивающем уродливый горб за непомерно широкими плечами, с полминуты внимательно изучал Мишку пристальным взглядом из-под черной карнавальной маски, чудом державшейся на огромном крючковатом носу.

Когда Марута было раззявил рот, собираясь сказать беспардонному горбуну что-нибудь этакое, тот, как-то не очень одобрительно хмыкнув, поежился и вытянул из кучи валяющихся на подносе масок одну и молча протянул ее Мишке. Юный Вашкевич, усиленно делая вид, что такой маскарад в принципе привычное для него дело, учтиво кивнул, приняв бархатный аксессуар, и тут же водрузил его себе на лицо. Маска легла криво, закрывая практически весь обзор. Едва не запаниковав от нелепости ситуации, Мишка чуть замешкался, и, сгорая от собственной неловкости, все же закрепил маску более-менее правильно, нащупав сзади пару невидимых платьевых крючков.

Глаза не очень попадали в прорези, впрочем, подобная мелочь мало трогала сердце юного искателя приключений. Еще мгновение, и почти наощупь, но уверенной походкой завсегдатая светских раутов Мишка зашагал вверх по широкой мраморной лестнице навстречу неизвестному, которое обещало быть не только приятным, но и жутко необычным.

Огромный зал для приемов был заслуженной гордостью владельца винокурни Мурашкевича. Еще на стадии проекта он высосал мозг и виленских, и рижских архитекторов, требуя втиснуть в почти готовые чертежи все новые и новые задумки своей не очень здоровой фантазии.

Если быть честным, то «граф» хотел «нечто этакое такое», присущее могучим мира сего, что-то, внушающее благоговение и трепет, но при этом не напоминающее костел или церковь. Желание того, кто платит, – закон, но лишь в том случае, когда хозяин сам понимает, в каком направлении хочет двигаться. В случае с Болеславом Львовичем работа отягощалась переменчивыми снами и серьезными перепадами настроений, зависящими как от погоды, так и от сезонности рынка спиртных и прохладительных напитков.

Уставшие бороться с переменчивым настроением заказчика, архитекторы запили водкой свой порыв подзаработать на строптивом богатее и, бросив заказчика один на один с декором фасадов и внутренней отделкой, умчались в свои столицы к, может быть, менее щедрым, но куда как более адекватным заказчикам.

Деятельный от природы Болеслав Львович не стал горевать. Вооружившись картинками из журнала «Вокруг света», собрав щедрыми посулами всех художников и резчиков с округи. Устраивая скандалы и брызгая слюной, едва не схватив кондрашку, перебродский нувориш со скрипом и душевными муками как-никак закончил отделку, прагматично решив, что идеальное живет лишь в его голове и что придется смириться с интерьером, выглядевшем «с большего вроде бы так».

На не испорченного просветительской прессой Мишку зала произвела гнетущее впечатление: все эти стены, обтянутые кроваво-бордовым шелком, огромные бронзовые люстры, пронзающие глаза черными отблесками венецианского стекла; гипсовые атланты, страдальчески гримасничающие в сполохах искусственного света, не столько от тяжести резного потолка, сколько от многочисленных змей и горгулий, опутавших их могучие торсы.

Пытаясь как-то прийти в себя от гнетущей атмосферы помещения, Мишка задрал было голову, но лучше бы он этого не делал: мастерски исполненная резьба на потолочных панелях изображала сцены Страшного суда в полном представлении об эпическом событии отставного поручика, чахнущего вдали от светской жизни. Старик Иероним Босх прослезился бы, увидев сие творение деревенских мастеров. Мало того, что силуэты мучимых чертями и животными голых людей были налеплены без всякого понятия от композиции, они при этом сами были уродами. Не по прихоти заказчика, впрочем, а в соответствии с полным неведением самодеятельных художников о золотом сечении, пропорциях тела, перспективе и анатомии.

Посему на потолке усадьбы Мурашкевичей получилось действие еще более жуткое, чем сам Страшный суд. Тут карлики с огромными головами и ступнями, чуть ли не вполтела, корчились, насаженные анусами на детально вырезанные массивные столбы, долженствующие олицетворять не то пики, не то чего похуже. Где-то по краям циклопы жрали летучих мышей размером с собаку, а в центре – волки и кабаны с грустными человечьими глазами рвали на части толстозадых деревенских венер, которые недоуменно и как-то даже стеснительно улыбаясь, напряженно заламывали долу кривые неимоверно длинные руки, изогнутые витиевато и в самых немыслимых плоскостях.

Мишка отметил, что весь этот эклектический фарш из крестьян, царей, чертей и мифических единорогов и драконов был обрамлен в добротный церковный орнамент с крестами, завитушками и свастиками.

Ошалевший от увиденного, он не заметил, как оказался в толпе непринужденно болтающих о погоде и прочих незначительных мелочах гостей. Весь празднично разодетый цвет провинции был в таких же, как и он, черных масках, различающихся лишь фасонами и материалом: бархатные, суконные, твидовые.

Публика была разношерстной. Среди массивных купеческих фигур во фраках и кремовых жилетах, туго обтягивающих крепкие пузики, украшенные золотыми цепями от карманных часов, тут и там мелькали хилые канцелярские крыски, вечно согбенные, с манжетами, в которые намертво въелись пятна фиолетовых чернил. Дамы вертели массивными бедрами, обтянутыми по последней парижской моде серебристой и коричневой парчой. Театрально обмахиваясь веерами, они отчаянно стремились привлечь внимание галантных кавалеров к глубоким декольте своих вычурных платьев, в которых ленивыми совятами гнездились дебелые, умело подоткнутые ватином, груди.

Некоторые особи женского и мужского пола, впрочем, презрев все приличия, вели себя совсем странно: бесцеремонно гладили друг друга по ягодицам, или – того хуже – целовались пунцовыми пьяными ртами, засовывая в них розовые отвратительные языки.

Мишка читал про древнеримские оргии, и Платоновский «Пир» не прошел мимо его пытливого ума, но увидеть нечто подобное в богом забытой деревне, в начале просвещенного двадцатого века…

Марута не удивился, если бы над его головой повис столб дыма от трущихся с бешеной скоростью мыслительных жерновов, никак не желающих воспринять увиденное как реальность.

– Мальчик! Не стой, ах-ха-ха, проходи, не стесняйся! – Мишкину щеку обожгло смесью легкого винного перегара и волшебного запаха юного тела пани Ядвиги.

Еще секунда, и требовательная ладошка в черной прозрачной перчатке, жестко ухватив его под локоть, увлекла Мишку в самую гущу общающегося разномастного народа.

Пани Ядя, словно быстрый челн, бесцеремонно лавировала между черными льдинами группок по интересам, тащила за собой вялого, совершенно ошалевшего от обилия впечатлений Мишку. Целью панночки, как, оказалось, был круглый стол с установленной на нем пирамидой широких бокалов с шампанским.

– Я… это. Не пью.

– Ах-ха-ха-ха! А это мне решать, кто тут пьет, а кто нет. Слушайся меня, мальчик. И будет хорошо. ОЧЕНЬ хорошо! Ну же!

Озорные глазки Ядвиги под расшитой стразами маской смеялись, пуская солнечных зайчиков, царапающих тело Мишки от копчика до самого темечка. Решив «будь, что будет», юный Вашкевич, под призывный хохот панночки, опрокинул в себя бокал шипучей жидкости.

– Браво! Ах-ха-ха-ха! Вы тот еще гусар, пан Вашкевич. А я люблю гусаров… в вас есть что-то такое. Как? Еще!

От игристого напитка ли, от жарких ли слов Ядвиги в голове у Мишки сделалось легко и хорошо, поэтому следующая пара бокалов была преодолена не только с легкостью, но и удовольствием.

Мишка сам не понял, когда язык его развязался, и лишь с удивлением, редкими вспышками помутненного разума, отмечал: вот он шепчет на ухо Ядвиге о том, какое она неземное создание.

– Ах-ха-ха-ха-ха! Вы такой милый!

Вот он говорит, что готов на любой подвиг ради одной очаровательной улыбки.

– Посмотрим-посмотрим! Ах-ха-ха-ха-ха!

А вот плешивая фигура в смокинге и с усиками, как у пана Мурашкевича, с придыханием отчитывает пани Ядю:

– Ядвига! Перестань. Ну, зачем? Мальчишка совсем… Ну это слишком уже…

– Я! Хочу! Болик, ты становишься скучным!

– Добро. Все, как ты хочешь, принцесса.

– Милый мой медвежонок! Я не остаюсь в долгу, ты же знаешь!

И – снова шипучая жидкость, взрывающая в юном мозгу последние мосты зажатости и приличий.

В плавающем, разворачивающемся мимо сознания сюжете Мишка пытался уловить некую последовательность событий, но они почему-то перемешивались без малейшей логики, наслаиваясь друг на друга в пространстве и времени.

И совершенно пьяный подросток, улыбающийся бездумно кружащемуся калейдоскопу, перестал понимать, где заканчивается его фантазия и начинается не менее странная действительность.

Картинка вращалась, складываясь в непредсказуемые узоры, будто цветные стеклышки в зеркальной трубке. В воздухе повис густой аромат зеленоватого дыма, юркими змейками поползшего из стоящих по углам высоких курилен и мгновенно распространившегося по залу.

Сладковатый, почти трупный, запах дурманил мозг, уводя Мишкино воображение куда вниз, к самому паху, вызывая странное желание тоже учудить что-нибудь немыслимое и непристойное.

Как, например, эти еще недавно напыщенные дамы, а теперь задирающие пышные платья, истерически хохочущие, изгибающиеся и тонущие в дерзких объятиях пылких кавалеров.

Остатками рассудка Мишка отметил, что приличное общество, отринув условности, странным образом переродилось в дьявольскую карусель грешников и оказалось погребенным в нахлынувшем оползне похоти и низменных инстинктов.

Все эти доселе солидные господа в одно мгновение раскрепостились – в одной мгновенной вспышке став разнузданным стадом обезумевших бабуинов, – беснующихся, орущих от наслаждения, совокупляющихся в самых немыслимых позах и комбинациях.

Коварный ли дым, лошадиная ли доза шампанского, не известно, но увиденное показалось Мишке настолько смешным и глупым, что, сам того не желая, начал захлебываться и клокотать таким же странным смехом. Пытался остановиться, но не тут-то было. Утихающий по силе воли смех возвращался снова и снова, волнами, и каждая из волн была сильнее предыдущей.

Умирающий рассудок подростка еще цеплялся за реальность, беспомощно пытаясь как-то увязать в единое целое струящуюся лестницу на третий этаж с нежными губами пани Яди, отчего-то целующими его затылок… И миллионы мурашек, залезших под кожу, щекочущих, шевелящихся по всему телу, вызывающих приступы адского, срывающего ритм взбесившегося сердца, смеха… Бесстыдно торчащие, манящие розовые соски, жадный рот, дергающиеся бедра сумасшедшей панночки… не тут-то было.

По жилам побежал раскаленный металл, отчего Мишкино тело задергалось в сладких конвульсиях. Расплавленная жидкость вначале выжгла мозг, потом опустилась ниже, испепеляя сердце, и вдруг взорвалась бешеным фонтаном в самом низу живота.

Растворяясь в животном сиропе наслаждения, юноша почуял вдруг, что внутри него проснулось нечто настолько древнее, что не человеческое даже. Замерший по чужой и могучей воле, Мишка с удивлением понял, что проснувшееся ОНО ловко слилось с ним, как делало уже не один миллион раз до него, и примеряет на себя его тело, привычно, будто очередной новый, только что сшитый костюм.

Эмоции жгли углями, чувства не помещались в рассудке, искажая реальность. На какое то время сознание младшего Маруты померкло, и он провалился куда-то в глубокий погреб беспамятства.

Мишка пришел в себя от спазмов в животе. К горлу подкатила тошнотворная волна, подавить которую еле-еле удалось недюжинным усилием воли. Комната, задрапированная розовыми шпалерами, шаталась и плыла. Он попытался сконцентрировать взгляд на чем-то, но не получилось, приступ снова ухватил миндалины своими холодными потными пальцами. Подавив рвоту, Мишка попытался пошевелиться, но обнаружил, что завернут в пестрое покрывало, и штаны исчезли неведомо куда, а лежит он на широкой кровати под шелковым балдахином, спеленатый, как младенец, в пестрое пуховое одеяло.

Голова кружилась, воздух вихрился , сияя всеми цветами радуги. В затуманенном мозгу поселились странные звуки, по ощущениям что-то среднее между стоном, хлюпаньем и рычанием.

В углу расплывчатого интерьера Мишка рассмотрел источник противного стенания. Это была странная белая шевелящаяся куча, с многочисленными торчащими из нее руками и ногами. Куча жила своей жизнью, ей не было никакого дела до Мишки, и он, встряхнув головой, чтобы развеять морок, попытался всмотреться в удивительное чудовище внимательнее.

Лучше бы он этого не делал.

Картинка неожиданно сделалась резкой, будто в бинокле у старшего рыбартели, если правильно покрутить центральное колесико. В центре шевелящейся кучи из обнаженных тел стонал от наслаждения падший ангел в образе панны Ядвиги. Ее широко и бесстыдно вскинутые вверх белые ноги колыхались в такт неким жестким движениям. Почти вся панночка спряталась под чьей-то жуткой, волосатой, выгнувшейся горбом, спиной. Шевеление паука было мерзким: каждый член его студенистого туловища жил своей отдельной жизнью.

Тела деловито сопели, как будто занимались нелегким, но очень ответственным трудом. Понять, сколько человек скрутилось в безобразный клубок, было решительно невозможно. Вмиг протрезвев от видения кошмара, Мишка, не веря своим глазам, смотрел, как у венчика таких любимых, озорных кудрявых волос ловко меняются местами голые мужские фигуры. Ему даже подумалось, что пани Ядвига что-то ест. Совсем неподходящее место для трапезы! Но реальность оказалась настолько фантастической в своей мерзкой наготе, что Мишка не смог больше бороться с подступившей к горлу тошнотой и извергнулся бурным фонтаном зловонной жидкости.

Тела стонали, хлюпали и шевелились. Мишку рвало прямо на разноцветный полог огромной кровати, бесконечно долго, вечно.

Не справляясь с новыми и новыми позывами, Мишка рыдал взахлеб, размазывая слезы и рвотные массы по искривленному страданием лицу, истерически вопя то ли от ненависти к проклятой шлюхе-панночке, то ли из жалости к самому себе. Не сойти с ума и не сдохнуть, не дала лишь мысль, что умереть прямо тут же, без штанов и в собственной блевотине было бы слишком позорно и совсем не по-человечески.

Последнее, что запомнил юный пан Вашкевич, прежде чем лишиться чувств окончательно, это жуткий смех шевелящегося, причмокивающего сладострастно, человека-паука: «Ах-ха-ха-ха!»

* * *

Август выдался жарким. Зеленые прусские мухи досаждали нещадно, буквально преследуя второй лейб-уланский Курляндский Императора Александра Второго полк. И не понятно было, то ли чуяли они в этой огромной армии будущую пищу для своих личинок, то ли просто привлекали их ручьи и реки конского и человечьего пота. Офицеры выламывали зеленые ветви с придорожных верб, матюкаясь про себя, обмахивались, разгоняя жужжащие назойливые полчища . Солдаты по большей части не обращали на насекомых никакого внимания, ссылаясь друг другу на устав, в котором черным по белому полагалось терпеть трудности и тяготы армейской жизни.

Стас блаженствовал. Ему нравилось все: и его скрученная вокруг туловища серая войлочная шинель, и пошарпанная предыдущим владельцем трехлинейка, перекинутая за спину, и лихо задранная на затылок, по последней полковой моде, фуражка на стриженной под ноль голове, не говоря уж о кляче по кличке Ласка. Кобыла мерно цокала разбитыми за долгую службу копытами по ровному прусскому бруку. Стас ехал в колонне по два, подставлял солнцу довольное лицо и думал, что в сущности жизнь удалась. Настоящему мужчине не так много надо: устать за день, умориться, а вечером проваливаться в сон; чтоб брюхо было не особо пустым да чувствовать локоть товарища, на которого можно рассчитывать, если что. Предвкушение опасности, которая поджидала по слухам где-то там, впереди, у городишка с дурацким названием Гумбинен, бурлило в крови у всего полка, вызывая почти животную радость: «скорей бы!»

Наверное, по этой причине офицеры перестали обращать внимание на выходки полкового шута и балагура Голощева, который в этот раз неожиданно густым волжским басом заорал похабную, набившую оскомину еще на привалах песенку:

– Офицерик он был смелый, стал ухаживать за мной! Мое сердце разгорелось к нему страстью роковой!

По колонне пронеслись робкие смешки предвкушения, и тут же нестройный хор гавкнул, будто огромный тысячеголовый бульдог:

– Эх-ма, Маруся! Я на тебе женюся!

Голощев, оценив произведенный эффект, подкрутил лихой ус и пропищал на этот раз дискантом:

– Как-то маменька узнала, что до свадьбы я не прочь. И, позвав меня, сказала: «Слушай миленькая дочь!»

Кавалеристы тут же подхватили:

– Эх-ма, девица! Такое не годится!

* * *

Судьба петляет известными только ей одной путями-дорожками. Смеха ли ради, или по божьему промыслу сталкивает она своих подопечных иногда в самый неподходящий момент, чтобы ангелы-хранители и падшие духи прыскали иногда, давясь от смеха, в свои невидимые кулачки.

Как-то так получилось, что интересы дедушки Лю не ограничивались одной торговлей опиумом и доступными девушками низшего сословия. Сергею только и оставалось, что даваться диву от многогранности незаконной деятельности старого деляги.

– Революсия – хоросе! Много денег. Китаяся работа дает. Тока говорит много, да. Мракася капитал слюсать надо, да. Парытия: вечер цай пием, интересинасионал поем, потом – разьбой. Иксапри – эксапивасия? Потом богаты купесь, банкир, ювелир грабись идем! Хоросий дело!

– Серьезно? А как бы мне в вашу партию? Миру, случайно, не знаешь такую? Красивая такая. Глазищи огромные.

– Огыромные? Плеха. Больная, наверна. Да… бываит. Много баб в революсии. Молодая баба, замусь не взяли, она э в парытия ступает. У которой сиське нету, все – в парытия, революся делась! Тебе тозе мозьна. Денех нету. Сиське нету, баба нету, кха-кха-кха! Ни грусси! Э работа тебе найдем.

– Отлично!

– Тока интересианал надо наутиться! Петь тихонька, сьтобы дворник не слюсал…

– Да выучу! Когда познакомишь?

– Сейсясь не могу. Кылиенты курясь. Носсю не спи. Пойдем на сходку!

– Сходку? Слово паскудное. Как случка…

– Хоросие слово. Тама спели, мракася поситали, патома – деньги давай, работа давай. Лютьсие бандиты! Отцяяныя! Парытия!

– А возьмут меня в банду? Я ж для них левый клиент.

– Ни перезивай! Возьмут… я за тебя русяся. Мине поверят. Все китаяся революсия делать. Хорёсие деньги.

– Так я ж не китаец, а, дедушка Лю?

– Ыто ты так думаесь, кха-кха-кха!

* * *

Походный костер, да пуговицы звезд на низком бархатном небе. Простая солдатская жизнь, каша в помятом котелке, дым кострищ, раскинувшихся тут и там на чужой прусской земле. Стас размотал коричневые обмотки, вывесил их на рогульку поближе к жаркому пламени костра, прилег на шинель, спасавшую не раз от земляной сырости, почти дремал, то вслушиваясь в неторопливый разговор тертых солдатской жизнью калачей, рядового Голощева и ефрейтора Кирюшкина.

– Ты, братушка, не держи зла, но ты покамест не воин, а так – вьюк у кобылы, – Голощев подкинул в огонь очередное поленце и затаил дыхание в надежде вытянуть Стаса на очередной пустопорожний спор, в которых он слыл мастаком. Не дождавшись реакции молодого солдата, огорченно крякнул и, так как мысль все же подпирала, продолжил ее, не особо уже рассчитывая на реакцию собеседников. – Вот такие, как ты, думають, что пришли оне в армию, и им тут все будеть готовое. И то правда! Но отчасти. И поднимуть, и спать положуть, твое дело служивое – и где поставили, там и стой. Оружие тебе дадено. Не теряй его. Голова своя есть? Добро! Но забудься про ее! Потому как над тобой господа офицеры поставлены, чтоб за тебя думають и про твои дела решають. Твои делишки мелкие, вашихбродий не касающиеся, их можешь справлять. Курехи там добыть или пайку побольше надыбать, сапог подлатать да портки просушить. Но! Все энти занятия – в свободное от службы время. Которого у тебя, как у воробья мозгов, – считай – нетути! Э, молодой, Булатов, или как там тебя, не спи, тебя особенно касается!

– Отличные мысли. Мотаю на ус, – зевнул Стас. – Только скажи мне, Голощев, зачем такой солдат армии?

– Что значить, зачем? Чтоб службу несть! Дурья твоя башка, извиняюсь за грубость.

– А служба зачем?

– Вот ты тупой! Чтоб мужику жизня медом не казалась! И то, сидел бы ща у своей бабы под сиськой да в щах мясу выискивал. А шиш тебе! Осударю ампиратору в войнушку поиграть придумалось, апосля утреннего кофию. Вон поэнтому мы тут.

– Не правда твоя, Голощев. Темный ты.

– А ты посвети лучинкой у мене в голове, коли сам светлый, – сидящие у костра уланы переглянулись в предвкушении спектакля. Голощев явно собирался срезать очередного сопляка.

– А я так думаю. Что солдат, он придуман, чтоб не служить там, где его поставили, а чтоб воевать.

– О как! Так служба не нужна, получается?

– Служба – она как тренировка, учеба. Чтоб в момент, когда выбор встанет, помереть, или победить, такого вопроса даже не возникало. Солдат – единица, которая должна костьми лечь, чтоб прошла тысяча.

– Ух, ты, ах, ты! А ты мамке своей объяснить сможешь, что сгинул, чтоб другие сапог своих о грязь не замарали?

– А война, братец Голощев, так думаю, не бабское дело. И объяснять им про это – пустое, не поймут.

– Ишь, уел! Ты человека, к примеру, убивал, а, вьюнош? – к разговору подключился ефрейтор Кирюшкин.

– Нет. Врать не буду, не доводилось.

– О! Я так и думал. А враг ить он тоже человек! В нем душа, кровь… красная такая, и кишки синие-синие. Шась по им саблей! Поперек! С отмаху! И развалил япошку, к примеру, до самого пупа. А душа-то вместе с паром из кишок – фьють! – и на небеса. И кто за это отвечать будет? Перед Богом, думал? – Кирюшкин засунул в широкую ноздрю понюшку табаку и чмыхнул значимо, будто сам встал рядом с апостолом Павлом у врат рая. – Ты живую душу загуби, потом посмотрим, кто тута солдат, а кто перхоть гражданская. У попа тоже служба, да заслуги разные. Что ты знаешь про войну, щеняка…

* * *

Луна вскарабкалась на небесный трон и засияла там полным властелином, словно огромный матовый шар.

«Воровское солнце, все верно. Все как на ладони, ясно видно. За исключением теней. А в них может прятаться все, что угодно, любой кошмар», – думал Сергей, едва поспевая за шустро семенящим по ночной улице китайцем.

За очередным ничем ни примечательным перекрестком из тени черного деревянного домища вдруг, как будто призраки, из сгустка ночного тумана, материализовались две сутулые фигуры, прячущие лица в поднятые воротники.

– Куда путь держите, люди добрые? – с неявной угрозой безжизненно пробасил один из призраков.

– Кы длюгу! Помер он. Ы ветером. Поминася будем, – деловито бросил дедушка, едва не толкая спросившего сухеньким плечом.

– Отпевать же! Вечно вы, дедушка, все перепутаете, – покивала фигура и слегка подвинулась, все еще не уступая дорогу.

– Ыто я! Сьто ни видна?!

– Порядок такой. Пароль надо. Мало ли… не ждут вас тут. А это кто с тобой?

– Ыроцвенник! – кха-кха-кха. – Сютка. Мой тиловек, тозе революсия делать буит!

– Тсс. Еще на всю улицу проори. Не положено, вообще-то.

– Я за него русяся! Надезьно!

Фигуры переглянулись, как бы собираясь с мыслями. Спорить с занудным китайцем им явно не хотелось. Один из сторожей чиркнул спичкой, тыча ей едва не в глаз Сергею.

– Из рабочих?

– Угу. Из крестьян.

– Тоже дело. Смотри, о чем услышишь, молчи, чтоб язык не укоротили. Чего увидишь – забудь, чтоб зенки не выковыряли.

– Не дурак. О своем здоровье заботься.

– Борзый? Это хорошо. Проходи, товарищ…

… В комнате можно было вешать топор, табачный дым разделился на слои. Было понятно, что курцов тут много и сидят они давно.

Дедушка Лю, бесцеремонно расталкивая локтями бледных работяг в помятых рубашках, тащил Сергея за собой к небольшой, импровизированной из низкого лежака голландской печки, авансцене. Там упитанный человек крепкого телосложения с круглой головой, посаженной прямо на покатые плечи, вращал бешеными живыми глазками на некрасивом лице и, брызгая слюной и вскидывая иногда для убедительности громадные ладони, вещал:

– Какие твои права, товарищ? С утра до ночи стоять у станка, чтобы получить краюху хлеба и чугунок картохи? Что ты видишь в жизни? Штрафы да поборы тех, кто ворует твой труд! С каждого произведенного тобой рубля фабрикант дает тебе пять копеек! Из которых две копейки заберет банкир, а копейку царь-батюшка. Сколько остается – две? Как бы не так! Еще копейку выдурит поп у твоей темной жены!

– Дело говорит! Точно! Верняк! – загудела толпа худосочных мужчин и женщин, разместившихся в беспорядке вокруг некрасивого оратора.

– А цены? Другие кровососы скупают задарма у нищих крестьян, чтобы продать тебе, товарищ, втридорога! Где справедливость? Попробуй, спроси! Мигом огребешь нагаек от казачков! А то и картечи от служивых, как в девятьсот пятом. Потому что нас считают быдлом!

– Суки!

– Мы не рабы!

– Кровью пусть своей умоются, твари!

– Поэтому мы не грабим этих лощеных господ! Нет! Мы забираем свое, награбленное у нас, обратно! И кровь этой швали всего лишь проценты по нашим, товарищи, счетам. Кто готов, кому до печени обрыдло все это, прошу к нам, в боевое звено, пристроим! Будет весело! У меня все, товарищи.

Коротконогий здоровячок прытко соскочил со сцены, намереваясь слиться с толпой слушателей, но китаец ловко ухватил его за рукав синей суконной рубахи.

– Боля! Ыдело есь! Хадима осюда!

– А, привет, дед! Давай, чего там у тебя?

– Тута глаза много. Нада поресять… ы кабинет отдельно! Тигра есь со мной!

– Не понял. Кто?

– Ызнакомися! Сирегей! Тигра! Хоресий бандит! Могусий дух! Как ты наравица! Я русяся!

– Чего ты? Ясней можно, а, дед?

– Ручается он за меня, – спокойно заметил Сергей.

Юркие глазки двумя угольками чиркнули по лицу Маруты, а толстые губы под неряшливыми усами растянулись в некое подобие улыбки. Крепыш, как бы еще сомневаясь, покрутил шарообразной коротко стриженной головой и нехотя протянул увесистую, как говяжья отбивная, ладонь:

– Борис. Дед еще никому таких дифирамбов не пел. Чо, всамделе бандит? Серьезно?

– Ну! Ы втера тиловека зарезал! Чик – и сё!

– Черт! Дед, мы ж договорились…

Борис неожиданно улыбнулся широко, всей хищной пастью, отчего еще больше стал похож на упитанную злую псину. – Отлично. Нам такие ребята позарез как надо! Пошли знакомиться, товарищ! Сергей, говоришь? А фамилия твоя?

– Фамилию дома забыл. Марутой можешь кликать.

– Ого! Азы конспирации уже знаешь! Приятное знакомство! Чую, сработаемся!

Борис открыл двери соседней комнатухи, гостеприимным жестом предлагая последовать за ним.

Сергей стремительно зашел внутрь вслед за низеньким китайцем и чуть не расшиб голову о низкий проем. Даже в глазах заискрило от многочисленных зайчиков, чуть ли не брызнувших из глаз. Сергей зашипел, почесывая ушибленную макушку, попытался осмотреться, но в комнате царил полумрак. Откуда-то из густой тени, сгустившейся по углам помещения, до Сергея донесся чей-то сдавленный смех. Марута развернулся резко в направлении звука, пытаясь рассмотреть весельчака. Из темноты выплыла статная девичья фигура и тут же протянула для рукопожатия узкую холеную ладонь.

– Какой же вы неловкий. Рада новой встрече, товарищ.

Сергей вздрогнул от знакомых интонаций. И, чуть помедлив, пожал холодную кисть женщины.

– Знакомьтесь. Мира. Мой заместитель по всем боевым вопросам. Ну и жена по совместительству.

– А мы уже знакомы. Это тот самый Марута, про которого я тебе рассказывала, Боря. Ловкий парень. Невезучий только. Так здорово, что встретились, правда?

– Да уж. Лучше поздно, чем никогда, – выдавил Сергей, оказавшийся совершенно не готовым к такому странному раскладу судьбы.

* * *

Софья наколола щепы, сложила ее домиком в глубине широкого печного проема, поднесла зажженную спичку.

– Ма, с ума сошла? Лето, куда печку топить? – совсем по-взрослому спросила Ганна.

– Пирог спеку. С брусникой. Мишка любит.

– Ну-ну… Думаешь, если он молчит и ничего не ест, то ему твой пирог надо? Угу…

– А что делать? Надо же что-то делать. Сыночек мой, – Софья обессиленно рухнула на лавку, спрятала в опухших ладонях лицо с брызнувшими слезами.

– Дрына ему надо. Тоже, возомнил себя шляхтичем! Поделом!

– Не смей! Не тебе судить. Ссыкуха еще… – Софья выдохнула, выпрямилась, как пружина, поджала губы и решительно приказала: – мука в сенях, в коробе. Вот крынка. Полную неси!

Мишка сидел у окна, уставившись в одну точку, смотрел пустыми глазами во двор. Ему бы и хотелось встать, обнять Софью, уткнуться носом в родное плечо, погладить мать, успокоить как-то.

– Ничего, ма, все нормально. Все прошло.

Но вот беда, был он вроде бы тут, в избе, но видел себя и суетящуюся у печи мать и надувшуюся от легкой обиды Ганну как бы со стороны. Самое страшное, что тело совершенно его не слушалось. Ни слова сказать, ни рукой двинуть. Паралич, что ли? Хотя чего удивляться: этой ночью рухнул целый мир, светлый, радостный, полный надежд. Вчерашних надежд. А теперь… пепел на душе, да и только. Как будто кто-то взял и стер все краски, украл запахи, выключил ощущения. Пресный, безвкусный мир. Глухие звуки, доносящиеся до разума, как будто сквозь толстое одеяло, и не имеющие ровно никакого значения. Зачем так жить? У камня и то чувств поболе будет. Расстроиться бы, но и это чувство тоже погасло.

– Варенье в подполе! Сходи! Не стой, как дура! – Софья мимо собственной воли опять повысила голос и тяжко вздохнула, поймав себя на мысли, что срывает свою боль на дочке.

– Я не дура! Это Мишка твой – дурень! Носишься с долбнем, как с писаной торбой!

– Мне повторить?!

– Да не надо! Слышала! – губы у Ганны предательски затряслись, и она выскочила из хаты, ляпнув дверью так, что в окошках задребезжали хлипкие стекла.

«Не ссорьтесь. На пустом месте же. Да ну его, этот пирог. Зачем? Мне ничего не надо, – хотел бы сказать Мишка, но язык намертво прилип к небу. – К чему? Тени ссорятся, что с того? Пусть, это их дела. Что мне с того, когда и меня почти нет?»

Краешком взгляда Мишка уловил фигурку Ганны, юрко мелькнувшую по двору с ведром воды в руках. Пусть. Не интересно. Что с того, когда и двор, и Ганна, и вся предыдущая жизнь были где-то там, далеко-далеко, совсем на другом краю вселенной?

Опять ляпнули двери, да так, что иконы закачались в красном углу. Ганна, кипящая от переполняющих ее чувств, ворвалась в хату с полным ведром холодной колодезной воды и быстро, пока все не очухались, со всего маху окатила безучастное тело Мишки.

– На! Получай! Тоже мне панич! Пироги ему! Съел?!

Софья только и успела, что рот открыть от удивления. Батькин характерец. Еще одна Марута. Огонь-девка, мелькнуло в мозгу матери что-то вроде гордости.

Сердцу вдруг стало холодно, оно замерло на тысячу лет, и в тот момент, когда мертвая тьма готова была принять тело Мишки в вечное пользование, вдруг ухнуло и взорвалось обжигающими брызгами. Он и сам не сообразил, как что-то дремлющее в душе, сильное и яростное, вышвырнуло остывающее сознание Мишки прочь из мира голодных теней.

И чудо! Впервые за долгие часы он ощутил, почувствовал, как холодно, мокро и противно вот здесь, на земле, тут, в убогой, забытой Богом хате. Тело живо откликнулось, оно приобрело вес, окружающая обстановка стала резкой, а в нос шибануло острыми привычными когда-то запахами. Пахло печью, сыростью, кожей и старым деревом – жизнью.

А из сухого горла рвался помимо воли жуткий утробный стон. Еще мгновение, и неведомая сила бросила Мишку о пол. Огромное невыносимое горе лавиной закрутило туловище в тугую спираль, выперло изнутри криком, брызнуло солеными ручьями из глаз.

Испуганная Ганна и растерянная мать пытались как-то справиться с Мишкой, но он лишь вертелся ужом, спасаясь от их рук. Марута корчился, мычал, изо рта его бежала белая пена, он молотил лбом о дощатый пол, пытаясь разбить черепную коробку, в которой, как в перезревшем нарыве, гноем вспухали мерзкие воспоминания вчерашней ночи.

* * *

Жаркое августовское солнце померкло. Тысячи ездоков бешено мчались, выбивая из сухой травы столбы пыли, повисшей в воздухе гигантским смертным саваном. Всадники таращили глаза, пытаясь высмотреть и проткнуть пикой суетящиеся где-то там, внизу, вопящие о пощаде серые фигурки немецких пехотинцев. Визг раненых, предсмертные хрипы упавших коней, клекот и свист пуль, косивших своих и чужих без разбору, прерывались лишь громкими выбухами артиллерийских снарядов. Широкие фонтаны из густого чернозема вперемешку с ошметками человеческого мяса взвивались кустами прямо в почерневшее небо.

Чтобы не сойти с ума от царившего на поле битвы хаоса, Стас попытался сконцентрироваться на чем-то значимом, но менее масштабном, чем пиршество смерти на кипящем в крови и поте обезумевшем, визжащей и корчащейся в муках человечине. В какой-то момент Стас осознал самое важное. Древний инстинкт диктовал мозгу: чтобы выжить в этой кровавой мясорубке, неимоверным усилием воли нужно разжать холодные пальцы страха, больно сжавшие горло; выдохнуть и начать делать тяжелую ратную работу – убивать людей, таких же, сделанных из мяса и костей, как и он сам, по чьей-то злой воле брошенных под колеса судьбы.

– Не стой! Сука! Зарублю! Тварь! – ефрейтор Кирюшкин широко размахнулся и со всей дури огрел Стаса по спине шашкой, в самый последний момент развернув ее плашмя.

Боль разлилась кипятком, Стас дернулся, зло ощерился, перехватил пику, чтобы воткнуть ее в обидчика, как щеку вдруг чем-то обожгло, словно в нее впился разозленный шершень. В голове зазвенело. Стас почувствовал, как что-то горячее и липкое льется на грудь и за шиворот.

Лошадь закрутилась юлой, Стас помутневшим взглядом смотрел на свои окровавленные руки, недоумевая, куда пропали все звуки.

Время остановилось. Будто со стороны, совершенно спокойно Стас наблюдал, как где-то там внизу, далеко-далеко, и в то же время так смертельно близко, пухлый немец с глупым конопатым лицом пытается перезарядить заклинивший карабин. Немец смотрел на него водянистыми серыми глазами, в которых читалось что-то похожее на просьбу «погоди чуть, видишь, какая история приключилась, дай секунду, сейчас перезаряжу и теперь уж не промахнусь. А, браток?»

Стас лишь пожал плечами и, удивляясь наивности конопатого вояки, ловко, без особых колебаний воткнул пику в немца. Холодно оценил: железное жало вошло ровнехонько в ямку под подбородком, туда, где начинает расти шея. Немец захрипел, схватился руками за копье, словно пытаясь вырвать его, но белки его глаз уже залились кровью и взгляд утратил всякую осмысленность.

«Вот так вот. Не ты меня. Я – тебя. Это Я! Тебя!» – шептал Стас, нервно пытаясь стряхнуть с древка обмякший куль рыхлого тела. А конопатый немец, как назло, все дергался заведенной механической куклой, и каждое его движение полосовало бритвой по душе Стаса, не успевшей пока заматереть в своем первом бою.

Не успел пухлый немец свалиться в траву, чтобы быть растоптанным тысячью копыт, война для Стаса стала простой и понятной, как смерть, как жизнь.

Чего проще? Хочешь выжить, сбивайся в стаю с такими же, как сам, руби, стреляй, рви зубами тех, кто посмел покуситься на жизнь твою и твоих братьев, таких же беспощадных убийц, как ты сам. И не думай долго. Все, кто думал, – мертвы. Все, кто поддался страху, – мертвы или будут мертвы. Все, кто захотел выжить поодиночке, – мертвы. Все, кто не принял эти простые правила, – мертвецы, корм ворон и червей.

И тут же, с осознанием простой истины, забурлила в крови радость. И сразу тело стало гибким, ловким и сильным, будто древний зверь проснулся внутри, рванулся и выпрыгнул наружу, навстречу привычной для него кровавой бане, по-животному радуясь чужой агонии, вторя крикам умирающих врагов своим яростным рычанием.

И понеслось! Что с того, что пика сломалась в грудной клетке очередного пронзенного пруссака? Шашка сама прыгнула в руку, а через секунду она развалила чью-то бедовую голову в остроконечном пикельхейме пополам, как мягкую подмороженную тыкву. Каким-то седьмым чувством Стас почуял, что откуда-то сзади птицей мелькнула разящая чужая сабля. Сам не понял, какая неведомая сила выбросила тело вниз и влево, наклонив его почти параллельно земле. Свистнул над грудью рассекаемый воздух, а крепкий всадник в чужой форме с позолоченными пуговицами по инерции чуть не вылетел из седла. Опытный вояка, пытаясь исправить оплошность, тут же рубанул в противоположном направлении, пытаясь достать этого юркого русского, но было поздно. Стас жестко, с оттяжкой полоснул по ненавистному вражескому мундиру, и из живота соперника вывалилась синяя требуха. Мощный немецкий битюг, почуяв страшное, вздыбился, захрипел, вытаращил безумные глаза и понес умирающего хозяина прочь, прямо по шевелящимся телам раненых и убитых. За всадником потерянным грязным бельем тянулись его собственные кишки.

Стас хохотал вслед ускакавшему покойнику: картина показалась ему забавной. Но тут же смолк, понимая, что, наверное, сходит с ума.

В середине людского водоворота мелькал триколор полкового знамени. Стяг то падал, то снова взмывал над толпой яростно рубящих и колющих друг друга людей. Знаменосец, прапорщик Остроумов, со свистом вращал шашкой, прорубая бордовую от крови просеку через наседавших на него немцев. Так продолжалось долго, пока совсем рядом с героем рванул прилетевший невесть откуда снаряд.

– Эх, братцы! Пропадаю! Подмогни! Эх, кто-нибудь! – проорал Остроумов, падая вместе с конем в копошащуюся в пыли массу вопящих на чужом языке людей.

Сколько раз Стас ни пытался восстановить в памяти те события, но у него не получилось вспомнить, каким таким чудом он оказался рядом с прапорщиком, ведь было до того метров двести сваленных в кучу людей и лошадей. И добраться до упавшего знамени в мгновение ока не получилось бы никак по физическим законам. Но, видно, Бог благоволит храбрым и сумасшедшим. Каким-то чудом удалось Стасу разбросать свору огрызающихся плоскими штыками немецких пехотинцев. Те, кто уцелел от яростно врезающейся в плоть сабли, отпрянули, побежали, как стая побитых дворовых шавок от исколотого в лохмотья, плавающего в луже собственной и чужой крови, прапорщика.

Стас в доли секунды спешился. Быстро, чуть ли не походя, развалил шашкой туловища пары замешкавшихся немцев, и подбежал к прапорщику. Он лежал на животе, всем телом прикрывая пропитанное бурой грязью полотнище. Стас перевернул мертвеца. Остроумова было не узнать, вместо лица у него была коричневая, топорщившаяся лохмотьями кожи, застывшая маска. Стас попытался разжать белые еще теплые ладони знаменосца, но тот намертво вцепился в древко, словно там, куда унеслась его душа, он продолжал свой личный неравный бой.

И такой важный день для русской армии, как наступление при Гумбинене в августе четырнадцатого года, для рядового Стаса Булатова, урожденного Вашкевича, сложился в странный калейдоскоп из ярких стеклышек-осколков, которые вроде бы были как-то связаны, но при всяком воспоминании складывались в новую картинку, основой которой был странный полет на лошади над мечущимися безумными войсками. И непонятно было Стасу, что там хлопает и рвется за спиной: то ли выросшие непонятно как крылья, то ли мокрое от крови полотнище знамени.

Стас летел над высохшей, вытоптанной травой, над замершими в странных постыдных позах трупами, взирающими на него застывшими навсегда оловянными взглядами. Летел, до боли в легких вдыхая чужой раскаленный воздух, чтобы разом вытолкнуть его наружу, срывая связки в яростной эйфории от близости вездесущей смерти:

– У-р-р-а! У-р-р-р-р-А-А-А-А-А-А!!!! За м-н-О-О-О-О-Ой! А-А-А-А-А!!!

## Часть вторая. Сломанный мир

### Глава первая. Булат. (1917)

Длинная серая шеренга из понурых измученных мужиков стояла в пыли, угрюмо опустив стриженные наголо головы. Внутри у Станислава шевельнулось нечто похожее на жалость. Чтобы не давать щемящему червячку сомнения шансов вырасти, штаб-ротмистр Булатов, для товарищей просто Булат, привычно попытался отвлечься: поднял высоко подбородок и вперился глазами в свинцовое рижское небо.

«Вроде небо как небо. Не скажешь, что оно, как и земля, – тоже Северный фронт. Синяя бездна, облака, которые плывут в одном им известном направлении. Зачем? Куда? Неизвестно. Видно, судьба такая. Как у солдата. Посланы одним движением чьей-то могущественной руки по штабной карте – и пошла плясать губерния: стреляй, коли, руби, режь, рви зубами неприятеля, потому что где-то там, наверху, все уже решили за тебя. А сгинешь, не велика потеря. Друзья опрокинут стопку за помин души, писарь отпишет родне каллиграфическим почерком «пал смертью храбрых на полях сражений». И никому там, сверху, нету дела, что стрелять нечем и что обувка шлепает собачим языком при каждом шаге, и трещины на обмороженных еще зимой ступнях гноятся и воняют покойником. Десны кровоточат, тело пухнет, и каждое прикосновение к коже оставляет болезненную ямку, долго не выправляющуюся. Все потому, что нормальной еды не было давно, так давно, что остатки человеческого упрятались где-то глубоко в закоулки сознания и который год не особо кажут оттуда нос. И издевательское «оружие добудешь в бою» – это не шутка, а смертельная игра, в которой много чего зависит от твоей личной удачливости. Добудешь, никуда не денешься, выхватишь из остывающих рук менее счастливого товарища, выдохнешь от радости «повезло!», и вперед – ура! – в атаку, за царя и Родину-мать, которая почему-то относится к тебе, как к нелюбимому пасынку.

Пусть Полковник удивляется, почему эти девяносто два молодых, крепких, не робкого десятка парней, решили взять судьбу за яйца и повернуть в свою сторону. Как по мне, так ничего удивительного в том, что сибиряки подняли восстание в своем полку, нет. Поступили как предатели, с точки зрения белой офицерской кости, изменив присяге, фактически оголив плацдарм. Поступили как нормальные, не привыкшие к рабской покорности перед судьбой, мужики. Захотели сами распоряжаться собственной жизнью. Не учли только, что если коготок увяз, то всей птичке пропасть. Армия – это машина. И выбор в ней не велик. Не хочешь быть в ней послушной шестеренкой, будешь кровавым смазочным материалом…»

– Ротмистр! Чего задумались? Командуйте! – опухшее от ночных бдений лицо Полковника дернулось в нервном тике.

«Расстрел – дело неприятное. Тем более такой массовый, – Полковник тяжко вздохнул, широко, чтобы видно было в дальних рядах построившегося полка, перекрестился и прошептал одними губами: – Господи, прости раба грешного. Волею твоею, не ради гордыни и стяжательства, без злого помысла, а дабы пресечь заразу, ведущую страну в гибельную пропасть. Прими души глупцов и не суди их строго. Аминь!»

Станислав презрительно покосился на побледневшего Полковника, плотно прижал шпоры к бокам нервно танцующего Серко, ловко, с особым кавалерийским шиком, выхватил из ножен шашку с красной «клюквой» «За храбрость» и скомандовал переминающимся с ноги на ногу, слегка растерянным бойцам своего отряда:

– Г-о-о-товсь!

Строй, словно отлаженный механизм, ощерился винтовками в сторону безликих стриженых макушек.

Станислав, сам того не желая, поймал из серой шеренги чей-то умоляющий, все еще надеющийся на какое-то чудо, взгляд. Судя по пушку под носом, никак не похожему на усы, белобрысому солдатику едва исполнилось восемнадцать. Еще пару месяцев назад гонял он голубей по мамкиной крыше и думать не думал, что вляпается в такую вот передрягу. Сердце Булата предательски дрогнуло. Фигурой, коровьими своими глазками, поджатыми губами и чем-то еще неуловимым солдатик был похож на Мишку.

«Ну, еще бы. Ровесники. Жалко. Только – судьба. Против нее не попрешь. Сегодня – ты. Завтра – я», – Стас почти по-отечески спокойно посмотрел прямо в глаза парнишке, словно пытаясь внушить тому: не бойся. Вот-вот все кончится.

Полковник Тимофей Ильич Лаевский прокашлялся и заорал хриплым стариковским голосом, наводя жути на пленных и выстроенный, пришибленный ситуацией полк:

– По закону военного! ВРЕМЕНИ! За измену РОДИНЕ! Волею государя ИМПЕРАТОРА! БУНТОВЩИКИ и ПРЕДАТЕЛИ! Военно-полевым судом приговорены к РАССТРЕЛУ! – от волнения у Полковника перехватило дыхание, он покраснел, выпучил глазки, попытался еще что-то сказать, но у него ничего не получилось. Тогда он вытер платочком со лба обильно выступивший пот и молча, совершенно будничным жестом – «батенька, велите подавать» – кивнул Станиславу.

Булат чуть помедлил, но для всех эта пауза была томительно долгой. Строй замер, в тягучей тишине слышно было, как бунтовщики часто-часто хватают воздух открытыми ртами, словно пытаясь надышаться на пороге смертельного прыжка в небытие.

Стасу почти хотелось, чтобы огонь прежнего азарта к свободе пробежал по унылой массе обреченных, чтобы нашелся кто-то, крикнувший: «ЭХ! Айда, братцы!», рванул бы внаглую прочь, и рассыпался бы понурый строй, и сиганули серые тени в лес, который вот тут, так близко, рядом.

Но нет. Стриженые головы лишь глубже втянулись в плечи в ожидании вынесенного сломавшей их силой приговора.

«Страх порождает смерть. Вы умерли, прежде чем пули разорвали плоть. Эх, ребята… Жаль. Увы, мертвецы не достойны жизни».

Стас резко махнул шашкой вниз, будто отсекая надежду, у себя, у несчастных, у застывших в напряжении зрителей.

– Огонь!

Серые дернулись и медленно, как будто в ночном кошмаре, начали кулями обваливаться на землю. Что-то живое, там, рядом с сердцем, трепыхнулось, потом замерло на секунду и начало остывать. «Душа. Остаток отмирает. Поди ж ты. Думал что все, – удивленно подумал Стас. – Впрочем, какая разница. Ты подчинился. Тебя, командира особого отряда, георгиевского кавалера, поставили перед выбором, и ты выбрал роль палача. Кому дело теперь, что иначе поступить не мог? Война все спишет. Все излечит. Кроме больной совести, конечно. Эх, кому дело до больной души бравого ротмистра? К черту! Пошла ко всем чертям! Сдохни же! А еще вчера можно было поступить иначе. Урок: не позволяй обстоятельствам диктовать свою волю. Сдался – обрел позор. А он хуже смерти. Теперь я и это знаю».

Полковник пошатнулся, лицо его позеленело. Героическими усилиями Лаевский пытался подавить подкатившую к самому горлу кислую волну желудочного сока. Полковник надувал гладко выбритые щеки, пытаясь удержать подпиравшее изнутри ладошками в лайковых перчатках, но ничего не помогало. Через пару секунд борьбы он сдался, и какая-то неведомая сила резко согнула пухлое тело пополам, словно огромный складной нож. Тимофея Ильича позорно стошнило прямо перед строем презрительно переглядывавшихся фронтовиков.

Стас никак не проявил охватившего его чувства омерзения к этому жалкому штабному вояке, который только что заглянул в пропасть смерти, порожденной его бумажной жестокостью.

В сердце Булата, словно поцарапанная граммофонная пластинка, раз за разом прокручивалась ситуация вчерашнего вечера. Можно ли было все изменить? Стас пытался отвлечься, думая о чем-то другом, но мысли, покружившись вокруг незначительных мелочей, возвращались в исходную точку.

«Что, если бы вернуть вчерашний день? Как бы я поступил? Наверное, так же. Выбора не было. Иллюзия была, но не выбор. Если бы вернуть…»

* * *

– Ваше высокоблагородие, я не палач и быть им не желаю. Прошу освободить меня и моих бойцов от вашего приказа.

Тимофей Ильич капризно сморщил, как печеное яблоко, лицо, отчего еще больше стал похож на сугубо штатского человека, которым он, в сущности, и являлся.

Проклятая нехватка кадров, точнее, подковерные интриги в генштабе, выдернули его из царства хрусталя, белых салфеток, надушенных светских дам, полированного паркета и неизменного утреннего яичка пашот сюда, в грязь, на передовую.

Смотрел Тимофей Ильич на этого бравого вояку с тремя георгиевскими крестами на выпаленной солнцем серой шинели и скривился, потому как к горлу подступила противная горячая волна, накатившая откуда-то снизу из желудка.

«Проклятая изжога. Кухня отвратительная, обслуга – хамы. В войсках – разброд. Бунт! За спиной – шипение и солдатский матерок. Боже, как я хочу домой! К дорогой моей Августине Карловне. За что, Господи?! И еще этот юнец… Думает, что он воплощенный Марс, а я – сопля гражданская…»

– Нет уж! Батенька! Дудки!

– Прошу прощения, ваше высокоблагородие?

– Смирно!

Ротмистр привычно вытянулся в струнку. Огонь, секунду назад пылавший в его взгляде, погас, отчего глаза Станислава превратились в две казенные оловянные пуговицы.

– Распустились?! Полковник вам не указ? А?!

– Так точно! – тонко прочувствовав момент для иронии, по-уставному гаркнул Станислав.

– Шельма! Я вам, ротмистр, вот так скажу. Либо вы выполняете поставленные командованием в моем лице задачи, либо… – Полковник на мгновение задумался, чем он может запугать этого тертого войной калача, – либо сами! Тимофей Ильич замахал пальцами с наманикюренными ногтями у носа провонявшего порохом ротмистра. – Слышите?! Сами! Встанете в один строй рядом с бунтовщиками!

– Есть! – щелкнул каблуками Булат, позволив себе презрительный взгляд в сторону разошедшегося старика.

Сзади, за спиной Полковника, деликатно кашлянул адъютант Алешенька. Мальчик из хорошей семьи добрых знакомых Лаевского, он позволил себе по-свойски прошептать на ухо Тимофею Ильичу:

– Ммм… ваше высокоблагородие, прошу прощения-с. Это, ммм… легенда, эээ… Булат, тот самый Булатов-Вашкевич, который под Невелем генерала Фабариуса пленил-с. Шумное дело было. Герой войны. Все газеты писали-с.

– И? – Тимофей Ильич недовольно скривил губы.

– Если его эээ… к расстрелу. Обстановка такая, что войска не поймут-с. И… будет хуже.

– Хм. Куда уж, – Полковник аккуратно протер платочком так некстати выступившую на лбу испарину. На мгновение задумался и тут же заявил громогласно, твердым, как положено военному, тоном. – Не боитесь, значит, смерти, господин ротмистр?

– Отбоялся, ваше высокоблагородие. Как по мне, так лучше смерть, чем позор.

– Похвально! Похвально… В таком случае, учитывая ваши многочисленные заслуги, желаю вам долгой жизни. Мы решили не расстреливать лично вас.

– Благодарю за разумное решение.

– Рано, ммм… рано радуетесь. Если вы по-прежнему откажетесь выполнить приказ, я своим решением отдаю команду о децимации. То есть о казни каждого десятого бойца вашего особого отряда, по жребию, в котором вы, штабс-ротмистр, не участвуете, ибо заслуги ваши перед царем и Отечеством высоко нами оценены. Но рыба гниет, как говорится, с головы, а страдать придется всему телу. Вы уловили метафору? У вас теперь есть выбор. Ха-ха, – Тимофей Ильич улыбнулся, собственная идея была в духе так любезных его сердцу штабных интриг. – Выбор! Либо бунтовщики плюс ваши неудачливые коллеги. Либо – вы исполните мой приказ. Даю вам ночь на размышление.

– Разрешите идти? – сквозь зубы процедил Стас и, не ожидая ответа, резко развернувшись всем корпусом, громко чеканя шаг подковками на каблуках, вышел.

Тимофей Ильич обиженно поджал тонкие губки, подбородок его задрожал от возмущения.

– С-скоты. Думают, Лаевский штатский прыщ? Нет-с, господа! Не угадали! Я выжгу этот ваш чертополох вольнодумия, вот увидите, Алеша, увидите. Каленым железом! Дисциплина и послушание, отныне и навсегда! – Полковник пощупал живот в районе солнечного сплетения и потянулся к карману, в котором притаились пакетики с желудочными порошками.

Алешенька, взмахнув аксельбантами, тут же ринулся к графину с водой и услужливо наполнил сияющий гранями мальцовский граненый стакан доверху.

Полковник вздохнул, взмахнул пухлой ладошкой, будто отгоняя нахлынувший гнев, высыпал на язык порошок, поморщился, закатил глаза и одним глотком опрокинул воду в горящий пищевод.

* * *

Капли толклись по замерзшей коже, струились, превращаясь в тонкие холодные ручейки, уносящие с собой остатки жизненного тепла.

Струи резали тело. Кожа слезала длинными багровыми лохмотьями, обнажая воспаленные мышцы навстречу новым болезненным каплям. Холод, страх, боль – муторный, жестокий в своей неотвратимости круговорот – боль, страх, холод, и снова… И снова.

Сергей хрипел, понимая, что спит, и нужно всего-то открыть глаза и сорвать пелену жуткого мира, в который занесло его неприкаянную душу. Но кошмар не собирался уступать, веки оказались пришиты к лицу толстыми суровыми нитками.

Тело скорчилось, забилось в судорогах. В гибельной агонии Сергей нащупал потекшее под адским дождем лицо, потрогал пальцами крупные стежки, намертво стянувшие веки, потянул вниз, пытаясь разорвать толстую суровую нить.

Каким то шестым чувством понимал, что если не порвать веки ли, нить ли (какая разница), то суждено ему остаться тут, во сне. Подкравшийся к затылку страх зашептал вкрадчиво, обещая заживо сгноить здесь, в лужах собственной растекающейся боли в плоти. Что может быть хуже, чем ощущать всеми внутренностями, каждой вопящей о сострадании клеточкой неотвратимость дьявольского этого круговорота? Как выбраться из воронки, смешивающей его телесные и душевные страдания в один кровоточащий болезненный ком?

Ничего не получалось, нити прорезали кожу пальцев. В какое-то мгновение он увидел себя со стороны.

В зеленоватом бульоне гноя, в отвратительной жиже, корчился человечек с ободранной кожей, пытающийся сорвать с лица приросшую намертво жуткую мохнатую маску.

– Сережа. Сергей!

«Господи! Голос!» – почуяв, что он не принадлежит этому мертвому миру, Сергей остатками сознания ухватился за звук из реальности, как завязший в трясине хватается за пучок береговой травы. И потихоньку, по миллиметру, по капельке пополз в сторону спасительных звуков.

– Сережа! СЕРЕЖА! ПРОСНИСЬ!

Вдох-выдох, снова вдох. Зрение вернулось прежде сознания. Долгих пару секунд Марута всматривался в обстановку полутемной комнаты. Черный купеческий шкаф, этажерка с брошенными небрежно книгами, овал зеркала на поделенной тенью пополам стене, женский силуэт у окна, напоминающий ангела, раскинувшего прозрачные крылья из клубов папиросного дыма.

Мира. Сергей совершенно по-детски зажмурился, пытаясь отогнать наваждение. Реальность была слишком хороша, и поверить в нее сейчас означало бы впоследствии получить слишком сильную боль от разочарования.

Но Мира в полупрозрачном шелковом пеньюаре никуда не исчезла. Грациозно изогнув тонкое запястье с дымящейся длинной папироской, она безучастно смотрела в темное окно.

Мертвенно-синие лучи уличных фонарей пробивали тонкий шелк, подчеркивая плавные очертания тела. Полутени плясали по острым, словно вырубленным из мрамора, плечам, прятали общий образ, но выхватывали из мрака мелкие детали, за которые цеплялось воображение: струящиеся завитки волос на контуре шеи, пушок на тонкой, вытянутой к свету, руке.

– Ты опять задыхался во сне, – Мира отвернулась от окна, взгляд Сергея тут же зацепился за острые бугорки сосков, бесстыдно оттопыривших шелк на упруго колыхнувшейся груди. – Не смотри. На мне узоров нет.

– Ты самая красивая.

– Я знаю. А ты псих. И не удивлюсь, если однажды умрешь во сне. Некому будет разбудить, и умрешь.

Сергей улыбнулся. Одним быстрым движением вскинул поджарое тело с панциря кровати, в доли секунды схватил женщину в крепкие объятья и зарылся носом в копну распущенных волос.

– Нет, Мира. С нашей жизнью помереть в постели вряд ли получится.

– Это хорошо. Не хочу стареть. Не хочу отвисшую грудь, дряблые ягодицы, б-е-е-е… фу. Поэтому живу на полную катушку. Дышу. Воюю. Люблю.

– Меня?

– Глупый. И тебя, дурачок. Если бы не любила, была бы приличной женой Бориса. И ему бы не было больно оттого, что я не пришла сегодня ночевать.

– Останься со мной. Полностью. Плюнем на весь этот бардак. Поселимся у чистого озера в спокойной европейской стране. Только кивни, дай отмашку. Горы сверну. Все будет.

– Это что? Предложение? А, Вашкевич? – Мира прикрыла ладошкой губы, чтобы скрыть озорную улыбку.

– Ты догадливая. Выйдешь за меня?

– Ох. А ты мне что?

– А я тебе – все. Что захочешь. Богатство. Покой. И всего себя до кучи.

– Заманчиво, Марута. Только ты забыл, что я немного замужем, что Бориса я тоже, по-другому, но люблю. И что впереди у меня, у него, у нас, вполне вероятно, каторга или смерть. И что я плохая жена и не хочу быть матерью… И еще тысяча этих «что, что, что». Ты ведь хочешь детей, Марута?

– Конечно.

– Вот и найди себе нормальную бабу. Она тебе борщ будет варить. Сидеть с тобой у камина. Жалеть тебя, убогого. Будить, чтоб не помер ночью, не дай Бог. Ты нормальный мужик, в отличие от…

– Бориса?

– … Думаешь, он не знает, что я с тобой? Я ведь ему сказала. Сразу же. После первой нашей ночи. Он все знает. Ты бы на его месте как себя б повел?

– Убил бы тебя, – безжизненно ответил Сергей. Он поднялся, на этот раз тяжело, забрал папироску у Миры, сел на край кровати, свесил на грудь потяжелевшую от огорчения голову. Затягивался тяжко, пуская дым вниз, к дощатому полу. Мира, подумав о чем-то своем, потаенном, примирительно погладила его по взбугрившейся мышцами спине.

– Вот видишь. Ты обычный мужик. Дуешься. А для Бориса нет условностей, он уже там, в новом мире, который мы строим. Женщина, к твоему сведению, – это не собственность, а личность. И Боря ценит не только свою, но мою свободу тоже, мое право поступать так, как я хочу.

– Козел твой Боря.

– Ты тоже, Марута. Не обижайся. Впрочем, я выбираю тебя. По крайней мере, сегодня.

– А завтра? Как?

– А завтра ты и я едем на Северный фронт агитировать против этой дурацкой войны. Готовь чемодан.

– С какого перепугу так вот вдруг? Что еще за новость?!

– Это не новость. Это приказ. А мы с тобой люди партийные. Что у нас за неподчинение бывает?

– Знаем, плавали. Думаешь, Боря хочет убить тебя?

– Меня? Нет, конечно. А вот тебя – точно! – искренне рассмеялась Мира.

– Не ревнует, говоришь? С глаз долой из сердца вон. Ну, и чем тогда твой муженек отличается от меня?

– Ты прав. Почти ничем. Все вы собственники и самцы. Но он мой. А ты пока нет. Собирайся. Завтра в шесть утра выезд с Царскосельского.

– Черт. Только с братом нашлись. Младшим. В универ зачислили. Вечером договорились встретиться.

– Встречайся, успеваешь. И еще вот что… Не грусти, Марута. Живи моментом.

Мира одним плавным движением стянула с себя невесомый шелк, глаза ее увлажнились, стройное тело похотливо выгнулось.

Сергею захотелось вспылить и выбросить вертевшую им как хочет сучку из постели, но Мира улыбнулась так по-детски искренне, что вся злоба куда-то испарилась. Сергей раздвинул торсом напрягшиеся ноги любимой и лег сверху, вжав хрупкую фигурку в тряпичный матрас. Еще мгновение – и он, забыв о пустых обидах, яростно целовал податливые губы, вбивая в кровать стремящееся навстречу покорное тело.

* * *

Невский насквозь пропах пирожками. Запах прибивал мысли о высоком. Как ни пытался Мишка не обращать внимания на аромат, вспоминая мудреные слова, закинутые в подсознание умными лекторами, но желудок ворочался и стонал, требуя забросить в него хоть что-нибудь. «Амфибрахий, анапест, синекдоха, гекзаметр, оксюморон», – чуть не вслух бубнил голодный юноша, шаря рукой в дырявом кармане пиджака в робкой надежде найти закатившийся за подкладку медяк. Но мечты не сбылись, ибо такова бедная студенческая жизнь, почти как в дурацкой университетской песенке: «ни копейки в кармане, и желудок пустой, свой ботинок жует студент молодой».

– Черт, жрать-то как хочется! – простонал семенящий рядом коротышка, новый приятель Мишки, соратник по снимаемой комнате Костя Зубенко.

Аккуратно прилизанный бриллиантином, мелкий, на высоченных каблуках, Зубенко был всегда голоден и, наверное, потому всегда зол, сварлив и циничен. Злая фамилия не очень подходила конопатому с широким мордовским лицом наследнику небогатых торговцев из Вильно.

Впрочем, пытаясь как-то компенсировать субтильность внешности, при каждом знакомстве Костя жал протянутую ему ладонь со всей мочи своего отнюдь не богатырского тела, делая при этом зверское лицо, должное означать, что он, Зубенко, – парень серьезный, жесткий, быстрый на расправу. Впрочем, нарочитая напыщенность и высокомерие «метра с кепкой» никак не вызывали уважения, так страстно желаемого Константином, а скорее наоборот – провоцировали едва сдерживаемое недоумение, зачастую переходившее в смех.

Любому пытливому взору сразу было понятно, что Костя страдает целым букетом рефлексий, чудным образом смешавшихся в его быстром мозгу в странный коктейль: что-то среднее между манией величия и комплексом неполноценности.

– Главное не думать о пирожках! – дружески посоветовал Мишка.

– Ладно. Я не буду думать о твоих пирожках, а ты тогда не думай о моем горячем гороховом супе с подкопченными свиными ребрышками. И о яичнице с шипящими в жиру шкварочками, с багетом, румяным таким, как девица в мужской бане, – тоже не надо думать.

– Ты издеваешься? Я по-человечески просил! Ни слова о еде, пока не получу гонорар. Пять газет взяли статьи. Так что шансы есть. Давай о высоком.

– Мне папаша только первого числа зачислит. Эх, через недельку – расстегайчики с зайчатинкой! Понял. Не в ту степь. Отвлечемся! Так какого этого самого ты меня ведешь в шапито?

– Я веду? Наглец! Это ты увязался! Не «в» а «к» шапито. Почувствуй разницу. И у меня там деловая встреча. С братом родным. Чуть нашлись. Полгода искались по всему Питеру.

– Так я чего? Может, брательник деньгу подкинет. Картохи купим. Я, знаешь, какой мастак картоху жарить? Мня-мня-мня!

– Заткнись. Или…

– Или чо? А?! Ну! Договаривай! – настроение у Зубенко резко изменилось. Он запетушился, да так, что лицо побледнело и тут же пошло багровыми пятнами. По плотно сжатым кулачкам психа было понятно, что опять задеты какие-то глубинные струны раненой души, и недомерка тянет выяснить отношения, чтобы в который раз получить по широкой роже.

– Все. Выдыхай. С твоей злостью, Константин, сторожем надо работать.

– Серьезно? Надо подумать. Хорошее дело. Тем более что днем я занят. А ночью… Дай мне винтовку, мышь не пробежит. Спасибо за совет.

– Не за что. Я вообще-то шутил.

– Дурак ты, Мишка. Это ты так думаешь, что шутку пошутил. А это – ценная мысль! Получать деньги ни за что. Мечта! К этому надо стремиться!

– Надо заявить о себе. Вот мечта. А деньги… всего лишь приятная добавка к успеху.

– Ой! Деньги нас, видите ли, не интересуют. Скажи, что слабак и характер у тебя мягкий, поэтому статьи твои во всех оппозиционных газетенках на самом видном месте, а гонорары – тю-тю – зажимают. Бери меня агентом, я наши денежки вместе с кровью высосу!

– Сам разберусь.

– Ну? Вот я и говорю – слабак!

* * *

Настенные «Леруа» лязгнули неприятно, привычно отбивая получас. Сергей лежал на кровати, смотрел на Миру, застегивающую очередную из двух десятков пуговичек, выстроившихся в два ряда на плотно облегающем платье.

«Моя женщина. И не моя. Странное чувство. Почему рядом в тени радости встречи всегда можно рассмотреть притаившуюся будущую печаль расставания? Проклятое свойство ума – ожидать и предвидеть грядущие неприятности и проблемы. Полезное, да. Без него погиб бы давно, случаев было предостаточно. Но предугадал. Предвидел. Был готов. Так же, как с Мирой. Понятно, что мы с ней слишком разные. Кто я для нее? Попутчик? Очередное увлечение на данном отрезке жизни? Наверняка. А она для меня? С чем сравнить? С воздухом, наверное. Когда есть, не замечаешь. Но стоит лишь чуть-чуть отдалиться, исчезнуть из дней – беда, дышать нечем. И только одна мысль – хотя бы один глоток ее, любимой».

– Все! – удовлетворенно выдохнула Мира, пригладила узкими ладошками складки на шелке и бросила взгляд на зеркало. Критически осмотрев отражение, поправила шпильку в аккуратно собранной шевелюре, поморщилась и поджала губы. В ее взгляде читалось «вид не очень, но в принципе сойдет».

– Марута, чего разлегся? Встреча с братом! Ау!

– Ч-ч-черт! Что с головой! – Сергей вскочил и засуетился по комнате в поисках разбросанной одежды.

– Ты бываешь смешным! – рассеянно заметила Мира. – Завтра в шесть утра! Царскосельский. Билеты у меня. Постарайся не опоздать. Я сама кордон вряд ли смогу перейти. Борис упирался, но там же твои родные места.

– Так это не он? Это ты меня выбрала?

– Догадливый мой. Но нет. У нас новый руководитель ячейки. Товарищ серьезный, каторга и побег за плечами. Откуда-то слышал про тебя. Его решение, – Мира потрепала Сергея по макушке, как бы показывая, кто здесь хозяин ситуации, и быстро вышла. Через секунду только шлейф тонкого, едва уловимого аромата, напоминал о ее присутствии.

Пока Сергей яростно натягивал никак не собирающийся сдаваться сапог, в проеме дверей нарисовалась фигурка щуплого китайца.

– Добрая баба! Гыромко э кричала, да! Здоровая, да! Один мужика мало совсем! Горясяя! – подытожил дедушка Лю и затянулся из длинной трубочки, источающей сладковатый дым. – Собирася быстрей!

– Куда уж быстрей! Где кепи? Не видел?

– Вона тама. На голове стоит узе. Иди. Твой враг! Ы ждет внизу. Да-а-вно! Чай его поил, долго. Озидание потому сьто! Баба не любит, когда у мужика дела иметь, когда ему бабе надо шурум-бурум делать. Пирирода!

– Какой враг? Дед, ты опия обкурился?

– Обныкновенный. Яська Цейтлин. Враг! Гырустный такой. Дело ы есть, говорит, к Сирегей, да. Пласть козяный, чорны, хороший, одевала ся! Усы тозе ы есть! Сиреезный тиловек стал! Тюрема, говорит, долго сидел, э. Тюрема тиловек шибко меняет! Ты ево тута не убивать не надо. На помойке уходите, отень лучшее место! Кыровь не видно!

* * *

За разговорами и выяснением отношений товарищи сами не заметили, как подошли к разноцветному цирковому шатру, раскинувшемуся прямо посреди парка.

Огромная афиша, намалеванная ядовитыми тонами на внушительном размера куске парусины, растянутом между двух фонарных столбов, выедала глаза аршинными буквами: «Цирк бр. Никитиных!» Чуть ниже, под картинкой с изображением дамы в трико, развратно вскинувшей ноги на велосипедное колесо, можно было рассмотреть анонс представления: «Отборные нумера клоуно-юмористических и конно-гимнастических искусств с комической пантомимой! По вечерам «Туманныя картины!» Только у нас идут обе серии «Фантомас»!

Вывеска произвела на Костю неизгладимое впечатление. Глаза его загорелись недобрым светом.

– Давай рванем!

– Куда? В цирк? С пустыми карманами? Таких желающих – полгорода. Мне бы с Сергеем встретиться. Не виделись столько лет. Покруче цирка впечатление, поверь.

– Да фигня это все! Родственные чувства скоро вообще отменят. Посмотришь! А тут – мечта! Слышишь? Это слон орет! Видал слона когда-нибудь! То-то же!

– Ты что ли видел?

– Я, брат, не такое видел, – уклонился от ответа Зуб.

Глаза его начали шарить по пологу шатра, Костя явно намеревался найти прореху в конструкции, но все было присобачено к земле на совесть.

Зуб, быстро смикитив, что пробраться самым простым путем вряд ли получится, начал оглядываться по сторонам, изучая прибывшую к месту развлечений публику.

– Смотри, дядька с бородой до пупа оглядывается. Точно кого-то ждет. А этот «кто-то» не пришел. Сто пудов сейчас нарисуется лишний билетик! А, ч-черт… – к дородному мужику, расталкивая толпу локтями, спешила не менее могучая баба, за которой семенило целое семейство. Борода широко улыбнулся, раскрыл огромные объятия и степенно расцеловал припозднившуюся жену.

– Не судьба, – процедил Зуб и продолжил шарить цепкими глазенками по толпе в поисках одной ему ведомой жертвы. Через какое время Костя встал в стойку, замер, как сеттер, вынюхавший среди травы долгожданную добычу.

– Стой тут! Ща все будет! – Зубенко юркнул чуть ли не под руки снующим людям и испарился.

«Вот же шило в заднице. Везде ему надо. С такой сноровистостью и до сих пор на воле», – подумал Мишка. Оглянулся, Сергея не было видно. Озабоченно взглянул на маленькие карманные часики, выданные расстроенной матерью еще при отъезде, брат задерживался на пятнадцать минут.

* * *

– Вот. Часы мои. Исправные. Пригодятся. Конверт, что пан Еленский тебе завещал. Там деньги, письмо рекомендательное. Не передумал? – вздохнула Софья с робкой надеждой.

Она понимала, что сына не удержать, грешно держать быстрый ум в деревенском болоте, закиснет. Но материнское сердце сопротивлялось, понимая, какие кровавые мозоли предстоят любимому чаду в чужом краю.

– Нет. Тут мне тяжко. Прости, мам. И учиться надо. Не все за твой подол держаться, – Мишка как-то совсем по-взрослому, осторожно, без лишнего надрыва, приобнял мать за плечи. – Все будет хорошо.

– Или не будет, – горько улыбнулась Софья, вспомнив старую семейную шутку.

* * *

– Знакомьтесь! Это Михаил, тоже студиозус, как я и вы, барышни! Мишка у нас – будущий писака, граф Толстой. Миша, это Полина, это Влада. Как здорово, что ваши подруги не пришли! Хм, пардон, не то. Хорошо, говорю, что у вас два лишних билета, а у нас – два жаждущих впечатлений организма! Дамы, не переживайте. Миша получит гонорар, и мы тотчас же рассчитаемся!

– А мы не волнуемся, господа. Так или иначе, не пропадать же местам, – Мишка поймал себя на том, что удивился, как миниатюрная девушка может обладать таким глубоким голосом.

– Ты чего?! Неудобно! – прошипел на ухо приятелю покрасневший, как забытый на углях утюг, Мишка, а сам улыбнулся слегка озадаченным напористостью маленького человека барышням.

Высокая, плотная, с грубыми чертами лица Влада широко улыбнулась в ответ, продемонстрировав безупречный ряд крупных зубов. Полная противоположность подруге, миниатюрная Полина лишь приподняла уголки губ и быстро, оценивающе пронзила взглядом Мишку. Впрочем, через мгновение фарфоровое личико студентки приобрело то нейтральное выражение, которое присуще хорошо воспитанным девушкам из порядочных семей.

– Неудобно вшей ловить ногами, – шепнул в ответ Костя и довольно показал жестом на вход в шатер, охраняемый бдительной двухметровой билетершей с черными юношескими усиками над верхней губой. – Пр-ро-шу!

– Я не могу! – с тоской выдавил Мишка. – Мне брата дождаться надо.

– Как говорят у меня на родине, твой цирк, твои обезьяны. Как хочешь. Идемте, барышни! – Костя бодрым шагом направился к суровой билетерше.

– Сделаем проще! – Влада протянула один билет Мишке. – Сектор «А». Приходите, Михаил, когда справитесь.

– Спасибо, – Мишка улыбнулся, но почему-то не Владе, а Полине, которая, едва заметно кивнув ему головой, последовала ко входу в шатер. – Я постараюсь! – крикнул ей вслед Мишка. Влада, по-видимому, приняв восторженный ор Мишки на свой счет, так же громко ответила:

– Мы будем ждать! – И радостно помахала ему ладонью в лайковой белой перчатке.

Мишка с легким недоумением смотрел на матерчатый полог шатра, под которым скрылись странные барышни. Он вслушивался в лязг и завывания циркового оркестра и поневоле сожалел, что приходится ждать брата, вместо…

Впрочем, юный Вашкевич быстро отогнал наклевывающиеся дурацкие мысли: « К чертям увлечения! Только продажная любовь. Все женщины – сволочи и предательницы. Подпись. Печать».

Только вот память снова и снова услужливо подсовывала воображению облик маленькой стройной Полины, которая сидит вот там, совсем рядом, стоит лишь предъявить усатой тетке клочок бумаги, медленно намокающий в потной ладони.

* * *

Внизу на покрытой цветастым китайским ковром тахте сидел человек, плотно затянутый в черную лайковую кожу. Кожаная кепка, кожаный френч с двумя рядами костяных пуговиц, кожаные галифе, плавно перетекающие в надраенные до блеска высокие сапоги.

Сергею показалось на мгновение, что перед ним сидит странное земноводное, по прихоти опиумного опьянения обернувшееся человеком, но сохранившее при этом всю свою скользкую отвратительность.

Человек замер. Сквозь тонкие стеклышки пенсне, сидящего на самом кончике орлиного профиля, он вперился в Сергея оловянным, ничего не выражающим взглядом, отчего еще больше стал похож на огромную, свернувшуюся в спираль, лоснящуюся кожей гадюку.

«Тот ли Цейтлин? Ну да, похож. И не похож одновременно. Как будто того Яшку умертвили, а потом выкопали, приодев для страху во все черное», – подумал Сергей.

Внутренне ему хотелось, чтобы прежняя ярость к товарищу-предателю выскочила наружу, как заморский чертик из табакерки. А дальше бы руки сами разобрались, что делать.

Но нет. Ничего подобного не происходило. Человек на цветастом ковре был похож на Яшку Цейтлина не более чем тело мертвеца похоже на своего прежнего владельца.

От Яшки, выстрелившего в спину в ту злополучную ночь, осталась только внешность, общий вид, с робкими следами выпотрошенных куда-то на тюремную помойку прежних задора и лихости.

– Проходите, Сережа. Я не укушу. Не бойтесь, – голос его не изменился, но приобрел те холодные интонации, которые появляются лишь с годами лишений и суровой борьбы за выживание.

– Я, как помнишь, мало чего боюсь. А вот ты осмелел. Или память подвела? За мной – пуля для тебя. Надеюсь, помнишь, за что, а, Цейтлин?

Человек-гадюка поморщился, подергал скулами, всем видом показывая, что огорчен тем, как беседа катится не в ту сторону. Шмыгнул длинным горбатым носом и намеренно тихо, чуть ли не шипя, выдавил заготовленную заранее тираду:

– Сережа. Наши с вами уголовные приключения давайте оставим там, в темноте общего прошлого. Ведь я теперь не тот Яшка Цейтлин, а просто товарищ Гвоздев. Партийная кличка, приклеилась, знаете ли, намертво. Мы же с вами соратники нынче. Коллеги, так сказать, по борьбе с мировым капиталом. Видимо, судьбе было угодно устроить так, что я с некоторых пор руковожу таки ячейкой, в боевом крыле которой вы числитесь. За Боже ж мой, прошу смириться с этим грустным фактом.

– Что за…

– Чертовщина? И не такое бывает, – Яшка ощерился крупными лошадиными зубами. – Предупреждая дальнейшие вопросы, я у вас по поводу завтрашней экспедиции на Северный фронт. С поручениями и инструктажем. Видите ли, это я принял решение о вашей с Мирой совместной поездке. В честь старой дружбы. Хотя муж вашей, кхм, знакомой был несколько против.

– Сука ты, Яшка. Думаешь, завалить тебя партийная дисциплина помешает? Не попался ты мне сразу… А сейчас… Руки не охота марать.

– Ох..Ну как же вы не поняли, нету Яшки, пришел ваш руководитель товарищ Гвоздев. Я тоже таки рад вас видеть, Сереженька. А что касается наших давних дел, то, каюсь, таки хотел проглотить весь кусок. Ну, не вышло. И вам не судьба была, и мне. И что такое деньги, Сережа? Орудие, чтобы добыть влияние, не больше того. Спасибо товарищам по каторге: показали, разъяснили. Деньги – чушь, лопата, которой расчищают дорогу к своей свободной воле. Это факт, увы, – черный человек вальяжно закинул ногу за ногу, порылся в карманах и, достав оттуда жестяную коробочку от монпансье, подцепил на длинный ноготь щепотку белого порошка. – Зачем куда-то копать, если главный приз валяется на обочине? Присаживайтесь, Сережа, наша с вами беседа обещает быть долгой, как Екатеринбургский этап, шоб ему пусто было.

* * *

Запеченный в печи заяц выглядел аппетитно, но Лаевский лениво и не в настроении ковырялся в тарелке серебряной вилкой.

Полковника одевали грустные думы: «Надо же, так опростоволоситься перед войсками. Как бы не стать посмешищем. Досадная слабость. На бумаге все проще. О, все эти трупы…Ужасно! Отвратительная необходимость».

– Алеша, будьте добры, – Тимофей Ильич кивнул в сторону уже несколько раз пустевшего лафитничка.

– Всенепременно-с.

Адъютант с готовностью наполнил рюмку. Лаевский одним жадным глотком опрокинул прозрачную «Смирновку» в широко открытый рот, занюхал корочкой хлеба и тут же жестом показал наполнить еще.

– Видите ли, Алеша, ситуация сложилась глупая. Мы же с вами интеллигентные люди, и вполне естественно, что все эти варварские ритуалы, ммм… этот вынужденный расстрел, например, вызывают у приличного человека ммм… отторжение на обычном физическом уровне.

– Так точно-с!

– Спасибо. Но ментально! Ментально мы сильнее, гораздо сильнее всех этих варящихся в своем кровавом дерьме ротмистров! Вы согласны?

– Так точно-с!

Полковник снова махнул рюмку и, не дожидаясь замешкавшегося Алеши, наполнил ее снова и тут же выпил, не закусывая и даже не морщась, по своему обыкновению.

– Допустим, я оказался не совсем там, где мне надлежит быть. Что ж? Опустить руки? Уподобиться среде? Дудки! Кто-нибудь – да. Но не Лаевский! М-да. Ибо в каждом обществе, а армия тоже общество, не спорьте, есть центр влияния. Это нормально. Как учит нас Макиавелли, достаточно воздействовать на этот центр, подчинить его, а если не выйдет, сломать! И – оп! – ситуация снова под вашим контролем. М-да, мне кажется, что этим центром, авторитетом должен быть и стану я по причине должности и звания. А что имеем пока? Какой-то там ротмистр, как его?

– Булатов-Вашкевич, ваше высокоблагородие.

– Да! Отвратительный хамоватый тип. Воздействию он не поддается. Быдло. Толстая кожа. Значит, нам ничего не остается, и мы будем что? Правильно! Ломать! Хребет! Через колено! Как вы думаете, Алеша, у этого вашего… есть слабости? Может быть, привязанности? Не стесняйтесь, мы же с вами в одной, так сказать, …э …обойме!

– Не знаю. Конь у него, на свист приходит, умный, зараза. Сам видел, как они разговаривают-с.

– С конем?

– Так-с, конь молчит, конечно. А Булат этот вполне разговаривает с ним, как с человеком. Да-с. Не хотелось бы сплетничать. Но… еще с сестрой милосердия, Верочкой, как бы роман-с. Все в полной ажитации и в восторге от этой истории. Она его в лазарете с того света вытащила, а по выздоровлению написала просьбу их сиятельству, дабы последовать за возлюбленным на фронт. Прямо Орфей и Эвридика, только наоборот!

– Ну, вот же! Пр-э-э-э-лестно! – озаренный какой-то мыслью, Тимофей Ильич тяпнул еще рюмочку и с удовольствием принялся за зайца, да так, что кости затрещали на крепких, чудом сохранившихся к почтенному возрасту зубах.

* * *

Темнело. По периметру огромного шатра цирка-шапито молчаливые рабочие зажгли газовые фонари. Синие огоньки мерцали, окруженные тысячами слетающихся и тут же падающих на землю мотыльков.

«Точно, как с любовью. Мы стремимся к ней, к этому светлому, неземному чувству, оно согревает нас теплом, которого так не хватает в потемках чувств. Опьяненные, восхищенно кружим рядом, не подозревая, что, скорее всего, этот свет, весь этот волшебный свет, то, что зовется любовью, не совсем то, что нам кажется, и даже, наверное, не для нас создана.

Свет, вспыхивающий в душе, нечто придуманное высшим разумом, чтобы ему было удобней ориентироваться в кромешной нашей темноте. А мы толкаемся, деремся за что-то, чем по определению не можем обладать хотя бы в силу ограниченности разума и чувств. Мотыльки, да и только.

А победители, самые дерзкие, кидаются в пропасть этого божественного источника тепла и света. Сами надеются стать светом, обрести бессмертие. Но на деле просто гибнут в дурацком восторге от прикосновения к случайно зажженному Господом огню любви, а это лишь фонарь – маяк мира совершенных существ с более развитыми чувствами, и все это мы видим, но не можем осознать, потому как – за гранью понимания».

Мишка смотрел на расходящуюся гогочущую бурно жестикулирующую публику и едва не плакал от огорчения. Брат, с которым не виделись долгих четыре года, на встречу не пришел. Мало ли, бывает, может, что-то срочное? Всякое случается. Обидно, что адреса брата у Мишки не было. Связь была лишь через письма Ганны ему и Сергея – матери.

Едва договорились, две недели ждал встречи, и вот… снова безликое «до востребования». Ищи теперь старшего Маруту по всей столице. И ведь мог попасть на представление, сидеть рядом с очаровательной Полиной, смеяться, слушать ее глубокий чувственный голос. И вот все это не сбывшееся маленькое счастье оказалось принесенным в жертву. И чему? Увы, пустому ожиданию.

– А вы все ждете? Какой вы… упорный, – сердце Мишки екнуло, он обернулся, так и есть: за спиной стояла Полина, улыбающаяся чуть ли не во все тридцать два жемчужных зуба. Чуть поодаль откровенно ржал Зубов, невинно пытающийся взять под локоток Владу и тут же ретировавшийся под ее гневным взглядом.

– Все. Сдаюсь. Не пришел. Наверное, что-то случилось, – Мишка пожал плечами, чувствуя неловкость от явного внимания девушки.

– Бывает, – в глазах Полины сверкнули азартные искорки. – Константин вызвался нас проводить. А вы?

– Ну, мне кажется, что двухчасовое ожидание – это за гранью разумного, поэтому Михаил присоединится к нам! – тоном, не терпящим возражений, заявила Влада. Она быстро подошла к сидящему на железном ограждении Мишке и решительно протянула ему узкую ладонь. – Хватит ждать! Вставайте! Уходим!

Опешив от ее напористости, Мишка смущенно кивнул головой и, не обращая внимания на протянутую руку, суетливо вскочил, делая вид, что сметает с брюк несуществующую пыль.

– Барышни, в благодарность за этот прекрасный вечер, отныне и впоследствии, вы находитесь под моей защитой! – вполне серьезно заявил Зубенко, сделав при этом такую грозную мину, что девушки прыснули со смеху.

– А что такое? Что я не так сказал?! – вспыхнул Костя, сжимая маленькие кулачки и едва не подпрыгивая, как обычно.

– Все нормально, – успокоил вспетушившегося товарища Мишка. – Там клоун высунулся за твоей спиной. Вот барышни и … – Мишка незаметно подмигнул Полине, как бы приглашая подыграть в щепетильном вопросе Костиного самолюбия. Полина едва заметно кивнула.

– Точно? – подозрительно спросил Зубенко.

– Точно! Клоун! – трагически заявила Полина.

Но тут уже не выдержал Мишка и неприлично громко заржал. Барышни охотно поддержали. Мишка почувствовал, как на глазах истончается и тает невидимая стена осторожности между ним и забавными незнакомками, и через прорехи в ней появляются робкие лучики доверия и взаимной симпатии.

Лишь Костя, не понимая, что происходит, то бледнел, то краснел. При этом он суетился и причитал, как пятилетний ребенок: «Чо такое? Чо вы все ржете? Дураки, что ли? Да ну вас!» – чем довел компанию почти до смеховой истерики.

* * *

Станислав сидел за столом, сколоченным грубо, но на века, каким-то добросовестным латышом, смотрел на пляшущий огонек керосиновой лампы, полностью растворяясь в прихотливой игре пламени, наслаждаясь случайным провалом в то бездумное состояние, когда ты являешься лишь кусочком мира, одним из предметов деревенской хаты, не более. Но и не менее.

Именно в такие моменты испохабленная внешней жестокостью душа убегает куда-то зализывать раны, оставляя подсознание наедине с самим собой, в счастливом младенческом неведении.

Сознание растворялось в огне, а где-то там, на окраинах восприятия, суетилась у печи пухленькая Вера – женщина с наивным лицом подростка.

Персональная сестра милосердия, ангел-хранитель, пожалуй, единственный в этом мире человек, любящий его просто за то, что он есть, со всеми его хорошими и дрянными сторонами. Одна на всем свете душа, понимающая, что все хорошее и плохое в Булатове смешалось в монолитный сложный характер так, что, если попытаться отделить одно от другого, то душа его не выдержит – истечет кровью.

Почти как тело, тогда, в шестнадцатом году. Когда все доктора сказали «брось, пустое, с сепсисом не живут».

Лишь Вера, полностью оправдывая имя, данное родителями, не слушала никого, все суетилась у крутившегося в бреду полутрупа. Просто меняла пропитавшиеся потом повязки, засовывала пальцами порошки прямо в бессмысленно раззявленный рот «не жильца». Выходила! Назло всем – судьбе, докторам, смерти!

Странное дело, когда воин пришел в себя, она чуть ли не начала ревновать его к себе самому, лежавшему без сознания.

Как так? Еще недавно она решала, когда попить, когда обтереть влажной тряпкой, когда подсунуть железную утку. Ей было не в тягость. Сложнее стало, когда бедолага, не обращая внимания на расходящиеся швы, жестко отводил ее руку и, играя желваками от боли, чуть ли не испепеляя ее взглядом, шипел «С-сам!». А потом смирилась. Как смиряется мать с самостоятельностью выросшего сына.

Сама виновата: не заметила, как все ее личное пространство сузилось до одного яркого, как пламя, мужчины. Когда осознала, испугалась сразу, а потом подумала: «Значит, Богу так угодно, чтобы я была его тенью». На том и успокоилась. Лишь одного не учла, без Булата жизнь становится серой и совсем неинтересной. Потому и пробила лбом все преграды, насмешки и неприятие любимого, возмущение начальства, косые взгляды подруг. Ведь это все мелочи по сравнению со счастьем быть хотя бы тенью любимого, которого ты выдернула из небытия, пусть немножко и придумала образ, но полюбила по-настоящему, навсегда.

Вера суетилась, стараясь не шуметь особо. Она чуяла внутренним женским чутьем: вся ее скопившаяся нежность и готовность пожертвовать собой ради него, единственного, любимого, не стоят в этот конкретный момент и ломаного гроша. Что она? Мошка, каким-то божественным чудом прилепившаяся к нему, временная спутница, обслуга. Заметит ли, если она вдруг исчезнет? Понятно, что нет у жестокого рубаки послабления не то что к близким – к себе.

Как вырасти росткам любви и привязанности на камне, в который превратила война его душу? А ведь молодой парень, почти ровесник. Что, если бы встретились в мирной жизни? Увы. Не было бы ничего. Слишком разные. Не обратил бы внимания на серую мышку. Перешагнул бы и не заметил. Грех роптать на судьбу. Пусть не любит, но привязан, чувствую. Не печалиться главное, ведь своей любви столько, что хватит утопнуть обоим.

Живем одним днем. Когда возвращается с похода по немецким тылам, исхудавший, злой, как черт, с этим волчьим взглядом, в котором тоска и боль… Вот – праздник: обмыть его, сбрить наголо отросшую обовшивевшую в разъезде шевелюру, перевязать и почистить от гноя старую открывшуюся рану. Прижаться всем телом к груди, чувствуя, как из мышц взведенного, будто стальная пружина, тела по капельке, нехотя, уходит напряжение, и во взгляде проявляется чуть человеческое вместо звериного.

Такая, видать, судьба у тебя, Верка: любить без ответа, без надежды на взаимность. Больно, что он принимает как должное. Пусть сложно, и в сердце нет-нет и закопошится раздавленная давным-давно гадюка девичьей гордости, но лучше так, чем никак. Любимый, не родной мой. Только бы рядом быть. Чего еще? Счастье и есть.

– Поешь?

Стас медленно, нехотя сфокусировал взгляд на сидящую перед ним Веру. «Простое русское лицо. Забавное, даже милое. Веснушки. Русые волосы, заплетенные в куцую косичку. Ничего примечательного, если бы не глаза – добрые, грустные. Посмотрит, и такое чувство, будто солнце пощекочет лучами. Почему она рядом? Или мой ангел-хранитель устал от бестелесности и воплотился таким вот слегка неуклюжим образом?»

– Вера, зачем ты здесь? Грязь, кровь, страдания, смерть – не твое это. Зачем?

Вера тихо улыбнулась, пошевелила пухлыми губками, пытаясь облечь в слова, всколыхнувшиеся в душе неудобным вопросом.

– Вряд ли поймешь. Очень женская история.

– Я понятливый. Расскажи. Мне понять нужно. Знаешь, такое чувство, что я тебя тяну за собой. В ад этот. Я пропащий, зря ты со мной. И…

– Знаю, что не любишь. Только мне все равно. Я ведь замужем была. И все у меня было, как у всех. Муж, ребенок. Девочка. Беленькая такая, волосы, как одуванчик, пушок – казалось, дунь, и полетят волосики по ветру. Машенька. Муж старше. Солидный человек. Богатый. Родители долго уговаривали: «Твой шанс. Не вечно в девках ходить». А что я? Семнадцать лет. Мозгов, как у курицы. Повенчались. Мучилась с ним. Не любила. Ревновал, как черт. К дворнику, к извозчикам, к брату своему. Ему все равно было, кто на меня посмотрел. Бил нещадно, а потом пьяный лез. Заводило это его, что ли? Перегар вечный. Жирное тело. Мерзко. Повеситься думала, только как? Спасибо, вера в Бога удержала.

А через год Машеньку родила. И будто свет появился в темноте. Появился смысл в жизни. Главное. То, ради чего стоит. Можно стало терпеть. Понимаешь? Ради нее!

Он ввалится, куражится надо мной, лупит чем ни попадя, а я будто не здесь: о Машеньке думаю. Чтоб не проснулось мое солнышко там, за стенкой. Терплю. Реву да губы в кровь кусаю, но в душе светло, потому что есть ради кого жить. И дальше терпела б. Не в тягость. Доченька смешная такая. Смех, как колокольчики. Она хохочет, а я словно душ приняла. Грязь смыта. И я снова чистая. Вот…

В тот вечер злополучный очень пьяный приполз. Не смог даже избить меня как следует. Прямо в прихожей и уснул. Если б знать… Убежала б с Машенькой прямо по морозу в чем мать родила.

Только я думала, что уснул. Вскочила от выстрела. Стоит. Глаза пустые, как две дыры в черепе. Ружье дымится. Чувствую больно, рукой двигать не могу. Кровь. А он смотрит на меня, будто не узнает, и так тихо-тихо: «Черт! Черт!» – и ружьем тычет в меня, будто я призрак какой. Я Машеньку хвать, а она …кровь, липкая такая. Обмякла. Теплая еще. А у меня мысли дурацкие, как же я кровь с волосков ее смывать буду?

Дальше не помню. Очнулась, смотрю ружье это проклятое у меня в руках. Приклад разлетелся. Этот – на полу. Вместо головы – месиво какое-то. Вот…

Потом почти год в дурдоме. Током меня били. Суд. Оправдали. Но Машеньки, ангела моего, нет. Три годика ей теперь всегда.

Вера закрыла глаза, поджала губы, словно сглотнула что-то горькое, вздохнула и почти безжизненно продолжила: «Не переживай. Это не ад. Я в нем была. Там хуже. Наоборот, с тобой – хоть какое-то подобие жизни. Люблю тебя. Поешь, пожалуйста. Старалась ведь».

Булат покарябал ложкой по дну глиняной миски. Есть не хотелось. Умом понимал, что надо бы обнять эту запутавшуюся в страданиях птаху, сказать что-то нежное успокаивающее. Только вот сердце подсказывало, что не стоит этого делать. Ложная надежда на взаимность – худшая из отрав. Не заслужила чистая душа двуличия и очередного разочарования, пусть будет так, как есть.

Внезапно бухнула входная дверь, вбежал запыхавшийся бледный солдатик Войцех. Парнишка выпучил глаза, попытался что-то сказать, но не получилось. Прервавшееся от быстрого бега дыхание не давало ему вымолвить слово. Боец согнулся, держась за правый бок, и лишь хватал воздух, пытаясь отдышаться. Стас дернулся было построить наглеца, ввалившегося без всякого предупреждения, но быстро сообразил: что-то произошло.

– Выдохни! А теперь вдохни глубоко. Не спеши. Что?!!

– Там… там… Вашбродие! Конь! Серко ваш! Слышу… бьется, хрипит! Зашел, а там!

Стас сам не понял, как взвилось послушное тело над столом. Он не выбежал, выпрыгнул в дверь. Побежал изо всей мочи, не разбирая дороги, напролом через хилый частокол забора, лишь чертыхнулся, споткнувшись о валявшуюся колоду.

Мельком проскользнула дурацкая мысль, что забыл надеть сапоги, да что там сапоги, бежал в одних подштанниках, не чуя под собой ног.

Из темного чрева сарая доносились тяжкие, почти человеческие вздохи. Скудный свет болтающейся под потолком «летучей мыши» освещал огромное животное, которое стонало и било копытами по дощатой перегородке в тщетных попытках поднять с устланного соломой пола свое могучее тело.

Такой растерянности Булат не ощущал давно. «Как же так? Серко, которого не брала вражеская пуля, друг, спасавший не раз и не два от таких передряг, в которые и поверить сложно. Конь только по виду, а на деле – преданный друг, лишь по недоразумению природы живущий в теле животного».

Стас присел на корточки. Серко доверчиво, словно ребенок, уткнулся мягкими теплыми губами в ладонь ротмистра и замер, постепенно успокаиваясь. Булат гладил друга по жесткой гриве, смотрел на самолично заплетенные косички, сделанные коню по последней гусарской моде, и через силу, заставляя себя, разглядывал сочащиеся свежей кровью раны на ногах Серко. Сердце выстукивало в висках робкое: «А вдруг не так все страшно? Царапины?». А холодный рассудок уже выносил приговор: сухожилия перерезаны, ходить не сможет никогда. Почуяв беду, приняв ее, простившись с надеждой, Станислав едва сдерживался, чтобы не заплакать. Он склонился над чутко повернувшимся ухом, зарылся носом в гриву Серко, вдохнул терпкий запах лошадиного пота, невольно сжал холку так, что конь недовольно всхрапнул.

– Тише, тише, Серко. Ну что ж ты, дружок? Как же так? Как же мы с тобой? А?

– Это ж какой падлой надо быть? Конь-то в чем виноват? – тихо, будто боясь помешать общению друзей, прошептал прибежавший следом Войцех.

Стас вздохнул. Еще чуть погладил шею коня жесткой огрубевшей от сабельных мозолей ладонью, тщательно, по-отечески вытер лившиеся из глаз Серко слезы и спросил безжизненно:

– Оружие есть?

– А? Мне, что ль? Ну! Это самое – маузер.

Булат молча протянул широко раскрытую ладонь за спину, властно, не задумываясь о возможности отказа.

– Эт самое… может, не надо? К доктору конскому надо бы вначале? А? Командир?

– Дай. И выйди.

Булат, не в силах попрощаться с другом навсегда, все гладил коня. Серко успокоился, все поняв, фыркнул совсем по-жеребячьи, тяжело вздохнул и закрыл глаза.

Войцех вышел из сарая. Присел на валявшуюся у стены дровину, покачал головой расстроенно, полез за пазуху и, достав замусоленный кисет, огорченно охая, начал варганить самокрутку.

Сухой пистолетный выстрел прозвучал так не под руку, что боец, дернувшись, выронил почти готовую «козью ножку» прямо в черную грязь.

– От, мать его чтоб! Эх, сука-жизнь! – сплюнул расстроенно Войцех.

Белый, как мел, Булат вялой походкой вышел из сарая. Словно не веря, посмотрел на свою руку с намертво зажатым в ней маузером, попробовал разжать ладонь, но ничего не получилось. Ротмистр, почти не удивившись, разжал намертво впившееся в оружие пальцы послушной левой рукой. Отдав пистолет бойцу, глухо, будто не живой, прохрипел:

– Яму выроешь. Два на два. Похоронить надо.

Войцех только кивнул, чувствуя, что любые слова сейчас будут лишними.

Сгорбленный, как будто придавленный тяжеленным небом к земле, Стас медленно брел, ничего не видя, наугад, загребая босыми ногами равнодушную, привычную ко всему, землю.

### Глава вторая. Бес. (1942)

Самолет тарахтел так, что даже при желании поговорить с группой, отдать последние перед прыжком напутствия и распоряжения, у Сергея не получилось бы. Да и о чем разговаривать? Все переговорено давно, еще в штабе на учебном полигоне под Тулой.

Группа пять человек. Все асы разведки. Не в чинах, но работяги. У взрывника мелковатого Михея финская за спиной, и в немецком тылу пошалить успел, хоть и сам этнический немец. Балакает совсем как немчура, споро. А с чего бы нет? Дойче – язык-то родной. В школе – русский, дома – немецкий. Повезло. У лысого, как колено Смыка вообще – Испания, Халхин-Гол, Финляндия. Снайпер от бога, в копеечную монету с пятисот метров положить «пуля в пулю» для него не проблема. А радистка Клавдия, по виду дурочка, но дело свое знает, детдомовская, резкая на слова и поступки, то, что надо, в общем. Гена-генацвале, коротконогий коренастый грузин с фигурой борца. Мутноватый тип, но, говорят, любого часового снимает за секунду рояльной струной, без шума и пыли. Да и у Сергея за плечами столько, что вспомнить страшно, а забыть невозможно. Поэтому старшим и назначили.

Задача сложная и простая одновременно: наладить взаимодействие разрозненных партизанских групп в Полоцком регионе. Легко сказать, конечно. А попробуй ты объедини в боеспособную группировку сбившихся в стаи голодных дезертиров, евреев, прячущихся в лесах от гестапо, просто лихих, жадных до наживы бандюков, грабящих и немцев, и своих – кого сподручней. С этими генерал сказал не церемониться, уничтожать, и вся недолга. Но, опять же, на их стороне и численность, и знание местности – против немереного диверсантского опыта. Не известно еще, кто кого, надо пожевать, посмотреть, понюхать.

На потолке заморгала красная лампочка, и выпускающий деловито, одним движением, открыл узкую самолетную дверь. Заложило уши, в салон вихрем ворвался морозный воздух. Сергей напрягся, понимая, что вот оно «время Ч». Автоматически пощупал, хорошо ли законтрована кобура с увесистым ТТ, подмигнул Клавдии, которая, в отличие от других бойцов, слегка побелела и поджала тонкие губы. По отмашке выпускающего встал первым, сгибаясь, чтобы не дай Бог не зацепить чего лямками парашюта, подошел к темной ревущей бездне, поставил носок валенка на угол, попытался всмотреться в беснующуюся темноту, но, почувствовав хлопок по плечу, оттолкнулся и выбросил тело в морозное жерло визжащей пустоты.

Ночное небо огромными мягкими ладонями схватило и начало вращать, намереваясь вытрясти душу из человечка, возомнившего себя птицей. Сергей сжался в тугой комок и сосредоточенно начал считать: пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три… Рука что есть силы дернула висящую на левом плече железку. Кольцо! Купол! Хлопок! Раскрылся купол, и наступила завораживающая тишина.

«Ну, вот и порядок. Почти дома. Подумаешь, небо. Не страшно. А от поездов до сих пор ежики по спине гуляют. Когда это было? В семнадцатом, что ли? Точно. Черт, как же я ненавижу поезда!»

* * *

Солнце полосовало лучами по черной туше паровоза. Клубы пара, словно белоснежные облака, проносились мимо открытых окон, и Сергею представлялось, что каким-то чудом, задворками через помойку и скотный двор он прокрался в рай, да не один, а с любимой.

Чем не Эдем? Облака, пьянящий ветер, убаюкивающее, мерное покачивание вагона, Мира, уткнувшаяся в книгу. Радость, круто замешанная на осознании того, что все питерские неприятности, долги и проблемы уезжают все дальше и дальше, сморщиваются, стираются до полупрозрачности, растворяются в мелькающем пейзаже. Даже горечь от не сложившейся встречи с братом под этот мерный перестук перестала ворочаться камнем в душе, заснула, перегруженная новыми впечатлениями, точь-в-точь, как младенец на теплой груди матери.

«Что толку страдать о вчерашнем, когда у самого впереди неясность и туман? Можно раскаиваться в чем угодно, только далеко ли уедешь на таком дешевом топливе? Зачем переживания тому, кто не знает, какой вызов подкинет судьба в ближайшие несколько часов? Все это слабость, а слабые гибнут первыми. Главное сейчас, что я здесь, со своей женщиной. Не дать бы ей пропасть в той огненной пропасти, в которую тащит нас паровозом, а там… посмотрим».

Сергей курил, щель в окне услужливо высасывала дым папиросы, и с каждой минутой росла поселившаяся в его сердце безмятежность, накрывая приснувшие звериные инстинкты пушистым одеялом неги и беспечности.

Проводник в черном кителе с двумя рядами надраенных пуговиц с трудом протискивался сквозь толпу пассажиров, расположившихся прямо на своих кулях в узком проходе. Сергей от нечего делать попытался угадать, кто эти люди, куда и зачем едут.

Вон старуха с перевязанной головой, закрывшая глаза, с безвольно повисшими желтушными руками. Измучила ее болезнь. Наверное, ездила к столичному светиле доктору. И толку? Близкая смерть иссушила ее кожу, выпила блеск в глазах, поселилась даже в скрюченных пальцах. Странное дело, наступает момент, когда ложь по отношению к самому себе и жестокой реальности мобилизует резервы организма, не дает кануть в небытие с миром.

Сергей с симпатией глянул на еле дышавшую полупокойницу. Правильно. Пока есть малейшая возможность, надо карабкаться. Кремень.

Не то, что вон тот купчина, то и дело трогающий за пазухой что-то увесистое, завернутое в платок, вытирающий пот с огромного лба и подозрительно оглядывающийся. Ткни такого волыной под увесистое брюхо, гаркни в ухо не важно что, главное, громко, тут же обоссытся и отдаст прямо в руки заботливо укутанные в платок наторгованные, выдуренные у покупателей хрусты. Еще и в глаза заглядывать будет в поисках одобрения.

Или вот странная парочка. Одеты, как рабочие, одинаковые картузы и синие выходные косоворотки. А руки чистые, под ногтями ни следа въевшейся грязи, и взгляды отсутствующие. «Работяги» явно не хотят привлекать к себе внимание. Воры, что ли? Похоже. Чего удивительного? Времена тяжкие, все как-то выживают. Прокормиться по-честному становится все трудней. Зато возможности… Когда еще такое будет? Может, и никогда.

Нюхом фартового чуял Марута, что в нынешних мутных водах можно выловить такую рыбину, о которой и не мечталось раньше. Главное, не упустить шанс, схватить удачу за ноздри и потихонечку, ласково так, завести в какую-нибудь тихую гавань и доить до скончания века. Чтоб и себе, и внукам хватило вволю. Деньжищи куда хочешь довезут. Хоть в Швейцарию. Говорят, там озера, как на Браславщине, и к чужому богатству терпимо относятся. Чем не мечта? Да это цель, хорошая цель.

С Мирой бы туда, подальше от товарищей-упырей, от проевшей плешь партийной идеологии, придуманной для искренне заблуждающихся темных дурачков, таких, как Яшка Цейтлин, тьфу, не к ночи будет помянут, «товарищ Гвоздев».

Таких товарищей на помойке суки доедают. Указы он теперь раздает. «Выйдешь на связь с доктором Беськовым, надежный человек, мы с ним с каторги бежали. Наш земляк, все тропки знает, поможет просочиться в прифронтовую зону. Скажешь от меня, выделит сумму из партийной кассы на всякие непредвиденные, подкупить там кого, листовки напечатать. Найти его просто. Спросишь у любого из нашего старого окружения про Беса, он сам и нарисуется. Без него ни одна делюга в наших с тобой краях нынче не делается, везде его доля. Вот что значит ум и хватка. Ну, и школа у нас с ним была хорошая: крови не боится. Свидитесь, поклон передавай. Напомнишь еще, что надо в центр тоже выделять. Ну, так… в разговоре».

Вагонные колеса выбивали нехитрый ритм, в этом перестуке Сергею почти явственно слышалось «куда, куда?», «туда-туда», рельсы же почему-то отзывались напевным «быть беде, быть беде».

Нехитрая мелодия обволакивала рассудок, убаюкивала. Наверное, поэтому резкий визг зажатых тормозами колес больно полоснул ножом по нервам. Инстинкты мгновенно заставили тело сжаться наподобие пружины, готовой выстрелить, ответить быстро и жестко на любую угрозу.

Рука чудом ухватилась за угол убегающей перегородки. Сергей держался изо всех сил, ощущая, как напряглись, грозясь порваться, связки, а на ногах повисло что-то тяжелое – казалось, весом с полтонны. Чудом удержался на ногах. Задремавшие пассажиры, будто в кошмарном сне, медленно-медленно кулями посыпались с верхних полок.

Поезд застонал, как могучее подраненное животное, дернулся пару раз и тут же подчинился чьей-то чужой воле, встал намертво и заголосил трубно жутким стоном паровозного гудка в темное вечернее небо.

Еще не осознав, в чем дело, заматерились проснувшиеся, застонали прижатые и ушибленные, а Сергей уже перепрыгивал через людские завалы туда, в отсек, где была Мира. Не соображая, не думая, быстрыми движениями раскидал торбы и чемоданы, еще кого-то стонущего, и вот она – в глазах испуг, но не более.

Выдохнул облегченно – вроде цела, прижал любимую к груди, давая понять, что все в порядке, что нет в этом мире такой напасти, от которой он бы ее не защитил. Гладил по русым волосам, яростно приговаривая, пытаясь успокоить ее, себя: «Все в порядке. Слышишь?! Нормально. Все будет хорошо!»

Вдруг все замерло. Люди, до этого стонавшие и ругающиеся, затихли, будто почуяв надвигающуюся бурю. Повисшую тягостную паузу разорвали сухие щелчки выстрелов откуда-то снаружи. Звякнуло стекло. Больная старуха, сидевшая у самого окна, ойкнула, из ее рта фонтаном брызнула алая кровь, мгновенно окрасив вагонное стекло, за которым мелькали силуэты вооруженных всадников. Она прижала ладонь к желтой сморщенной шее и вдруг басовито захрипела. Доселе безучастный взгляд ее стал сумасшедшим. Предсмертный хрип перешел в бульканье. Пальцы, все еще сжимающие горло, разжались, через мгновение глаза закатились, и старуха превратилась в обмякшую, дергающуюся в предсмертных конвульсиях куклу.

– А-а-а! – заблажил чей-то истерический бабий голос. – А-А-А-А-А!!! – верещал на одной пронзительной ноте, пока не захлебнулся в мягком характерном шлепке, как будто кто-то уронил на каменный пол увесистую отбивную. Сергею этот звук был знаком, судя по всему, кричащую бабу ударили кулаком в лицо, очень резко и сильно.

Марута выпустил из объятий Миру, глазами показывая, что беспокоиться не о чем, и осторожно высунул голову в проем купе. Увиденная картина не радовала. У самого тамбура стоял один из «работяг». Он недовольно морщил худое, посеченное оспой лицо и дул на разбитые костяшки пальцев.

– С-сука! Еще кто-то, мля, раззявит рот, церемониться никто не будет! Завалю падлу к чертям собачьим! – в подтверждение своих слов Рябой выхватил из-под пиджака наган и пальнул в потолок.

Двери тамбура открылись, и появился второй бандит с точно таким же наганом, как у подельника.

– Миха, чо? – поинтересовался он. – А? Понято. Порядок. Работаем.

Рябой обвел рыбьими глазами притихших пассажиров, брезгливо переступил через окровавленный труп старухи и со стальными интонациями в голосе заявил:

– Граждане пассажиры! Это ограбление! Прошу сдать деньги, золото, драгоценности и оружие! По-хорошему. Предупреждаю! Наказание, мля, для особо строптивых – смерть! А для особо хитрых – тоже! Погнали!

Рябой выдернул в проход пухлого купчину и быстрым движением дернул его за шиворот.

– Давай-давай, не жмись, дядя!

Губы дородного предпринимателя задрожали, он попытался что-то сказать, но получилось невнятное «м-е-е-е». Едва не плача, он извлек из недр штанов пухлое портмоне и под указующим взглядом Рябого бросил прямо в холщовый мешок, предусмотрительно подставленный вторым «работягой». Рябой, покачав головой, оскалился:

– Все?

Купец виновато улыбнулся и развел руками:

– Так точно-с!

– Ай-я-я-й. Врать не хорошо. И главное – опасно, – недобро осклабился бандит. – Я ж предупреждал, что будет с особо хитрожопыми. Звиняй, дядя.

Абсолютно буднично, как будто отгоняя надоедливую муху, Рябой бахнул из нагана прямо в лоб купчине.

На лбу хитрована образовалась дырочка с ровными краями. Секунду назад еще живой человек медленно и удивленно открыл рот – и уже мешком тяжело обвалился на пол.

В воздухе повисла мертвая тишина, лишь снаружи вагона глухо доносились чьи-то крики, топот и визги, перемежающиеся редкими выстрелами.

Рябой, ловко обшарив тело, извлек из-под рубахи купца туго завернутый в носовой платок сверток. Затем обвел злым взглядом застывших в ужасе пассажиров, сплюнул и процедил сквозь редкие прокуренные зубы:

– Кому-то нужно особое приглашение? Дамы! Снимаем цацки-пецки! Господа, расстаемся с хрустами, портсигарами и котлами! Не надо меня нервировать…

Публика засуетилась. Сергей, поджав губы, наблюдал, как женщины трясущимися от страха руками пытаются достать из ушей сережки, а мужики, пряча глаза и огорченно покряхтывая, опорожняют карманы.

Мира потянулась было к маленьким бриллиантовым гвоздикам в ушах, сверкнувшим из-под локонов, но Сергей так на нее посмотрел, что она отдернула ладошки, как будто блестящие искорки камней обожгли пальцы.

Грабитель заглянул в купе. Бесцеремонно уставился на Миру и сладострастно улыбнулся, поцокав языком.

– Тебе, краля, особое приглашение надо? Твоя? – ствол нагана качнулся в сторону Сергея.

– Моя, – нарочито будничным тоном ответил Марута.

– Ладная шлюшка, – недобро зыркнул Рябой. – С самого Питера на нее пялюсь. Мы с ней покувыркаемся? Ты ж, думается, не против? – Рябой одной рукой уткнул наган в голову Сергею, а второй поманил Миру. – Идем! Побазарим за твои висюльки. Будешь добрая, оставлю тебе. На память. Гы-гы.

Мира вспыхнула:

– Лучше сдохнуть, чем с такой падалью…

– Ох! Что не так, подруга? Я ж с уважением. На пять минут делов-то… – с плохо скрываемой угрозой просипел бандюк, и Сергей услышал, как возле его уха взводится курок. Осторожно подняв руки, Сергей плаксивым тоном насмерть перепуганного человека прохрипел:

– Мира, иди, пожалуйста. Сходи с… господином. Ничего страшного…

Глаза Миры наполнились слезами, чего-чего, а подобной слабости от Маруты она не ожидала.

– Иди! – жестко повторил Сергей, но при этом ободряюще улыбнулся и слегка подмигнул Мире.

– Как скажешь, любимый, – женщина резко встала и гордо вздернула подбородок.

– От это разговор! – взбодрился Рябой. – Приятно иметь дело! Понятливый фраерок. Жить хоцца? Понимаю! Не ссы, не смылится твоя краля. Верну, мля, лучше, чем была! Гы-гы. Мамзель! Прошу пани до тамбура!

Рябой отвел наган и небрежным жестом предложил Мире выйти. Смерив насильника презрительным взглядом, она протиснулась между ним и Марутой. Рябой вожделенно посмотрел ей вслед.

– От это понимаю корма! – в предвкушении забавы, забыв об осторожности, бандит засунул наган за поясной ремень, собираясь последовать за подавленной жертвой.

Сергей, в доли секунды уловивший момент, быстро выпрямился и обхватил сзади двумя руками шею Рябого. Безжалостно, отработанным движением дернул резко влево-вверх.

Сломанные позвонки неприятно хрустнули, и голова негодяя повисла, болтаясь на шее, словно болванка, подвешенная на толстом канате.

Мертвый Рябой еще по инерции сучил ногами, а Сергей уже прятал ставшее тряпичным тело под нижнюю полку.

Наблюдавшие страшную картину попутчики так и остались сидеть с открытыми от увиденного ртами. Сергей мило улыбнулся и прошептал, делая вид, что сам не ожидал от себя такого:

– Все в порядке, господа. Не волнуйтесь. Бывает.

В купе вернулась покрасневшая, возмущенная Мира. Смерив Сергея испепеляющим взглядом, произнесла язвительно:

– Не ожидала от тебя! Куда делся этот урод?

– Здесь он. Устал, бедолага. Перевозбудился, ну и прилег отдохнуть, – Сергей безмятежно зевнул, кивнул вниз, в сторону торчащих из-под вываленного багажа сапог «работяги», и вдруг, подняв к потолку дуло изъятого у Рябого нагана, выстрелил.

Мира опешила и, плохо скрывая охвативший ее ужас, сдавленно прошептала:

– Марута! Что творишь? Там же еще один…

– Угу, – спокойно произнес Сергей.

Через пару секунд в проеме нарисовалась одутловатая рожа второго бандита.

– Миха, чо?

– Ничо, – процедил Сергей и без лишних эмоций всадил пулю в лоб любопытствующему вымогателю.

Оцепеневшие от ужаса пассажиры начали приходить в себя. Они недоуменно поглядывали друг на друга в надежде, что найдется тот, кто объяснит, как быть теперь. Еще пару минут назад все было с большего, но понятно. Ну, грабители. Ну, банда. Это нынче не редкость. Времена такие. Не повезло – отдал все? Ну, главное, жив! Как говорится, были бы кости, мясо нарастет. А что сейчас? Грабители убиты. И что за это будет? Как поведут себя их товарищи, суетящиеся пока у повозок с награбленным добром?

Сергей, почувствовав охватившую попутчиков растерянность, спокойно, будто малым детям, начал им объяснять:

– Граждане, не беспокойтесь! Никто вас не тронет. Если что, валите все на меня. Но будем надеяться, ничего особо страшного не случится. Время работает на нас, – Сергей брезгливо кивнул на мертвого грабителя. – Сейчас я просто спрячу эту падаль. На все вопросы отвечайте просто «да, были тут, забрали деньги и золото, ушли». Всем понятно?

Люди дружно закивали головами. Только один худосочный мужичонка, по виду конторский служащий, нервно заикаясь, пропищал:

– Господа! Я на такое не подписывался! Господа! А если раскроется? Нас! Неповинных людей… за выходку вот этого! А если расстреляют? Нет! У меня дети! Я под это не подписывался! Нет!

Сергей молча подошел к нему, пристально посмотрел в побелевшие от страха и переживаний глазки, широко улыбнулся и вдруг залепил ему оплеуху. Хлопнул по щеке смачно, так, что голова мужичонки впечаталась в дерматиновую обивку стены.

– Главное, без паники. Я доходчиво объяснил? – Сергей сделал вид, что собирается еще раз ударить. «Конторщик» закрылся руками.

– Как скажете! Я просто! Был не прав! Извиняюсь! Как вам будет угодно!

В тамбуре тяжело затопали. Заскрипели открываемые двери. Кто-то явно большой и неуклюжий пробасил:

– Миха! Васек! Застряли там, или что? Через пять минут отчаливаем, – пассажиры испуганно вжались в сиденья. Голос немного стал тише, видно, бандит с кем-то советовался: – херня там вроде. Ничего не слышно. И братья не отзываются.

– Свалили уже, – беззаботно прошептал собеседник.

– Может, и так. Пошли, проверим для порядку.

Сергей встал в проходе, спрятав руку с наганом за спину, в полной готовности прихватить с собой на тот свет еще парочку разбойников.

Двери заскрипели, в вагон зашел перемотанный пулеметными лентами огромный, похожий на медведя человек. Бандит, бегло зыркнув в сторону трупов старухи и купца, уставился на Сергея и качнул в его сторону дулом трехлинейки, казавшейся совсем игрушечной в его огромных лапищах.

– Ты чего встал? Борзый, что ли?

Сергей, быстро перебравший в мозгу тысячи ответов, сделав глуповатое лицо, ответил:

– Марута я. Напарник Михи. Кореша мы. Он позвал на делюгу.

– Какой такой Марута? Не, не припомню. А куда братишки подевались?

– Так они…

Не успел Сергей договорить, как «конторщик», потирая начинающую опухать щеку, заполошно заверещал, захлебываясь от собственной смелости:

– Этот! Он! Убил их! Ваших товарищей! Господа! Мы не виноваты! Зачем страдать из-за одной паршивой овцы! Все честно отдали! И деньги. И золотые вещи. А этот… Вот с ним разбирайтесь!

Марута замер, понимая, что на этот раз по-легкому не проскочило.

Время вдруг стало вязким и тягучим, зависло, заморозив ощущения на одной звенящей от напряжения паузе. Громадный медведеподобный мужик в проходе и замершие в ужасе пассажиры, и даже вагон – все превратилось в одну мертвую, застывшую декорацию.

Сергей смотрел, как глаза «медведя» наливаются кровью, как дуло винтовки неотвратимо поднимается, выцеливая место где-то на уровне груди. Марута с сожалением осознал, что не успевает выдернуть спасительный наган: не хватает жалкой доли секунды, которая решает, кому из них двоих остаться в живых, а кому свалиться, превратившись в бесполезную кучу мяса и костей.

Неожиданно из-за спины здоровяка кто-то беззаботно произнес:

– Тит, остынь. Мой кореш это.

Мужичина удивленно замер и, не отводя от Сергея винтовку, растерянно ответил:

– Серьезно? А чего он братьев завалил?

– Их дела. Видать, было за что. Так, Марута?

Из-за спины Тита юрко выпрыгнул ладно скроенный смуглый паренек лет двадцати пяти. Мягким движением опустил оружие напарника и улыбнулся опешившему от такого поворота событий Сергею одними глазами, в которых сверкали до боли знакомые озорные проблески.

– Здорово! Братюня! Вот так встреча! Скажешь, не признал? Деревня! А кто тебя, дурня, в карты шпилить учил? Ну?! Припоминай!

Сердце Сергея снова начало биться, будто мокрая жаба отпустила его из мерзких холодных лап. Пружина мира разжалась, запуская ход событий в привычный жизненный ритм.

– Ромка? Цыганенок?! Братка, не представляешь, как я рад!

«Медведь» озадаченно почесал затылок, на секунду задумался и изрек тоном, не терпящим возражений:

– Цыган, это самое. Дружба дружбой, а корешей наших твой знакомец ухайдакал! Я б его тут шлепнул, но из уважения к тебе давай его к Бесу отведем. У атамана голова большая, пусть он решит, как быть по понятиям.

Сергей поежился, увидев, как по лицу старого приятеля, надувшего его в Браславе в три карты, черт упомнит, в каком году, пробежала легкая тень. Было понятно, что Цыган быстро что-то соображает и, судя по его недовольной гримасе, то, что надумал, не слишком радует. Изображая безмятежность, Ромка тряхнул залихватски закрученным чубом, сплюнул и фальшиво-бодро проговорил:

– Говно вопрос, Тит. Твоя правда. Бес разберется, – Цыган развел руками, как бы говоря Сергею «извини, браток, вот такая несложуха получается». – Ну, чо, Марута? Не ссы, главное, все будет пучком. Лично за тебя зуб дам атаману. Авось кривая вывезет. Пошли?

Сергей покорно кивнул головой, соглашаясь, и медленно побрел к выходу, с трудом протиснувшись между перегородкой и дородным Титом. Не оглядывался специально, а в душе молил Бога, чтобы стукач «конторщик» не вспомнил о Мире. Походя так взглянул на языкастого, чтобы у того сомнений не осталось – еще одно слово, и ты труп. Мужичонка, почуяв опасность, покраснел и демонстративно отвернул вихрастую голову к окну.

В спину дышал Тит, «подбадривая» трехлинейкой Сергея, который слегка расслабился: слава Богу, пронесло, все в порядке, главное, с Мирой ничего не случится. Вот он, выход на откос дорожного полотна. Сойти, уводя опасность от любимой женщины, а дальше как карта ляжет. И вдруг именно в этот момент неожиданным ударом в спину прозвенел не терпящий возражений голос любимой:

– Эй! Господа, бандиты! Постойте! Я с ним. Мы вместе ехали. Вместе и выйдем.

* * *

«Конь – огонь. Высокий, стройный. Умные влажные глаза, длинные ноги, стать, все при нем. Одно слово – ахалтекинец. Послушный каждому движению, ласковый, как кот. Но не лежала душа к нему. Жалкое подобие моего Серко. Машина для передвижения, не более. Или очерствел настолько, что не могу привязаться к кому-то, кого можно потерять безвозвратно? Наверное. Не конь виноват. Сам стал другим».

В легкой досаде на себя за то, что поддался самокопанию, Стас слегка пришпорил жеребца. Тот всхрапнул удивленно и перешел с шага на рысь. Булату даже пришлось натянуть поводья, удерживая излишнее рвение послушного животного. Ротмистр почти физически ощутил, как привстали в стременах бойцы особого отряда. «Что не так? С чего командир прибавил ходу?»

«Правильно. Две недели по немецким тылам дают о себе знать. Тут на каждый шорох за наган хвататься будешь. Нерасторопные и задумчивые остались там, под наспех сколоченными березовыми крестами. Странное дело. Разъезд стал не то чтоб привычным делом, а событием, которое ждешь. Навроде синематографа, только жестче, ярче, острее по впечатлениям. Сам не заметил, как втянулся. Служба без войны – тоска смертная. В ней одно испытание – терпение. И все понятно, терпилка выросла до небес. А в разъезде – другое дело. Кровь не бежит, скачет по жилам! И воздух другого вкуса, каждое мгновение становится ценностью, ведь одному Господу известно, на кого сегодня укажет его карающая длань. Смерть заслужили все. Кого ни поскреби в отряде, каждый грешник и душегуб, но фортуна – странная девица. В месиве осколков от немецкой гаубицы, когда деревья ложатся рядом с тобой, как скошенные, кому-то – хоть бы царапина. А бывает и так, что матерый боец, а, поди ж ты, на ровном месте – покойник.

Как Леха Дедов, например. Вот тебе и георгиевский кавалер, казак-пластун, мастер отличной рубки, зубы съевший на военном деле, одних «языков» перетаскавший из вражеских окопов вагон и маленькую тележку. Ни штык не брали, ни пуля, ни снаряд. Целехонький с четырнадцатого года.

Чего, спрашивается, дурачился, показывая молодняку чудеса вольтижировки? Никто и не понял, как это можно? Ну, упал с лошади. И на старуху бывает проруха. Но сломать шею? Насмерть… Не в бою. Как так?!

Скучно было без драки, вот и погнался за ощущениями. Да… Кто-то скажет, дурак и погиб по-дурацки, а я по себе чую: когда смерть тебя обходит, начинаешь сам ее искать, даже там, где ее быть не должно.

Что ни говори, душу война перекроила на свой лад: самый сладкий запах – дым от пороха, самый сладкий сон – под обстрелом чужой артиллерии, самое счастье, когда ты выжил нечаянно, вопреки всему, а враг твой, вот он – у ног, пускает кровавые пузыри с синих губ. Какая мирная жизнь после этого? Спиться и забыться только. Тот, кто попробовал свежую кровь, сдохнет, а падаль жрать не будет. Нет и не будет таким, как мы, покалеченным войной душам, покоя и пристанища. Для тех, кого война переехала, есть лишь две дороги. Не повезет – сума, тюрьма, приютная койка, а там и канава под забором. Повезет, прилепишься к светлому сердцу, такому доброму, что твоя грязь – тьфу, пылинка – будет на его чистоте. Бывают женщины, сам не заметишь, как отмякнешь с ней рядом. И там, под углями, вот оно, прорастет, зашевелится что-то новое, живое! Есть такие. Должны быть. Да хоть Вера, например. Дожить бы. С ней и скука мирная не заест. Поймет, поможет. Чего загадывать? Будет время. А там кто знает? С такой общее пепелище отстраивать только в радость».

За раздумьями время летит незаметно. В долгих переходах наработалось у Стаса умение нырять от тягостной действительности в глубь своего сознания, анализируя, сопоставляя себя прошлого с собою нынешним. Так и не заметил, как впереди замаячили огоньки деревеньки с расквартированным родным полком.

Мельком отметил странный взгляд, которым его окинул курносый рязанский мужик, стоящий в карауле возле ловко сколоченного из сухих олешин шлагбаума. Какой-то нездоровый интерес: смесь любопытства, жалости и брезгливости. Мужик смотрел на Стаса, как смотрят на собаку, которую ненароком переехал локомобиль.

«Видно, хреновые мои дела, – подумал ротмистр. – Что ж за неприятности нарисовались?»

– Чего смотришь, боец? Не узнаешь?

– Никак нет! Вашбродие! – вытянулся во фрунт старый солдат. – Узнал-с! С возвращеньицем!

– И на том спасибо. Что нового? – попробовал прокачать его Булат.

Неожиданно солдат поник головой и, пряча глаза долу, совершенно по-детски соврал:

– Дак, обныкновенно, – и, пожевав желтый ус уголком рта, расстроено добавил. – Я то чо? Короче, вашбродие, узнаете. Это самое. Вот.

Из-за короткого разговора движение конной колонны застопорилось. Уставшие в недельных боях и перемещениях люди возмущались, мечтая скорее добраться до сносного ночлега.

– Эй! Ну, ё-мое!

– Что за дела? Пропускай, дурень деревенский!

– Эй, пехота! Пусти – пожрать охота!

– Не задерживай, крыса тыловая!

Стас едва заметно кивнул караульному, благодаря за намек на нерадостные новости, пришпорил скакуна и бодро загарцевал по дороге, всем видом давая понять бойцам, что он в порядке и никакие дурные мысли не пролезли украдкой в душу.

Вояки не любят новостей, потому что за всяким новым следует тяжкий труд, ночные бдения, «болотные марши», а чуть погодя предсказуемые кровь, смерть, потери.

Вести хороши из дому, и то не все. Что хуже, читать письмо о том, что жена не справляется с хозяйством, а жить стало голодно? Меньше знаешь – спокойней спишь.

Отчаяние от того, что не в силах помочь родным, сгубило не одну лихую голову, лишив рассудка и бросив в самое пекло, туда, где выжить помогут только расчет и осторожность.

Радуются солдатики серым конвертам искренне, а вскрывать не спешат. Черт его знает, что там под казенной оберткой? Мало ли какая бяка приключилась? Случается, что после первых приятных строк, как ждут не дождутся любимого, родненького с фронта, нет-нет да и вылезет гадючье «не хотели тебе писать, но уж лучше мы, чем кто еще…»

Потому поживший, пообтертый окопной житухой вояка не торопится узнать новое, не дергает почтальона и распоряжения начальства предпочитает узнавать не с вечера, а поутру, чтоб переночевать спокойно с мыслями о том, что завтра будет пусть плохо, но всяк не хуже, чем теперь.

Страх. Не тот, что в атаке, вздергивающий мышцы и вспенивающий кровь, а дробный, тягучий, скользкий и холодный, как гадюка, притаившаяся под подушкой. Именно его ощутил Стас, когда увидел темные окна избы, где квартировала Вера. Что такое? Заболела? В лазарете задержали нежданные дела? Хоть бы так. Надеялся, а внутри уже вовсю бухал набат, который никогда не подводил: беда, брат. Беда. Худо дело.

Сколько раз то ли демон, то ли Ангел Хранитель просыпался именно в тот момент, когда все катилось в тартарары, за минуту до того, как падали изрешеченные подлой пулеметной очередью друзья, и мир скручивался в такую рогожку, после которой не быть ему прежним никогда.

Спешился. Не стал привязывать гнедого. Подошел к низкой грубо сколоченной двери и замер, не решаясь войти. Вздрогнул, как от выстрела в спину, когда сзади донеслось вкрадчивое:

– Вашбродие. Батька Булат. Спирт. Спирт принес вот. Такое дело…

Недоумевая от фамильярного обращения, обернулся и окинул тяжелым взглядом притихшего, оробевшего от собственной наглости Войцеха.

– Спирт, говоришь? Думаешь, надо?

– Надо, вашбродие! Душу подлечить… И вообще. Не сам, ребята послали. Сходи, говорят, к ротмистру, худо ему, наверное. Всякое такое бывает. Война.

Захолонуло в груди, а к горлу подкатила противная тошнота. Стас понял, что вот оно, непоправимое, тут – на пороге. Ухватиться бы за мгновение, когда ничего не знаешь, а лучше – откатить время на день назад, когда все еще с большего было хорошо. Ротмистра качнуло слегка, он выдохнул и обвалился, сел на крыльцо. Пошарив в нагрудном кармане, извлек на свет божий серебряный портсигар с дарственной надписью «От сослуживцев в честь совместного спасения в битве под Гумбиннене», открыл, да так и замер, задумчиво рассматривая ровненькие ряды тонких папиросок.

– Что с Верой? Не тяни жилы. Рассказывай.

– Ой. Так вам не доложили? Как же так?! Ексель-моксель! Как же? Чего я? Я ж думал, вы знаете… Подставили, суки!

– Говори! – вскипев, гаркнул Стас.

– Такое дело. Вы в разъезд, а на другой день, да, точно, на другой, эта история и завертелась.

– Смерти своей хочешь?! С Верой что?!

– Так второй день. Как схоронили. Там. С краю кладбища. Лежит.

Подтверждение нехорошим предчувствиям было получено, но облегчения не принесло. Стас свесил голову на грудь и закрыл лицо обветренными опухшими ладонями, пытаясь как-то уместить в себе нежданно свалившееся горе.

Войцех, сопереживая, хотел погладить командира по спине, но, так и не решившись, отдернул руку и протянул ротмистру зеленоватую бутыль с жидкостью. Стас отхлебнул, не поморщился, отрешенно и сухо просипел:

– Рассказывай.

– Так получилось, что не взяли вы, вашбродие, меня на новое задание по причине моей хворобы. Чирьи проклятые, что им пусто было. Ну, я, это самое, кажное утро, как Вера Петровна наказала, заходил в лазарет, чтоб оне поменяли мне повязку и вскрыли, чего там выпучилось новое. Спасу нет, право слово. Боли такие, что света божьего не вижу, что нарвало – болит, что заживает – чешется. К чему это я? Ага. Только вы уехали, на следующий день захожу, а на медсестре нашей лица нет. Но, дело женское, может, скучать изволят по вашему бродию… Одним словом, не обратил внимания. Тем паче, что когда свои болячки одолевают, до чужих переживаний человек становится глух и неотзывчив. Но все одно отметил про себя, что сестричка наша сегодня «не ах» и что-сь сурьезное ейное сердчишко гложет. Во-о-от…

По ночи ворочался, спать нет никакой возможности, ни на животе, ни на спине, везде эта сыпь, зараза. Как ни повернись, зудит, зараза. В таком разваленном состоянии и вышел во двор поссать, как водится, и перекурить физическое страдание свое. Одну высмолил, там другую, вроде спать хочется, а знаю, что опять, как ни повернись, облегчения нету. Сижу, перекуриваю это дело, как слышу тихонько так «а-а-а… а-а-а-а». Вроде как ребеночек плачет, вашбродие, истинный крест. Из суседнего дома звук, отсель, где мы с вами сейчас сидим, значится. Заинтересовало меня такое событие, что я даже про свою чесотку думать забыл.

Етить-матить! Кто ж там плачет в ночи? Откуда дитя? По любопытству своему не выдержал, заглянул в ваш двор. Гляжу, сестра милосердия Вера Петровна, значит, сидит на крыльце, прям совсем как вы сейчас, и воет-воет… тоненько так, как дитенок, прям слово. И плечики эти худенькие трясутся. Мелко так. Жалостливая картина, я вам скажу. Эт когда баба притворяется, то ее слезы что вода, зрелище глупое и совершенно бессмысленное. А тута… вижу, человек плачет по делу. Бяда с ним приключилась али горе, факт.

Ну, я не будь робок, нарисовался из ночи. Думаю, бабу супокоить надо бы, и по ходу дела мазь про мои чирьи поспрошать. Ну, раз так совпало. Вот.

«Уважаемая наша, Вера Петровна, – говорю. – Прошу прощения, что подслушал ваши личные рыдания, но не убивайтесь уж так, потому смею вам заявить, что все пройдеть прахом и слеза наши и радости, ибо это даже в священном писании так сказано».

А она пуще прежнего… Вот, думаю, незадача на мою голову. Мало мне проблем телесного плана, так на тебе, приходится лезть в чужую душу, которая, как известно, потемки.

Долго ли, коротко. Разговорились. А беда у бабы, кривить душой не стану, приключилася знатная. Прошу прощения, вашбродие, может, слишком подробно? Есть грех, язык мой – враг мой.

– Говори. Не рви душу.

– Ну, добро. Оказалось, прошлой ночью постучался к ней полковничий выкормыш, который адъютант, Алешенька. Открой, мол, раненый я. Не сообразила, дурочка, какие такие могут быть раны при штабе? Разве что перо себе глаз засунет задремавши. Но вы ж знаете Веру Петровну лучше меня. Святой человек. Ей помочь кому, что воды в жару напиться, за счастье было… Всполошилася, открывает, а тот – пьяный, с бутылью шампани под мышкой: «Мадам, прошу излечить раны душевные. Сохну по вам, мочи нет, дозвольте объясниться». Вера Петровна – женщина строгая, не будь дура, казала ему на выход: «вы пьяны, и все такое, проспитесь и забудем этот случай». Но скотина есть скотина, хоть ты его в форму обряди и аксельбанты навесь. Включил, крысеныш, аллюр «три креста», попробовал нахрапом, значит. Ну и схлопотал по дворянской наглой роже. Что там дальше между ними было, не знаю. Постыдилася наша Вера Петровна такое рассказывать, но, судя по печали ейной, ничего хорошего. Только хвастался сучонок по пьяни, что получил он от Веры Петровны полную капитуляцию. Слух такой быстро по полчку расползся.

Сестричка же мне сказала, что крышу у барина ветром сдуло. Был человек, а стал зверь.

При этих своих словах опять заплакала так, что и мне о болячках своих забылось, а душу так прямо всю схолонуло! Как я, говорит, после такого срама в глаза Станиславу Ивановичу смотреть буду?

А я так сказал: «Смотри честно! Нету в том твоей вины! Пусть офицерик зенки свои паршивые прячет! Всем ребятам расскажу. После таких дел шальную пулю прямо в постели схлопочет! Правда подонку должна быть! И отмщение!»

Задрожала, голубка, всем телом. Молчи! Не хочу, что б через меня кому зло было! Сама открыла, сама и виновата. Вот.

А на следующий день… Буравкин пошел подальше погадить в березняке. Глядь, а наша Вера возле березки стоит, головка так набок склонена, белая вся, как снег. Он не понял, подслеповат малость, чего такое? Присмотрелся, говорит, а ножки-то ейные до земли сантиметров десять не достают… Вот как над собой решила, дуреха… Душу свою вечную в самое пекло, – голос Войцеха предательски задрожал, он выдернул бутыль из побелевших рук Стаса, опрокинул узкое горлышко в рот, глотнул, закашлялся, захрипел и неожиданно для самого себя от души разрыдался, причитая совсем по-бабьи, не стесняясь полившихся ручьем слез.

– Как же так, а, батька Булат?! Почему! Где правда на свете? Это ж ангел был в нашем навозе! Она ж косо ни на кого не посмотрела… Эх, сука-жизнь!

Зашумела прихлынувшая к вискам кровь. Стас смотрел, как сгущается пространство перед глазами, закручиваясь в лихие спирали. В ушах звенело, а внутри, словно по чьей-то незримой команде, вспучивался огромный черный нарыв. Он начал расти, пожирая все доброе, превращая волю, сердце, память в один гнойный очаг боли. Булат с ужасом вглядывался в бездну, разверзшуюся в душе, остатками рассудка понимая, что все: случилось, он умер. Не воскреснет прежний Стась Вашкевич: не он, а Булат выкупался в огне, закаляясь и располагаясь по праву сильного в завоеванном месте. Война поглотила прошлый характер, кристаллизовала его замысловатыми стальными узорами. И этот новый жилец не понравился спрятавшемуся в тень прежнему Стасу. Был он сейчас жесток, расчетлив и яростен, как зверь, которого загнали в угол.

…Вдруг перед глазами вспыхнуло. Световое пятно закрутилось в черный смерч, и он потащил, потянул куда-то вверх, накачивая силой ненависти каждую клеточку вспенивающегося яростью мозга. Стас так и не понял, как оказался в расположении штаба. Мелькнула картинка: сверкнувшее лезвие шашки отражается в огромных, расширившихся от испуга зрачках адъютанта Алешеньки. Взмах! И… Вот он плавно, словно нехотя, медленно разваливается пополам. Ползут, вываливаясь наружу, змеиные клубки сизых кишок, а часть разрубленной головы, задорно улыбается, высунув раздвоившийся вдруг влажный язык. Черная кровь, пульсируя, взрывается липким фонтаном, забрызгивая дощатый потолок. Облегчение… Прекрасное зрелище! Стас вдруг с ужасом понял, что этот новый, поселившийся в нем, хочет жрать плоть врага, жаждет вываляться в его слизи и дерьме и орать в исступлении небесам: «Ты этого хотел?! Ты меня сотворил?! Вот он я! Я!!! Я тут решаю!»

… – Чего молчишь, Булат? Мы, люди забитые, понятно, не такое проглатывали от ихнего брата. Но ты?! Батька, неужто и ты попустишь падле? Шашка чего на боку болтается? Неужто для красоты? Идем! Забьем нелюдя! Чем могу, подмогу!

Неимоверным усилием Стас стряхнул нахлынувшее наваждение, скрутил, сжал до невозможности, подавил проснувшегося дьявола, загоняя того в места прежней лежки. Каким-то чудом воспрял из небытия не то что бы прежним, но все же собой. Демон скрутился клубком и уснул до «лучших» времен.

– Знаешь, братка, как немец своим расчетом такие горячие головы, как у тебя, на колья нанизывает?

Часто такое случается, глядишь, колючки три ряда, пулеметные гнезда, рвы с водой – все говорит, не суйся туда, ищи место попроще, как к неприятелю подобраться. Да… Начинаешь нюхать, чего, как, откуда бы. Разведка докладывает: все пучком, в самом тылу – овражек, неприметный, весь кустом оброс, самое то, чтобы проникнуть.

– Знамо дело, не в голом поле, – все укрытие. Тудой и надобно, ночной порой желательно.

– Вот! Сколько таких умных по таким овражкам уютным полегло, что и не сосчитать. Немцы не дурнее нас, из такого и надобно исходить. Не знают они, что в обороне такая вот прореха? Знают, лучше тебя знают. И ждут не дождутся, что б ты через лаз этот укромный людей повел. А задача стоит, ее выполнять надо… Вот и лезут лихие головы на мины, да на пулеметные расчеты, что замаскированы аккурат под теми же укромными кустами. Умный командир быстро такое смекает, опыт есть у него, часто кровавый. И в ловушку, какая она б заманчивая ни была, сам не полезет и другим отсоветует. Лучше уж под световыми ракетами три ряда проволоки резать, чем напрямую в подготовленное пекло лезть. Смекаешь?

– Ну. Так аккуратно, если что б никто не увидал. Прихлопнули гаденыша – и в воду?

– Спасибо. Но нет. Кое-кто только и ждет чего-то такого. Прямо в овраге. Надо ему, чтоб ротмистр Булатов рассудок потерял. Нет, не дождется. Всему свое время, не будем спешить, брат Войцех. Месть – такое блюдо, чем холодней, тем слаще. Говорят, ты в солдатском комитете состоишь?

– При чем тут? Брехня все это. За такие дела – трибунал. Не правда ваша. Откуда такое?

– Слухи, мать их… Сведи меня с ребятами. Дело есть.

– Серьезное?

– Как обычно. Или голова в кустах, или грудь в крестах.

– Ну, раз так, поспрошаю. Выпьем?

– Нет.

* * *

Долго ехали, часа три, не меньше. Обоз с награбленным еле тянулся, петляя по узким, поросшим еловником, полузабытым лесным дорожкам. Приваленный хабаром Сергей, всю дорогу пытался ослабить узел, намертво стянувший запястья, но тщетно. Лежащая рядом Мира отрешенно смотрела в небо. Казалось, что ее никак не касаются и это неожиданное пленение, и поездка в логово хозяина разгульной банды.

Очень тихо, чтобы не злить маячащих рядом хмурых всадников, Сергей со всей злостью вынужденного бессилия отчитывал Миру:

– Какого эфиопа? Зачем ты поперлась? Видела же, увожу! Сам бы справился с этими гавриками, а теперь? Что прикажешь делать?

– Марута, ты в самом деле такой дурак, каким хочешь казаться?

– Не понял. Серьезно считаешь себя правой?

– Вспоминай. На кого надо выйти в этих твоих богом забытых едренях? У кого касса? Кто организует нам переход на линию фронта? А?

– При чем тут это? Сейчас задницу спасать надо, а я не могу придумать, как!

– Так я тебе напомню. Доктор Беськов – контакт. Вспоминай, с кем твой Яшка, то есть товарищ Гвоздев, с каторги бежал.

– Да хоть с чертом на метле! Не о том думаешь!

– О том! Доктор Беськов, по партийной кличке Бес. К кому нас везут твои новые друзья?

– Хм… мало ли бесов в округе.

– Человек с криминальными связами, с большими средствами (откуда, спрашивается?) по имени Бес стерпит, чтобы какой-то урка в этих местах порочил его честную кличку? Вряд ли. Если только этот бандит и наш доктор не одно и то же лицо. Или морда, как тебе будет угодно.

– Фигасе, заявочка…

Сергей задумался, поворочался слегка, чем вызвал суровый взгляд трущегося рядом с телегой всадника. Мужик с длинными русыми усами нахмурился и показал плетеную нагайку: тут шалить не надо.

– Дядька, – подобострастно улыбнулся Сергей, – подскажи, а долго ли еще до доктора Беськова ехать? До ветру охота, мочи нет!

– А не твое собачье дело, сынку. Дуй в штаны, коли приперло. Приедем до него, тогда и узнаешь. Совет тебе дам, хлебало свое любопытное прикрой. Не ровен час, перепояшу, плакать будешь.

– Воля ваша, дядька, – притворно вздохнул Марута и перекинулся с Мирой удивленным взглядом.

* * *

Рубашка сзади не топорщится? Пятен нет? Можно каплю твоей кёльнской воды?

Мишка от удивления чуть не подавился надкушенным яблоком.

– Зубенко, тебя какая муха укусила? Ты ж брюки не гладишь из принципа, по какому поводу марафет?

– Много вопросов! Как говорил Гёте, во многих знаниях лежит много горя.

– Печали, Костя, печали! Ветхий завет, какой Гете?

– Значит, он слизал с Ветхого! – Зубенко привстал на цыпочки, чтобы его мелкая фигурка влезла в овал зеркальной дверцы шкафа. – Много будешь знать, скоро состаришься. – Костя пригладил ладошкой набриаллиантиненный чуб. Красавчик! – Ну же!? Не слышу восхищения.

– Похож на полового в хорошем заведении, – равнодушно заметил Мишка и вновь уткнулся в раскрытую книгу.

– Что?! На кого? Это ты мне?! Сам обезьяна! Съел?! – Зубенко вытаращил глазки, сжал кулачки и пошел красными пятнами.

– Был не прав. Ты на свете всех милее, всех румяней и белее, – за год совместного проживания Мишка навострился в зародыше гасить истерики ранимого товарища.

– Серьезно?

– А то!

– Ну, ладно… Смотри, если подтруниваешь, то я бью два раза…

– Второй раз – по крышке гроба. Все в курсе.

– Лады. Прощаю. Кстати, ты тоже приглашен. Так и быть, могу взять тебя с собой.

– Мне статью в «Нашу ниву» через день сдавать. Так что извини, Адонис, не буду затмевать твою природную красоту своим присутствием.

– Хозяин-барин! Влада огорчится, конечно, но это никак не повлияет на наше с Полиной романтическое свидание.

Мишка с силой захлопнул толстый том «Истории словесности».

– Чего? С кем свидание? Прыщ! И ты молчал?! Это Полина пригласила? Нас обоих? – Мишка вскочил с софы и забегал по комнате. – Где утюг?! У меня рубаха не свежая! И с чего такая уверенность про «наше с Полиной»? А Влада? Тоже очаровательная девушка!

– Вполне! Сплошное обаяние, природная мощь и красота. Но не чета моей Полине.

– Вот фиг ты угадал!

– Дурачок. Ты ничего не понимаешь в женщинах. Влада уже зависла на тебе, и всех нас это устраивает. Уж, прости, но прекрасная Полина – бутон, который судьбой предназначено сорвать твоему покорному слуге.

– Зубенко, тебе никто не говорил, что ты злобный, ничтожный карлик? Батон тебе в рот, а не Полину!

Костя вздернулся, словно невидимый кучер перепоясал его кнутом через спину. Побелевшее лицо в мгновение ока перекосилось, от мирного расположения духа не осталось и следа.

– Повтори…

– Извини, Костя, погорячился. Просто я хотел сказать, что ты злобный прыщ с наполеоновским комплексом. И не видать тебе Полины, как собственного микроскопического зада!

– Ладно. Вот как, значит … Убью суку!

Словно разъяренный бык, Костя бросился к товарищу, хаотично размахивая кулачками. Так как приблизиться к длиннорукому Мишке не особо удалось, Зубенко ничего не оставалось, как молотить воздух, яростно брызгая слюной.

– Урою козла! Дай подойти!

– Уроешь. Успокойся, ты ж не хочешь идти на свидание с разбитым носом. Полина не оценит…

– Я тебе сам череп раскрою! Чья Полина?! Давай разберемся!

– Пока что ничья. Так устроит?

– Нет, не устроит! Чем тебе Влада не нравится?

– Не нравится ничем. Давай так. Определимся на месте. Если Полина расположена к такому красавчику, как ты, Костя, то, видит Бог, я не встану на пути вашего счастья.

– Серьезно? – мигом остыл Зубенко. Мысль о том, что кто-то может соперничать с ним в привлекательности, никогда не закрадывалась в его вихрастую голову. – Ладно. Ты уже проиграл! Извинись, и я прощу.

– Прости. А кёльнская вода? Тут же было полбутылки? Где?

– Тут! – Костя с гордостью ткнул на влажные от одеколона волосы.

– Понятно. Ладно, твоего аромата для нас двоих будет более чем достаточно.

* * *

Шевелятся, манят к себе в глубину зеленовато-серые мягкие водоросли. Полоски света змеятся по пушистому растительному ковру. Где-то там, на границе света и тени, мечутся странные силуэты, прячась от любопытного взгляда. Рыбы? Нечисть? Или, переливаясь радугой, сам водяной царь выпучил яблоки глаз, вглядываясь, что за нежданный гость? Сам уйдет, или оставить его тут? Нести службу с другими неприкаянными душами.

Странная смесь впечатлений: чуждая, враждебная красота, убаюкивающий, дарящий покой страх. В глубине озера Обстерно ты не зевака, скорее, вор, которому на короткий миг удалось взглянуть на дом подлинных хозяев этого мира. Задержись хоть на одно мгновение, позволь очарованию спокойствия заманить тебя чуть дальше, вниз – все, не жилец. Защекочут русалки, утомят холодной лаской, выпьют кровь, да и бросят посреди колышущихся в воде лохматых холмов.

Дзынь… дзынь…Что за звук? Зачем он? Так не хочется выныривать на поверхность из теплой, как погожий летний денек, глубины.

Дзынь!

Сергей не проснулся, нет, скорее, пришел в себя. Сном это наваждение назвать было сложно. Вспомнилось бабушкино слово «навь». Есть явь – то, что реальное, где живем, а есть обратная сторона – мир теней и духов, призрачный, но от того не менее настоящий. Говорила бабка Клавдия, что злой ведун при помощи трав или слов, ему подвластных, может навести на душу христианскую тень обратного мира. Так и сказала, коль человек соприкоснулся с миром духов, то вернется не весь, часть его души так и будет маяться там, где свет не свет, а тьма не тьма.

Пошевелил языком. Подметка, а не язык, сухой, жесткий. В голове звенят сотни мелких колокольчиков, и боль от этого звона такая, что хочется выть. Попробовал обхватить башку руками, ан нет, связаны. Резлепил стопудовые веки, попытался осмотреться, но картинка плыла. По запаху – вроде подвал. Сырость, гниль и еще что-то знакомое.

Кровь?!

Ч-черт, попили водички. Уж больно любезен был старый бандит. С чего б ему предлагать пленникам? Нет. Не из жалости. Подтравил, скот. Точно, Мира сразу же откинулась, а сам покарабкался сознанием чуть дольше, но тоже сдался. Теперь вот здесь. В подвале самого Беса, как следует понимать. Неплохое начало. Неплохое начало конца.

Дзынь!

Кто-то серый и бесшумный суетился за спиной. Увидеть его не получалось, лишь волосами на затылке ощущалось легкое движение, тень перекладывала с места на место что-то металлическое.

– М-м-м-м-М-М-М-М!!!

Господи, Мира! Ее голос… Страшно бедняжке. Как же? Как же я так?! Пусть бы один вляпался, ее зачем? Надо было настоять, обмануть, убедить… Но это Мира, убить можно, переубедить – никогда.

Тень за спиной быстро-быстро задышала. В воздухе ощутимо повис ужас, в желудке у Сергея похолодело. Он внезапно осознал, что сейчас случится что-то страшное, непоправимое, такое, что будет приходить кошмарными снами всю оставшуюся жизнь. Еле двигая деревянным языком, он просипел, не узнавая собственный голос:

– Эй! Ты! Слышишь меня, Бес?!

Что-то опять звякнуло. Сергей представил, как Тень насторожилась.

– Хм…

– Слышишь, значит, ссученыш. Это хорошо! Мы ж по делу к тебе, доктор! По делам приехали, в гости. Так коллег по партии не встречают… А, Беськов? Нехорошо!

Тень опять чем-то звякнула, по ее разочарованному вздоху Сергей понял, что попал пальцем в небо.

Почти бесшумно, мягко, словно кот, охотящийся на мышей, Бес подкрался к самому затылку Маруты и, почти касаясь холодными губами уха, зашептал невыразительно:

– Добро пожаловать, гости дорогие. Кха-кха-кха, – говорил Бес безжизненно, почти без интонаций, словно механическая кукла.

Вашкевич, не подавая виду, что слегка струхнул, нарочито бодро затараторил, как когда-то учила банда уличных шулеров: «Главное, заговорить зубы, перегрузить мозги лоха информацией, чтобы взять контроль над ним, чтобы не он, а ты двигал тему! Смекаешь? Лепи языком что на ум придет, чем больше дури, тем лучше. Как из пулемета, без остановки, качай! Глядишь, какое-нибудь из словечек и заденет больную струнку. А она у каждого имеется. Спроси у цыганок, они с таких фокусов веками кормятся».

– Здоровочтомывстретились! Товарищ Гвоздев, которому ты на каторге задолжал, так и сказал: обязательно найти Беса, который окажет всемерное содействие, обогреетприютит, даст денег, переправитчерезлиниюфронта…

– Кха-кха-кха. Яшка, что ли? Вот идиот. Вон оно что. Говори.

Тень мягко всплыла из-за спины, и перед Сергеем возник человечек лет сорока, небольшого роста с поразительно квадратным лицом (ему б Щелкунчика играть) и аккуратно прилизанной плешью на остроконечной макушке. На тонкой переносице покоилось чеховское пенсне, а под ним двумя бусинами блестели глазки, заставившие даже такого тертого калача, как Сергей, поежиться от омерзения. Во взгляде Беса было не больше эмоций, чем во взгляде гадюки. За синими радужками глаз притаился холод – холод безумия.

Сергей мгновенно смекнул, нет, обычное заговаривание зубов с таким типом не прокатит, тут надо искать нарыв в слизи, что у этой твари заменила душу. Надо качать, искать его, а потом давить! Давить на больное нещадно, пока Бес не начнет захлебываться в фонтане переполняющего больной разум гноя.

– Что ж так? А, Бес? Вместо того, что б помыть, причесать, спать положить, привязал вот к стулу. Шалишь, брат?

– Ага, шалю. Немножко. С твоей подружкой поиграюсь. Потом с тобой. Вы смешные.

– С Мирой, что ли? А где она? Неправильно как-то. Я тут, она там.

– Да. Неправильно. Смотри. Так будет веселее развлекаться. Всем, – с неожиданной для щуплой фигуры силой Бес одним движением развернул стул с Сергеем на сто восемьдесят градусов.

Зрелище, открывшееся Сергею, заставило сердце подпрыгнуть до самой глотки, по телу побежали полчища холодных мурашек, а лоб покрылся холодной испариной.

Обнаженная Мира лежала на железном хирургическом столе, видимо, давно, так как ее запястья, привязанные к каркасу, посинели и отекли, а щеки опухли и раздулись от огромного тряпичного кляпа.

– М-м-м-м… – задергала конечностями женщина. Бес часто-часто, по-птичьи, похлопал веками. Ноздри его расширились, он шумно втянул воздух, будто пробуя на вкус сгустившийся в нем запах ужаса. Тонкие губы доктора растянулись в некоем подобии улыбки, и он, точно пародируя интонации Миры, промычал в ответ:

– М-м-м-м…

Сергей подумал, что положение голой беззащитной Миры пугает его не так, как разложенные у изголовья стола хирургические инструменты, недвусмысленно намекающие о планах сумасшедшего.

Чтобы как-то отвлечь начавшего заводиться Беса, Сергей снова затараторил.

– Операция? Что будем лечить? Давно ли практикуешь? А лицензия на врачевание в приватном порядке имеется? Эй, Бес, к тебе обращаюсь!

– Тсс. Не шуми. Ты же портишь все. Что? – Бес явно прислушивался к чему-то, слышному ему одному. В голосе доктора Марута уловил просительные интонации, потому заговорил громче и быстрее. Вот она тема! Теперь, только бы развить…

– Ты же слышал! Отпусти их! Тебе ж ясно сказали, Бес! Ты же не такой дурак, чтобы спорить?!

– Что? – доктор опять дернул головкой, но на этот раз в направлении Сергея. – Ты тоже? Слышишь?! Нет. Они не это сказали.

– Конечно, слышу! Только ты отвлекся. Дрянь! КАК ТЫ СМЕЕШЬ ОТВЛЕКАТЬСЯ, когда тебе говорят важные вещи?!

Бес замер, но уже через мгновение фальшиво запричитал:

– Я не хотел… я не хотел. Прости! Простите меня! Я буду очень внимательным! Я буду послушным мальчиком! Снова увлекся. Мне было так плохо…

– Развязывай давай!

Доктор сложил на груди ладони и начал заворачивать пальцы в замысловатые фигуры.

– Не-е-е-е-т… не-е-е-т… уговор… это мое! Добыча! Договаривались. Не-е-е-т!

Сергей, подавляя внутреннюю тошноту, вперился в бессмысленные глаза душевнобольного и, собрав в кулак остатки самообладания, попытался подавить волю безумца жесткими презрительными интонациями.

– Дрянь! Мерзкий мальчишка! Это не твоя добыча! Попробуй ослушаться и… Помнишь?! Вспоминай!

Лицо Беса вдруг превратилось в маску, разгладилось и стало совсем детским. Он приоткрыл рот и задышал часто-часто. Чувствовалось, что в его больном мозгу разворачиваются какие-то неприятные воспоминания.

Бес закатил глаза и вдруг начал крутиться вокруг собственной оси. Вращаясь все быстрее и быстрее, он дергался в конвульсиях и тонким мальчишеским голоском всхлипывал:

– Я большенебуду, я большенебуду, ябольшенебуду, ябооооольшеееенееебуууудуууааааааааа!!!!

Бес остановился и словно сомнамбула мягко переместился к лежащей Мире. Лицо доктора начало мелко-мелко подрагивать. Бес деловито осмотрел набор щипцов, сверл и скальпелей. Глаза Миры увлажнились, по щекам потекли слезы, тело ее задрожало и покрылось гусиной кожей.

Легким, несколько артистическим движением Бес перекинул в ладонь длинный ампутационный скальпель и опять замер в раздумьях. Сергей сглотнул слюну, орать было бесполезно, оставалось лишь уповать на везение и случай.

– М-м-м-м-м… – жалобно простонал Бес голосом Миры и одним, почти незаметным, взмахом чиркнул скальпелем по запястью жертвы. Сергей облегченно перевел дух, под железный стол с распятой на нем женщиной упала разрезанная надвое веревка. Но что-то в небесной канцелярии пошло не по плану. Облегчение и надежда тут же уступили место ужасу: на обрывки веревки начали капать бордовые капли крови.

– Бес! Дрянь! Не твоя! – Сергей даже не орал, почти визжал, захлебываясь словами.

Бес обернулся импульсивно, как дикое животное, в свете керосинки блеснуло пенсне, и Марута содрогнулся от силы нахлынувшего на него страха. Это был другой человек. Пустые глаза сделались разумными, но во взгляде не было ни капли человеческого, один лишь бешеный азарт и предвкушение любимой игры.

– Ням-ням, – доктор быстро облизнул губы.

– Сука! Умри, тварь! Это не твоя добыча! Сдохни! – Сергей выгнулся, мышцы свело судорогой от неимоверных усилий, но веревка, опутавшая его, лишь впилась тугими кольцами в тело.

Доктор захихикал, будто услышав непристойную шуточку, и отрицательно закачал головенкой, отчего стал похож на фарфорового китайского болванчика.

– Моя. Добыча. М-м-м-м…

Вдруг счастливое лицо Беса вытянулось от изумления, а через мгновение исказилось гримасой боли. Доктор схватился за горло, явно пытаясь ухватиться за что-то убегающее.

Сергей замер. Чувства его парализовало, ужасаться он уже не мог, словно какие-то предохранители перегорели в душе. Оставалось отрешенно наблюдать, как между холеными пальцами Беса проступают красные полоски, которые тут же сливаются в ручейки, расплывающиеся по белой манишке алыми пятнами, похожими на цветущие маки. Еще секунда, и сквозь туго прижатые ладони Беса кровь окрасила его физиономию в красный цвет. Бес покачнулся и растянул тонкие губы в некое подобие улыбки.

– Ням-ням! – Медленно, будто поваленное дерево, он рухнул лицом на цементный пол. Что-то хрустнуло с противным звуком, и доктор замер.

Мира полусидела на железном столе, смотрела на скальпель в своей кровоточащей руке и выла.

Сергей так и не понял, смеется она или рыдает.

### Глава третья. Близ есть, при дверех… (1937)

Такое простое желание: закрыть веки, на секунду, на мгновение. Нет. Нельзя. Все же боль от направленной прямо в глаза яркой лампы можно терпеть, в ней нет унижения. Душе не так больно, как от примитивных оплеух и пинков яловыми сапогами по почкам.

«За что? Все ж не последний автор. Столько искренних слов рождено для родной советской литературы, чуть ли не живой классик. Как так можно? Кому понадобилось растоптать все человеческое, свести работу ума до примитивного, животного – избежать позор от унизительных побоев.

Почти сутки одно и то же. Затекшие, стонущие от неподвижности мышцы; балансирование на краешке прикрученной к бетонному полу табуретки; удары при малейшем желании пошевелиться; робкие попытки спрятать слезящиеся глаза под набрякшими веками; очередные выверенные тычки остроносых сапог».

Михаил покачнулся и тут же, уже инстинктивно, вжал в плечи гудящую от побоев голову. Неясная тень человека (человека ли?) там, за ярким световым пятном, чиркнула спичкой и глубоко вздохнула, запахло дымом.

– Курите, Вашкевич? – Михаил даже удивился. Часов десять или больше тень просто молчала, скрипела изредка тоненьким перышком по бумаге, покуривала каждые полчаса, кряхтела, сморкалась, сопела, старательно выводя буковки, шелестела документами, но не разговаривала. Не хотела говорить. Поначалу Михаил попробовал «навести контакт», ляпнул что-то навроде «здравствуйте», но тут же, получил урок – хлесткие, по-мясницки отточенные пинки от маячившего сзади солдатика в фуражке с малиновым околышем. Уроков было много, все болезненные и унизительные. Экспериментальным путем выяснилось, что двигаться, моргать, шевелиться нельзя. Можно сидеть на остром ребре табуретки исключительно прямо, не пытаясь отвести взгляд от мерцающего карболитового «гуся» казенной лампы.

– Не бойтесь. Отвечайте. Можно.

– Да. Наверное, – Михаил едва сдержался, чтоб не дернуться: из болезненного светового пятна ловко выскочила маленькая, почти детская ладонь с аккуратно отполированными ногтями на гладких пальчиках, между которыми была зажата папироска.

Внутренне радуясь хоть какой-то смене обстановки, Михаил неловко взял набитую табаком гильзу, привычным движением смял кончик, сунул в рот, поморщился, разбитые высохшие губы саднили. Из-за лампы всплыла горящая спичка, пальчики поднесли колышущийся огонек к папиросе, и, чуть подождав, пока Михаил затянется, спичка затухла от резкого взмаха и растворилась в сполохах жаркого электрического света.

– Курите-курите, Михаил Иванович, когда еще придется… – голос человека с другой стороны света был странно знаком. Даже не голос, интонация. Было в ней что-то личное. Обида, что ли? Или затаенная вражда?

Михаил жадно затянулся, наслаждаясь не столько терпким привычным дымком, сколько сменой мучительной картинки.

«Вот оно, человеческое нутро. Минуту назад – страх, безнадега и отупение, и, поди ж ты, пару затяжек – и снова хочется жить. Господи, чего б я не отдал сейчас, чтобы это был просто сон. Проснуться, открыть глаза и сбросить с себя ночной кумар. Слава Богу, всего лишь кошмарный сон… Через пару дней Новый год. Тридцатый. Дожить бы…».

Невидимый человек нетерпеливо постучал по столу костяшками и, посчитав прелюдию законченной, начал вкрадчиво вещать:

– Следим за вашим творчеством. Изучаем. Мощные есть вещи. Серьезно. Весь этот ваш гуманизм, боль за судьбу маленького человека… трогает. Я не о себе. Там, наверху, так считают. Рады?

– Чему радоваться? Я ж здесь. В чем меня обвиняют?

– К этому придем. Поверьте, Михаил Иванович, ситуация более чем серьезная. Судьбоносная. Кха-кха, для всей нашей национальной, так сказать, литературы. Ну и для вас лично, увы. Так вот о творчестве. Есть мнение, что вам надобно более пристальное внимание уделять не самокопанию, а, например, прославлению успехов социалистического строя. Мы не настаиваем, конечно, но… Лирика она хороша для буржуазного общества. А у нас – передовые свершения. Люди труда. Руководители. Не дурачки, которых вы выписали в этой своей пьеске, а вожди. Мудрые. Дальновидные. Как считаете?

Михаил горько поморщился, надо же, там, в светящемся круге поселился знаток его творчества, людоед-литературовед. Вслух же выдавил, подыгрывая вкрадчивому тону:

– Считаю, все верно. Ошибался. Вы скажите, этот допрос из-за …моей оплошности в творчестве?

– Что вы! Допрос даже не начинался! А вот тот факт, что наша дружеская беседа состоялась, это да. Если смотреть вкупе, безусловно. Цепочка неверных шагов, и – оп-ля – вы на краю обрыва. Открою тайну. Внизу – бездна. Что касается нашего ведомства, мы за чистоту рядов, как по нам – падайте, не заметим. В общей, так сказать, яме, будете «один из». Но …наверху, увы, вас читали. И посчитали не безнадежным. Не врагом. Заблудшим. Это везение. Большая удача. Поверьте, знаю, о чем говорю.

– Понятно. Отпустите меня? Или…

– Отпустим-отпустим… Одна формальность. Малость. Подписать надо. Заявленьице. Прошу прощения, что казенным языком от вашего имени, вы ж у нас литератор. Не переживайте за стиль, для документооборота сойдет. Почитаете?

Ладошка ткнула в лицо Михаилу стопку стандартных листиков, испещренных аккуратным убористым почерком. Михаил попытался читать, но буковки расплывались, вместо текста перед глазами плясали витиеватые зайчики, как нити накаливания от злосчастной лампы. Следователь же елейно продолжал журчать, но теперь с легкой издевкой в голосе:

– Может, я какие-то фамилии упустил? Михаил Иванович, вы уж гляньте, пожалуйста, дорогой. Пустячок, список шпионов германской разведки, маскирующихся под белорусских поэтов и писателей. Одна незадача. Все – ваши друзья-приятели. Бывшие, естественно. Благодарим, что выводите этот гадюшник на чистую воду. Все верно. Так их, негодяев! Сепаратисты. Националисты. Отребье. Ни одного порядочного человека. Спасибо, как говорится, вам большое от органов за своевременный сигнал. Ах, да…Вот ручка. Прошу не сомневаться, наши информаторы известны только нам. Ну-с. Ваш автограф – и… Свобода! Вперед, как говорится, к новым творческим высотам!

Михаилу почудилось вдруг, как голос старика Еленского прошептал в самое ухо «… остаться человеком при любых обстоятельствах…».

Обидно, что вот он – последний день на земле, так неожиданно, не вовремя, на взлете. Все надежды, разочарования и планы вдруг скукожились, стали смешными и глупыми на фоне этой дохнувшей холодом предстоящей вечности небытия. Так, оказывается, сложно «остаться человеком». Михаил с сожалением утопающего, отпускающего спасительный круг, разжал пальцы, и бумажки мягко спланировали на стол.

– Подите… к черту…

Повисла жутковатая пауза, во время которой Вашкевич успел почувствовать себя маленькой песчинкой, проваливающейся в узкую горловину гигантских песочных часов. Каждая клеточка тела замерла, ощущая момент падения туда, вниз, к отцу, к пану Еленскому, к миллионам таких же, как он сам, душ, время существования которых тоже когда-то истекло.

– С-сука! Думаешь, мне не хочется раздробить каждую твою косточку?! Да у меня другой мечты нет, только чтоб ты, тварь, сейчас слизывала собственную блевотину с моих сапог!

Из-за светового ореола пулей вылетел неожиданно мелкий, обрюзгший от ночных бдений человечек, завопил кукольным голоском. Михаил автоматически сжался, предполагая, что это визжащее и брызгающее слюной существо сейчас толкнет табурет и теперь уже на пару с охранником будет выбивать из него то немногое человеческое, что еще теплилось в душе.

Но нет, почти карлик просто визжал, сверля ухо пронзительным дискантом:

– Думаешь, я не умею?! Еще как! Не таких, как ты, сволочь интеллигентская, переламывал! Если б не отмашка сверху… Ты, говно, умирал бы у меня каждый день! По чуть-чуть, по капле! Ты умолял бы меня о смерти, но нет… Я бы дождался, пока ты, бумагомаратель доморощенный, не сойдешь с ума. Подождал, пока от твоей поганой личности не осталось и следа! А животное, которым ты бы стал, не грех и прикопать в общей яме, полуживым… За все. За Полину. За все, что ты, паскуда, наделал!

Михаил едва не привстал от удивления. Так вот откуда знакомые интонации!

– Зубенко? Как же?!

– Для тебя, вша тюремная, я сейчас гражданин начальник! Подпись! Это я тебе в общих чертах обрисовал, не завидую, если придется узнать, КАК оно на самом деле будет!

* * *

– …Ты сидишь у камина и смотришь с тоскою,

Как печально дрова догорают,

И как яркое пламя то вспыхнет порою,

То бессильно опять угасает…

Костя сделал вид, что половчее перехватывает гриф гитары, на самом же деле попытался взглядом оценить эффект от свежевыученного романса.

Дядя, Степан Макарович Крылов, отрешенно жевал, погруженный в тяжкие начальственные думы председателя Витебского реввоенсовета. Полина и Влада кисло улыбались, делая вид, что им все нравится. Разгильдяй Мишка демонстративно позевывал.

Пробуя как-то переломить творческий провал, Зубенко сильнее тренькнул по струнам и завыл во всю мощь писклявого голоса, внося в припев драматические нотки, коих в оригинале не было отродясь.

– О, поверь! Что любовь – это тоже дрова!

Что сгорают, как лучшие грезы!

И вся разница в том, что любовь дорога…

– Но дрова нынче вдвое дороже! – неожиданно ляпнул очнувшийся Мишка. Девушки дружно прыскнули в кулачки. Степан Макарович одобрительно хмыкнул, махнул рюмочку беленькой и одним вялым жестом заставил племянника заткнуться.

– Так говорите, молодежь, тяжко в Питере… Угу. Только от революции не сбежишь. Вы – сюда, а она уже тута.

Костя отложил гитару и на правах организатора группы беженцев дипломатично попытался увильнуть от скользкой темы.

– Мы, дядя Степан, в большей степени, сменить картинку. Учебы нет, с работой тоже никак. Вот и решили. Ты ж обещал устроить…

– Тебя – да. При мне будешь! У-у-у… Костя, племяш мой любимый! Человека с тебя сделаю. В комиссию по раскулачиванию нам как раз надо. А с друзьями твоими… ну… Звиняй, прямо не знаю, что и придумать.

Влада вдруг вспыхнула, встала и выпалила, бросив на обеденную тарелку вилку, что аж воздух зазвенел.

– А мы не набиваемся в родственники! Я шить могу. Мишку с руками любая газета оторвет. Полина в театр устроится, у нее талант. Справимся сами. Не нужно нам ваше участие!

Степан Макарович вытер платком лысую голову и, подумав, неспешно налил себе еще рюмочку. Выпил махом, крякнул от удовольствия и, вытерев щегольски подкрученные усищи, глянул исподлобья на Владу, которая тут же осеклась и села, пытаясь слиться с пестрыми шпалерами, обвисшими за ее спиной.

– Сами, так сами. С усами, б-г-г… Гордые они. Слы, Костик, ты это секи. С такими друзьями радости мало в наше время, а вот горя хапнуть легко.

– Дядя Степан, это Влада так, не подумав, сказанула. Если есть какая-то возможность посодействовать…

– Нету! В следующий раз кумекать будете. Артисты, журналисты, мать их… Голодно станет, сами приползете. Потому как я тут бог, царь и падишах. А вы… тьфу, пустое место. Щенки, мля.

Мишка, поняв, что пьяная беседа пошла совсем не в то русло, которое ожидалось изначально, пробормотал:

– Благодарим за прием. Прекрасный ужин, Степан Макарович. Ну, а с пропиской, продуктовыми карточками – все, как обещали? Проблем не будет?

– Поймал за метлу. Ага! Молодца. Раз обещал, значит – ик… будет.

– Спасибо огромное! Раз так, не будем мешать. Надо еще вещи разобрать, и все такое…

Дородный Крылов выпил еще рюмку, мотнул лобатой головой, словно отмахиваясь от надоедливой мухи, и, вцепившись пристальным взглядом в Мишку, с тихой угрозой в голосе прошептал:

– Не-а. Не угадал. Сидеть. Никого не отпускал еще…

Молодые люди переглянулись. Атмосфера расслабленности испарилась, вдруг резко стало как-то неуютно. Костя потянулся было за гитарой, но передумал, разумно решив, что отвлекать пьяное внимание родного дяди на себя ему тоже сейчас ни к чему.

К счастью, затренькал черный лаковый телефон, стоящий прямо в центре стола, между супницей и большим кузнецовским блюдом с остывшей обглоданной курицей.

Степан, удовлетворенный наведенным на молодежь страх, злорадно повел бровью и, кряхтя, потянулся к телефону крепкой лапищей. Костя услужливо подскочил и подал трубку.

– Крылов! У аппарата! Угу. Докладывай… На станции? Сколько, пять тысяч? Едрить твою маковку! Ох, ты ж мля… А… разоружились? Сами? Ты так говори! А то, мля, чуть не обосрался… Чо делать, чо делать?! Оружие ихнее на подводы и – на соляные склады. Там рядом. Офицеров под конвой. Ой, хули с ними цацкаться! Да! Под конвоем – в лес! Да мне похер, сколько их там наберется! Пока не очухались и не подняли мятеж. Герасимова с расстрельной командой усилишь бойцами гарнизона. Ну. Со солдатней утром будем решать. Запишем в красный дивизион. Или… Все! Ща буду! Конец связи!

Крылов резво вскочил из-за стола, оказавшись квадратным с жирком мужичком небольшого, как и Костя, роста.

Не обращая внимания на притихших ребят, Степан Макарович схватил висящую на спинке стула портупею с болтающимся на ней маузером, бережно прижал к груди спутанный ком и, тяжело затопав по паркету короткими кривыми ножками, вздыхая и негромко матерясь, выбежал.

… Поселились в районе Елаг в старом домике красного кирпича, который Костин дядя милостиво предоставил молодежи для временного проживания. Степан Макарович мельком обронил, что дом раньше принадлежал какому-то купчине, который свалил со всей семьей куда-то за границу. Ребят немного смутило, что купец оставил не только мебель и предметы интерьера, но даже целый ворох женской и детской одежды в шкафах.

Впрочем, выбирать не приходилось. Время наступило такое: повезло – уехал, не повезло – сгинул без следа. Зачем думать о чужих бедах, когда своих ешь не хочу.

Мишка сидел на уютной кухоньке, в пляшущем пятне лампы, прикуривал одну за другой папиросу от подрагивающего горячего воздуха над стеклом керосинки и думал.

Мысли путались, перескакивая в ведомом только им порядке, не несущем никаких выводов. Были лишь впечатления, эмоции, смутное ощущение, что спонтанный побег из революционного Питера в революционный Витебск ничего не изменил. Что избежать уготованных роком страданий не удалось. Сменилась лишь декорация, но суть осталась та же: насилие, кавардак, всплывшее в бурлящих вешних водах перемен человеческое дерьмо, заполнившее лакуны власти в самых разных ипостасях и комбинациях. От себя не убежишь. Себя не обманешь. Можно сколько угодно думать, что бежал от проблем, а не просто помчался сломя голову за уезжающей Полиной, ничего от этого не менялось.

– Не спится? Мне тоже… Дурацкий вечер, правда? – Мишка удивленно обнаружил, что Полина сидит на стуле напротив, закутавшись в чужую мохнатую шаль и поджав под себя босые ноги.

– Угу. Подкралась тихо, привидение прямо. Даже испугался.

– Это не я. Сам провалился куда-то. Сидишь такой, смотришь в одну точку. Жуть!

– Ну, знаешь, думать никогда не вредно.

– Ерунда! Слушай сердце, оно никогда не обманет. Зачем усложнять?

– Женская позиция.

– Точно! Но другой у меня нет. Ты любишь Владу? Извини, что так прямо. Можешь не отвечать.

– Нет. Я Владу не люблю.

– А она тебя любит.

– Знаю.

– Жаль. Она хорошая. Лучше меня.

– При чем тут ты? Мы сами как-нибудь разберемся.

– Не-а. Думаешь, не заметно?

– Что?

– Как ты смотришь …Костя прямо дергается, когда ты смотришь на меня. Смешной…

– Кто? Я?

– Не ты. Зубенко. Вчера замуж мне предложил. Вот…

Мишку как будто окатили ушатом холодной воды, папироска вдруг сделалась безвкусной, а в груди медленно начало набухать странное чувство – что-то среднее между злостью и ревностью. Сам того не желая, скорее злясь на себя из-за душевной слабости, чем стараясь укусить Полину словами, ляпнул, чуть не плюнув в ее сторону ядовитой слюной, зло и безрассудно:

– Ну так выходи! Совет да любовь!

Полина напряглась Ее зрачки вдруг по-кошачьи сузились, а губы презрительно сжались в тонкую щель.

– Дурак! У тебя не спросила! Мне казалось, что ты… а ты обыкновенный трус.

Спокойной ночи!

… Красить Мишке нравилось. Монотонная работа позволяла думать над сюжетами новых статей, которые пусть и через пень колоду, туго, но публиковали «Наша нива» и «Витебский курьер». Приятно было, что псевдоним Дядька Михал стал в редакциях синонимом качественного материала. Эх, если б еще прожить на скудные гонорары, было бы совсем хорошо. Впрочем, грех жаловаться. Спасибо Константину. Став начальничком, тот не забыл о товарище, и через комиссара по искусству, чудаковатого художника Шагала, посодействовал с лицензией на покраску фасадов.

Так появился постоянный заработок, который не было стыдно отдавать в общий котел «коммуны», которой зажили питерские беженцы. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Хрена с два стронулся бы с места, если б не тот злосчастный случай на питерском балкончике.

… Когда это было? Вечность назад. Конец весны был, что ли? Стоял тогда на балконе, курил, думал. Там, за окном, надрывался Зубенко с гитарой, пел очередную ресторанную чушь. Полина заливисто хохотала. Смех ее вызывал смешанные чувства: радость вперемешку с ревностью. Все так не вовремя, столько работы, не успеваешь за событиями, газеты требуют материал, денег нет, разруха везде, и вот, поди ж ты… накрывает любовь.

Не время. Потом, когда все устаканится, может быть, но не сейчас. Что я могу дать этой смешливой яркой птице? Совместную нищету? Воззвание к крестьянам, которое из рук вон плохо оплачивается? Время, которого хронически не хватает? Если бы подождать… если бы чуть-чуть.

– Ты чудак. Веселись, пока молодой, будь дураком, как твой дружок. А ты – молодой старик. Думал об этом? – Влада мягким движением забрала дымящуюся папироску, зажала ее тонкими губами, жадно втянула в себя дым и сразу закашлялась, бросила тлеющую сигарету на зеленые проплешины городской травы.

– Думал. Так получилось, с самого детства старик и есть. Никогда не чувствовал себя ребенком. Самому странно.

– Ты ей нравишься.

– Знаю.

– И? Не боишься, что этот займет твое место?

– Значит, не судьба.

– Нет судьбы. Если чего-то сильно хочешь, при чем тут?.. Делай все, что возможно и не возможно, тогда и жизнь повернется к тебе праздничной стороной. Судьба для слабаков. Для таких, как ты, как Полина. Вы оба слабые, вам нельзя быть вместе. Пропадете.

– Ага. Понятно. А за тобой как за каменной стеной? Верно я понимаю?

– Хоть бы и так. Полинка увлекающаяся, сегодня ты, завтра Зубенко споет красивую песню, и сама не заметит, как попадет под его очарование. Месмеризм, слышал про такое? Магнетизм, телепатия. Слабые поддаются ей, сильные обладают. А я надежная. Если полюбила, то навсегда! Я так сделаю, что б ему было хорошо со мной.

– А если он… не любит тебя?

– Ничего. Полюбит. К хорошему не надо привыкать, оно сразу нравится. Дай тебе третью руку, сам не заметишь, как начнешь ей пользоваться. Не понимаешь пока. Это же счастье, когда на твоем пути встретится такая… удобная? Да! Удобная! Как мама! Которая покормит, сопли вытрет, белье твое погладит и при этом будет слушать любую твою чушь и таять от любви. Разве это плохо? А страсть, она пройдет с годами. Задумайся, если ты с юности старик. Красота поблекнет, а вздорный характер станет лишь хуже. А я тебя любить буду. Всегда. В бедности, пьяного, несчастного, всеми презираемого. Мало тебе?

– Влада, это что сейчас было? Неужто объяснение в любви?

– Понимай, как хочешь. Совет. Погуляй с Полиной, я не ханжа, главное, что б ты понял, ничего, кроме страдания и проблем там нет. Я умею ждать. Моей любви на двоих нас с лихвой хватит. Вспомни эти слова, когда будет совсем тяжко, вспомни, пожалуйста.

Мишка вздохнул и, опасаясь продолжения щекотливой беседы, начал с поддельным интересом рассматривать группу подгулявших матросов, которые, пьяно галдя и бряцая мосинками, ввалились в парадную на противоположной стороне улицы.

– Смотри-смотри. Чего им надо в купеческом доме?

– Переводишь тему? Не можешь ответить по-мужски? Или оставляешь путь к отступлению?

– Ты отличный друг, Влада. Всех это вполне это устраивает.

– Друг. Друг рядом – это лучше, чем ребенок или капризная игрушка. Ты поймешь. Совет: не стой на балконе, не жуй сопли. Твой Зубенко уже уговорил нас уехать в Витебск, там у него дядька – важный чин в городской управе. Морковный чай кончился, голодно. Мы с Полиной почти решились уехать, вот…

– Что за… А учеба?

– Между учебой и шансом протянуть ноги что бы ты выбрал?

– Так резко все бросить? Почему мне никто не сказал?

– Вот. Я сказала. Потому что хочу видеть тебя рядом. Костя не сказал по понятной причине. Все очень просто.

– А Полина? Как-то странно…

– Полина – ребенок, она всегда выберет того, кто сможет решать за нее.

– Да глупости! Скоро лето. Можно перетерпеть!

Неожиданно вечернюю тишину прорезал тонкий женский крик. Женщина визжала, взрезая вечернюю тишину. Звук ее голоса, тонкий, неестественно механический, напоминал вибрирующую пилу, упершуюся в неподатливый сучок. Каким то первобытным чувством Мишка понял, что в окнах напротив происходит нечто, находящееся за гранью человеческого, по сравнению с чем даже смерть – событие приемлемое и не столь ужасное. Он взглянул на побледневшую Владу, попытался вдохнуть поглубже, чтобы не показать девушке ужас, который парализовал его за доли секунды, но ничего не получилось. Будто завороженный он смотрел, как брызнули стекла в соседнем доме, и из черного проема окна прямо на мостовую вывалилась полуобнаженная девушка лет четырнадцати.

Ее тело тяжело хлопнулось о брусчатку. Не в силах оторвать взгляд, Мишка смотрел и смотрел на неестественно согнутые белые ноги девушки, на бесстыдно подогнутый, медленно намокающий бордовым подол ночнушки.

В окно высунулся один из давешних матросиков. Он басовито заржал и, пьяно куражась, заорал кому-то внутри комнаты:

– Сбегла! Верткая, сучка! Ничо. Придется вам, мамаша!

Влада решительно схватила Мишку за руку и потянула с балкона, горячо шепча ему на ухо:

– Перетерпеть?! Ты думаешь, вот это все можно перетерпеть?! Чего встал? Пулю хочешь, дурень?! Уезжаем! Уезжаем!

… Мишка махал кистью, примотанной проволокой на длинную палку, и думал, как здорово, что они не разбежались по витебским щелям, не зажили каждый сам по себе, а вместе и с большего дружно. Пользовались Костиным завидным пайком с сахаром и тушенкой, Владкиными выручками за шитье и штопку одежды на Сенном рынке. Ну, и Полина, пусть изредка, но что-то вносила в общий котел с выступлений театральной агитбригады. Одним словом, если не шиковать, то жить было можно.

Но главное не относительно сытая жизнь, а то, что в провинциальном Витебске не было массовых чисток, под которые рисковал попасть в Питере любой мало-мальски прилично выглядящий человек.

Мишка вначале удивлялся, когда, болтаясь на лесах, замечал знакомую фигуру очередного университетского преподавателя. Потом перестал, осознав, что от раздрая колыбели революции драпанули в Витебск все, чей интеллигентский вид не вписывался в новые этические представления.

Посвистывая, налегке и не напрягаясь, Мишка домалевывал последние куски облупившейся штукатурки. Настроение было прекрасное. Теперь, после долгих раздумий и сопротивления обожженного опытом ума, он наконец-то решился раскрыться перед Полиной.

«Дурак. Струсил тогда. Стерпел унижение. Но все изменилось. Хватит сопли жевать, встану и скажу перед всеми: «Прости. Все понял. Люблю. Не могу без тебя. Выходи за меня замуж». Время подходящее, день рождения любимой. Праздничный ужин. Пусть эффект и дешевый, главное, чтобы она поняла: я не слюнтяй и готов к самым решительным поступкам».

На праздник Мишка припоздал. Пока оттер липкую краску в теплой двинской воде, пока нашел обожаемые Полиной белые розы, черт-те где, у незнакомой бабки на краю города. Потом долго не мог дождаться конки, две пересадки… В общем, сам не заметил, как вместо запланированного на все про все часа ушло два с лишком.

Он чуть помялся перед дощатыми дверями, прислушиваясь. Судя по редким всплескам девичьего смеха, Костя рассказывал очередной тупой анекдот. Мишка поправил купленную по такому случаю бабочку, огладил лацканы твидового пиджака, пристально осмотрел туфли, чистые ли, и, спрятав полыхающее от волнения лицо в кучу белоснежных бутонов, решительно открыл двери.

– О! Мишка! Где ты запропастился? Садись! Полина, смотри, какие розы! Твои любимые! – захлопотала Влада, переставляя тарелки и освобождая место рядом с собой.

Сердце Мишки вдруг запрыгало, откуда-то появилось ощущение, что за шиворот закинули полное ведро колотого льда. Дыхание сперло, и вымученная долгими раздумьями речь испарилась из головы, как проколотый шарик, оставив свист в ушах и легкое чувство общей ошалелости.

Неловко протиснувшись между шкафом и сидящим Костей, Мишка мельком оценил взглядом празднично одетую Полину, вдохнул запах ее тела, смешанный с ароматом роз, и, смутившись от нахлынувших чувств, неловко ткнул букетом вперед.

– Боже! Какие красивые! Спасибо, Мишка! Ты настоящий друг! – Полина зарылась носиком в бутоны и улыбнулась так широко и радостно, что последние сомнения в собственной решимости у Мишки растворились, и он, все еще обливаясь холодным потом от страха, начал:

– Полина! Дорогая моя Полина… Прости меня за… Да, прости! Ну, за глупость и нерешительность!

Полина засмеялась, словно тысячи серебряных шариков покатились по полу.

– Конечно же, прощаю! Тем более сегодня такой день…

– Да! Такой день! И в твой день рождения я бы хотел тебе признаться…

До сих пор криво улыбающийся Костя напрягся и даже встал со стула. Нервно откручивая пробку от бутылки с шампанским, он деловито, как обычно, по-хамски, перебил товарища:

– Мишаня, отличные цветы! Молодец! Ты давай, присаживайся! Хороший тост. Тем более что у нас тут двойной праздник. Мы с Полей объявляем о помолвке! Сегодня, в этот знаменательный день, она согласилась стать моей женой! Сюрприз! Не ожидали?! Ур-ра!!!

Шампанское громко выстрелило, Мишка покачнулся и осел на стул.

Ему показалось, что злосчастная пробка угодила не в потолок, а пробила сердце, разорвав его пополам, и то, что он все еще жив, – сон и какое-то досадное недоразумение.

Мишка как зачарованный смотрел на плывущие стены, мимолетно отмечая вытянувшееся посерьезневшее лицо Влады, победный блеск в глазах Зубенко, плавную линию изгиба Полининой шеи и ее отчего-то погасший, смущенный взгляд. Стены плыли, приближаясь все ближе и ближе, сжимая со всех сторон и грозя раздавить тело в плоскую лепешку, стол с салатами и нарезками вдруг начал вращаться все быстрее и быстрее, сливаясь в одно большущее разноцветное пятно. Пятно нахлынуло и поглотило Мишку, закружив задыхающееся тело в огромной, стремительно ускоряющейся карусели. Он попытался как-то зацепиться за реальность, но было поздно, карусель выбросила его куда-то в бездну, в холодную черноту падения, еще мгновение – и бывший Мишка Вашкевич схлопнулся в одну темную точку, дрожащую от ужаса, и исчез.

… Десятки тысяч мертвецов стояли ровными рядами. Босые заиндевевшие ноги; мерзлые, щедро присыпанные инеем яблоки глаз; высохшие, примерзшие друг к другу фигуры. Мертвые, мертвые, мертвые… Застывшие в камень женщины, дети, мужчины и старики – стена покойников встала от края до края, превращаясь где-то там, вдалеке, в бугристую линию фиолетового горизонта.

Мишка с ужасом понял, что умер, что здесь, в этом монолите вмерзшей друг в друга людской массы нужно выискать себе местечко и встать тут навеки вечные.

Отчаяние быстро переросло в тупое оцепенение. Мишка брел понуро вдоль страшной полуистлевшей, обветренной, обугленной, искалеченной шеренги, высматривая пустую, свою, нишу. Откуда-то сверху, с продрогшего над покойниками неба донесся знакомый голос:

– Пей, пей, мой хороший… Надо пить. Все будет хорошо.

Вдруг его рот наполнился жидкостью, которая проникла через глотку прямо внутрь живота, согревая, неся с собой жизнь и в то же время запирая дыхание. Он испугался, что сейчас захлебнется, закашлялся, затрясся в конвульсиях, пытаясь исторгнуть из себя проклятый настой. Вдохнул яростно, на разрыв легких, и тут же сжался от страха: какая-то могучая сила выдернула его над толпой и понесла, понесла, ускоряясь куда-то вверх, к сияющему радужному теплу.

– Еще чуть выпей… Эх, ты. Как же так, бедолага мой?

Мишка почувствовал, как что-то течет по подбородку прямо на грудь. Стало неприятно и мокро. Он открыл глаза и обнаружил, что лежит в постели. Прямо над головой маячило круглое лицо Влады. Девушка пыталась напоить его из кружки, теплая вода лилась на исподнее.

– Очнулся! Умница! Слава Богу! Все прошло! – от избытка чувств Влада прильнула к Мишке так крепко, что тот ощутил податливую мягкость ее больших упругих грудей.

Он пошевелил непослушным языком и с трудом вытолкнул изо рта бессвязный набор слов:

– Что? Н-не надо… вода… мокрый… Припадок… Жить… Хочется…

Влада вдруг заплакала, Мишка поморщился, на его лицо закапали мелкие капли слез, а уже через мгновение они исчезли под горячими Владкиными поцелуями.

– Родной мой! Любимый! Мне ничего не надо, только живи. Любимый мой. Что я без тебя? Собакой твоей буду… не гони. Все, что хочешь, для тебя… Мишенька…

Не чувствуя сопротивления, Мишка мял колышущиеся над ним груди, чувствуя, как горячая волна переполняет его тело, заставляя вибрировать и оживать еще пару мгновений назад умирающие клетки. Мягкая податливость женского тела, вжавшегося в него в отчаянном стремлении слиться и стать одним целым, пробудила в душе что-то древнее. Мишка почти без усилий, с долей злорадства, погасил остатки благоразумия – будь, что будет – и поплыл, поплыл… уносясь все дальше и дальше, не думая, наслаждаясь моментом обоюдного растворения в извечном потоке жизни.

* * *

Тимофей Ильич Лаевский, переживший вместе с полком голодную зиму, чувствовал себя заправским воякой. Возможность мановением пальца решать судьбы солдатиков придавала армейскому быту определенную пикантность, о которой и не смелось мечтать в суете штабных интриг.

Тимофей Ильич отрастил окладистую бороду и стал мнить себя стратегом, этаким заматеревшим в боях «слугой царю, отцом солдатам». Откуда-то прорезался командный голос, а место прежних робких и просительных интонаций заняло разухабистое «Молчать!».

Новый образ до жути нравился полковнику, что отразилось в письмах обожаемой Августине Карловне. Тимофей Ильич недвусмысленно намекал, что нрав на войне меняется, снося ненужную шелуху с характера, вытаскивая наружу первобытное и настоящее. «… Дорогуша вы моя, Августина Карловна, где вы привыкли видеть мою мягкость и рассудительность, под воздействием критических обстоятельств обнаружилась холодная стальная воля. Богом данный мне путь, благородную миссию по защите нашего Отечества несу с кротостью агнца, сражаясь с супостатом с яростию сущего льва».

Лаевский еще раз прочитал последнюю строчку, довольно крякнул, макнул перо в хрустальную чернильницу и приписал дежурное: «За сим прощаюсь. В пыльном окопе, под обстрелом неприятеля, мысленно лобызаю милые сердцу ручки. Ваш незабвенный супруг. Т. И.».

– Разрешите? – в створке двери тенью замаячил Алешенька.

Полковник милостиво кивнул головой, и адъютант просочился в огромную помещичью залу, превращенную прихотью военных действий в штабной кабинет. Лаевский поджег красную сургучную палочку, накапал на конверт с письмом и приложил к дымящейся массе кольцо с личной монограммой. Алешенька, памятуя о покрутевшем нраве командира, почтительно замер на пороге, вытянувшись во фрунт и жадно пожирая начальство опухшими от ночных бдений очами.

– Ну-с? – соизволил обратить внимание Лаевский, и Алешенька, быстро семеня к столу, затараторил взахлеб:

– Ваше превосходительство, посодействуйте моему горю. Сил моих нет. Страшно! По улице не могу пройти, чувствую, как ЭТОТ буравит спину взглядом. У меня на нервной почве экзема случилась, право слово. Того и гляди воткнет пику в бок. Вы ж говорили, что все разрешится самым благополучным образом. И я исполнил. Как вы велели… Не дайте сойти с ума! Это ж немыслимо жить под таким гнетом обстоятельств! Зверь! Ему кровь пустить, как нам умыться!

– Это ты про ротмистра Булатова, что ли?

– Так точно-с! Волком смотрит. И сослуживцы, по правде сказать, все офицерское собрание расценивают меня как не жильца. Покойник, говорят, дело времени. Не говоря уже о приятельских контактах, которые …нет их, короче. Руки, право слово, не подают-с! Тут выбора особого нету. Либо он, либо я! Может, в тыл? Лазарет бы. Или перевод в другую часть? Христом Богом прошу, не дайте сгинуть!

– Обуздали мы с тобой конька! А? – Тимофей Ильич потер от чего-то взмокшие ладошки.

– Н-не знаю…

– А вот я знаю, – полковник заговорил нарочито медленно и внятно, чтобы адъютант понял: слова его вылиты в граните и обсуждению, а тем паче сомнению, никак не подлежат. – Вы, Алешенька, человек молодой, и в силу возраста либо неопытности своей не видите очевидных вещей. Вы думаете, что это вас варят на медленном огне? Ха-ха… Ваш ужас неизменной расплаты – суть ипохондрия и слабость духа. Прошу прощения, но для того, чтоб страх начал выедать душу, нужна определенная фантазия, цельность натуры. Что у вас из этого набора? Боюсь, лишь зачатки, ростки, так сказать. А вот ваш визави – другое дело! Поверьте, Алешенька, мне знаком такой тип. Я прямо сейчас чувствую, как гнев клокочет у него в груди, пожирая внутренности, набирая силу, и с каждым часом, с каждой минутой, секундой, если хотите, это всепожирающее чувство лишь усиливается. Внешне он безразличен, стойкий оловянный солдатик. Его воля, как клапан в паровом котле, удерживает гнев, страсть убийцы, инстинкт зверя в рамках, которые задали мы. Ну, право смешно. Что ваш испуг в сравнении с подлинными мучениями? Откройте глаза, как открыл их я. Наслаждайтесь! Ибо Булат наш суть – Прометей, прикованный к скале. А вы тот самый орел, посланец небес, который клюет ему печень! Ох, с каким наслаждением он порвал бы вас на куски. Но, увы, не в силах: цепи служебных обязательств, знаете ли, единственное, что удерживает нашего героя от падения в смертельную пропасть. Это даже не метафора, так и есть.

Одно неосторожное движение, и по моей воле примерно и показательно наказать наглеца. Поэтому не волнуйтесь. Рекомендовал бы и вам наслаждаться позицией поставленного шаха. А вожделенный мат не за горами. Он оступится. Внутреннее давление сорвет клапан, вот тут-то мы с вами и уничтожим… и, заметьте, нет, не героя – безумца! В глазах подчиненных он будет парией, сумасшедшим. Сик транзит глория мунди. В огне неконтролируемой ярости горят синим пламенем и уважение, и сострадание. А не оступится, не беда. Мы поможем! Война – такая штука, повод всегда найдется. М-да. Милый мой дружок, Алешенка, толпа будет скандировать «распни его!». Подождем. Это называется стратегия! – Лаевский скрестил пальцы перед дряблой грудью, явно довольный неожиданно нахлынувшим красноречием. – Я ответил на ваши причитания? Это все? Не смею задерживать!

– Спасибо, ваше превосходительство. А! Там офицеры пятой роты шпионов задержали. Мужик и баба. Со слов, агитировали бойцов переходить на сторону революционного правительства. В распыл?

Полковник на секунду задумался, как вдруг в маленьких глазках его заплясали озорные искорки. Тимофей Ильич пригладил бороду и загадочно произнес:

– Хм… А вот и повод!

* * *

Что-то пошло не так. Говорил Мире, не стоит лезть в пекло. Плохо, дурь получилась: не вышли, как обычно на солдатский комитет, не разнюхали настроения в полку. Точно говорят, послушай женщину и сделай наоборот. Хотя… поспорь с ней. Мира умеет быть убедительной, этого не отнять. «Солдаты измотаны. Ни еды, ни одежды почти нет, гонят на убой в штыковую, потому что с патронами тоже беда. Маленькая искра нужна, чтоб полыхнуло. Пойдем к ним в палатки, в землянки. Пусть знают, что надо организовываться, что не они пушечное мясо, а люди. Наши все. Беднота, рабочие, крестьяне. Чего бояться? Горстки офицерья? Нет уж! Дудки! От бандитов ушли, и тут не пропадем».

– Ну, как тебе «наши люди»? Скажи спасибо, не пустили по кругу. И то благодаря офицерью, против которого ты агитировала. – Сергей цыкнул красной слюной на земляной пол сарая и потрогал отекшее от удара прикладом ухо.

– Бывает, – Мира попыталась извернуться, чтоб ослабить стянувшие ее путы, но ничего не вышло. – Добротно связали. Уроды.

– Так уж и уроды. Наши товарищи, рабочие, крестьяне… – Сергей не удержался, чтоб не съязвить. – Маленькая искра сделала большой пшик. Чего такого? Бывает…

– Хватит ныть! Давай что-то думать. Как выбираться теперь?

– А никак. Стреножили на совесть. У входа два часовых, калачи тертые, по виду понятно. На мякине таких не проведешь. Пой «Интернационал»…

– Зачем?

– Там слова, подходящие ситуации: «это есть наш последний и решительный бой». Ну, не бой, конечно, замени на «ой» – в самую тютельку про нас получится.

– Марута, тебя зачем ко мне прикрепили? Ты ж не из таких передряг выпутывался! Кто из нас мужчина?

– Знаешь, я начал сомневаться. Был бы мужиком, не повелся б на романтические фантазии. Агитатор ты что надо. Не отнять. Клюнул на твои бредни, ч-черт… сами полезли в мышеловку.

– Прости. И что теперь …с нами?

– Хорошо, чтобы трибунал назначили. Время б появилось, и шансы. Призрачные… А если не в масть судьба попрет, то….

– Что?

– Ничего особенного. Расстреляют в ближайших кустах. Военное время. А чего им? Тренькаться с нами? Легко.

Мира насупилась и закусила губу.

– Ясно. Знаешь, что хотела бы тебе сказать перед смертью?

– Знаю. Любишь меня, и все такое. И тебе жалко, что не повстречала такого орла раньше.

– Придурок…

– Спасибо за комплимент. Так что хотела сказать? Говори.

– Не скажу теперь. Так и помрешь в неведении. Зря я, дура, в любви хотела объясниться. Думала сказать тебе, что ты настоящий. Что даже Борис, муж мой, подумала сейчас, мельче будет по характеру.

– Вот. И я о чем. Само время для прощальных поцелуев? Мне так кажется…

Мира еле слышно рассмеялась.

– Куда? Ты свои губы видел? Две синие лепешки! А ухо! Как у слона.

– Угу. Но внутренняя красота вроде бы тут, никуда не делась!

– Это факт. Душа у тебя красивая, Марута. Потерпи. На том свете всего тебя обцелую!

– Заманчиво. В таком разе жду не дождусь расстрела, – Сергей заухал, рассмеявшись, но тут же скорчился: прихватило в отбитом прикладами боку.

* * *

Полковник понюхал воздух, брезгливо поморщился, порылся в карманах кителя и извлек белоснежный платок, который немедленно приложил к носу. Тимофей Ильич по мере сил изобразил глазками сострадание к пленникам, и у него почти получилось, если бы не голос, приобретший под тряпицей отвратительный гнусавый тон: «Удастный, удастный и отвдатильный поступок! Мододые люди… Могни бы дить и дить… м-да. А то тицяс? Дасстлел! Да-да! По даконам боенного бмевени! Бне искненне пзяль…такая пимпатицная паочка».

Сергей едва не заржал от пламенной риторики, но почуял, что командная шишка образовалась не на пустом месте. К гадалке не ходи, какой-то корыстный интерес у полковника имеется.

– Ваше превосходительство, давайте сразу к делу. Нотациями нас не исправишь. Другое дело, если у нас есть что предложить друг другу.

– Похбальное благобазумие! Ободяю делобой подход! Итак, мододые люди, у бас есь дба пути. Дасстрел без суда и сдетствия дибо… этап в тыл, сдетствие, суд… Зызнь! Я пнедвагаю бам зызнь, мададые бюди!

Мира, подавив приступ дурацкого смеха, ответила как можно серьезнее:

– Спасибо. Мы согласны.

– Отницно! – Тимофей Ильич, позабыв о сарайных миазмах, опустил платок и бойко начал излагать часть своего гениального плана наивным революционерам.

– Итак, господа. Не будем вдаваться в моральную сторону вашего, кхм, проступка. Бог вам судья. Что от вас требуется. Немного, право слово. Завтра на утренней поверке мы устроим показательный допрос. И в ходе его вы должны назвать лишь одну фамилию. Ротмистр Булатов. Это он помог вам проникнуть в часть, оказал помощь, направил и – кхм – благословил. Вы, пешки, рядовые, так сказать, звенья цепи, лишь озвучивали крамольные мысли. А вот вложил их в ваши юные головы этот негодяй ротмистр. Как поняли?

Мира скривилась, как будто в рот ей залетела муха.

– А что, если мы скажем нет?

– Ничего. Отдам приказ, и через минуту ваше прекрасное молодое тело начнет гнить в яме неподалеку. А душа отправится в ад. В компанию к таким же, как вы, предателям Отечества.

Сергей заметил, как в зрачках женщины вспыхнули хорошо знакомые яростные огоньки. Пока любимая не наговорила дерзостей милашке полковнику, пришлось взять инициативу в свои руки.

– Так кто такой, говорите, этот ваш Булатов?

– Ужасный человек! Такой же, как и вы… Одним словом, преступник!

– И если мы поможем вам…

– То и я не останусь в долгу. Слово чести!

– Отличное предложение. Все организовал ваш негодяй ротмистр Булатов. Как он хоть выглядит?

– Чем-то на вас похож, голубчик. Может, поменьше ростом. До завтра! Будут ли какие-то особые пожелания?

– Покурить – мне, пищи и воды – даме.

– Будет. Алешенька, распорядитесь. Что ж. Прошу не подвести. Или… что мне вас учить… До завтра, господа-товарищи! – Окрыленный благополучным началом очередной интриги полковник вышел из сарая бодрым шагом.

* * *

Объявили утреннее построение. Вестовой шепнул Стасу, что поймали каких-то лазутчиков, которых, скорее всего, публично казнят.

Ротмистр затягивал портупею, хмурился. С приходом нового командира всякого рода показательные экзекуции перестали быть редкостью. Раз в месяц, а то и чаще, Тимофей Ильич Лаевский находил повод, как проявить жесткость и решительность, которых так не доставало ему на поле брани.

Плешивый самодур своими дурацкими приказами за год командования погубил едва ли не больше народу, чем ушлые вояки немцы. На штабных совещаниях Стас по привычке все еще открывал рот, сопротивляясь явно идиотским распоряжениям, но поддержки в рядах офицерского состава встречал все меньше и меньше.

По старой русской привычке умудренные опытом служивые терпели вышестоящую глупость, «несли тяготы военной службы», как велел Устав.

Все давно заметили, что критики Тимофей Ильич не выносит, обид не забывает, при первом удобном случае лишает чинов и званий.

Отряд Стаса из-за опалы полковника в последнее время за глаза так и называли «смертнички». Правильно, все так, было с чего закрепиться такой кличке. Задачи ротмистру ставились такие, что справиться без потерь или малой кровью было невозможно в принципе.

Двадцать процентов личного состава полегло за год из-за неприязни Лаевского к командиру особого отряда. Каждый пятый. Вот и вся арифметика.

Стас утешал себя, что остались лучшие из лучших, сорвиголовы и асы, которые в бою каждый десяти стоил. А если учесть слаженность, вбитую постоянными столкновениями с врагом, то равных отряду Булата не было не то что в полку, а наверное, во всей армии. Впрочем, утешение слабое. Дело времени, когда фортуна отвернется, и после очередного безумного распоряжения от отряда останутся лишь кровавые ошметки.

… Поле, еще вчера серое от пожухшей прошлогодней травы, зазеленело. Солдаты, выстроенные коробками, смотрели на такую робкую красоту тяжелыми потухшими взглядами. Без слов: устали потомственные землепашцы от бессмысленной войны, конца и края которой не было видно. Запах земли щекотал им ноздри, где-то на уровне инстинктов пробуждалось смутное желание разуться, размотать осточертевшие обмотки и почувствовать матушку землицу босыми ногами. Мужикам в серых гимнастерках хотелось покрыться мурашами, бегущими по коже от прикосновения стоп к подземному холоду первой борозды. Хотелось налечь на плуг, не со всей дури, а справно, как учили батя и дед. Мечталось прочертить это одичавшее поле ровными, от горизонта до горизонта, распластованными линиями чернозема.

И эх! Наработавшись, нахлопотавшись не о государевом, а о своем, хозяйском, пить бы сейчас родниковую воду из кувшина, заботливо поднесенного дочкой.

Только вот незадача, судьба-злодейка отодрала с кровью от землицы, от семьи, одела в казенное и бросила париться в ожидании невесть чего на первом ласковом солнышке.

Тимофей Ильич хотел было птицей взлететь на сколоченную из заборных досок импровизированную трибуну, но досадно споткнулся и едва не упал. По стройным рядам пронесся легкий гогот, на особо смешливых тут же зацыкали унтер-офицеры и прочее начальство помельче. Лаевский поморщился, но тут же, как ни в чем ни бывало, истерически заголосил, подбирая особые слова, долженствующие показать его в самом лучшем свете отца-командира.

– Солдаты! Мы с вами прошли многое! Тяжелые лишения войны. Холод. Голод.

Откуда-то из задних рядов донеслось едкое:

– Оно и видно. Пузо аж раздулось с голодухи у ихнего превосходительства!

Тимофей Ильич с ужасом услышал, как среди его послушных солдатиков лавиной распространяется злой смех. Даже первые ряды кривили рты, старательно пытаясь скрыть глумливую улыбку. Полковник недобрым взглядом окинул полк, холодно ожидая, когда волна дурацкого хохота стихнет, но все же не выдержал и взорвался:

– МАЛЧАТЬ!

Приступ смеха затух, в воздухе повисла неловкая пауза. Удовлетворенный произведенным эффектом, Лаевский продолжил, как будто ничего и не было:

– Победа близка как никогда! Войска кайзера разобщены и подавлены нашим позиционным перевесом. Но не стоит почивать на лаврах! Враг не только на передовой. Он в тылу. И даже здесь, среди нас! Увы, но это грустный факт. Вчера нашими доблестными офицерами были обезврежены два вражеских лазутчика. Эти негодяи и предатели пытались убедить вас, доблестных сынов Отечества, перейти со стороны правды и света на путь тьмы, лжи и предательства!

Стас с интересом наблюдал за крошечным из-за расстояния человечком на помосте, который азартно махал ручками. Булат даже не пытался понять, о чем там пискляво вещает картинно дергающаяся кукла. Смотрел на выступление Лаевского так, как смотрят на забавную козявку от нечего делать, просто чтоб убить время. Видел, как караульные привели к трибуне двоих. Одна из фигурок вроде бы женская. Что там рассмотришь, стоя с самого края построения? Понятно было лишь то, что полковника снова понесло витийствовать, и тот наслаждается собственным красноречием, которое, по обыкновению, должно будет закончиться кроваво. Пламенная речь все лилась, редкие порывы весеннего ветра выхватывали из нее малосвязанные слова и фразы.

– …Родины! …в то время как… взросло злое семя предательства! …нашло благодатную… в среде …в ходе дознания …Пусть они скажут сами! …Повторите громко, чтобы слышали все! …и вы узнали… крысу …рядах… Булатов!

Стас насторожился. Показалось, или в самом деле там, на горних командирских высях, вдруг всплыла его фамилия.

– Ротмистр Булатов! Ко мне!

По выпученным глазам стоящего рядом Войцеха Стас понял, что нет, слух не подвел, и его по какой-то причине требуют на лобное место.

Булат привычным движением огладил гимнастерку и, чеканя шаг, вышел из строя. Не побежал, как это стало принято у офицерского корпуса, а пошел нарочито неспешно, в надежде переварить ситуацию и понять, что ж там сказали такого, что весь полк теперь смотрит на него, как на диковинное чудо-юдо.

… Впервые Сергей чувствовал себя так неуютно. Тысячи злых, презрительных глаз, кажется, пробуравили тело насквозь. Ненависть русского человека ко всякого рода иудам сконцентрировалась на нем и на Мире. Маруте на секунду показалось, что еще немного – и задымится под тысячью яростных взоров, вспыхнет, закорчится и сдохнет обуглившись, как паук под увеличительным стеклом.

Было Сергею не то чтобы стыдно. Мерзко. Гадостно от того, что одним своим словом он, неплохой человек, вымарался в грязных интригах подонка при полковничьих чинах.

Пусть захиревшая, больная и полумертвая, но жила там, внутри, позабытая за ненадобностью, захиревшая совесть. Ворочалась, смердела, махала культями, корчилась и сипела в агонии: «Что ж ты так… остановись, там дальше – пропасть, ад, гибель и гнилая мертвечина. Не губи душу, пока жива… пока… жива».

Серая фигурка, перетянутая крест-накрест рыжей портупеей, уже приблизилась. Силуэт превратился в стройного юношу с суровым, совсем не по возрасту серьезным, повидавшим всякого выражением серых глаз.

Память дернула за какую-то потаенную ниточку, зазвенел тревожный колокольчик: во взгляде ротмистра было что-то до боли знакомое.

Стало по-настоящему страшно. По спине пробежал холодок, Сергей вдруг понял, что да, факт, откуда-то знает этого бравого вояку, что судьба-злодейка в очередной сыграла с ним крапленой колодой. Взгляни на этого Булатова попристальней, вспомнит.

Но Сергей лишь спрятал глаза и согнул повинно голову. Рассматривал пыльные сапоги, а сам внутренне ежился, предчувствуя, что самая мерзость еще не наступила, но уже тут, на пороге. «Близ есть при дверех…»

Тем временем ротмистр подошел так близко, что Сергей почуял его запах.

Пахло от Булатова дымом и полынью, потом и выделанной кожей. И было в запахе что-то знакомое, родное даже. Смутное воспоминание стронуло какую-то вешку в памяти, отбросив Маруту куда-то далеко, в детство. Сердце замерло на мгновенье, но тут же запрыгало снова, так и не поверив в наведенный морок.

Не в силах поднять взгляд, Марута напряг шею, справедливо полагая, что офицер вправе бить его, предателя и поклепщика. Он готов был снести побои, сам поступил бы так же.

Сергей обмяк и едва не свалился, отупело перемалывая ощущение позора тяжелыми, как мельничные жернова, мыслями.

– Господин провокатор, подтверждаете, что получали содействие? Материальную помощь, сведения секретного характера?

Сергей помедлил с ответом. Язык чесался сказать пару ласковых купающемуся в лучах собственной поносной славе старикану. Не в силах сдержаться, но чтобы было слышно только ему одному, пробубнил под нос: «Да пошел ты в жопу…»

– Эээ… Скажите громко, чтобы слышали!

– Ну. Подтверждаю! – Сергей дернулся от презрительного взгляда Миры и сплюнул в расстройстве на вытоптанную траву. Провалиться бы от стыда перед этим бравым ротмистром, ценой крови которого покупалась жизнь себе и любимой женщине.

– Громко! Чтобы не было …эээ… разночтений! Еще раз – фамилия предателя!

Окунувшись в смрадную жижу презрения, раздавленный, выгоревший внутри, как дерево, ударенное молнией, Сергей разорвал тягостную тишину охрипшим от напряжения голосом:

– Да. Это он. РОТМИСТР! БУЛАТОВ!

Маруте стало совсем тошно, когда ротмистр не ударил, а наоборот, доверчиво положил ему на плечи крепкие и жесткие, как дощечки, ладони, больно уткнувшись козырьком фуражки в лоб. Какая-то сила вдруг выдернула ошалевшего от такого расклада Сергея навстречу, прямо в объятья Булатову. Почуял он, что нет, память не обманула. Ответил на пружинистую силу рук, которые все сильнее и сильнее вжимали его, съежившегося, размазанного собственной низостью, ставшего вдруг таким маленьким и беспомощным, в это поджарое, состоящее из вспучившихся жгутов мышц тело ротмистра. Горячее дыхание обожгло ухо, и Сергей помертвел от голоса, который не хотелось услышать сейчас. Ротмистр прошептал:

– Вот и свиделись, Марута…

– Стась? Стась! Почему ты… почему Булатов? Как же?! Как так вышло?!

– Долгая песня, брат.

Стас не удивился. На фронте можно ожидать чего угодно. Столько случайностей произошло и в немецком тылу, и на передовой, что атрофировалось само свойство удивляться. Много передумано об этих треклятых ручейках не связанных, на первый взгляд, событий, которые со временем превращаются в забавную или трагическую линию, приводящую кого-то в могилу, а кого-то – к чинам и наградам на ровном месте. Пресловутой соломки не подстелешь, суждено пропасть – утонешь в ложке с водой. Суждено встретиться – встретишься, хотя б вот так, на краю гибели, тут, где Сергея быть не должно.

Картинка из вертящегося в голове разноцветного калейдоскопа обрывков фраз, общего недоумения, охватившего вдруг полк, оживленной жестикуляции полковника на помосте и двух несчастных согбенных фигур перед строем, сложилась. Правда, была она не цветной, а черно-серой, пугающей острыми гранями чужой, лживой по сути, но нацеленной персонально на него, Сергея, ненависти. А что с него взять? Спасает собственную жизнь, озвучивая то, что предложил ему Лаевский.

Весь вопрос, а что теперь? Отрицать глупо. Не для того их превосходительство устроил весь этот цирк с показательным допросом пойманных агитаторов, чтобы выслушать доводы и оправдания. Все козыри на чужих руках. А раз так, то нет выбора, нужно идти ва-банк, терять нечего. Пропадать, так с музыкой!

– Все видели?! Ротмистр Булатов, вы обвиняетесь в государственной измене! Попрошу сдать оружие!

Мысли еще не успели оформиться, а Булат уже повернулся лицом к радостно потирающему ладошки полковнику, высоко вскинул голову и гордо вперился в командира злым презрительным взглядом.

– Другому сдал бы! Только не тебе, гнида. Не ты мне его выдал, твое превосходительство. Сможешь – сам забери. Или, как всегда, за чужими спинами спрячешься?

Молчаливые ряды солдат оживились. Мужики озадаченно чесали затылки, переглядываясь друг с другом, пока робко, но уже озорно. Очередной балагур с галерки полка не замедлил подлить масла в искрящую от напряжения атмосферу:

– Не ссыте, ваше превосходительство, отбирайте у яго пистоль и шашку! Токмо аккуратнее! Булат энтот – злючий, падла, могеть и покусать!

Полк выдохнул и заржал азартно, чуть ли не взахлеб, прогоняя смехом захолонувший души страх.

Лицо Тимофея Ильича вытянулось, недавняя злорадная улыбка стекла. Былая уверенность в легкой виктории над несговорчивым ротмистром испарилась.

Внутренней чуйкой опытного интригана Лаевский почувствовал, что колесо событий, крутившееся до этого момента исправно и в нужном ему направлении, внезапно расшаталось и начало выписывать прихотливые загогулины, неизбежно ведущие к серьезной катастрофе. Надо было что-то делать, и срочно. Пытаясь справиться с липким чувством страха и беззащитности перед этой глумящейся озлобленной серой толпой, полковник не нашел ничего лучше, чем могуче проорать, срываясь на истерический визг:

– МААААЛЧАААТЬ!!!!

Эффект получился обратным ожидаемому. Солдатики, доселе безмолвные, послушные и подавленные, словно прозрели, увидев перед собой не могучего стратега и вершителя судеб, а жалкого испуганного старикашку. Почуяв внезапно силу своего единства над этим злобно верещащим ничтожеством, тертые войной калачи ухали и корчились в приступах смеха, остановить который теперь было под силу разве что самому господу Богу.

Лаевский беспомощно оглянулся в поисках поддержки от стоящих поодаль штабных офицеров, но те доставали платки и украдкой вытирали слезы, выступившие у них от очередного взрыва хохота. Только лицо адъютанта Алешеньки превратилось в белую безжизненную маску. Он, как и полковник, осознал, чем может закончиться для него эта нахлынувшая на полк волна дурацкого смеха.

В отчаянии зажатого в тиски обстоятельств пропадающего человека, Тимофей Ильич непослушными пальцами кое-как расстегнул болтающуюся на поясе кобуру с маузером, взвел боек и быстро-быстро, пока никто не очухался, со всей возможной ненавистью начал нажимать его, целясь прямо в наглые серые глаза ротмистра.

Впрочем, стрелок из Лаевского был аховый. Человек глубоко гражданский по сути, имел он обыкновение закрывать глаза от громких звуков.

Будь это передовая или выход в тыл противника, Стас и не подумал бы, при первом же сухом хлопке пистолетного выстрела бросился б ниц на землю, уходя с линии огня. Но тут другая история. Упасть перед обезумевшим от страха полковником, на виду у боевых товарищей, было позорно, а для рубаки Булата так и вовсе равносильно смерти. Он только плотнее сжал зубы, чувствуя у лица ласковые прикосновения теплого воздуха от пролетающих мимо пуль.

Первая.

Вторая.

Третья…

Словно в дурном сне вспыхивали и вспыхивали яркие пятнышки света, вылетающие из наведенного дрожащего дула. Стас замер в дурном ожидании неизбежного, а полковник и не думал останавливаться.

Третья пуля легла совсем рядом, вспоров погон, и тут же, четвертая, обожгла, чиркнув по щеке.

В какие-то доли секунды Булат осознал: все, резерв его личной удачи исчерпан. Следующий свинцовый комок неизбежно вопьется в голову. Стало обидно, что придется сдохнуть по-дурацки, из-за гнусной прихоти перепуганного до смерти старикашки.

… Потом, пытаясь вспомнить, что произошло, он так и не смог полностью восстановить произошедшее. Картинка была скупой: саднящая от отдачи ладонь с невесть как впрыгнувшим в нее наганом; грузное тело полковника в рассеивающемся пороховом дыме, падающее сверху; ломающиеся под навалившейся тушей неструганые перила трибуны. Тут же – удар о пыльную землю. Почему-то врезались в память фигуры офицеров, расстегивающие на бегу кобуры с оружием, и странное чувство освобождения и эйфория от надвигающегося собственного конца. Помнился воздух, сгустившийся, как холодец, надышаться которым не было никакой возможности, и неожиданно громкий женский голос, рвущий своей непреклонностью сжимающиеся, удавливающие кольца событий:

– Товарищи! Долой войну и самодержавие! Да здравствует социал-демократия! Да здравствует революция! Предлагаю выбрать командиром полка ротмистра Булатова! Ну, же… Кто за? Прошу поднять руки!

Стас смотрел на эту, как будто взлетевшую над землей красивую женщину с высоко поднятой рукой, на поникшего, будто побитого брата. На всколыхнувшийся солдатский строй и лес поднимающихся рук, на небо, которое в самый последний момент отказалось растворить в своей бирюзе его грешную душу, и думал: «Вот как повернулось. За краем, оказывается, новый мир. Новая жизнь. Новый я».

– Полк! Равняйсь! Смирно! Слушай мою команду!

### Глава четвертая. Затмение. (1918)

Холодно. Мороз проникал в каждую пору тела, мышцы дрожали мелко-мелко, пытаясь хоть как-то выработать благословенное тепло и отдать насквозь промерзшему организму. Ганна куталась в дырявую конскую попону, найденную под стрехой сарая, но толку от заиндевевшей тряпки было немного. Прижимала к себе пылающего жаром Владика, сходя с ума от того, что не может согреть провалившегося в лихорадку ребенка.

«Сейчас бы в дом. Вон он, рядом, перейди двор, и мы там – возле родной теплой печи. Отец смеялся: «Положил всем печам печку, в четыре обвода, жара еще и нашим внукам хватит. Залезай, Ганка, – твое с Мишкой место, козырное, полати, самое тепло там живет». И точно, стоит печь десятилетия и после его смерти, хоть бы что ей треклятой. Ни трещины, ни сколов. Немцы нарадоваться не могут. «Гуд, зеер гуд». Сволочи. Принесла нелегкая. Тяжкий выдался восемнадцатый год. Из родного дома выгнали.

Ну как выгнали? Сама ушла. Попробуй не уйди, когда семеро мужиков в трех комнатах. Так и норовят под юбку залезть. Сказала офицерику ихнему: «Не уймутся твои, спалю ночью всех к чертям собачьим. Пусть сами себе полы моют потом. На том свете». Как он их чихвостил на языке своем собачьем! Любо-дорого было смотреть. Дал разнос. Дисциплина у них. Слава Богу, поутихли, озабоченные. Только что с того? Новая беда. Только укачала Влада, глядь, а господин унтер-офицер прется в выделенный закуток с шоколадкой и шнапсом. Схватила сыночка, и ходу. Лучше уж в сарае, чем быть чужой подстилкой.

Они ж под осень войском зашли. Оккупация. Тепло еще в сарае было, черт с ней с этой хатой.

Но знала же, что будут бедовать. Соорудила буржуйку из жестяной бочки. Только толку с нее. Через дыры в крыше сарая небо видно. Вот Влад и прихворал. Хрипит во сне. А такой веселый младенчик был. Как Ленин, что на фото в красном углу. Владлен. Владимир Ленин. Имя дурацкое мальчонке Васька выбрал, потому как сам идиот. А для меня мальчик, сынок мой названный – Владик, Владислав. И пусть не родной по крови, усыновленный, так то и хорошо, что нет в нем крови приглумного Васьки. Глазки у сыночка точь-в-точь, как у отца Яна Граховского, которого Васька со свету сжил, но по цвету серые, не отличишь от нашей родни. Даст Бог, еще один Марута вырастет. И родители его хорошие были люди. Не дворняжки, как муженек.

Может, все это горе нам из-за него, Васьки. Говорил матери, что крещеный. А иконы святые, что предки наши из века век берегли, выбросил на улицу. Повесил вместо них улыбку лысого. Владимира, тьфу, Ильича. Только что не крестился на него: «Мировая революция не горами». Долбень. В жизнь бы не глянула на сморчка. Ни внешности, ни мозгов, ни пожитков. Посмешище. Если б не мама.

«Надо, дочка. Председатель комитета бедноты. Все зерно в округе отобрал. Отсеяться нечем. Сдохнем с голодухи. Зачем мертвым гордость шляхетская. Сучьи времена. По-сучьи и будем выть. Не покоришься, все равно поймает, а там прикопает в лесу, чтоб никто не нашел. Не до жиру. Выжить бы…».

Топтался по иконам при мне, при маме сапожищами, что у Мурашкевича отобрал. Что ни вечер – пьяный. Скотина. И все законы новые, что в Перебродье принес, скотские, как и он сам.

Такая судьба, что у беды – все одно к одному. Братья разбрелись по свету. Стась рубится за правду свою. Раненый-перераненный. Сгинул? Жив ли? Хоть бы весточку прислал. Поинтересовался, как мы тут. Про Сергея и вспоминать не хочется. Мать его прокляла. Деньги по первости пересылал какие-то. Мать – в печку их. Ни к чему, говорила, кровушка на них людская. Так и не простила его. Как так вышло? Наш Сергей, веселый, озорной, каждому встречному – приятель и свой в доску. А нынче при одном его имени люди бледнеют и глаза отворачивают. Будто прокаженный или урод какой.

Мишка? А что Мишка? Своя столичная жизнь у него. Сегодня густо, завтра – пусто. И сколько б ни писал, как у него все радостно. Я ж чую.

Холодно как. Господи, как холодно. Быстрей бы рассвет».

* * *

Васька Каплицын лежал в трясущейся подводе, жевал соломинку, смотрел в бездонное мартовское небо и мечтал. Мечты его не отличались разнообразием. Хотелось набить брюхо вареной требухой, ароматной, такой, как умела готовить Любаша при заводском трактире. Из говяжьего рубца вперемешку со свиными ушами и мясной обрезью. С чесночком и отпластованным от огромного кругляша черного подового хлеба краюхой.

Мечталось о бабе, жопастой, с большими титьками. Лицо бабы никак не вырисовывалось в воображении, а фигура с плавными женскими обводами представлялась вполне себе ярко и аппетитно. Да, баба в мечтах была справная. Подоткнув подол суконного платья, оголив белые ляхи, переходящие в круглые окорока, мыла она полы Васькиной большой избы, которую он непременно сладит сразу после того, как вернется с фронтов мировой революции.

– А вы откедова? Яким макаром да нас у дярэуню? По делу или як? Но! Пайшла! Воучы корм! – без особого интереса, просто чтоб скрасить путь, прервал грезы возничий.

Васька, заметив дыры в кацавейке старика и решив, что тот из такой же, как он сам, голытьбы, не стал крутить задом.

– Я, дед, с Полоцка. Еду к вам буржуев щемить. Чтоб восторжествовала народная справедливость.

– Ага. Ясненько. Добра. Только, прости Господи, чаго один-то? Одному могеть и не получыцца.

– Получится. Не боись, дед. У меня бумага от самого наркомпрода. На ней – печать, и черным по белому сказано: «Предъявителю сего оказывать всемерное содействие по распределению продовольствия и предметов первой необходимости».

– Угу. Начальство, значить. Ясненько. Добра. Это чаго делать с бумагой сваёй будзешь?

– Будем с тобой, дед, все поровну делить.

– Во як. А чаго со мной дялить? У мяне конь. Стары, як я. Тялега. Больш багацця не скапиу.

– А мы, дед, возьмем твою телегу и поедем на ней к пану. Кто там у вас зажиточный имеется?

– Ого! К пану Мурашкевичу, что ль?

– К нему! Заберем весь хлеб, что у него в амбарах. А дальше – по необходимости. Отправим питерским рабочим, например. Они нуждаются.

– Ты, паря, глупой, али как? Так тебе сам пан Болеслав Мурашкевич до свойских пуней и дапустиy! Яму твая бумажка тьху! Подтярэцца можа, а можа, и на тое не годная! – старик ухнул испуганной совой, что, должно быть, означало у него смех.

– Посмотрим. Наган мне тоже не просто так выдали. Не захочет разговаривать по-хорошему… У нашей власти разговор короткий. К стенке! И точка!

– Ох ты. Чалавечая кроу не вадица. Энтое дело не каждый смогет.

– Я на фронте столько немцев ухайдокал мама не горюй. На наших богатеев рука давно чешется. Потому как, дед, – мироеды. Меня, рабочего человека, угнетали. Ща, все по справедливости, моя очередь настала.

– Вона как… Угу. Ясненько, – старик задумчиво пожевал залезший в рот рыжий ус и неожиданно натянул поводья. – Тпррру! Каб цябе пранцы заели! Знаешь что, паря, а давай-ка ты, таго… – слазь.

– Дед, ты чего? Не понял.

– Слазь. Далей пехом это… самое. Тут близка. Верст сем, не болей.

– Долбанулся, дед? Мы ж договорились! Тебе по дороге! Сам же говорил!

– Слазь! Я с бандюками век дзялоу не маю. Што вочы свае бясстыжыя вылупиу?! Слазий, пакуль пугай рожу тваю паскудную не перакрасциу!

Васька презрительно посмотрел на придурочного старикана и с досадой выплюнул былинку на пыльную дорогу. Слезал медленно, в надежде, что возничий одумается. Старик же делал вид, что не замечает «военной хитрости». Васька в расстроенных чувствах процедил едко:

– Эх ты! Темный ты, дед. Для тебя ж революция. Для таких, как ты.

– Ага! Хлеб свойский непанятна каму отдавать? Ты сам-то какой, паря, светлый? Тьфу! Нам ваша революция як другая дырка у жопе. Я-то думау… Па виду так чалавек, як чалавек… А ты… Быдлота! Но! Пайшла!

Старик с оттяжкой перетянул клячу кнутом, та, взбрыкнув, бойко замолотила разбитыми копытами по тракту, унося сердитого ездока в поднимающиеся клубы дорожной пыли.

Васька хмыкнул, зло сплюнул, улыбнулся недобро и, вскинув поудобней заплечный солдатский мешок, бодро зашагал вперед, в светлое будущее.

… Вечер подкрался тихо, как конокрад в хозяйское подворье. Над озером тенями проскользнули первые стайки уток, бесшумно, стараясь не потревожить общую благодать и спокойствие. В маленьких окошках зажигались желтые огоньки керосиновых ламп да скрипели двери сараев, заботливо прикрываемые жителями на ночь. Мало ли – зверь или лихой человек.

Васька, приморившись, триста тридцать три раза прокляв темного подкулачника старика и свою болтливую натуру, кое-как дочапал до крайних хат. Куда определиться на ночлег, особо не задумывался, все ж он тут теперь власть. К тому же всесильный мандат давал неограниченную ничем, кроме природной наглости, свободу. Расчет был простой – нахрапистость вывезет, а этого товара у Васьки было много, всем на зависть.

Шел по узкой улочке, и сладкие мысли медовыми ручейками растекались по кривым закоулкам забродившего под революционными дрожжами разума.

«Тут мельницу поставим, чтоб крестьяне себе сами мололи. А может, она уже стоит? Тогда обратим в общий доход. Бричку надо экспроприировать, желательно на рессорах с каучуковыми колесами. Сапоги яловые тоже не помешали б».

В радужных мыслях, по темноте, чуть не влетел в стайку сидящей на лавке молодежи.

– Э, дядя, матри, куды прэшь! – прогудел потревоженный неожиданным вторжением юнец.

– Чесик, перестань. Не видишь, человек не местный. Здравствуйте. Вы к кому будете?

Васька шустро чиркнул спичкой, чтобы получше рассмотреть, кому принадлежит такой приятный девичий голос. Огонек выхватил из темноты худенькую фигурку девушки, обеззоруживающе улыбнувшейся незнакомцу, что свойственно лишь юности, украшенной неопытностью и доверчивостью.

«Не в моем вкусе. Худовата. Но в целом – очень даже ничего. Третий сорт не брак», – подумал Васька и нарочито официально ответил:

– Я, товарищи, ни к кому. Я сам к себе. Прошу любить и жаловать. Зовут меня Василий Петрович, фамилия Каплицын. Уполномоченный наркомпрода из Полоцка.

– Нар, кому, чего? – одна из девушек дерзко сплюнула шелуху от семечек чуть ли не на Васькины обмотки.

– Да угомонись, Маня, не стыдно? Пан на работу к нам приехал, – вступилась за Ваську худенькая.

– Паном сроду не был. А вот вашим господам-кровососам от меня горько будет. Так и передайте. А вас, товарищ девушка, как кличут?

– Меня не кличут, я сама прихожу. А зовут меня Ганна, Вашкевичей дочка, – сморщила носик худышка.

– Отлично, товарищ Ганна. Вот вы мне и подскажете, где тут можно стать на постой? На первое время.

– Так к Микитихе идите. К бабке. Она одна лет тридцать живет. Дров поколете, воды там поможете принести, и денег не возьмет. Хорошая бабуля, и чисто у нее. Слабая только. Вот и будете, Василий, не лишними руками. Соседний дом.

– Добро. Только… Нам, товарищи, по хозяйству некогда, увы. Мы тут продовольственную диктатуру с вами делать будем. Да, мне нужны будут помощники, между прочим. Вы, Ганна, сами к какому классу относитесь? Бедняки, середняки, буржуазия?

Долговязый юнец, неприлично гоготнув, выдавил:

– Мы, дядя, тута все – середняки. Как грузди в бочке: посередке – самый смак!

– Шутки шутить после будем. Подкулачники, значит. Не повезло вам, граждане. Но не расстраивайтесь. Не важно. Перекуем! А вам, девушка, за наводку, спасибо! Встретимся еще, товарищ Ганна.

– Может, и так. Деревня у нас небольшая.

– Что ж. Прощевайте!

Васька нырнул в темноту в направлении мигающего огонька низенькой хатенки.

– Угу. И вам не хворать. Эй, начальник! Семечек не желаете? Нашенских! Подкулачных! – загоготал вслед кто-то из наглецов.

«Я тебе, падла, эти семечки в уши засыплю. Дай время», – хмыкнул про себя Васька и решительно направился к калитке, ведущей во двор бабки Микитихи.

* * *

Пусть и было Перебродье забытой Богом глухоманью, но тяжкая военная доля не обошла и ее. Вдовы в черных платках перестали быть редкостью. С десяток семей получили желтые уведомления о том, что их кормильцы «пали смертью храбрых в боях за веру, царя и Отечество». Бабы искренне радовались, когда мужья возвращались из смертельной мясорубки с оторванной конечностью, главное, что живые. А без руки или ноги можно и притерпеться. Голова цела, и слава Богу.

Обовшивевшие, тощие инвалиды собирались у сельской лавки, стреляли друг у друга махорку и по фронтовой привычке делили на троих-четверых купленный в складчину шкалик водки, перетирали за жизнь.

После второго глотка из братской бутылки образовывался ежедневный спор: дойдет немец до Перебродья или остановится где-нибудь под Двинском. Фронтовики, хлебнувшие солдатского счастья по самое не хочу, резонно предполагали, что немцы не в пример лучше обеспечены боеприпасами и продовольствием, а потому приход их в родные места – дело времени.

Была у калек и любимая забава. Когда водки оставалось совсем чуток, Егор Пильский водружал на подслеповатые глазки очки-велосипед, лез за пазуху серой, повидавшей германского плена шинели и доставал аккуратно сложенную газетку. Бесконечно долго хмурил брови, слюнявил газетку пальцами, шевелил губами и кивал головой, безмолвно соглашаясь с тем, что там написано. Собутыльники, зная слабость Егора на лесть и уважительное обращение, с придыханием начинали ныть:

– Чегой пишуть, а, Егор Ляксеич?

– Хорошо, когда есть грамотные люди. Голова не устает? Все читаете, читаете.

– Бывает… – степенно отвечал Пильский. – Тута мало чтению уметь. Тута соображение главное. Вот, к примеру…

– Ну-ну? – подвыпившие мужички дышали перегаром чуть ли в ухо чтецу.

– Но-но! Куды прешь! Погодь! – притворно возмущался Егор и важно начинал. – Сообщение о том, что Ленин, Ганецкий и компания командированы в Россию немцами, оплачено их деньгами – оф-фициально! Сообщение приведено в Бюро Печати, основанного и существующего при Временном правительстве, и разослано во все газеты.

– Не пойдеть! Эт про что? Ты, Егор, не темни, ты растолкуй, чего такое написано? – первым не выдерживал психованный Митяй Лозовский. Он махал культей перед носом Егора, в который раз намереваясь смахнуть очки с длинного носа умника.

– Табе ж написано. Заслали немцы шпиона. И не одного. Какого-то Ленина с компанией диверсантов до кучи.

– И что цяпер?

– Небось, гадить будуть. В колодцы отраву ложить. Сараи палить. Телеграфные столбы подпилють и на железку бревны – херак. Паровозу – хана. Мандрыкнется, и все – под откос! Не поднимешь. Мне энта публика с фронта известная. Так и развалють матушку нашу Россию. – Как обычно, в момент серьезных выводов Пильский трагически вытягивал губы и вздыхал так, что слышен был свист из пробитых шальным осколком легких.

– От едрить! А чего ж они эту компашку не заарестують? «Ахфициально»!

– Так бздять! Слабо!

– Николашку было не слабо? А немцев-лениных забздели? Не, мужики, тут, думаю, измена! На асударственном уровне! Вона як! Жопа надвигается серьезная!

– Что за сыр-бор, братья?

Гомонившие инвалиды затихли от неожиданного влезшего в культурную беседу незнакомца. Был он не велик ростом, прыщав и худосочен. Жиденькая рыжая бороденка никак не придавала ему солидности, скорее наоборот, вызывала нечто среднее между жалостью и омерзением.

– Во! Ты кто такой? Не признаю. Не местный же? – Егор не скрывал раздражения от наглости мужичка, перебившего его мыслю на самом интересном месте.

– Разрешите представиться, товарищи. Каплицын. Василий, Петров сын. Продуполномоченный. Прибыл к вам из самого Полоцка.

– И что нам с того? Сухо подходишь, Василий, – ляпнул в своей манере Лозовский.

– Приятно иметь дела с умными людьми. Этот вопрос решаем, мужики, – улыбнулся Васька и, как заправский фокусник, вытащил из-за спины руку с бутылкой беленькой. – Позвольте угостить уважаемое общество! Ну, что, братцы. По-нашему, по-фронтовому, по глотку из горла!

* * *

Вечерело. По кривой дороге, ведущей к поместью Мурашкевичей, выписывала кренделя компашка пьяных инвалидов-фронтовиков под предводительством разухарившегося от собственной важности Васьки. После поваленной пятой бутылки передвигаться ранеными ногами удавалось слабо, и если бы не настойчивость нового вожака, все давно бы разбрелись по хатам.

К новоявленному начальству прибились самые стойкие: грамотей Егор, которому Васька пообещал высокую должность своего заместителя; псих Митяй (ему просто хотелось еще поколобродить) да прибившийся к компании на последней поллитре пастух Юзик, в котором Васька рассмотрел ту самую «угнетаемую буржуазным элементом бедноту».

По предложению Васьки шли к усадьбе Болеслава Львовича, чтобы прямо сейчас, вечером, объявить мироеду, что его время кончилось и пришла пора делиться награбленным.

Для придания предстоящему грабежу солидности нахватавшийся по верхам политической грамоты Каплицын предупредил новых товарищей, что отныне они не просто деревенская босота и лодыри, а серьезная контора – комитет бедноты.

Слово «комитет» компашке очень понравилось. А вот по поводу «бедноты» чуть было не разгорелся спор, который Васька подавил в зародыше, сказав, что право грабить имеет только пролетарий, у которого, как у латыша, – босый хрен да душа, и кроме цепей да оков нету ни шиша.

– Тады няхай! – подытожил Егор. – Чур, мне бричку с конем!

– И баб, можа, делить будем? – исподволь поинтересовался Юзик. – А чаго я такого спросил? Мало ли… Ядвига – добрая сучка. Гладкая. Не? Чаго уставилися? Добра, шутю я, шутю.

Комитет, почуяв, что пахнет барышами, сразу же зашевелился. Дело чуть не дошло до мордобоя, поскольку богатую бричку пана Мурашкевича знали все, а что там у него за забором есть еще, можно было только предполагать.

Подрались бы, факт, если бы Васька не вскарабкался на каменный фундамент придорожного креста и, бабахнув в воздух из нагана, не предупредил соратников, что за самоуправство по законам революционного времени полагается распыл и всеобщее презрение товарищей.

Доходчивую речь Каплицын подытожил просто: чтобы не было пустых споров на ровном месте, бричка реквизируется на весь комитет, и ездить на ней будет председатель, то есть он. И не ссать, принадлежать она будет всем понемножку, так как коллектив всегда прав.

Мужики почесали затылки и порешили, что да, наверное, так будет справедливо. Товарищей, не имевших даже захудалого поросенка, грело чувство, что вот-вот, и у каждого будет «немного» коня с бричкой и чего-то еще, чем можно поживиться у зажиточного буржуя.

Грамотный Егор попробовал, правда, пикнуть, что он тоже хотел бы быть председателем, но Васька тыкнул ему в нос наганом и напомнил о мандате из Полоцка, которого нет ни у кого, а у него – вона он!

Егор было надулся, но Каплицын утешил грамотея, сказав, что отныне дележ в пользу трудящихся будет проводиться ежедневно. Приятная новость пролила бальзам на душу Пильского, тут же прикинувшего, что мечтать о большем – гневить Бога.

… К усадьбе Мурашкевича комитет подошел в бодром расположении духа, горланя на всю округу: «Мы смело в бой пойдем! За Русь святую! И как один прольем, кровь молодую!»

Стучали в кованые ворота долго. Кулаками, пятками, палкой. Хорошо, Юзик догадался выковырять на дороге увесистый булыжник. От ударов идиота железо загудело так, что в хозяйских хоромах сквозь плотные шпалеры засочились лучики света.

Через пару минут шумового террора из-за ворот донеслось недовольное старческое ворчание. Видимо, проснулся кто-то из обслуги:

– Э, паря! Шли б своей дорогой. Пока из берданки не угостил.

– А вот оружие придется сдать, дядя, – невозмутимо изрек Васька. – Или…

– Что или? – язвительно поинтересовался старик.

– Или расстрел. По законам военного времени. У нас все просто. Правда, товарищи?

– Верно! Дело говорит! Открывай, падла!

– А вы кто? Бандиты али как? – голос дрогнул.

– Мы, товарищ, комитет. У нас и бумага есть! С печатью! В случае неповиновения вынуждены будем применить силу.

– Чо, не понял? Новая власть пришла. Открывай, сссука!

Ворота завыли протяжно, словно злые дворовые псы, которым не дали спуску, и открылись, обнажив блеклый силуэт старика в исподней рубахе с керосинкой в подагрических ладонях. Он поклонился и степенно произнес:

– Добро пожаловать, панове. Сказать по правде, надеялись, что минует чаша сия. Да, видать, не судьба!

* * *

Дел было невпроворот. Васька и компания, почуяв вкус первых удачных экспроприаций, чуть ли не весь световой день ездили по подворьям хозяев и хозяйчиков, оценивая, что и сколько можно взять. Стоптали бы ноги, если б не реквизированная у пана Мурашкевича бричка. Там же разжились парой немецких охотничьих карабинов и фирменной гладкостволкой «JamesPurdey& Sons», которую Митяй быстро приспособил под одну рабочую руку, отпилив ножовкой тяжелые стволы чуть ли не под корень.

Не встречая отлупа, ветераны матерели день ото дня. Если поначалу с особо наглыми и горластыми старались не связываться, то теперь, стоило дуре-бабе или жадному мужичине раззявить хайло, протестуя против грабежа, как «комбеды» тут же многозначительно лязгали затворами – «уймись, дядя, было ваше, стало наше».

Изъятое свозили на мельницу в Иказнь, а оттуда еженедельно отправляли обозы с провиантом на станцию Шарковщина, где Ваське или посыльному выдавалась бумажка, что принято, и доводился новый план изъятия.

Одна беда, с каждым новым обозом аппетиты голодающих питерских рабочих росли, а вместе с ними и требования районного начальства. Соратникам это дело было как-то до звезды, но ушлый Каплицын быстро скумекал, что, отдавая весь хабар и зерно без остатка, сам себе роет могилу. За невыполнение революционных требований вполне можно было схлопотать не только строгий выговор, а вполне себе ощутимую свинцовую пломбу в лоб.

На очередной попойке по случаю удачного грабежа решено было впредь пуп не рвать, но брать все, что смогут, а вот в обозе отправлять чуть меньше, чем требовало начальство.

Таким макаром у комитета начали появляться излишки зерна и провизии, которые с молчаливого Васькиного согласия менялись на водку и нужные в хозяйстве вещи.

Хоть Васька и просил подельников не форсить обновками, но идиоту Юзику все было ни по чем. Каждые полчаса, с точностью курьерского поезда, в его красных атласных шароварах играла мелодия «Ах, мой милый Августин». Юзик, важно нахмурив брови на узенькой полоске лба, кряхтя и как бы нехотя, извлекал из недр ярких штанов золотую луковицу часов «Лангезон». Вздыхал, долго смотрел на циферблат, поворачивая откинутую полированную крышку, чтобы поймать на нее солнечного зайчика. Насладившись эффектом, дурень резко захлопывал чудо механики и, победоносно оглядывая ребятню с удивленно открытыми ртами, изрекал:

– Оне ишо и время показывають! Такие дела, малята… Да. И левольвер у мяне ёсть. Но не покажу. Потому как – служба!

* * *

В ворота Граховских стучать не стали. Юзик ловко отжал фомкой кованые петли, и крепкая на вид конструкция одним махом брякнулась в дорожную пыль, освобождая въезд телеге с гнедым битюгом, изъятым, по смутным воспоминаниям Васьки, где-то тут рядом.

Яна Граховского в деревне уважали. Все у него ладилось и было справно. Несмотря на юные лета, в неполные двадцать пять он успел построить избу, обзавестись скотиной и выкупить пару добрых делянок пахотной земли. Ценили парня за то, что руки тот имел золотые, любой механизм мог собрать и разобрать с закрытыми глазами. По этой причине имел заработки такие, что многим местным жучкам не снились. От часов до мельницы – во всем разбирался Ян. Бабки поговаривали, что за такой талант к механике наверняка продал парень душу дьяблу, и не будет ему царствия небесного, а рукастый малец лишь посмеивался, крутя и ковыряя очередную вставшую колом, но такую нужную в хозяйстве приспособу.

Чего греха таить, чтоб земля не простаивала, нанимал кого победнее на вспашку, обработку и уборку. Платил как все, по принятым в этих краях расценкам. Сам из многодетной семьи, погоревавший на чужих огородах, работников Ян не обижал, есть за стол садились все вместе.

… Так повелось на земле, что в красивых местах и люди красивые, и живут красиво. Жаль вот только, что времена приходят разные. И то, к чему раньше стремились, с новым поворотом истории иногда оборачивалось боком, принося горе и разочарование.

С раздраем в стране пришла и в головы пыль да блажь. Перестали удивляться, что в дом Яна и его молодой жены Люции чуть ли не раз в полгода стали прилетать из-за забора горящие веники, обмотанные промасленной ветошью. Когда сгорела пуня, Ян, не выдержав, обнес двор высоченным забором. А что делать, когда у каждого третьего от чужого достатка по всему телу прыщи, изжога и бессонница?

– Вы что творите, сволочи? Неделю назад все поотбирали. Совесть у вас есть? – чуть не расплакалась Люция, глядя на поваленные ворота.

– Тамака, дзе была совесть, вырос хрен! – загоготал Юзик и принялся сшибать прикладом дорогого немецкого карабина замок с ледника.

На шум из сарая вышел перемазанный сажей и машинным маслом Ян. Взглянув на троицу грабителей с омерзением, как на слипшихся в болотной жиже лягух, присел на чурбак, степенно достал кисет с табаком и начал мастерить самокрутку. Чиркнув спичкой, как бы между прочим заметил:

– Ключ есть. Спросить умишки не хватило?

– Твое дело пятое! Панская гнида! Где зерно? – Ваське очень не понравилось, что хозяйчик не стал, как все пресмыкаться и лебезить, пробуя снять с говна пенки.

– Так на Великий пост все вывезли. Отсеяться не дали. А зимой? Как? Снег жрать будем с вами разом, не иначе. Стратеги, мать вашу! Какое зерно? Попей рассолу, полегчает.

Внутри у Васьки закипело. Надавил подкулачник на больное место. Факт, в самом деле, вроде были тут, по пьяни, да разве все упомнишь?

– А я вот те покажу, где у кого головка! – Васька со всей дури пыром засадил Яну прямо в причинное место, между широко расставленных ног.

Ян свалился с чурбака, побелел, скорчился, пуская пузыри с посиневших губ и постанывая. Как будто по заказу в красных юзиковых шароварах заиграла мелодия, так «вовремя», что Васька искренне и заразительно заржал, аж слезы брызнули из глаз.

Люция птицей слетела с крыльца, упала на колени перед мужем, всем телом накрывая кормильца, пытаясь спрятать от дальнейшей расправы.

Озабоченный половым вопросом Юзик обхватил бабу сзади и, сжав ладонями выпуклые груди молодки, начал глумливо мять их.

– Ото доброе вымя! А что, паненка, бросай ты хиляка, со мной не загорюешь!

Люция извернулась из липких объятий и, как кошка, одним взмахом расцарапала щеку придурка от уха до рта.

– Ах ты, ссучка! – Юзик зашипел от досады, разглядывая красную от собственной крови ладонь. Вскипев, с дури дал прикладом по подбородку Люции, та и упала рядом с задыхающимся от бессильной ненависти мужем. Обиженный Юзик размахнулся сапогом, чтобы наподдать неподвижно лежащей обидчице, но Васька схватил его за шиворот и оттащил от лежащей парочки.

– Досыть!

Привыкший к проделкам Юзика Митяй, переступил через бабу и нырнул в ледник, где, простучав пол фомкой, обнаружил тайник с припрятанными закатками и соленьями, которые тут же начал таскать на подводу.

Ян обхватил голову, качался из стороны в сторону, трясся. Не понятно было, то ли он плакал над закатившей глаза, едва дышащей женой, то ли рычал от ненависти, рот его искривился и дрожал.

– Кровью умоетесь, твари. Лучше сейчас убейте или достану вас, блядей! Передушу сук по одному!

Митяй поежился и, делая вид, что не при делах, ловко запрыгнул на седушку брички. Юзик, прикрывая расцарапанную щеку рукой, виновато отбрехивался:

– А чаго яна? Ня сахарная ж! У мяне вона тожа ранение!

– Недальновидно, гражданин, – только и нашел, что сказать слегка струхнувший от лютости в секунду озверевшего мужика, Васька. – Голодные рабочие, это не вам тут… вот… Понимание надо иметь, это самое. Сами виноваты. Мы ж по-хорошему хотели. Поехали, ребята!

* * *

Все было б хорошо для Васьки, и даже отлично, если бы не его загульный характер. Еще на дегтярном полоцком заводике приучили его такие же босяки, как сам, что коли завелся грош в кармане, пропей, чтоб не думать, куда его девать. И так как пойла было столько, что при желании в нем можно было купаться, то руководство «мероприятиями» происходило в таком чаду и помутнении разума, что вспомнить, у кого делили, а у кого еще нет, не было никакой возможности.

Возвращаясь в дом Микитихи почти под утро, то и дело выпадая из богатой панской брички, Васька каждую божью ночь давал себе зарок не злоупотреблять, но… Уже под следующий вечер, насмотревшаяся вдовьих и сиротских слез, душа так требовала обмыться, что бороться было совершенно бесполезно.

… Ближе к лету новая власть начала набирать силу.

При виде комитета люди похитрее и постарше снимали шапки, а за Васькой закрепилось почтительное «Василь Петрович».

Испокон веку на этой земле повелось так, что особо строптивых захватчики вырезали первыми. Вот и выжили те, кто явно не кипешил, а, наоборот, старался всемерно подчеркнуть покорность новым нагрянувшим бедам. В глубине души плевались и ненавидели, а ночью, когда Бог спит, вымещали кипящую внутри ненависть, насаживая особо жестоких пришельцев на вилы, поджигая их награбленное имущество, тихонько притапливая иродов в трясинах и пуская под лед. А утром, выплеснув злость, вновь становились тихими, забитыми жизнью, прячущими взгляд полутенями.

Из халупы Микитихи Каплицын перебрался в пустующую усадьбу Еленских. Не потому, что тянуло к роскоши, тем более что замок изрядно отсырел за долгие годы без ухода, а из-за того, что окружен он был огромными, еще екатериненских времен хозяйскими постройками. Амбары, пуни, ледники и конюшня на двадцать голов могли вместить в себя изъятое за полгода. Сюда все свозилось, отсюда уезжало на железнодорожную станцию.

В своих глазах Васька стал солидней в разы, когда выбил у Полоцкого управления разрешение на собственный телеграф.

Не было б такой радости, если б не прибор, который изъяли по случаю у браславского полицмейстера товарищи из района. Каплицын, очарованный механизмом, выклянчил машинку у комиссара за пару ящиков мурашовки.

Монтеры справились быстро. Дней через пять в бывшем кабинете пана Еленского заблестела бронзовыми колесиками чудесная фиговина – предмет Васькиной личной гордости. Раз в неделю она выстукивала по тоненькой бумажной полоске привычное «СОВ ТЧК СЕК ТЧК ТОВ ТЧК КАПЛИЦЫН ЗПТ ОБОЗ С ПРОВИАНТОМ ПРИНЯТ ПО ОПИСИ ТЧК».

Мечты сбылись, все стало лучше, чем могло бы. Не хата, а дворец. Почтение, почет, уважение – все было тут, при Ваське.

Одна беда: с бабами как-то не задалось. Пробовал пару раз по пьяни подкатить к вдовушкам, но, получив изрядную дозу колкостей от злющих на язык перебродских кумушек, как-то быстро увял.

Половой вопрос решался, но через пень-колоду. Приходилось ездить в район к одной, работающей еще с царских времен, курве. Было противно платить деньги за бездушное дряблое тело, лениво колышущееся под жарким Васькиным членом. Древняя и холодная, как городские валуны, шлюха спецом и демонстративно поглядывала на часы в самый неподходящий момент душевного прилива. В такие моменты Васька расстраивался нешуточно. Проходила неделя-другая, и буйное мужское естество по новой отрубало неприятные воспоминания, бросая пьяного Ваську в объятья блеклой потаскухи.

Богу ли было так угодно, черту ли, но грезилась ему худышка, с которой столкнула судьба той памятной ночью, когда пришлось отмахать восемь верст по грязи и лужам из-за одурманенного панским ядом старика-возничего. Сталкивались пару раз в лавке. На попытки заговорить деваха лишь язвительно улыбалась и делала вид, что глуховата и ничего не слышит. Такое неприкрытое неуважение задевало Васькино самолюбие. Несколько раз даже пытался выяснить отношения, но разговор обычно затевался по пьяной лавочке, когда хватало решимости. Видно, поэтому дело заканчивалось просто: суровая мать девки, Софья, замахивалась ухватом, приходилось ретироваться, чтоб не огрести по полной.

В этот раз было бы так же, если не случай. Стучал в окошко долго, не рассчитывая, что откроют, долбился больше для проформы и от пьяного отупения. Неожиданно, но все ж горячая Софья, не выдержав осады, отворила сенцы.

– Вали, пьянь, чтоб духу твоего тут не было! Сыновьям скажу, ноги тебе переломают, «жених»!

Васька думал было как обычно ретироваться, но неожиданно для себя, распетушившись, доковылял до крыльца и на пьяном кураже проорал, брызгая слюной в самое ухо Софье:

– А вот на! Дулю с маком! Выкусь-накось, мамаша! С сынками вашими разберемся. Я тута власть, ежли кому непонятно! И аще! Сватаюсь! К дочке вашей, Ганне! Любовь и все такое прочее… Принимай, маманя, зятя!

– Иди проспись, «зятек», еле лыко вяжешь.

– Нет, мать. Все сурьезно! Сваб-дя – через неделю! А если против будете, выселю к ибеням из хаты без пожитков. И хрен кто на постой вас возьмет! Потому что мой приказ такой будет. Мое, мамаша, мнение главней всех, кто раскулачиванию подлежит, а кто середняк… Смекаешь? То-то…

– Как же так? Ты серьезно, что ли, ирод? – голос Софьи предательски дрогнул, она даже обернулась испуганно, не слышит ли дочь?

– Не согласныя? Могу и силком взять, ежли такая родня не по скусу. Имущества завтра подлежит эспо… про… пре… ации – вот! Подчистую! Или… Думай, мать! Ответ желаю получить завтра. Прощевайте, теща дорогая! Решай! Но! Запомни, старуха! Мое тута командование! Наше теперича время… Ваше – фьють – прошло… эт самое.

Сознание помутилось, и Софью повело, пришлось опереться плечом о дверной косяк. На глаза навернулись слезы. Как в тумане смотрела на хлипкого утырка, который выписывал ногами затейливые кренделя, пытаясь выкарабкаться из путаницы чужого забора.

Понимала, не шутит. Вспомнились зажиточные Далецкие, которые «благодаря» Ваське с бандой христарадничали теперь по окрестностям, и беременная неизвестно от кого из своры Ядвига, которую снасильничали прямо на глазах у мужа, пана Мурашкевича, и сожженный дом кулаков Залесских, и сломанный хребет подростка Кудзели, вступившегося за избитого батьку, и еще много-много чего…

Осела на крыльцо, обхватив голову руками. Плакала молча, кусая губы до крови от безысходности и бессильной злобы.

* * *

Войцех набрал кипятку в медную плошку с длинной ручкой, согнулся в три погибели, чтоб не зацепить низкий прокопченный потолок, осторожно подкрался к раскаленной груде камней, сложенной прямо внутри склепанной из толстых кусков железа банной печки и потихоньку, струйкой, чтоб булыжники справились и не остыли прежде времени, начал поддавать жару.

Камни зашипели недовольно и стали выбрызгивать тысячи мельчайших капелек, мгновенно окутавших парильню густым горячим туманом.

– Ото дело! Еще? Или досыть? – Войцех пригнулся еще ниже, потирая горящие от жара уши.

Стас заворочался на узком полке, пытаясь растянуться во весь рост. Расслабляясь, чувствовал, как жаркий пар проникает в легкие, раскаляя их изнутри, и прет дальше, проникая через стенки сосудов в кровь, разогревая ее, растворяя все дурное и тяжкое, скопившееся и висящее тяжким грузом, выдавливает наружу с горькими каплями пота подселившихся тихих бесов, имя которым тяготы и горечь раздумий.

– Давай, поливай, друже, не стесняйся, коли не слабо!

– Эге! Кому мне? Ты, батька Булат, хоть и командир справный, супроть мине в банном деле – сущее дитя! Сам попросил. Ох! Тады держись! – Войцех плеснул в горячее жерло всю плошку и тут же присел на корточки, прибитый вырвавшимся потоком пара. – Ох, ты ёж твою ж дивизию!

Стас заухал от удовольствия, с удивлением отметив про себя, что почти смеется. Мышцы расслабились и словно замурлыкали, все тело накрыло волной той светлой радости, которая присуща лишь детям и животным, не несущим за пазухой тяжелых камней.

– Погодь-погодь! Глазюки-то не закрывай! Ща тока все начинается! Табе якой? Бяреза, али дуб? Бярезовым – для расслабленья, дуб – он силы даеть!

– Много болтаешь. Маши давай, на свое усмотрение…

– Ну, дак… Бярезой, значится!

Стас почувствовал, как над спиной завертелись тысячи мелких мошек. Они кружились, ползали по коже, покусывая нежно и исподволь, разогревая спину, превращая ее в нечто подобное тающему под жарким солнцем сугробу. Запахло березой с едва уловимыми нотками дыма.

В кои-то веки на короткое счастливое мгновение под щедрыми ударами веника Стас перестал быть и командиром полка, и батькой Булатом. Забыл о сжимающемся кольце немецкого фронта, проблемах с довольствием, обмундированием, о людских потерях, вынужденной жестокости своих приказов и о черт-те каким образом избранной полком красотке упертой комиссарше Мире и о Сергее, с которым были родными по крови, а стали чужими по духу, и о тысячах, десятках тысяч искалеченных войной.

Булат потек, расплавляясь под жарким паром, превращаясь сам в него, растворяясь и улетая, становясь никем, забыв обо всем… обо всем… обо всем…

Из сладкого небытия выдернул скрип двери и образовавшаяся тотчас же пауза в ритмичном движении веника. Стас открыл глаза и обнаружил застывшего в напряженной позе, точно спаниель на охоте по перу, Войцеха. Картинка стала еще забавней, когда Булат увидел, что ефрейтор судорожно пытается спрятать за веником причинное место. Впрочем, через секунду он и сам почувствовал себя не в своей тарелке: из клубов медленно оседающего пара, словно полуночный морок, проступила обнаженная женская фигура.

Призрак плыл в дымных слоях, переливаясь жемчужным сиянием. Неповоротливый спавший доселе зверь заворочался внутри Булата. Древний, сильный, он жадно внюхивался в жаркий воздух. Как будто впитывал ощущения, переводя взгляд с тонкой талии на плоский гладкий животик, на изящную грудь с острыми, развернутыми наружу розовыми сосками и, наконец, уперся в темный треугольник волос на лобке женщины.

– Ефрейтор, если не трудно, попрошу вас выйти. Есть вопрос к товарищу командиру личного характера.

Как ни в чем ни бывало, обыденно, одним мягким движением Мира вытащила шпильку из густой шевелюры, и на худенькие ключицы тут же упала густая русая волна волос, почти полностью скрывшая наготу.

– Есть! Вашбродие! Тьфу ты! Товарищ комиссар полка! Сию минуту! – Войцех, как ошпаренный, длинным прыжком скаканул в проем двери, не забыв попутно от всей души приложиться лбом о низкий косяк.

– Ой-ёй же, мля, на фиг… – застонал за дверью несчастный.

Мира искренне рассмеялась, продемонстрировав вконец опешившему Булату ослепительно белые зубки, хищно сверкнувшие в изгибе пухлых губ.

* * *

Не спалось. Сергей пробовал курить, но горький дым не приносил удовольствия. Отупело смотрел на смятую постель, точнее, на ту половину, где сейчас должна была лежать Мира. Сердце щемило в неприятном предчувствии. Хотя каком к черту предчувствии? Ни боя, ни осады, ни караульного обхода или затянувшегося штабного совещания – не было ни одной причины, по которой его женщина могла бы не ночевать тут, рядом с ним.

Ежился, смотрел в узкое окошко, за которым начало сереть, перемалывал тягостные думы. Торкал окурок за окурком в маленькое кладбище на подоконнике.

Скрип дверей воспринял с облегчением: какая-никакая, а ясность, которая вот-вот переступит порог. По пробежавшему между лопаток сквозняку почувствовал, что Мира уже здесь. Не обернулся, лишь затянулся поглубже опротивевшим за ночь дымом.

– Так и знала, что не спишь.

Сергей не ответил, понимая, что за этим ничего не значащим началом последует разговор, после которого все уже будет не так, как было прежде.

Он ловил себя на мысли, что трусливо тянет время, мгновения, когда все уже понятно, но все еще может быть хорошо. Но крошечные капельки спасительной неизвестности испарялись все быстрее, оставляя после себя странный аромат отчуждения и напряженности.

– Не молчи. Надо поговорить, – Мира попыталась было приобнять Сергея сзади за поникшие плечи, но, почуяв молчаливое сопротивление, осеклась и, разозлившись от собственной неловкости, заговорила, подпуская в голос стальные интонации. – Что ж… Так и молчи, как дурак. Если хочешь знать правду, спроси, я отвечу.

– Давай, – Сергей повернулся, обхватил себя руками, словно пытаясь защитить сердце от предстоящего укола. Оценив пылающие припухшие губы любимой и предательский блеск глаз, скривился, заиграв желваками щек. – Ну и? Кто этот счастливый?

Мира едко улыбнулась, прищурилась и, смело вздернув кверху аккуратный носик, выпалила:

– Женщина – такой же человек, как мужчина! Ты забыл, видно. Я не вещь. И даже не твоя жена. Ты собственник, Сережа, а я – революционерка. Господи, да мне блевать охота от одной мысли об этих ваших моральных ценностях. Сгнило это все! Нету! Ты, идиот, еще там, в болоте патриархальщины дурацкой. Не можешь осознать: рядом с тобой не баба, а я – человек нового мира. Человек, для которого свобода – не пустой звук. Свобода! Вот ценность. Во всем, Сережа! В постели, в миру, в отношениях! Если не понимаешь этого, уматывай от меня куда подальше. Либо так, либо никак!

– Мало, что ли, одного мужика?..

– Тупо! А впрочем… Да! Мало! И скучно! Мне жить хочется. Каждую секунду! Всем телом! На полную катушку! Хочешь ударить?! Попробуй! Только не плачь потом…

– Не бойся. Переживу… свободу твою. Авось, не все время так будет. Так кто он? Скажешь?

– А и скажу, Сереженька. Уверен, что хочешь знать?

– Уверен. Люблю тебя. Такая вот болячка…

– …Брат твой. Стас. Булат. Ну? Как тебе? Нравится ли правда?

Сергей замер, в глазах его заплясали шальные искорки. Ночной бес яростно зашептал на ухо: «Вот она – шашка, рядом, стоит у стены. Руку протяни. Шась! С потягом… поперек шеи, чтоб забулькала кровью и издохла ведьма! Хватит! Сколько терпеть унижения?»

С трудом отогнав наваждение, тяжело, сгорбившись от непосильной ноши неприятного знания, подошел к постели и лег на спину, вытянувшись во весь рост так, что захрустели суставы.

– Ясно… – Сергей закрыл глаза. Прибитый и подавленный, с начисто выпотрошенными эмоциями, он сам не заметил, как привычно соскальзывает в бездну сонных кошмаров.

* * *

Штаб находился в обычной крестьянской избе. Офицеры уселись за столом, по центру которого белым квадратом зияла обтрепанная карта, курили, пили чай, ждали Миру: совещаться без комиссара в рабоче-крестьянских войсках было не принято. Стас расположился в центре. Он нервно постукивал карандашом по деревянной столешнице, внутренне проклиная себя за вчерашнюю слабость. Гадко было на душе и от того, что предстоит тяжелый разговор с Сергеем, и от того, что не время всему этому. Вершиной отвращения к себе служило то, что переспал не просто с женщиной брата, с комиссаром, по сути, вторым лицом в полку по значимости после него самого. Оно и раньше шло не очень уж гладко. Не было дня, что б не находила коса на камень: Мира гнула линию партии с дурацкими приказами из центра. Стас же пресекал ее лидерские потуги на корню, благо позволял опыт и заслуженный в боях авторитет.

Мира влетела стремительно, как ни в чем ни бывало, не извиняясь и не испытывая малейших угрызений совести. Скрипя новой кожанкой, плюхнулась прямо напротив Стаса, попутно успев одарить его озорными лучиками серых глазищ, в которых читалось «я все помню. Было здорово!»

Пытаясь как-то избавиться от проклятого смущения, внутренне чертыхаясь и проклиная ведьмины чары, Стас нарочито сухо начал совещание.

– Господа… кхм… товарищи офицеры. Оперативная обстановка такова, что провизии осталось на три-четыре дня. Если не предпринять решительных шагов по захвату каких-либо складов с провиантом, то о боеготовности полка можно забыть. Есть всего два варианта: штурм немецких укрепленных позиций в направлении северо-запада. Железнодорожный узел, склады с провиантом и оружием, – Стас потыкал карандашом в карту. – Все, что нам нужно. Правда, есть одно но: потери могут быть значительными. На нашей стороне фактор неожиданности, у немца – превосходящие силы, колючая проволока с электрическим током, пулеметы, артиллерия.

Стас тяжело вздохнул, услышав, как тертые в боях офицеры засопели: никому не улыбалось лезть на рожон, и продолжил:

– Либо штурм Пскова, что еще безумней. Других вариантов, увы, нет.

– Есть, товарищ краском! – Мира, победно улыбаясь, полезла узкой ладонью за отворот кожана, и, порывшись в его недрах, извлекла смятый листок бумаги с криво приклеенными на него обрывками телеграфной ленты. – Только что получила! От самого заместителя товарища Троцкого товарища Гвоздева. Мира уткнулась в бумажку и с придыханием, будто читая стихи, нараспев, зачитала. – Приказ! Товарищи… Так… Краскому Булатову. В срочном порядке выдвинуться полком в направлении Полоцк – Витебск для примерного подавления вспыхнувших там крестьянских бунтов. Все полномочия! Любое неповиновение сурово карать по всей строгости революционной необходимости. С революционным приветом, Гвоздев.

Стас нахмурился. Вот и первая бяка вылезла боком. Явная провокация. Такие вещи выносить на общий суд, поставив перед фактом… Ну Мира… ну товарищ комиссар. Впрочем, уже вчера тебе, дураку, должно было втемяшиться, что совести, не говоря о порядочности, у этой сладкой сучки ни на грош. Проглотил горькую пилюлю, не выяснять же отношения перед штабом? Лишь поморщился в ответ на задорный тон комиссарши.

– Товарищ Гвоздев предлагает нам воевать с мирным населением?

Мира ядовито осклабилась:

– Нет, товарищ Булатов, замнарком не предлагает, а приказывает, – Мира повысила голос, чтобы слышали все. – Товарищи! Там, где крестьяне, там и провиант, фураж, хлеб, скот – все, что нужно для боеспособности полка. Без авантюр и потерь, заметьте. В духе революции – малыми усилиями максимальный результат!

Стас поймал себя на мысли, что любуется горящим взглядом Миры, напряжением ее вытянувшегося в струнку, готового вот-вот воспарить над столом тела. Помимо желания просочились в мозг ядовитые, но от того еще более прекрасные воспоминания вчерашней ночи.

Одна часть Булата холодно контролировала бабскую стратегию комиссарши, отгрызающей сейчас, в данный момент, свою часть власти от его командирского авторитета, вторая – наводила морок назойливыми картинками.

Стас с ужасом понял: он знает, ЧТО там, под бугрящейся кожаной курткой, его ладони помнят упругость и теплую податливость не строгой комиссарши, а той обезумевшей женщины. Что он хочет снова и снова кружиться с ней в сумасшедшей карусели совместной похоти. Словно молния озарила мысль, что он, батька Булат, тот самый служака до мозга костей, готовый голову сложить за общее дело, вдруг поплыл, разъедаемый этой сладкой ржавью наклевывающейся привязанности. Сполох высветил бесстыдно, как провисли вросшие в душу, казалось бы, навечно прежние цепи моральных оков и норм. То, что еще вчера было частью его самого, сегодня показалось неважным, чужим и холодным.

Кровь забурлила, Стас почувствовал, как по венам побежали пьянящие радужные пузырьки: «Я сам себе закон. Что выше моего желания? Кто этот цензор, шепчущий «нельзя»? К черту приличия, к чертям рабство! Что мне условности? Кто усомнится в моем праве на нее, – враг мне. Плевать! Хочу … будь, что будет».

* * *

«Свадьба. С детства представлялось: белое платье, череда празднично украшенных повозок, горсти щедро рассыпаемого над головой зерна, бабки, выводящие скрипучим многоголосьем:

Ой, сівы конь бяжыць,

На ім бела грыва.

Ой, спанаравілась,

Ой, спанаравілась

Мне тая дзяўчына…

А рядом, рука об руку, он, пока не проявившийся толком из смутных девичьих грез, но точно – высокий, надежный, родной…

Сколько слез пролилось за эти бессонные ночи? Хотела даже утопиться, но жалко стало себя, свою бессмертную душу, Софью, которая за эту неделю постарела на десяток лет».

Ганна смотрела на пьяную орущую кучу чужих людей, которых и мысли никогда не было пригласить в дом – брезгливо, а вот, поди ж ты, гости на ее свадьбе. Ушлепки, бородатые, неряшливые, наглые, с такими же противными тетками, как сами.

Перебравший Юзик, слегка покачиваясь, встал с длинной лавки, сооруженной Васькой наспех из двух табуретов и доски, оторванной от сарая, по укоренившейся привычке зыркнул налитым глазом на золотые часы и, вальяжно хрюкнув, загундосил:

– Мне эта! Хочу сказать! Ты, Ганка, девка справная, фигуристая, сиси-писи, все дела! А чо? Правда ж…

Весь комитет бедноты в полном составе, с женами и многочисленными босыми отпрысками, дружно заржал. Со всех сторон посыпались сальные шуточки.

– Василь Петрович, а Юзик-то на твою, нябось, вока положыу! Держи, таго… ухо востро!

– А хрен еще острее!

– Юзик, ци прауда, што у цябе, як у каня?

– Бабка Базылиха казала. Ого!

– Тольки не стаить!

– Га-га-га!!!

Васька толкнул под столом коленом, да так больно, что Ганна вспыхнула, собираясь пнуть в ответ, но сдержалась, вовремя вспомнив, что это блеклое чмо, отныне и во веки вечные ее муж. «Что ж, будем терпеть». Васька, скривился и зашептал, тыча небритой щетиной в ухо:

– Вставать надобно, слы, овца. Не ясно? Когда гости тост говорят. Свадьба…

Ганна, мило растянула губы в подобии улыбки и громко, чтоб все слышали, ответила:

– Кого гости, тот пусть и встает. Я их сюда не звала!

Васька залился румянцем, запыхтел и кое-как приподнялся со стула:

– Товарищи! А невеста шутит! Раз пошел такой шутейный разговор! Предлагаю не обижаться! Юзик, прошу продолжать.

Юзик, потеряв мысль, опять вперился было в часы, но тут его снова озарило:

– Я к чаму? Достался тебе, Ганка, орел! Мужик! Ты это самое – поласковей! Чтоб, это самое, жопой не крутила! Кады муж сказау, тады и у койку! И по хозяйству, чтоб пожрать, это самое, было в лучшем виде! Детак каб наражала! Да поболей! А коли командир наш не смагеть, – Юзик сделал паузу и похабно подмигнул Ганне, – так мы не гордыя, эт самое, обрасчайся в комитет – падмагнем! Па-быстренькому!

– Га-га-га!!! Ух! Га-га-га-га! Горько! Горь-ко! Горь-ко!

Ганна не успела понять, как крепкие Васькины руки, больно сжав плечи, выдернули ее, подняв со стула, а через секунду слюнявый колючий рот прилепился к ее губам. Стало жарко и так мерзко, что в голове помутилось, чувствовала, как липкий чужой язык пытается проникнуть в рот, как больно, с пьяным глумом, Васька мнет ладонью ее грудь. Ее горло сжалось, не давая вдохнуть спасительный воздух, а руки сами собой выпрямились, отталкивая мерзость подальше. Будто в тягостном сне, медленно и беззвучно, Васька покачнулся, заворочал глазами, ничего не соображая, попытался было опереться на стол, но промахнулся и враскоряку полетел на пол, сгребая за собой тарелки с щедро наваленными в них кислой капустой, чугунки с бульбой, блюда с селедкой и салом.

Пьяные гости, впечатленные неожиданным цирком, загоготали пуще прежнего, заходясь в смехе и чуть ли не похрюкивая от удовольствия.

– Га-га-га!!! Хр-хр!!! А-а-а-а!!! Га-га-ггг!!!

Покрасневший Васька вскочил ошпаренным петухом, набычился, с ненавистью посмотрел на брезгливо вытирающую рукавом губы Ганну и, не в силах справиться с накатившей злостью, залепил ей смачную оплеуху с полным мужниным правом, со всей подогретой самогонкой дури.

Ганна схватилась за щеку, из глаз веером брызнули слезы, а в животе что-то рвануло и поперло наружу через горло. Ганна скрючилась, в глазах ее померкло, по всему телу пробежала дрожь.

Тошнило желчью, не ела несколько дней, и, такая незадача – прямо в красный угол. Корчилась, изгибаясь, выдавливая из себя всю скопившуюся ненависть к проклятому жениху, к его вонючей шобле, к себе, согласившейся, изнасиловавшей себя ради спокойной жизни. Хата вращалась, что та заезжая полоцкая карусель на ярмарке. Зазвенело в ушах, слышала только ревущую Софью: «Прости меня, доченька! Прости! Ганночка! Дура я старая! Дура!» – и истерический, даже не смех, визг беснующегося красного хоровода вспотевших морд.

– И-и-и-и!!! Га-га-га!!! Хр-р-р-р!!! Ох-о-о-о!!! Хэх-эх-эх!!! Га-га-га!!! Ух-ух-ух!!!

### Глава пятая. По ту сторону себя. (1942)

Вашкевич привычно забросил ногу на ногу, с наслаждением пускал горьковатый дым папиросы вверх, к грязному потолку рабочего общежития, в которое разместила их с Владкой эвакуационная комиссия. Смотрел, как жена ловко пакует в портфель деликатесы, сбереженные каким-то чудом в тяжкой дороге из Минска сюда, на Урал.

Влада же по своему обыкновению бурчала что-то себе под нос. Прислушавшись, можно было понять, что сейчас тревожило эту дородную, широкой кости, женщину.

– …Тоже мне придумали…какой такой юбилей?… Почему спешка… Бросив в объемистый портфель что-то завернутое для сохранности в три слоя местной заводской газетенки, она не выдержала и, совершенно по-бабьи всплеснув руками, плюхнулась широким тазом на шаткий венский стул и расплакалась.

– Миш, может, черт с ней? С Москвой этой? Чует сердце… Как только телеграмма эта правительственная пришла, так все, душа не на месте. Ты ж не мальчик, насмотрелся за жизнь, как бывает. Сколько друзей… писатели эти твои, поэты – сколько их сгинуло вот так? Вызвали. И все! Нет человека.

– Чему бывать, того не миновать. Думаешь, не понимаю, что бред это все про подготовку к празднованию… Народный писатель не та шишка. Тем более когда фашист давит по всем фронтам. Есть тут какая-то интрига. Драматургическая завязка… – Михаил с сожалением посмотрел на окурок и, словно поставив точку в разговоре, раздавил его в консервной банке, полной таких же изуродованных папиросных останков.

– Вот и не ехал бы…

– Ты ж все понимаешь. «Родина помнит, Родина знает…» Не поедешь, отвезут. Так хоть есть ощущение доброй воли. Москву посмотрю. Соскучился. А там чем черт не шутит? Может, и прям взбрело в голову какому-то чинуше в министерстве? Книжку мою прочитал. Чего раньше времени переживать? Приеду, разберемся на месте.

– А если Зубенко опять? Слышала, он при чинах теперь. И он не забыл. Я этого сучка хорошо понимаю.

– Значит, судьба. Не поминай черта всуе, глядишь, и не появится, – Михаил передернулся от неприятных воспоминаний и снова чиркнул спичкой, пытаясь поджечь уже пятую за утро папиросу.

Влада вдруг резко поднялась со стула, едва не опрокинув его, быстро подошла к мужу и, навалившись объемистым бюстом ему на спину, порывисто обняла его за плечи, словно пытаясь укрыть пышным телом от нарисовавшейся из ничего серьезной беды. Прикоснулась губами к макушке. Михаил, не привыкший к таким проявлениям чувств суровой Владки, попытался было встать, но женщина лишь крепче придавила его немаленьким весом и жарко зашептала в ухо:

– Мишка! Ты знай главное! Я ведь с того самого первого раза, как тебя увидела там, у цирка… Сидит такой интеллигентный мальчик, тонкие черты лица, ладони эти твои с длиннющими пальцами… Я тогда сразу поняла – мой! Мир пусть перевернется, а он будет мой, и ничей больше! Ты уж прости, через мое чувство роман твой, любовь твою разрушила!

– Перестань, Влада. Тоже мне, вспомнила… Сто лет уже прошло.

– Нет, ты слушай, родной мой. Может, не доведется больше покаяться перед тобой. Выслушай, ради Бога. Во мне чувство такое было, оно и сейчас есть, кажется, сердце б свое вырвала и тебе отдала. Так любила. Люблю! Поэтому то, что сейчас скажу, ты мне должен простить. Пообещай мне, не могу больше тянуть этот грех по жизни. Сколько выплакано слез, а гляди ж, не вымыли мою печаль. Думаешь, я такая бронебойная? Снаружи наносное все, а внутри… Десятки лет каюсь и ем себя поедом. Прости меня, Мишка… Простишь? – Влада мягко осела перед мужем, положила крупную голову с аккуратно завернутой на затылке гулей ему на колени.

Михаил задумался, механически гладил жену по волосам и пускал папиросный дым теперь отчего-то вниз, в пол. Ему не хотелось слушать исповедь Владки, но избежать этого тяжкого разговора явно не получится.

Влада кусала губы, слова лились из ее души вместе с накопившимися слезами мутным соленым потоком.

– Мишка, Мишка… Ты не знаешь, ведь это моя вина, что ты в тюрьме очутился тогда, в Витебске еще.

– Что? Не может быть. Зачем? – едва не поперхнулся дымом Михаил.

– Думаешь, никто не видел, что там у вас с Полиной любовь случилась. Только Костя, дурачок этот, не замечал. Думал, раз свадьба на носу, так Полина теперь вся его. А я сразу почуяла. Вот и рассказала ему. Плакал, как заяц раненый, убить тебя хотел. Я тогда сказала, дурак, спасай свою Полину, она дура бесхребетная, а я свое возьму. Тебя, Миш…

– Так это по твоей наводке меня в тюрягу затащили?

– Я надоумила Зубенко. Мой грех. Мне любовь свою спасать надо было! Только это мне оправдание.

Михаил, мягко отстраняясь от жены, встал, отвернулся к замызганному окну, сглотнул и тяжко выдохнул:

– Я догадывался. Все слишком гладко было, как в плохой пьесе. Этот арест на пустом месте. Твоя мнимая беременность. Я понимаю тебя, Владка, ты сильная натура, по-другому ты не могла. Это я, получается, подлец. Полину предал. Выбрал «удобную» тебя в обмен на свободу.

– Вы бы пропали вместе! Два великовозрастных дитяти! Тебя Полина твоя от туберкулеза выходила? Шиш с маслом! Это я. Бегала по всем помойкам, искала для тебя собачий жир. Эти путевки в Симеиз полугодовые Полина выбегала бы тебе?!

– Нет. Спасибо, Влада. Спасибо за все. Я поеду, пожалуй. Время уже.

– Так ты простишь меня?

– Да, наверное… Сколько лет прошло. Столько всего хорошего было. Все! Надо ехать.

Михаил схватил в охапку тяжелый портфель, сдернул плащ, сиротливо висящий на стенном гвозде, и как ошпаренный выбежал из комнаты.

Влада попыталась встать, но поскользнулась, шлепнулась опять на колени и жалобно, по-сучьи, заскулила, чуя надвигающуюся беду.

* * *

Покраска фасадов, доставлявшая раньше чуть ли не физическое удовлетворение, превратилась для младшего Вашкевича в адский труд. Все проклятая голова. Не было ей покоя. Руки жили сами по себе, наводя красоту на городских стенах. Тело болталось где-то там, на строительных лесах, а душа Мишки корчилась в маленьком, собственноручно построенном чередой дурацких поступков, аду.

Свадьба Полины и Константина была уже на носу. Выхолощенным самоедством сознанием Михаил отрешенно наблюдал за суетой Зубенко, радостно сообщающим товарищу о деталях подготовки к торжеству.

Мишка ловил себя на мысли, что он подонок, использует отношения с Владой для мелкой мести, наказывая себя за нерешительность и эмоциональную тупость.

Сколько же всего гадкого передумано было за эти полтора месяца в объятиях нелюбимой! Ночные соития, так возбуждающие страстную Владку, превратились в муку. Мишка вновь и вновь задавал себе осточертевшие вопросы: «Что, если бы признаться чуть раньше? Почему Полина решила стать женой этого мелкого убожества? Что это? Взбрык экзальтированной актриски или вызов ему, мямле и идиоту? Или… Господи, и как быть с погребенной под своим сладким ворованным счастьем Владой? Ведь она не отпустит, почуяв уже пробудившимся женским чутьем свое право на его личное пространство».

Дома вопросы обрастали плотью. Было мучительно наблюдать суетящуюся вокруг него, чуть ли не кудахтающую, как хлопотливая наседка, Владой. Спасала лишь гостиница «Брози» на Замковой улице с кабаком, где Мишка повадился топить червей личного самокопания в хреновухе и клюковке местного производства. Прибредал заполночь, бухался на койку не раздеваясь, делал вид, что он пьянее, чем был на самом деле. Чем не выход? Все для того, чтобы избежать надоевших поползновений Владки, не видеть сияющую надраенным самоваром физиономию Зубенко, не сжиматься, как от удара, при виде ставшей вдруг далекой, прекрасной в своей нынешней недостижимости Полины.

Мишка споткнулся о крыльцо и едва не зарылся носом в клумбу. Чертыхаясь и проклиная лишнюю стопку ядреной хреновухи, как можно осторожно для своего расхристанного состояния тихо прокрался в отведенную ему каморку, всеми фибрами души надеясь не разбудить Владу с ее очередной порцией занудных нотаций. Попробовал снять сапоги, но комната закружилась, и он сам не понял, как свалился на тяжело застонавшую панцирную койку. Закрыл глаза, мечтая провалиться в небытие, но сон не шел. Мишка набросил подушку на голову, приготовившись к дурацкому полупьяному бдению почти до утра, но и тут не задалось: уловил тонкое поскуливание, доносящееся откуда-то снаружи. Щенок? Монотонный скулеж то прекращался, то возникал вновь. Подушка не спасала. Полустон-полувизг сверлил гудящую от возлияний голову, и Мишке поневоле пришлось волочиться в сад посмотреть, кто же это, источник его ночной муки.

Поеживаясь от ночной прохлады, осторожно, чтоб не спугнуть зверушку, просочился сквозь кусты отцветшей сирени и обмер. На скамейке под старой яблоней в скудном лунном свете мерцала фигура Полины в подвенечном платье. Мишка хмыкнул про себя: «Надо же, все-таки уснул. Приснится ж такое…». Но ночная сырость, колкие ветки и даже легкое подташнивание от перебора спиртного – все говорило о том, что реальность иногда мало чем отличается от самых затейливых снов.

Девушка всхлипнула, утерла нос ладонью и вновь тоненько запищала, плечи ее тряслись, и Мишка понял, что Полина, та холодная, надменная и недосягаемая Полина, плачет, будто самая обыкновенная курсистка.

Хмель улетучился мгновенно. Не особо заморачиваясь о том, что делает, Мишка подбежал к несчастной, обнял за плечи, поднимая почти невесомое тело со скамейки, что было силы прижал ее к себе.

Опешившая Полина дернулась. Мишка почувствовал, как ее острые коготки расцарапывают шею, но ему было плевать на боль: в руках была она, диковинная живая бьющаяся птица, отпустить которую сейчас было бы сравнимо с гибелью. Девушка едва не шипела, как дикая кошка, пытаясь вырваться из объятий, но все слабее и слабее. Через несколько мгновений Мишка понял, что яростное сопротивление угасло, что чудесное создание обмякает, приняв и смирившись со своим поражением в этой странной битве. Было важно лишь то, что она, его Полина, тут, на расстоянии дыхания. Пусть рвется, царапается, кричит, теперь все равно!

Что-то изменилось в ночи. Исчезли посторонние звуки, а запах сада сгустился, проникая в кровь, будоражил и гасил, как предрассветные фонари, последние рубежи благоразумия.

Переполненный лопающимися радужными пузырьками эмоций Мишка чувствовал, что взлетает, уносясь туда, в звездное небо, от одного лишь осознания, как постепенно, вкрадчиво и исподволь Полина становится доступной и покорной, размякая в его объятиях, растворяясь в нем, становясь с ним одним целым вопреки разуму и приличиям.

Вопреки всему…

* * *

Радость от игрушки была недолгой. Не прошло и месяца, как проклял Василий собственную тягу к механизации и прогрессу. Дурацкий телеграф строчил в темпе бешеной лошади, словившей слепня под хвост. Распоряжения из разных мест и инстанций сыпались и путались в углу нечитанным ленточным ворохом.

Чего только ни сочиняло вышестоящее начальство в порыве революционного рвения! Каждый мало-мальски чин, мутной волной перемен вынесенный наверх, норовил придумать и внедрить чего-нибудь этакое «свое» и желательно  позаковыристее.

Дергавшие раньше за душу «СОВ. СЕК.», «в случае неисполнения – расстрел», «под личную роспись» телеграфная машинка  намотала в один пук длинной бумажной ленты, прочитать который, а уж тем более исполнить у Каплицына не было никакой  возможности и – чего уж греха таить – желания.

Поначалу Васька хмуро косился на тараторящую чуть ли не каждый час приблуду, потом начал бурчать что-то навроде «эх, опять, ети ж ее мать!». Позже, когда никто не видел,  гонял по комнате ленточные кусты с грозными приказами, расшвыривая их по углам ногами и приговаривая заполошно «… эвона! Выкуси! Хрена с два вы угадали на ..!»

После таких душевных метаний Васька привычно злоупотреблял. Топил в самогонке нарисовавшуюся по собственной глупости дурацкую семейную жизнь без половых отношений с гордячкой, гадюкой Ганной. Заливал свой страх от потока серьезных угроз, слагавшихся из пляшущих по ленте неровных буковок, старался пьяной дурью забить навалившуюся непривычную  горечь ответственности за все и вся.

Но одна проблема все же решилась-таки  сама собой.

По пьяной лавочке, прочитав очередное «донести всем сопутствующим органам, ла-ла-ла – расстрел», Васька, не совладав с выплеском дремучей ярости, выдрал вращающее бронзовыми кругляшами  чудовище из проводов и, не долго думая, фиганул предмет былой гордости прямо в сводчатое окно панской усадьбы.

Телеграф жалобно звякнул, запоздало моля о снисхождении, хлопнулся о каменный двор и раскатился жалкой грудой затейливых финтифлюшек. Каплицын схватился было за голову, но тут же отметил, что выход злости таки принес пусть  временный, но покой, в истерзанную прогрессивным бюрократическим аппаратом загульную  Васькину  душу.

Наутро Каплицын, конечно же, рвал на себе волосья. Испугавшись ответственности, благоразумно  устроил разнос  своим  недалеким подчиненным по поводу «не досмотрели» и «диверсия». Стучал кулаком по столу, топал ногами и даже брызгал праведной слюной,  показушно нагоняя на опешивших мужиков жути, обещая  сгноить всех в районной кутузке. В приливе деятельности по спасению задницы от маячивших на личном горизонте наказаний написал в район пространную депешу о поднимающей голову гидре буржуазии, произведшей акт вандализма над вверенным ему прибором.  Васька понимал, что за такие дела по головке не погладят, но, как ценный для начальства кадр,   надеялся отделаться выговором, а не  ставшей привычной в это суровое время  «высшей мерой революционной справедливости».

Ответная писулька не заставила себя ждать. В пакете с сургучными печатями РВС, под привычным уже грифом «секретно», товарищу Каплицыну предлагалось усилить  пролетарскую бдительность путем показательных репрессий в виде физического устранения наиболее строптивого буржуазного элемента из  бывших помещиков, фабрикантов, духовенства и лиц, «ведущих в крестьянской среде антиреволюционную агитацию». В конце серьезной депеши значилось многозначительное «ответственным назначить тов. Каплицына.  Доложить по истечении семидневного срока».

Прочитав такое, Васька, конечно, выдохнул: собственная шкура была спасена. Одна лишь назойливая мыслишка заскочила в голову и начала зудеть, принеся новое беспокойство. С фабрикантами в окрестностях было не густо.    Те, что были до Васькиного прихода, благоразумно драпанули во главе с паном Мурашкевичем  после первых экспроприаций. Кто в буржуазную Ригу, кто в Варшаву, кто куда…

Оставались, конечно, Левины и Циперовичи, у которых при царском времени были собственные винокурни, но с ними Васька благоразумно предпочитал не связываться. Понимал, у «этих» полно родни, пролезшей сейчас на самые вершины власти.  К тому же  опасался неизбежного для тронувшего  богоизбранный  народ гвалта. А от одной мысли о последующем за обидой бумажным  потоком  в любые мало-мальски властные инстанции Ваську коробило и бросало в холодный пот.

Оставались ксендз и  батюшка – отец Филипп. Были еще старообрядцы, но толку с них, одно слово – «беспоповцы».

И поскольку католиков в округе было значительно больше, чем православных, выбор у предкомбеда сузился до дряхлого, страдающего одышкой и едва передвигающего ноги толстяка батюшки.

* * *

Волны озера Набист, словно предчувствуя надвигающуюся беду, сходили с ума, выплескиваясь на берег, ломая порывами холодной мощи сплошную стену тростника.

Народ, согнанный по приказу начальства в лице Васьки Каплицына, покорно пригибался под напором ветра, разносящего по воздуху желтоватые комки озерной пены.

Васька хмурился, сплевывал на песчаник, втайне проклиная образовавшуюся ни с того ни с сего обильную слюну, нервно дергал щуплыми плечиками, понимая, что все его прежние грешки и подлянки – ничто перед тем, что предстояло натворить сейчас. По войне помнил, что кровь людская не водица, а тут предстояло убить показательно невинного старика, крестившего треть деревни и отпустившего грехи все той же трети. Убить – означало завести многочисленных врагов и ненавистников, не убить – погибнуть самому по распоряжению жуткого РВС.

Утешал себя тем, что страх, наведенный на этот покладистый и хитрый народец показательным расстрелом попа, заставит всех притаиться и не лезть на рожон против новой власти. Из века в век такое тут было, и ничего, проглатывали обиду и ненависть, да и жили себе дальше, не помышляя расквитаться с теми, за кем сила.

Васька усмехнулся своим мыслям и снова сплюнул. Так и есть, нечего бояться: народец забит, запуган, раздавлен и растерян. Веками шла кровавая прополка этого заповедного огородика от особо буйных и умных, так что «все пучком»: послушные да хитрые бузить не станут, поплачут, посморкаются слезливо в пазуху друг дружке и перетерпят в очередной раз, перекрестившись украдкой: «…а может, так и надо? …абы не я».

Дородный отец Филипп натянул поглубже обтрепанную скуфейку, пытаясь защитить лысину от холодных брызг. В накинутом на плечи чьей-то сердобольной рукой мохнатом козьего пуха платке моргал подслеповатыми выцветшими глазками совершенно по-ребячьи, не понимая пока, с чего бы к его персоне такое пристальное внимание, но, уже предчувствуя нехорошее, крестился, проговаривая одними губами защитную молитву.

Бабы тихонько подвывали и тоже крестились. Мужики пялились в землю и играли желваками, не в силах смотреть друг на дружку, проклиная себя за робость, окатившую такие вспыльчивые порой сердца ледяной волной страха.

Васька вдруг с ужасом осознал, что не подготовился как следует. Получались форменный произвол и махновщина, а надо было б соблюсти присущие моменту формальности, превращающие убийство невинного в акт революционной справедливости и возмездия.

Васька замер и, не зная, что делать, судорожно соображал, как выпутаться из сложной ситуации. Подручные, верные паскудники Юзик и Митяй, нервно переминались с ноги на ногу, поглядывали нетерпеливо на начальника и в порыве ненужного сейчас рвения, чтоб как-то унять напряжение, дергали несчастного отца Филиппа за рукава исподней рубахи.

Васька снова сплюнул, на этот раз зло, сердясь на собственную недальновидность. Порылся за пазухой, нащупал лист с описью недавно изъятого и извлек его на свет божий, высоко задрав руку, как бы показывая толпе «Вот! Не просто так! Есть бумага!».

Бабы, при виде мятого листка, внезапно осознав серьезность происходящего, заголосили чуть смелее, но все еще нудно и осторожно.

Васька зыркнул на дур исподлобья и что было силы гаркнул:

– Цыц! Развели тут нюни!

Удовлетворенный гробовой тишиной, кивнул головой, как бы позволяя самому себе продолжать, вперился в бумажку с описью и важным тоном начал придумывать на ходу должный бы быть там текст:

– Значится, так! Приказ! От революционного комитета имени рабочих и крестьян и всего передового пролетариата Полоцкой губернии! За разложение и контрреволюционную агитацию, а также… за это… – Васька приблизил листок к самым глазам, усиленно делая вид, что плохо видит. – А! За опиум для народа! Поп Филипп приговаривается к исключительной мере революционной справедливости, то есть расстрелу! Произвести немедленно!

Васька вздохнул и от греха подальше убрал листик обратно за пазуху.

Поп, еще не веря, что все это происходит с ним не в кошмарном сне, попытался перекреститься, но Юзик с Митяем крепко повисли на его руках.

Повисла тягостная пауза. Васька, корешками волос почувствовавший, что промедление вот-вот обернется серьезной бедой для него самого, ловким движением выхватил болтающийся в кармане наган, взвел его и тут же, не думая, приставив дуло к широкому лбу священника, нажал на курок.

Выстрела Каплицын, как ни странно, не услышал. Видел лишь, как во лбу попа образовалась аккуратная красная дырочка, как осело на прибрежный песок дородное тело, а кусочки озерной желтоватой пены, зашевелились, словно живые, в густой раздуваемой ветром седой бороде покойника.

Так бы и стоял, опешив от наглости собственного поступка, если б не подошла к нему Ганна и не плюнула смачно прямо в глаза. Васька молча утерся, сплюнул вслед удаляющейся с гордо поднятой головой жене, пошевелил губами, будто пережевывая оскорбление и, собравшись с духом, почти жалостно проблеял:

– Расходимся, товарищи… Экзекуция, это самое, закончена… – Васька понял вдруг, что круто облажался с этой экзекуцией, что теперь ненависть этих молчащих людей, как подземный ручей, будет сочиться, пока не найдет выход, и что всего этого можно было избежать, если бы не его собственная дурость. Глаза тут же застила прихлынувшая кровавая ярость:

– Прошу покинуть! Расходимся, мля! Хули вытаращились?! Пошли вон отсюда! Бараны!

* * *

Поесть Костя любил. Вот и сейчас один запах жаренной с лучком картошки вызвал в нем целую бурю эмоций. Зубенко театрально изобразил, что его ноги подкосились, и он в изнеможении упал на кухонную табуретку, безвольно уронив локти на стол.

– Это же симфония! Владка! Черт, в комнате усидеть невозможно! Пришел вот на аромат. Чудесно! Волшебно! Обожаю! Все, что хочешь, проси! Готов! Все, и полмира в придачу – за тарелку твоей картошечки… ммм… с луком, теряю волю!

Влада, даже не взглянув на страдальца, молча сняла с огня сковороду и поставила скворчащую массу прямо ему под нос. Костя потянулся было за вилкой, но Влада опередила его, подав ложку.

– Ешь, ложкой, Зубенко, сподручней будет.

– Угу! Ясен-прекрасен! А?

– Все – тебе. Мишка с Полиной не скоро будут. Ешь, я не хочу.

– Ну, не знаю… Умеешь ты уговаривать! – Костя еще помедлил чуть для приличия и с аппетитом стал запихивать еду за щеки. Через пару секунд, забыв обо всем, начал чавкать и причмокивать, изредка бросая благодарные взгляды на Владу, поглядывающую на него со странным выражением: не то с грустью, не то с сожалением.

Утолив первый голод, Костя, почувствовав неловкость от пристального взгляда, с сожалением отложил ложку.

– Чо, это на всех, что ли? Или чавкаю?

– Кушай, Зубенко. Специально для тебя готовила. Давай-давай, – Влада ободряюще улыбнулась.

Костя начал снова есть, но блюдо теперь не приносило прежнего удовольствия. Почуяв, что что-то не так, отодвинулся от стола и вперился в девушку внимательным, сразу посуровевшим взглядом.

– Ясно. С чего бы это ты мне начала стряпать… У тебя ж Мишка есть. Я правильно понял?

– Пока есть. Как и Полина у тебя. Есть. Мы все есть друг у друга… пока…

Зубенко едва сдержался, чтобы не вскочить и не наорать на дуру, но смог лишь просипеть внезапно севшим голосом:

– Ты чо мелешь? Вообще уже?

– Покушал? Пожалуйста! – ядовито скривилась Влада. – Разговор будет тяжкий, хотела подсластить, вот и нажарила твоей любимой.

– Какой? Кх… разговор? – в горле у Кости внезапно пересохло, он понял, что не хочет знать, что там выложит эта ядовитая сучка. Однако, какими бы не были горькими новости, не знать их будет только хуже. Зубенко, почувствовав, как ныряет в холодный омут, передернул плечами и тяжко вздохнул: – выкладывай, не томи.

– Мишка под утро приплелся. Счастливый. Давно его таким не видела.

– Пьяный опять, что ли?

– Нет. Почти нет. Сказал, что уезжают обратно в Питер. Прости, говорит… – Влада поджала губы, а подбородок ее предательски задрожал.

– Уезжают?

– Да. Он и твоя невеста. Полина.

– Чо ты мелешь, дура?! Я тебе сейчас эту сковороду на голову надену… Ты чокнутая или как? У нас свадьба через неделю! Какой на фиг Питер?! Иди проспись!

– Зубенко! Ты себе сковороду надень! И очки купи, если ни хрена не видишь! Чего она замуж за тебя решила? Любовь думаешь, ха-ха…

– А я чего? Она сама… – Костя вдруг почувствовал себя маленьким мальчиком, которого застали за кражей конфет из буфета.

– Любит она. Но не тебя, Мишку. Все ему назло. Нет, чтоб прямо сказать. Все у этих творческих личностей не как у людей. Вот и напутала клубок. В котором мы с тобой, Зубенко, по рукам и ногам повязаны. Я Мишку не собираюсь ей отдавать! Ты как хочешь!

– Я убью ее! Блядь! Блядина! – Костя подскочил было, но тут же снова рухнул на табурет. Слезы брызнули из глаз, и он разрыдался, искренне, без смущения, как когда-то в детстве, когда домашний любимец кот в мгновение ока придушил подаренного мамой на именины заливистого оранжевого кенара.

Влада встала. Смущаясь, погладила парня по трясущимся лопаткам и жестко произнесла:

– Ну, хватит. Главное – цель. То, что там было, по дороге к ней, никому не интересно. Если ты достиг результата, то он будет с тобой навсегда. Никто не вспомнит, через что тебе пришлось пройти, если ты победил. Подбери сопли, Костя, еще ничего не потеряно! Послушай меня. Придется поднять мягкое место со стула, но оно того стоит. Для их же блага. Эти двое, как дети малые, поодиночке пропадут, а если вместе будут, то еще быстрее. Так что все, что мы с тобой сделаем, для их же блага. Согласен?

– Убьююю, Мишка – тварь, сука… – заблажил Зубенко.

– Нет. Не так. Мишку надо убрать на время, пока ты женишься на Полине. А она тебе подметки лизать будет, зная свою вину. Так лучше будет, Костя. Увидишь!

– Как на время?

– У тебя дядя! Подумай сам. У него власть. Смекаешь? Эх, ты, тютя…

– А Полина? Согласится… ну, замуж?

– Куда денется. Ты закроешь моего Мишку, я сделаю так, чтоб Полина была твоей. Они порядочные в отличие от нас, поэтому уязвимы. Подбери сопли и не плачь, казак, атаманом будешь!

* * *

Мутный месяц изредка выкатывался из-за фиолетовых низких туч, с грехом пополам освещая путь путающемуся в собственных ногах Ваське Каплицыну. В голове его было пусто, он бесстрастно смотрел, как закручиваются каруселью покосившиеся серые заборы, стараясь не вспоминать тяжелый во всех отношениях день.

Попа прикопали в лесу, подальше от людских глаз, чтобы не бередить раны напуганных местных свежей могилкой безвинно убиенного.

Как полагается, усугублять начали еще до рытья ямы, благо запас пойла всегда был с собой, в вместительном панском кофре, притороченном сзади толстыми вечными ремнями воловьей кожи.

Выпили крепко. Так что Ваське пришлось рыть яму самому: перебравший Юзик заснул прямо возле трупа, а падающий, путающийся под ногами Митяй помощник был никакой.

Тяжелый труп чуть перекатили до ямы, а внутрь спихивали уже ногами. В могилу тело упало лицом вниз.

Митяй, чуть было не перекрестившись, проглатывая слоги, заблеял:

– Эма-на. Не по-юдски неяк? А? Ааа?

– Лезь в яму, переворачивай, ежли не нравится! – сплюнул осточертевшей за день слюной Васька.

Митяй надулся, отошел в сторону, засопел, поднял брошенную бутылку (не осталось ли чего внутри?), разочарованно вздохнул и запулил ее со всей дури в кустарник.

– Куды! Твою дивизию! Следов чтоб не было мне! Сюда давай! – взвился Васька.

Бутылки побросали прямо на широкую спину батюшки.

– Юзика тоже давай! Помякше буде, чем на земле храпеть! – заржал Митяй, но Васька глянул так, что дурень мигом заткнулся и молча начал бросать лопатой желтую лесную землю на бордовый от крови затылок покойника.

Справились быстро. Потоптали ногами, чтобы не было холмика, натаскали хвороста, присыпали следы от свежей земли длинными сосновыми иголками, которые ковром устилали все вокруг.

Хрюкающего во сне Юзика погрузили в бричку, бросили под ноги и, без жалости охаживая кобылу выломанным прутом, помчались в деревню. Ошалевшая от побоев коняга неслась, не замечая колдобин и выемок старого шляха, но ездоки, пьяно хорохорясь друг перед дружкой, не придерживали ход, а лишь глупо ржали, то и дело глотая обжигающую жидкость из последней, так кстати завалявшейся поллитры.

За пару верст до деревни на очередном ухабе отвалилось колесо, и Васька наконец натянул вожжи, останавливая взбесившуюся от побоев лошадь. Оставив храпящую в унисон парочку подельников в бричке, проклиная нелегкие начальственные обязанности, поплелся, вихляя и падая, домой, к ершистой Ганне и змеюке теще.

До дома оставалось шагов сто, когда после очередного выхода ущербного ночного светила от лавки на другой стороне улицы отделились две темных фигуры. Пусть сознание Васьки и было затуманено, но сообразил он споро: судя по решительной пружинистой походке парочки, ждали именно его… и дождались.

Под ложечкой что-то противно заныло и заворочалось, Каплицын понял, что вот он и наступил на яйца – его самый распоследний момент. Не сошло с рук, не пронесла лихая, и вилы в руках у одной из ночных теней приготовлены по его грешную душу. Хмель как рукой сняло. Мысли забегали стремительно, как полчища потревоженных неожиданным светом тараканов. «Бежать? Догонят. Ноги и так еле держат. Договориться? Ага… договоришься тут…». Ваське мигом представилось, как посмеивается ехидно в своей яме убитый им утром батюшка. «Фиг тебе!» – харкнул он под ноги и, надеясь выиграть хоть каплю времени, заблажил, давая понять поджидающим его хмурым теням, что он упившаяся до чертей «сладкая булочка» и брать такого можно голыми руками:

– Бы… ВА-ли, дэ – ни… вясе-ЛЫ – йе! – сам же судорожно взводил курок нагана прямо в кармане штанов, понимая, что может не успеть даже вытянуть руку. Одно движение, и сенные вилы на длинном черенке мягко войдут чуть повыше живота, туда, где сейчас змеиным клубком шевелился сжимающий волю страх.

Месяц вновь выглянул из несущихся по мрачному небу облаков. Короткого мгновения белесого света Ваське хватило, чтоб утвердиться в своих нехороших предчувствиях: одного из мужиков, рослого, с вилами в длинных руках, помнил он слишком хорошо. В коротком промельке света Ваське недобро улыбнулся Ян Граховский.

Каплицын качнулся и, будто не находя опору, почти начал падать в канаву, поворачиваясь, чтоб сподручней пальнуть. Прошептав про себя «ну, выручай, кривая!», прикинув, что вроде все должно сложиться, нажал на курок.

Бабахнуло в ночной тиши громко. Не ожидая развязки, Васька покатился в канаву, а оттуда, кубарем – по косогору к спасительным кустам у озера. Больно бился локтями, затылком и пятой точкой о землю, уловив краем уха стон и матюки. Падал, кувыркался, моля лишь об одном и Бога, и дьявола: только б не выкатился на фиолетовый небесный ковер издевательски лыбящийся серп луны.

* * *

Рассвет, не желанный, даже опасный для двоих вжавшихся друг в друга обнаженных фигур, к счастью, не торопился, уступая свое законное право повисшим над мокрым городом низким грозовым тучам. За окном громыхнуло, и тяжелые капли забарабанили в окно театральной мансарды.

Мишка прислушивался к звукам нарастающей грозы, боясь шелохнуться, чтобы не разрушить волшебство, которое все еще витало здесь, в полузаброшенной костюмерной, ключи от которой так кстати оказались у Полины. «Вот бы навсегда поселиться здесь. Забыть о ревнивых взглядах Владки, вычеркнуть из памяти Костю, видеться с ним после всего, что произошло у них с Полиной, тяжко и невыносимо. Черт, как же этот вынужденный обман жжет душу. Выяснить отношения? Нет. Позже. Не сейчас. Не хочется вспугнуть это ворованное, слишком хрупкое уязвимое счастье».

Полина потянулась сладко, так как умеют только кошки и юные, утомленные бессонной ночью девушки. Ее тонкие пальчики изучающе пробежали по груди Мишки, отчего у того под кожей завибрировали, разбегаясь по закоулкам тела, тысячи невидимых щекочущих букашек.

– Мишка. Родной мой! Боже, даже не верится, какой я была дурой! Я ведь думала, что ты боишься. Хотела подстегнуть тебя на решительный поступок, а потом… Потом все завертелось. Каждый день ждала, что вот-вот и дернешь этого психа Зубенко за шиворот, как щенка, скажешь: «Хватит! Она моя!»

Господи, Мишка, что я себе напридумывала, а ты закрылся, как ракушка. Тогда решила про себя «ну и пусть! Если он такой бесчувственный, если я ему безразлична, пусть состоится эта дурацкая затея со свадьбой. Назло ему! Назло себе…» Миш, прости. Глупая, глупая и беспечная дурочка. Как чудесно! Как здорово, что я, ты, нет – мы – проснулись от этого кошмара!

Мишка высвободил руку, осторожно, чтобы не запутаться в гриве Полининых волос, рассыпавшихся по подушке, оперся на локоть, приподнялся, чтобы получше впитать ее вытканные из игры теней, света, струящегося по окну дождя мерцающие перламутром изгибы тела.

Рискуя потревожить нерукотворное творение, созданное утренним ливнем специально для него, прикоснулся губами к легкому локону над ухом девушки. Тихо шепнул, чтобы не слышать самого себя:

– Люблю тебя. Все остальное не важно. Полина. По-ля-моя. Мо-я… Полюшка.

Мишка словно пробовал звуки на вкус. Ему казалось, что смакуемое имя в его голосе приобретает новую плоть, а в каждом слоге появляется свой тон, связанный где-то в глубинах памяти с едва уловимым запахом утренней росы на свежескошенном луговом разнотравье.

Неожиданно противно заскрипела, словно жалуясь на свою старость, половица на втором этаже.

Полина мгновенно выпрыгнула из-под импровизированного одеяла, в лучшие свои годы служившего бархатной театральной кулисой. Голая фигурка заметалась по комнате, впопыхах собирая разбросанную одежду.

Мишка едва удержался, чтобы не рассмеяться: в глазах любимой вместе с нарастающим испугом искрила бесшабашность.

Собрав в охапку одежду, Полина мышью нырнула в ряды развешанной чуть ли не до потолка груды пышных платьев и камзолов.

По лестнице совсем близко послышались чьи-то тяжелые шаги.

Мишка, осознав окончательно, что волшебная ночь на этом, увы, закончилась, тоже начал одеваться.

Неожиданно хилая дверца костюмерной, еще вчера предусмотрительно закрытая на кривой гвоздик, упала досками внутрь, вылетев от одного безжалостного удара.

Словно в дурном сне, Мишка наблюдал, как в маленький светящийся проем, сгибаясь, будто осторожные хищные животные, неуклюже заползают двое в одинаковых черных кожанках.

– Гражданин Вашкевич? Михаил Иванович? Просим пройти с нами.

Мишка замер, совершенно не понимая, что делать: идти так, одеваться или попытаться проснуться от этого сюрреалистического кошмара? Кое-как собравшись с духом, еле ворочающимся от липкого страха языком пролепетал какую-то чушь, с ужасом понимая, что ответ этих хищных людей уже ничего не значит и что он полностью и всецело в их власти.

– В чем… дело? Кто вы? По какому… праву?

– Вы арестованы. Собирайтесь. Быстро!

Рубашка никак не хотела застегиваться, Мишка поймал на себе взгляд двух испуганных глаз, сверкнувших между висящими платьями. Грустно улыбнулся, давая Полине понять, чтобы продолжала прятаться.

Лысый человек в кожанке поморщился и нетерпеливо дернул Мишку за рукав. Шелковая заказная рубаха треснула на спине.

– Шевели костями, паря! На выход!

* * *

В Витебске осень все чаще стала напоминать о своем приближении. Вместе с пронизывающим ветром посреди жаркого полудня летели ярко-желтые листья, наподобие цирковых афиш заманивающие зрителя к приезду шапито, маячили тут и там посреди летней буйной зелени. Ночи стали длиннее и сдавались рассвету неохотно, взбадривая редких прохожих и вездесущих дворников холодком утренних туманов.

Настроение у сидельцев, очутившихся по прихоти революционных властей в сводчатом подвале на Суворовской, почти под шумным кинотеатром «Ренессанс», тоже было под стать погоде – переменчивое, стремительно меняющееся – от жаркой надежды до холодной, бессильной ярости.

Мишке повезло расположиться у маленького, с тетрадный лист, окошка под самым потолком, дарящего толпе страдальцев скудный свет и редкие глотки свежего воздуха.

Пришлось пожертвовать возможностью вытянуть ноги, но Мишке такой размен показался вполне достойной платой за возможность дышать и что-то видеть. Сев по-турецки, стараясь отвлечься от поселившегося в мозгу страха, ловил взмокшим затылком спасительную прохладу кирпичной кладки и наблюдал за поведением разношерстной публики.

Сразу поразило странное несочетание. Тюремщики ничтоже сумняшеся запихнули в общую камеру и дам – кого в туго затянутых корсетах, кого в ночнушках, – и таких же полуодетых растерянных мужчин самых разных сословий. Но через пару часов картина перестала удивлять, и даже вынужденные оправления в общую жестяную лохань стали естественными: горе стыда не имеет.

Беда точит всех по-разному. Кто-то замыкается в себе, не желая общения, пережевывая страх и обиду самостоятельно, кто-то ищет опору и родственную душу.

Земский врач Олейников, маленький старичок лет семидесяти, принадлежал ко второму типу. Доверчиво прислонившись к плечу Мишки, не рассчитывая на диалог, почти шепотом, взахлеб, говорил обо всем, что ему вспоминалось и думалось.

– Вы, Миша, человек молодой. А я, поверьте, повидал-с, да-с… Люди только с виду сволочи, поковыряй каждого и найдешь, да-да, обязательно отыщешь то самое жемчужное зерно, что заложено провидением господним. Да-с.

Вот наш Харон. Сиречь тюремщик. Внешне существо жуткое и злое. И по образу действий, впрочем, так же. Зачем бить, когда вытаскивает из узилища туда, наверх? А? В самом деле, чего проще? Культурно проводил бы к выходу. Все подавлены, какое там сопротивление… Так просто, не бить, не тащить за волосы этих несчастных женщин… Но он не может! Да, Мишенька, думаю, не может. Он свою жизнь несчастную таким макаром тягает и сапогом под дых бьет. Это надобно понимать. Ведь его никто никогда не любил. Наверняка били, унижали, чуждались общения. А без любви, Миша, человек превращается в чудовище. Отторгает божественный свет. Ему темнота – дом. Он в полумраке все видит и думает, что все так же, как и он, в сумерках жрут друг дружку. С младенчества ничего другого не видел. Отца нет, мать – пьяница, попойки-разборки, что украл, то твое, кто сильней, тот и прав – вот, Мишенька, его жизнь! В ней он ох как здорово ориентируется. Весь предыдущий опыт его – бить первым и душить, чтоб не получить от людей такой же товар. Есть ли в том его вина? То-то…

Но самое страшное не это. Обласкай такого, прими как равного, дай еду, кров, возможность жить, не оскотиниваясь, ведь не примет. Попробует, приоденется из лохмотьев, научится есть не руками, даже выучит пару фраз по-французски, будет выглядеть, как все, и даже на храм жертвовать! Но, черт побери, человеком не станет! Не прорастает зерно в заплесневелой почве. Слабого задавит, у потерянного украдет, сильному сапоги лизать будет, мечтая убить и встать на его место.

Включи такому свет в душонке его задыхающейся, молить начнет, чтоб убрали, потому как слепнет. Больно ему, что привычный жестокий мир – исключение, а не правило. Дай такому свободу, растеряется и в рыданиях поползет коленопреклоненно, просясь обратно в родную темницу, где ему вода и хлеб по расписанию, где не надо придумывать и творить, где цинизм и рвачество в почете…

Вот он и бьет. Правильно все. Господь недаром нам молвил «се аз воздам»!

Господа и дамы, мы с вами, что мы? Помогли униженному? Максимум – кинули монетку нищему. А дитя, в котором искра божья жива, не в хлебе нуждается, но в участии. То, что сейчас с нами происходит – беда, которая навалилась на государство наше несчастное, не с неба упала. Нами выращена и выпестована! Когда количество всех обездоленных и униженных стало выше всякой меры, когда роскошь стала выпячиваться и терять берега разумного приличия… вот тут круг-то и сомкнулся.

Мы, просвещенные люди, такие умницы на своих кухоньках радеющие о «простом человеке», замкнувшиеся в хрустальных замках за пятиметровыми заборами, неизбежно встретились с отъевшимся горя, закаленным батогами, ослепленным ненавистью собственным хвостом! И, как у пресловутого Уробороса, голова оказалась на той стороне, где правда. А правда в том, что Они не могут не жрать нас! Потому что ИХ время, потому что ничего другого они уже не умеют и, главное, не хотят! Потому что ИХ кровь зовет к отмщению. Потому что Господь отвернулся от таких, как мы, и дал в руки меч разящий по своему попущению. Умоемся кровью, искупаемся в слезах, но прозреем ли? Не знаю. Бедная, бедная страна… Несчастные мы. Поделом. Все поделом… – старичок доктор поморгал глазками, вздохнул, снял круглые очки в модной, под красную черепаху, оправе, попытался найти в кармане платочек, чтобы протереть их, но не найдя ничего, молча закопошился, вытирая стекла прямо рукавом запыленного суконного пиджачка.

– Слышите, Мишенька, что за щелчки изредка – там, за стеной?

– Нет.

– Ну, и правильно. Многия знания – многия печали. Людей выводят-выводят-выводят, а через пару минут начинаются эти проклятые щелчки. Щелчки! Представляете, затыкаю уши, а слышу! Как не сойти с ума. Господи, укрепи и направь, с благодарностью принимаю горечь чаши Твоей.

* * *

Пили молча, не закусывая.

Прислушивались, как за стеной исходит криком Люция под похрюкивающим от удовольствия Юзиком, и заливали зенки, пытаясь утопить в водке последние остатки человеческого.

Егор, которого позвали на акцию «за компанию», а на деле, чтоб замазать грамотея в крови, поначалу отказывался от рюмки, но, услышав, как шмякают кулачищи Юзика по телу сопротивляющейся, орущей бабы, налил себе и махнул стакан разом, дальше уже пил вровень со всеми.

Васька, чувствуя шевеление совести, пытаясь как-то оправдаться перед собой, загундел, чуть справляясь с появившейся невесть откуда кашей во рту:

– Прикинь, братва, я с развороту шмальнул, прям с кармана! Дырка во! Видали! Во! Дырень! И достал сучонка… Слы, Граховский, чо вилами хотел? Меня! Накося выкуси, теперь, падла…

Каплицын, чудом не громыхнувшись с табурета, встал и, осторожно переставляя ноги, подошел к расхристанному трупу Яна, некрасиво валяющемуся размозженной головой в сенях, а ногами в хате.

– Уу! – Васька без злости, скорее по инерции, еще раз наподдал трупу сапогом, целясь в вывернутые босые ступни, начавшие уже синеть. – Смарите! Во! Пуля в бок вошла! Тута, где ему перебинтовано! Наливай… все одно подох бы… За глаз-алмаз!

Поджавший хвост Егор, который не участвовал в забое раненого, вдруг очухался, вытаращил шальные глаза и оглушительно тихо пробормотал:

– Это ж Ян. На крестины меня звал, на этой неделе, говорит, приходи. Что теперь будет? Как теперь? А, товарищи?

– Каком кверху… – ковырялся вилкой в салате угрюмый Митяй.

Васька же, уловив кроющийся упрек в словах Егора, поджал губы и, едва не капая ядом на залитый кровью пол, выдал:

– Ох, какие мы нежные! А вот так теперь! С любой буржуазной гидрой – вот так! Или мы их, или они – нас. Другого нетути, друг мой ситный. А будешь жопой крутить, сам рядом с этой тварью ляжешь! Хочешь?!

– Н-нет… – Егор сник окончательно и спрятал голову в ладони.

– То-то! Наливай… за классовую, мать ее, борьбу…

Ритмичный скрип панцирной кровати за хлипкой перегородкой вдруг прекратился, вместо него послышался булькающий хрип и мелкие-мелкие постукивания, будто кто-то покатил по полу неровный деревянный шар.

Домотканый полог, видимо, заменявший Граховским двери, откинулся, и оттуда высунулось потное расцарапанное рыльце Юзика.

– Чо там? – лениво поинтересовался Митяй.

– Баба – ништяк, – гыгыкнул Юзик. – Была…

Юзик вывалился весь и поплелся к столу, на ходу вытирая о штаны сочащуюся бордовым засапожную финку, которую с недавних пор таскал всегда с собою.

– Мля! Люцию за что? – заплакал пьяными слезами Егор. – Она в чем виноватая?

– За тое самое, – Юзик крякнул и с ненавистью опрокинул в себя полную рюмку.

Васька, чувствуя, что трезвеет от осознания творящегося кошмара, засуетился, пытаясь хоть как-то осмыслить случившуюся кровавую баню.

– Так! Митяй! Спички! Давай сюда… Егор, слы, мля, харэ ныть! Быстро керосин ищешь!

– Где?

– В сенях! Где – где. Юзик, еще раз такое без моего ведома, лично кастрирую! Хули уставился? Отрежу хозяйство к едреней фене! Не шутка! Харэ водяру жрать!

Юзик степенно вышел из-за стола, по обыкновению важно достал часы, откинул крышку, прислушиваясь к мелодии.

– Добра. Пойду малого об угол хайдакну.

– Чего? – Васька почувствовал, что сердце вдруг остановилось, чтобы, тут же затрепетав, начать лезть к самому горлу. – Какого малого?

– Якога? Обныкновенного. Который у люльке спить. Чаго? Не знау?

– Тварюга! – Каплицын сам не понял, как его руки оказались на тощей шее ничего не соображающего урода. Юзик, пытаясь ослабить хватку, выпустил из рук заветный золотой «Лангезон», который тяжело брякнулся о пол.

– Мало тебе?! На! Падла!

Царапаясь и шипя в безуспешной попытке разорвать сдавливающий ошейник из Васькиных ладоней, Юзик закатывал глаза, пытаясь глотнуть спасительного воздуха, но ничего не выходило. И вот, покорившийся, подпиленным бревном, медленно осел на ватных ногах и повалился навзничь, увлекая за собой не желавшего размыкать смертельную хватку Василия.

Уже пена поперла изо рта, зрачки закатились, и лишь ноги загребали по крашеным доскам, когда совсем рядом неуместно и глупо тренькнули, будто удивляясь незавидной участи хозяина, полураскрытые часы.

Окончательно сойдя с ума от затейливых позвякиваний сложного механизма, не отпуская сведенные судорогой ломающие хрустящий кадык пальцы правой руки, Васька сграбастал дурацкую золотую машинку и с ненавистью протолкнул переливающийся трелями «Лангезон» в пенящуюся слюной, широко раскрытую пасть обоссавшегося напоследок бывшего товарища.

Так же неожиданно, как и пришел, бордовый морок вдруг схлынул. Каплицын, словно не веря самому себе, переводил растерянный взгляд то на свои разжатые ладони, то на съехавшее набок, набрякшее синим лицо Юзика с огромным, тускло мерцающим в пасти мертвяка золотым кругляшом карманников.

Васька, в робкой надежде, что все не так плохо, как кажется, почти нежно потрепал покойника по щеке, приговаривая, будто малому:

– Э, Юзик, ты чего? Ну? Хватит… вставай уже…

Осознав, что произошедшему нет поворота назад, тяжело поднялся, почему-то стряхнул пыль с портков и, стараясь не смотреть на труп Юзика, безжизненно, почти без укора, бросив косой взгляд на ошалевших Егора с Митяем, выдохнул:

– Чего… не могли оттащить, что ли?

Егор, разведя свои почти женские ручки, скривил губы в полуулыбке-полугримасе, прокашлялся и просипел севшим от спиртного голосом:

– Правильно потому что сделал. Так надо, значит, ему было.

За пологом, зовя мать, закряхтел, а через секунду тоненько, требовательно и призывно запищал младенец.

Васька вздрогнул, как от оплеухи, перекрестился вдруг, не ожидая от себя такого, и, сгорбившись словно от непосильного груза, принуждая себя, нехотя откинув полог, поплелся на писк детеныша.

* * *

Мишка проснулся от холодного, разрубающего ночной мрак беспощадным топором палача лязга дверного засова. Открыл глаза, почувствовал, как покатились, побежали толпами по спине холодные крупинки страха. Прислушался, как в полумраке подвала глухо запричитали испуганные, сваленные на полу в одну холмистую кучу серые тени бывших людей.

В мозгу вдруг заскреблась чужая мерзкая мыслишка, что человек – такая скотина, которая может привыкнуть ко всему. Ко всему, кроме собственной смерти. Мишка презрительно усмехнулся в никуда, сам того не желая, вышел на привычный внутренний диалог закаленного неудачами циника и прячущегося от людей робкого испуганного ребенка.

«Да и к черту! Все равно помирать. Когда-то же это произойдет. Пусть сейчас. Какая разница. На фоне грядущей бесконечности небытия даже год – ничто. Промельк. Тьфу. Статистическая погрешность».

«Но почему сейчас? Почему я? За что? Пусть выведут кого угодно, мне страшно, но я готов мириться с их гибелью. Но меня? Бред… Этого просто не может быть. Как же? Ведь Мир исчезнет? Без меня же не будет ничего».

«Ты прах. Никто. И снова станешь ничем».

Мучительные звуки щеколды наконец-то разрешились узкой полоской желтого электрического света, бьющего по сгрудившимся телам из-под приоткрытой железной двери.

– Вашкевич! На выход!

«Кто? Вашкевич? Однофамилец? Или? Нет… все же я …» Мишка почувствовал, как остановилось сердце, а странное, доселе не знакомое ощущение ужаса, парализовало дыхание.

Михаил попытался встать, но ноги не держали, и он, качнувшись, едва не упал на лежащую рядом скрюченную фигурку доктора, который неожиданным образом превратился в ворочающуюся костистую старуху, зло и возмущенно зашипевшую.

– Прошу прощения. Извините. Простите меня. За все, – едва не расплакался Мишка. Отдернув руки от старухи, будто боясь обжечься, переступал через чужие вытянутые ноги и тыкался, не доверяя ослепшим от скудного света глазам.

Пошатываясь, бормоча дурацкие, не нужные тут никому извинения, без пяти минут мертвец побрел к выходу, нащупывая среди теплых живых тел свой личный проход к смерти.

Короткий путь сквозь пленников подвала был мучителен и занял целую вечность.

Циничный бес внутри Мишкиного сознания радовался и, кривляясь, совершенно обезумев, запричитал почему-то забытым напрочь голосом развратной красотки Ядвиги: «А ведь доктора вывели еще днем! Ты пережил его почти на сутки! Да-да! Ты везунчик! Не то, что болтун-докторишка… Наша очередь сдохнуть! Аха-ха-ха-ха-ха!»

* * *

Не спалось. С самой проклятой свадьбы сон не шел к Ганне. Поспишь тут. Хуже нет колыбельной, чем ненависть и страх, незаметно, каждый вечер, подгрызающий мелкими, острыми зубками сердце и волю. «Хорошо, если горе-муженек припрется совсем пьяный. Тогда легче, брыкнется и – храпеть. А если козлу захочется ласки?»

Ганна протянула к робкому просвету в окошке длинную белую, кажущуюся мертвой в лунном луче руку. Смотрела на синяки и ссадины, кусала губы в бессильной злости, ругала себя мысленно за собственную покладистость, за то, что послушала Софью, испугалась лишиться крова перед зимой. Согласилась на чертову свадьбу, а в довесок получила мерзкое напускное подобострастие сельчан, сменяемое презрительными взглядами в спину. Позор, фиг с ним, его пережить можно. А как быть с ненавистью к себе? Отмыться после взявшего тебя силой животного не получается. Сколько ни трись распаренной крапивой в бане, синяки на теле не смоешь, как и грязь на душе.

Стукнула калитка. Ганна вздрогнула, натянув лоскутное одеяло до самого подбородка, а пальцы судорожно впились в матрас. Почуяла, как сердце забилось подраненным воробышком, как стремительно взмолилась душа: «Только бы, как обычно, в стельку! В дупель! Чтоб свалился и задрых у порога! Господи, господи…»

Заунывно проскрипели дверные завесы. Громко, словно костельный колокол, лязгнула клямка.

Ганна прислушивалась не дыша. Она все еще надеялась, но понимала с ужасом, что слишком тихо ведет себя Васька для упившегося. Крадется осторожно. Как волколак-оборотень, которым пугала бабка в детстве. Оборотень и есть. Обличье человеческое днем, ночью – волк, сильное, жадное и беспощадное животное.

Половицы заскрипели совсем рядом. Или не половицы? Странный звук. Вроде скрип, вроде плач? Что-то было не так, как обычно. Ганна услышала, что муж тяжело дышит перед дверью, словно не решаясь войти. Не было никогда такого… И этот тоненький, как будто кошачий писк… Там, в потаенном темном уголке души, вспыхнула предательская надежда. А ну как ранен? Неужто нарвался, соколик?

Ганна вскочила. Еще когда освобождала кое-как ноги из-под длинной ночной рубахи и быстрым движением накидывала на плечи серый пуховый платок, представила себе стоящего у дверей Ваську с располосованным животом. Увиделось, как уткнулся, гад, головой в косяк, поскуливает тонко и жалобно, поддерживая  липкими руками свою вывалившуюся синюю требуху.

Зачиркала никак не хотевшей зажигаться спичкой над фитилем керосиновой лампы, улыбнулась своим кровавым фантазиям. Дай Бог, чтоб было так. Чтоб сдох не от моей руки! Фитиль занялся синим моргающим огоньком, по стенам заплясали тени, будто сотня бесов ворвалась в комнату. Ганна перекрестилась: «Прости, Господи, за мысли грешные, но нету больше мочи моей». Подняла в одной руке «летучую мышь» повыше, в другой зажимая острые портняжные ножницы, «так, на всякий случай», решительно надавила на дверь.

Первое, что увидела, – глаза. Вроде те же, Васькины, но сейчас они больше напоминали оловянные пуговицы: ни тени мысли, ни грамма чувств, серые пустые кружочки. Руки Каплицына, как и мечталось, были в крови, и прижимал он бережно к животу бело-красную простыню. Ганна едва не выронила лампу, растерявшись от того, как быстро и как до крайности точно Господь воплотил в реальность ее жуткую фантазию.

Приоткрыв рот от удивления, переводила взгляд с покачивающегося Васьки на кровавый ком в его руках, из которого доносилось тонкое попискивание. Наконец, как-то совладав с чувствами, мстительно, со всей накопившейся желчью, бросила в ненавистное лицо:

– Все? Доигрался хер на скрипке?

Васька, будто не слыша, плечом отодвинул Ганну от проема, все так же осторожно прижимая пищащий куль руками к животу, зашел и обессиленно плюхнулся на взвизгнувшую возмущенно кровать. Неожиданно его лицо растянулось в странном подобии улыбки, которая, искаженная пляшущим неустойчивым светом, больше походила на волчий оскал. Васька странно хмыкнул, потом, поерзав от переполняющих его чувств, начал похихикивать глупо и от того страшно.

Ганна встала столбом, совершенно не соображая, что ей делать и чего ожидать от этого окровавленного мерзко хихикающего существа, которое утратило этой ночью последние остатки человеческого образа, стало еще более отвратительным. Ей вдруг показалось, что вместо лица Васька выдернул откуда-то из глубин ада одну из дьявольских личин, примерил на себя и сросся с ней, наконец став тем, к чьему образу шел все эти месяцы, – похабным, страшным, жестоким чертом.

Хихикая и корча странные гримасы, Каплицын протянул шевелящийся сверток Ганне:

– Сыночек теперь у нас! Ух, кхи-кхи… Мальчонка… Пока шел – кхи-кхи – надумал… Владлен! В честь Владимира Ленина! Кхи-кхи-кхи! Чо, встала, дура?! Бери, помой там, молока или чо там они жрут? Взяла, быстро, сука!

Ганна и сама не поняла, как пищащий сверток оказался у нее в руках.

Распахнула, глянула и обмерла.

Младенчик, теплый и розовый, протянул ей пухлые в складочках ручонки и сразу же зашелся в плаче, словно жалуясь о собственной невезухе, да так горько, что сердце женщины разом лопнуло, давая волю слезам, застившим глаза, спасительно размывшим страшную картину на отдельные цветовые пятна.

Ганна в порыве нахлынувшей нежности прижала живой комок к сердцу, целовала младенца в глазки, успокаивая его так, как подсказывал древнейший из инстинктов, баюкала, укачивала.

Мальчонка постепенно затих, только ворочал головкой, вытягивая губы в поисках материнской груди.

Ганна, не взглянув даже на черта, отвалившегося на кровати, тихо вышла из комнаты, окончательно понимая, что теперь ничего не имеет значения. Откуда этот мальчик, почему он оказался в ее руках, что стало с его родителями, и как добыл дитя для нее этот припершийся ночной оборотень – все это пусть возникнет потом, тогда, когда накормит, отмоет от крови и убаюкает ее младенчика.

Сына.

### Глава шестая. Межа. (1942)

– П-шел! П-шел! Шевели лаптями! – конвойный со смаком пнул тянущуюся впереди него тень.

Сергей было дернулся от удара, но лишь сжал зубы покрепче, подумав, что в другое время не стерпел бы такого – и валялся б этот бравый партизан с раздавленным от удара костяшек кадыком, вращал бы, дурачок, глазами, не соображая, что ж с ним такое произошло. Доли секунды, все ничего, наработанный годами навык. Но… все это уже было, все осточертело и надоело смертельно. Пусть будет, как будет.

Усталость, апатия, равнодушие – все, что разъедает закаленную в боях душу, слилось в вязкую массу, разъедающую желание бороться, жить. Сергей усмехнулся горько. Как это ни грустно, но осталось от бывшей грозы диверсантов пустое место. Завтрашний висельник. И кто назначил позорную казнь? Странная штука жизнь. Эх, брат родной… Впрочем, имеет право. Долг, как говорится, платежом…

– Стоять! Пришли. Прыгай. Кому говорю, урод!

Сергей остановился, туго соображая, чего от него хочет этот безусый юнец с ППШ на груди. Прыгать? Зачем? Процедил презрительно осипшим от холода голосом:

– Тебе, паря, надо, ты и попрыгай.

Юнец резво передернул затвор. Сергей инстинктивно поежился от знакомого противного лязга. Опыт, вбитый войной надежно чуть ли в самый хребет, подсказывал, что за ним обычно следуют сухие кашляющие звуки автоматной очереди.

– В яму! В яму, сказал! Быро! Фриц недобитый…

– В яму… ишь ты… яму-то я и не приметил…

Под ногами чернела пустота. «Глубоко? Впрочем, какая разница. Меня уже нет. Душа издохла. А тело? Тело, судя по улетучившемуся инстинкту самосохранения, тоже было не против завершить болезненный этап существования.

– Эх! – Сергей оттолкнулся правой ногой от края и, путаясь в полах глубокого кожуха, полетел-полетел-полетел в бездну.

Больно стукнулся о промерзшую землю, перекатился по инерции, чтобы смягчить удар. «Навыки. Проклятые навыки. Не вытравишь. Сидят глубоко, как клещ, впившийся в кожу. Вроде помирать собрался, а тело реагирует на автомате, бережет себя любимого от травм. Тьфу… как мерзко».

Осмотрелся б вокруг, жаль, не видно ни зги, над головой, до самых краев глубокой ямы, раскинулось бездонное черное небо.

Почуял вдруг каждым волоском, как выстуженное небо, бесстрастное, вечное, подмигивающее желтыми крошками звезд, щедро рассыпанных божьей дланью, всматривается в самую его душу, или в то, что от нее осталось; изучает бесстрастно, без интереса, точно какой-нибудь трудяга-слесарь глядит на очередной винтик из коробки, зная, что тому пришла пора занять свое извечное, выбранное им место. И в этой холодной отрешенности была своя горькая правда, смысл которой в том, что настала пора возвращаться домой в небытие, что каникулы сумасбродной жизни были такими длинными для человека и такими ничтожными для предстоящей вечности и пустоты.

Робкое ли мерцание звезд, предстоящая ли казнь или просто желание отрешиться от навалившегося морозного одиночества, убаюкали, выровняли дыхание, вводя в спасительную полудрему.

И… потекли, побежали воспоминания, заструились ручейками, продалбливающими напластования более поздних впечатлений.

Настало время последних раздумий, время, когда каждое маленькое событие высвечивается ярким лучом прожитых лет и ложится в четко отведенное ему место, вставая в ряд звеньев тяжелой жизненной цепи, тянущейся куда-то вниз, в бездну.

* * *

Холод, еще мгновение назад жестокий, поселившийся в самой глубине костей, выморозивший душу, постепенно улетучился, и вслед за ним пришла обжигающая волна жара.

Чувствуя, что вот-вот расплавится в этом накатившем удушливом зное, Сергей судорожно начал сдирать с себя кожух непослушными заиндевевшими пальцами.

Но этого показалось мало. Ничего уже не соображая, обожженный мнимой жарой, рвал на мелкие клочки свитер из верблюжьей шерсти и исподнюю рубаху, которые жгли нестерпимой, нечеловеческой болью, прорастая в больное тело, травмируя и прижигая кожу каждым швом, каждой ворсинкой.

Он сам не понял, когда, в какой момент мучений пришло облегчение. Стало так легко, как никогда не было прежде. Боль ушла. Не было ни жара, ни холода, ни малейшего неудобства, ни даже тяжести. Появилось чувство, что сковывавшие всю жизнь, с момента рождения, цепи разомкнулись, спадая с груди, освобождая душу от прошлых тяжестей и сомнений, предоставляя ей такую свободу, о которой не грезилось в самых радужных детских снах.

Сергей почувствовал, что возрождается к чему-то новому, но подспудно знакомому, что пожелай он воспарить в этот момент, то стоит лишь попробовать – и полетит. Надо лишь сжаться там, возле замершего от немого восторга сердца, двинуть дремлющее доселе нечто усилием воли, чтобы навсегда покинуть это скрючившееся в комок, нелепое, закостеневшее от холода бывшее уже пристанище. Да, с ужасом, но без сожаления. Туда, вверх, выше, выше… домой…

Звезды складывались в разноцветные узоры, вращаясь все быстрее и быстрее, заворачиваясь в разноцветную спираль и притягивая к себе то, что мгновение назад было Сергеем Вашкевичем, но ставшее теперь чем-то новым, беззащитным, бесплотным, безымянным, соотносящим себя с прежней оболочкой личности только по привычке, укоренившейся в этом новом нечто за почти пятьдесят лет прошедшего земного бытия.

Звезды, бывшие еще мгновение назад отдельными и самодостаточными системами, слились в один нестерпимо яркий поток света. Будь у Сергея глаза, он бы непременно закрыл их: свет не просто слепил, он пронизывал насквозь, пока щадил, как бы изучая и присматриваясь к нему.

Вашкевич почувствовал, что сонмищу невидимых любопытных светлячков ничего не стоит растворить его на атомы, превратить то немногое, что оставляло его человеком, в такой же бессмысленный, вечный поток неодухотворенной энергии. И тут он понял, что взял в это захватывающее путешествие вещь опасную и ненужную во всех отношениях: страх.

Страх рос, обволакивал черным коконом, защищая, спасая от всепроникающего света. Страх вкрадчиво нашептывал, искушая: «Только не туда, не к свету, растворишься, не будет тебя. Никогда. Никогда». Не раздумывая, в одном полном отчаянной решимости порыве Сергей без доли сомнения рванулся из обволакивающего странной истомой кокона вперед, к свету, который заструился новыми узорами и, словно в награду за смелость, начал принимать понятные формы.

Каким-то чудом появился верх и низ и даже ощущение тяжести. Что-то сломалось внутри, и Сергей перестал удивляться, обнаружив, что радужный свет сплелся вокруг него в подрагивающее и пока плывущее словно в тумане его прежнее обиталище – мансарду в старом домишке дедушки Лю. В комнатенке все осталось по-прежнему, как будто не было этого проклятого года лишений и странствий.

– Ы здаравствуй, Сирегей!

Сергей повернулся на голос. Дедушка Лю был полупрозрачен, он струился и мерцал радужными волнами, как и вся окружающая его обстановка. Удивительно, но при всей сюрреалистичности образа старик умудрился сохранить прежнюю хитринку в узких, полузакрытых веками глазах, неизменную согбенную позу, даже опийная длинная трубка так же, как и прежде, дымила в маленьких ладошках, источая сладковато-пряный аромат дурманящего зелья.

Сергей обрадовался. Встреча была из серии новогодних детских сюрпризов: «не может быть, а поди ж ты…»

– Привет, дедушка. Я думал, что ты сгорел вместе с домом. Расстрелять тебя хотели, а ты взорвался… вместе с комиссарами, только головешки на пепелище остались. Такую байку слышал. Правда ли?

– Э, правда! Да! Порых оцень хоросо горясий! Две ботьки было! Кыросинка – пых! И сё! Плохой люди с собой забирал… так надо, да…

– И что? Как тут, на том свете?

Старик пожал сухонькими плечами. Сергей так и не понял, либо дедушка не желал отвечать на глупый вопрос, либо показал, «сам узнаешь».

– Ы здеся вопрёсы задаю я! Кха-кха-кха! – китаец растянул узкие губы чуть ли не до ушей и зашелся в дробном смешке. – Сютка зе!.. Пасмеяся тока не надо, я сиреёзно. Ы за цьто ыбрат тебя подвесивать хотел?

– По совести сказать, у нас такие счеты, что, будь мой козырь на руках, у меня тоже дело не застоялось его вздернуть. Странно, правда? В детстве ближе души у меня не было. Эвон как судьба покорежила… Только за одну Миру глотку б ему перегрыз. Десятилетия прошли, а боль не стала меньше. Так и жил с болячкой вместо любви… Скажи, увижу ее? Здесь… Ничего не надо, только бы…

– Мозесь и увидеть. Тута сё, как и тама, на земле, ОН ресяет. Повесиет тебя на весы. Легкая будеся – на небо улетай легко, тяжолая – придецся мучаться. Тут наверху такзе сама, как тама – нанизу! Ну, и? Ты не ответил, Сирегей…

– Коротко тогда. Высадились с отрядом в наши места. Для всех задача озвучена была «организация партизанского движения» – общими словами. Под эту фразу мне, как командиру, любой приказ отдавать легче. Мне ж в штабе – конкретный приказ. Под роспись, со всеми делами. В районе Дривяты – Шарковщина фриц задействовал фальшивый партизанский отряд. Сброд отборный, дезертиры, уголовники, менты, что в плен сдались. Полгода подготовки в лагере абвера – и айда. Призрак – самый дерзкий из всей этой швали, урка по жизни, мокрушник, садист, хитрый, изворотливый зверюга. Ему по-любому от советской власти вышка корячилась. Выбора и пути для отступления у таких нет. Его немцы и заприметили. Работали по нему отдельно: навыки управления, тактика партизанской войны, диверсионная работа, карательные мероприятия и так далее. Обучали тварь эту на совесть, это правда. Как информация до наших дошла, не знаю, это не мое дело. Факт, что она подтвердилась. Стали приходить данные о разбое, грабежах, изнасилованиях, даже деревни жгли эти недобитки фашистские под видом партизан. До того дошло, что местные не то что поддерживать или там помогать чем-то, сами в руки вилы стали брать и при любом визите из леса к немцу ломиться за помощью… Вот такое партизанское движение получилось.

Выбор мне начальство поставило не великий: либо я голову этому Призраку снесу, либо они – мне.

– Уництозил оборотней? Ызвини, сьто интересуюся…

– А то! Со мной в группе одни асы разведки. Плюс усилились местными товарищами. Только клочья полетели от выродков. Призрака лично грохнул, и… не быстро… помучился у меня чутка… за все, что натворил, сука.

– Ы сьто? Орден тама Маськва давали?

– Представили вроде бы. Не важно. Подвела очередная глупость из штаба.

Этим абверовцам обеспечение (оружие, боеприпасы, жратва, медикаменты и прочий хабар) самолетом прямо из Берлина доставляли. Скидывали ночью на костры, по координатам, которые радист засылал. Мы что да как обстоятельно выяснили. Допрашивать умеем. Связиста живым оставили, повезло, он послушный парень оказался. Вот и появилась в светлой генеральской голове идея, что мой отряд станет самостоятельной боевой единицей, а Призраком теперь я буду. Сам понимаешь, не с местными воевать, а с немчурой, за их же деньги. Идея не самая плохая. Гробь врага в спокойном режиме, так сказать, на полном фашистском обеспечении, почему б нет. И пошло-поехало. Диверсии, уничтожение сотрудничающих, подрывы складов, транспортная война. Немцы в нашу сторону не смотрят, так как вроде свои, а мы что ни ночь их долбим и в хвост, и в гриву.

Не учли одного, что у Булата отряд тоже не пальцем деланый. Для Стася – мы теми же выродками, что людей жгли, остались. Дальше, думаю, все понятно. Боеспособность у Булата оказалась повыше. Напали внезапно, разнесли отряд в пух и прах. Потери страшные. Меня контузило, вот и взяли. Призрака. Отрицать что-то бесполезно было, я брата знаю. Да и надоела, по чести сказать, вся эта суета. Только повесить я ему себя не дал. Как видишь. Замерз самостоятельно. Так решил. Пусть одним грехом на душе Стаса будет меньше.

Дедушка Лю задумался, задумчиво пустил вверх струю такого же бесплотного, как и он сам, дыма, затем тяжко вздохнул и покачал головой на манер фарфорового китайского болванчика.

– Тязелая. Душа твоя. Отень твоя тязелая. М-да… Но тока светлая стороны больсе… Многа страдать надо, сьтобы свет отмыть. Мнооога! Нисего, не отчаивайся, Сирегей, ы время есь! Мноога время! Ветьность, Сирегей, ы ветьность!

Слова старика пробили колоколом, отражаясь и причудливо резонируя с воспоминаниями, с тем, что, казалось бы, плотно погребено под слоями других, менее важных, жизненных событий.

Пережитое вдруг воскресло из пепла, неся с собой свежую горечь, будто и не было четверти веки между нынешним бесплотным Сергеем и тем рубакой-парнем их тысяча девятьсот восемнадцатого года.

* * *

– Садись, коль пришел. Разговор у нас, товарищ командир, длинный намечается.

Сергей, ничуть не смущаясь тяжелого взгляда Булата, слегка помедлив, всем видом показывая, что он тут тоже не шестерка червей, плюхнулся на грубо сколоченный табурет и с противным скрипом подтянул его поближе, к затянутому красным плюшем командирскому столу.

Булат недовольно поморщился.

То ли звук ему не понравился, то ли лихое поведение визитера, однако Сергею стало как-то неуютно от дикого блеснувшего из-под бровей брата взгляда. Чтобы как-то скрыть свой невольный мандраж, Сергей закинул ногу на ногу и принялся демонстративно изучать отполированный носок своего мягкого артельного сапога.

– Папаха знатная у тебя. У кого отобрал?

Хоть и был голос Стаса ровным, но фартовый командир особого отряда внутренне сжался, почуяв угрозу не столько в содержании невинного по фронтовому времени вопроса, сколько в холодном безразличном тоне, не обещающем ничего хорошего. Чуя, что расклад по любому все ж на его стороне (спасибо неверной Мире!), улыбнулся нарочито безмятежно.

– Ребята поднесли. Командиру особого отряда, сказали, и папаха особая нужна. Вот и справили.

– А череп с костями вместо красной звезды тоже они присобачили? – Булат скривился в досадной гримасе, вытирая ладонью глаза от обильного пота.

– Ну, так. Со звездами многие ходят. Крестьянину или немцу-собаке почем знать, что за он, по его ли душу приехал. А с такой кокардой вопрос ясный: никто цацкаться не будет, руки в гору, либо – смерть. Наглядная агитация называется. Тысяча ненужных вопросов при одном моем виде отпадает. А ты думал, я такой шапкой дамочек на «фу-фу» беру? …Как некоторые…

– Я, Сергей, пока ничего не думал, – Булат попробовал прокашляться, но из груди вырывались лишь болезненные хрипы, не приносящие облегчения. – Тут евреи приходили, целая делегация, старички, спрашивали, кто такой у нас дерзкий в шапке с черепом? Вот и я задумался, кха-кха-хххххх, не ты ли?

– Такая у них доля – плакаться на каждом углу. Небось, кляузничали? Ох, ты ж… вижу! Точно – в тютельку! Э, брат, мой тебе совет: не слушай иудино племя. Продадут не за понюшку табаку. Опыт у меня имеется. У этих, по любому все виноваты, кроме их самих. Все брехня!

– А то, что погром в местечке устроили, тоже брешут? Золото, шмотки, провиант. Кто вычистил? По улицам без подштаников стариков и баб кто гонял? Девку пятнадцатилетнюю снасильничали часом не твои ли?

Сергей засопел, чувствуя, что любое неосторожное слово сейчас может вылезти боком и поправить замаячившую на горизонте беду станет невозможно.

Зыркнул мимо побелевших глаз Булата: спорить с кипящим яростью командиром сейчас равно самому себе мылить веревку. Уставился в пол, думал было промолчать.

Вот только злую шутку сыграл проклятый язык, не принимающий, видимо, брата за краскома и комполка.

– Погром, говоришь? Ясненько. Жалобщики, стало быть, навалили? Нехай! А я считаю – справедливо! Малая беда лучше большой. Пусть уж лучше евреев забижают, чем всех подряд… Те не овечки невинные, по правде сказать. Золотишко их, чужими слезами и потом намытое, грех не пустить по ветру. Ты, брат, за своих переживай, а у этих… Оглянуться не успеешь, обдурят мужичков и по новой мяском обрастут. Еврейчиков пожалел? А парней, что головы при штурме сложили, не? Не жалко? А выжившие право имеют. Война не мамкина титька: молочка не даст, а кровушки сколько хошь даст напиться. На фронте так: кто сам себя не сберег, тот и не прав.

– Может, и твоя правда, брат. Только ты свою правду до девчушки, чью жизнь твои герои сломали, донеси. До отца ейного, что на чердаке с горя повесился! До мамки, что умом тронулась, оттого что через нее твой взвод прошел… Как тебе такое?! Кха-кххххх…

Выйди, такой герой, на площадь и заяви: «Евреи – это ж не люди совсем, хоть облик людской имеют, а жиды. Посему будем их убивать, грабить и насиловать. А с остальными гражданами у нас мир, уважение и полное монпансье в шоколаде». Так?!

– Да не так! Но и по-другому – никак! Не будет иначе. Слабого гни! Чтоб у сильного мысли не было сопротивляться! Человеком хочешь остаться? Во! Фигу видал! Не выйдет! Кровь, говно, гной, понос, болячки, вши, страх! Вот война! Тот, кто человеком хотел остаться, в овраге догнивает. Его ж свои придушили по-тихому, чтоб своя совесть не зудела. Что? Не так, скажешь? Мало крови невинной на твоих руках? Так какого хрена на моих ее рассматриваешь?.. Хорошеньким он хочет… Порядочным… Где твоя совесть была, когда ты с моей бабой переспал? Чего уставился?! «…Твоя правда, брат». После такого сюрприза мне козел, что у жидов забрали на общественный кулеш, и тот роднее. Потому как он меньшая скотина, чем ты.

Был у меня брат, Стасем звали! Да на жаль, моль его посекла, труха одна осталась, Булат он… По виду да, орел! А внутри – тьфу! Гнилушка! Расстреляй теперь, если хочешь! Сила на твоей стороне, но – не правда. Правды нету за тобой! Что? Съел, братишка?! Падла ты…

Стас поджал губы, словно переваривая ведро помоев.

Сергей же вздернулся с табурета, сжал кулаки. Лицо его побелело и превратилось в восковую, жуткую, как у покойника, маску. Мышцы под гимнастеркой взбугрились и начали подрагивать. Был он в этот момент похож на дворового повидавшего виды кота, вздыбившегося дугой перед соперником в ожидании неминуемой драки.

Булат тяжело задышал, подавляя накатившую изнутри волну ярости.

– Торопишься, брат. Это второй вопрос, по которому вызвал тебя. Чтоб ты понимал. За спиной твоей бабу не кадрил, мысли такой не было. Сама пришла. Пробовал урезонить, но… ты знаешь Миру, не тебе рассказывать. Вышло так, как вышло! Стыда перед тобой нету. Разговор короткий. Была твоя, теперь – моя! Попробуй принять, зла и обиды не держи. Кабы не ее выбор, в ту сторону не посмотрел бы. Теперь – так!

– Не стыдно, ясненько, ничего нового. А что касается выбора, вот что скажу. Плохо ты ее знаешь… Появится кто-то круче тебя – за юбку не удержишь. Плакать кровавыми слезами будешь, но она не услышит, нет. Мой тебе совет, Стась, попробовал яду этого сладкого, и досыть! Ежли не хочешь, чтоб высушило и скрутило, как меня. Так приворожит, что света божьего без нее не увидишь. Все вроде как было, так и есть, а без нее – ни запаха, ни вкуса, ни цвета. Тебе такое надо?

– Хватит ныть. Думаешь, тупой? Все понимаю. Любовь, что б ее… – Булат, словно сбрасывая с себя тяжкий груз, опустил руки на стол и задумался. Видно было, что решение дается ему нелегко.

Потом поднял взгляд на брата, в его глазах заплясали озорные чертики.

Сергей невольно поежился: не то ярость, не то азарт. Было в них что-то новое, приобретенное не так давно, не из их общего прошлого.

Булат поиграл желваками и наконец-таки изрек:

– Что ж… По-братски! Пусть будет и твой шанс. Кххх-ха! Мира сама решит. Сделаем так. Отдам твой отряд под ее личное командование. Случилось, что земляки наши с тобой бунтуют против власти Советов. Вот и решили наверху, что наш боевой полк самое то, чтоб поучить деревню пулями да артиллерией. Меня поставили перед фактом. На лояльность проверяют, сучата… Ты как? Пойдешь на такую вылазку? Против баб, стариков… Понимаешь, с кем придется воевать?

– Если Мира там, то где мне быть? За ней – хоть в ад!

– Что ж… Твое решение, Сергей. Я тебя в спину не толкал. Выдвигаемся завтра. Посмотрим, что там да как. Изобразим, так сказать, послушание начальничьей воле. Кхххх. Напоследок. Еще одна жалоба о бесчинствах и мародерстве, не посмотрю на общую кровь, что в наших жилах течет. Лоб зеленкой мажь: трибунал – твоя доля.

– Напугал ежа голой задницей. Если Миру не верну, мне расстрел – самое то!

– Дурень ты был, им и остался. Разговор закончен. На этом все!

– Сказал бы спасибо, но изо рта не лезет как-то. Случай этот теперь завсегда промеж нами.

– Твое дело, раз так решил, брат. Иди… Стой. Как там? Дома… Слышал чего? Кххх.

Сергей лишь смерил Булата презрительным взглядом и, так и не ответив, ловко развернулся на каблуках и пружинисто, так, что заскрипели половицы, вышел из штабной избы.

Хлопнула тяжелая рассохшаяся дверь, и лишь теперь Стас смог позволить себе обхватить руками ставшую вдруг чугунной голову и заскрипеть зубами, подавляя вспучившуюся черными волдырями ненависть к себе, к брату, к начавшемуся их страшному размежеванию, где любая уступка – тактический маневр, где любой договор – вранье и уловка в войне за женщину, на которой клином сошелся свет.

Комната вдруг поплыла. Булат почувствовал, что легкое утреннее недомогание, которое списывал на вечный недосып, превращается в нечто более серьезное. Прислушался к себе, было жарко, по спине катились холодные струйки пота, а внезапно высохший язык стал чужим и едва ворочался во рту.

Стас поморщился, уж очень некстати подкралась болячка, но взял себя в руки – какие такие болезни могут быть у бравого краскома? – поплелся к ведру с водой, стоявшему у самой печи.

Пил жадно, большими глотками, но вода не приносила облегчения. Кое-как доковыляв до узкого топчана, свалился на него, закрыл будто засыпанные мелким песочком глаза, чувствуя, что задыхается. Попытался дышать глубже, но в воздухе словно не стало кислорода.

Сознание мутилось, мысли запутывались в странный клубок, в котором смешалось все и вся: и Сергей с Мирой, и яркие нездешние цветы, и совершенно белая мертвая Вера, восседающая отчего –то на его любимце-коне.

Карусель из красок и впечатлений вращалась все быстрее и быстрее, закручиваясь спиралями, складываясь в непредсказуемые замысловатые узоры.

Последнее, что Стас запомнил, прежде чем впасть в беспамятство, жутковатое ощущение падения в огненное жерло вулкана.

* * *

Дом, который всегда был для Мишки временным пристанищем их молодежной микрокоммуны, после недавнего заточения показался родным.

Уже не раздражали, а казались милыми потеки на стенах, в которых при определенном уровне фантазии можно было рассмотреть все – от древнегреческих баталий до сказочных драконов и принцесс.

– Миша, что ты молчишь? Скажи что-нибудь. Уставился в потолок… все же прошло. Забудь. Все нормально. Я рядом. Я всегда буду рядом. Поговори со мной. Не молчи.

Мишка с трудом оторвался от созерцания подмокшего потолка и, разорвав такую спасительную для больной души пелену фантазий, приподнялся на локте, тяжко поморщившись от заскрипевших пружин продавленной тахты. Глядя сквозь участливо сгорбившуюся Владку, кисло выдавил:

– Все. Собирай шмотки. Уезжаем.

Владка насторожилась, еще не веря ушам, но тут же вскочила и от радости, что любимый в первый раз после ночного возвращения из подвала подал голос, быстро затараторила:

– Да! Я быстро! Сейчас! А куда едем? Впрочем, какая разница! Поедем в Минск, там у меня родня, я там почти все знаю! Большой город… Мы так там заживем… Пусть все обзавидуются. Пылинки с тебя сдувать буду.

– Угу. С Полиной только надо. Решить.

Суетившаяся Влада вдруг остановилась, словно натолкнувшись на одну ей видимую каменную стену. На глаза навернулись давно сдерживаемые слезы, и она заговорила горячо, так, как могут говорить лишь одержимые своими переживаниями люди, выплескивая на собеседника всю накопившуюся боль и страдание:

– Нет. Поедем просто. Без прощаний! Свадьба у них. Не лезь в чужую судьбу. Свою вон чуть не сломал. Второй раз не выкарабкаешься из ада. Я еле Костю уговорила, чтоб он пошел к этому дядьке своему …не хотел ведь. Ненавидит тебя!

– Нормально… его право. А ты? Ты как? Ты же все знаешь про меня, про Полю. Не противно? Готова жить с предателем?

– Да! Готова! Тебя, дурака, любого приму. Пьяного, сгулявшегося, паршивого, хромого, косого. Мне без разницы. Не ожидал? Знай! Все стерплю! Только ко мне возвращайся, – Влада встала на колени перед сидящим Мишкой, жарко обняла, вжалась в него. Потом так же неожиданно отхлынула и, приподняв крупными кистями рук тяжело опущенную Мишкину голову, ловя его ускользающий взгляд, начала приговаривать, будто малому ребенку:

– Мишенька! Ребеночка тебе рожу! Беременная я! Пожалей! Ты мой! Ничей больше! Никому, слышишь, не отдам тебя. Люблю тебя, Миша, прости меня, дуру! Едем со мной! Плюнь и разотри. С чистого листа, увидишь, как жить легче!

Губы Влады мелко затряслись, а из крупных навыкате глаз быстрыми струйками выбежали слезы.

Мишка смотрел на перекосившееся, ставшее красным и непривлекательным лицо девушки, на ее опухший нос, на вялые безвольно дрожащие губы, на крепкое, будто налитое яблоко, тело. Всматриваясь в каждую черточку, он пытался осознать, что в этом прикипевшем к нему намертво человеке? Испытывает ли он к этой девушке хоть каплю чего-то, сравнимого лишь с одной мыслью о Полине? Его чужой Поле?

Мишка лихорадочно копался в своих эмоциях, как роется обезумевший от бушующего внизу пожара хозяин, в панике пытающийся отыскать хорошо припрятанное сокровище на заваленном кучами хлама пыльном чердаке…

Увы, Мишка не находил в себе ничего. Только равнодушие, опустошение и брезгливое желание, чтобы все это слезливое представление закончилось поскорей.

Странно, но вместо благодарности к этой искренне любящей женщине или чего-то вроде радости от огорошивающего известия – вместо всего этого людского сквозь пепел сгоревших эмоций обжигающими угольками вспыхивали картины недавней страшной ночи.

* * *

За железной дверью был свет. Скудный, моргающий желтыми всполохами эдисоновской лампочки, он ослепил и ввел Мишку в ступор. Глаза после недели полумрака мгновенно заплыли слезами, и фигуры, поджидавшие узника за порогом, текли и струились размытыми серыми очертаниями. Мишке показалось на мгновение, что он уже умер и эти двое, не то бесы, не то ангелы, встречают его, чтобы препроводить на Страшный суд.

Впрочем, когда Мишка инстинктивно протер глаза почти чистым рукавом, наваждение рассеялось: один из бесплотных оказался все тем же опостылевшим и страшным Хароном, вторым был дядя Кости, Степан Макарович Крылов.

– Здрасьте, – сказал Мишка и тут же проклял себя за это глупое, вырвавшееся испуганным воробьем тупое, ничего не значащее и, более того, страшно неуместное на пороге собственной смерти приветствие.

– Здорово, молодежь… – неожиданно бодро отозвался предреввоенсовета и совсем по-дружески, ободряюще, похлопал по сгорбленным Мишкиным плечам, ожидающим удара.

Робкая, предательская искорка надежды вспыхнула в кромешной темени Мишкиной души. Была она микроскопически маленькой, не идущей ни в какое сравнение с той бездной отчаяния, посреди которой довелось ей воссиять. Но светилась так ярко, что все мысли Мишки полетели ей навстречу, как глупые летние мотыльки, тучами стремящиеся к жаркому губительному свету керосиновой лампы.

«А что если? Вот и случилось! Ребята наверняка похлопотали! Полина надавила на Костю. Он ведь любит ее. Если сам Крылов вот тут встречает из подвала мучений? Неужто, чтобы расстрелять? Конечно же, нет! Потому что он разобрался с этой страшным недоразумением!»

Мишка даже позволил себе вопросительно, а на самом деле скорее просительно, по-собачьи, исподлобья глянуть в мертвые глаза Степана Макаровича.

Тот, видимо, уловив cлом, едва заметно ухмыльнулся и, протерев платочком потную лысину, взял Мишку под локоть.

– Идем, парень. Чего покажу…

В словах Крылова не было ни тени угрозы, лишь смертельная усталость замученного рутиной человека, но Мишка шестым чувством уловил, что после показанного его существование на этой земле уже никогда не будет прежним.

Сделали буквально пару шагов, до соседней железной двери-близнеца, закрывающей скорее всего вход в точно такое же подвальное помещение, из которого только что достали Мишку.

– Быков, открывай.

Харон, доселе уверенный, неожиданно сдулся. По тому, как вяло он ковыряется в увесистой связке в поисках нужного ключа, понятно было, что ему не хочется показывать начальству то, что пока скрыто от любопытных глаз.

Харон все возился с замком, а Крылов, дыша Мишке в ухо ядреной смесью лука и перегара, журчал еле слышно:

– Ты хороший малец, Мишка. Глянулся мне сразу. Юмор люблю. Только родная жилетка ближе к телу. Племяш мой, Костя… хоть и щегол сопливый, но родня. С пеленок этого дурня помню. Мамка его перед смертью просила приглядеть за мелким… обещал… вот и приходится, ты уж извини.

Степан Макарович, уловив, что вожканье с ключами превышает все лимиты его личного терпения, отвернулся на секунду от Мишкиного уха и гаркнул, будто огрел плетью неловкого Харона:

– Мля! Хули копаешься? Я чо?! Час тут стоять должен?

Харон дернулся нервно, посмотрел взглядом побитой хозяином псины, вздохнул и одним ловким движением открыл замок, тут же потянув дверь на себя.

Запах, хлынувший из двери зловонной волной, выбил из Мишки все мысли. Тошнотворная волна подкатила к горлу, он сгорбился, хотелось стошнить, но в желудке ничего не было. Тело Мишки задергалось в спазмах, пытаясь справиться с забивающей все силой запаха мертвечины, скрючившей, сложившей его пополам, как детский перочинный ножик.

Крылов приложил платок к носу, сморщился – видно было, что тошнотворная волна даже его, повидавшего виды вояку, едва не сбивает с ног.

– Мля! Быков! Ты чо? Неделю не вывозил?!

Харон, набычившись, словно нашкодивший школяр, лениво оправдывался:

– Дак транспорта нету! сдох. Ну, все одно, телегами не навозишься. Рапорт писал, шоб с антомобилью подсобили. Ни ответа ни привета. А приказы никто не отменял, товарищ председатель. Ждем-с… обещали транспорт. Ничаво-ничаво, када пообвыкнешься, оно нормально. С большего… как бэ.

– Идиот… Свет! Включай!

Щелкнул выключатель. Пыхнула лампочка. Мишка почувствовал, как короткая, но сильная Крыловская лапа схватила его за шиворот и вздернула кверху в вертикальное положение. Степан Макарович истерически заорал прямо в ухо:

– Смотри, Вашкевич. Смотри и выбирай, сцучонок! Либо сюда к этим!!! – так же неожиданно, как начал орать, Крылов, почти по-отечески взъерошил Мишкины волосы и многозначительно закончил: – либо… Так и быть, нравишься мне. Отпущу. Совет: вали подобру-поздорову, у людей свадьба, им и без тебя, мля, тошно…

Увиденное потом неоднократно возвращалось к Михаилу с ночными кошмарами, заставляя просыпаться от собственного крика и курить-курить-курить в ожидании спасительного рассвета.

Посреди подвала, почти до самого потолка, громоздилась огромная куча человеческих тел, кое-как прикрытых ставшим почти черным от многочисленных пятен крови, заскорузлым брезентовым полотном.

Это уже были не отдельные трупы людей.

Куча, сплетаясь руками и ногами в нечто единое, презревшее пол, возраст, социальное положение, напоминала огромный лесной выворотень, выпятивший бесстыдно свои доныне спрятанные под землей, спутавшиеся в клубок, обвисшие белесые корневища-руки; но хищный, готовый в любой момент жадно поглотить новый материал для своего страшного роста.

Мишка чувствовал, как мозг, будто издыхающая от перенапряжения электрическая лампочка, вспышками выхватывает кадры дьявольского синематографа.

Щелк – рыжая, аккуратно перехваченная атласной лентой, тонкая, как крысиный хвостик, гимназическая косичка, торчащая из черного месива головы. Щелк – гипсовая, идеальная женская фигура с бесстыдно разбросанными в стороны ногами. Темнота. Вновь – вспышка – и страшное: ладонь, беспомощно сжимающая раздавленные очочки в модной красной бакелитовой оправе, вывернувшаяся откуда-то из-под чужого раздувшегося, пошедшего трупными пятнами тела.

Мишка поплыл, теряя сознание. Мозг засверлил почти явственный голос владельца очочков: «Господи. ГОСПОДИ!» Слышать эту застрявшую заезженной пластинкой мольбу соседа-доктора было невыносимо. Мишка зажал руками уши, чтобы не слышать, как внутри него, наплевав на его свободную волю, вырываясь наружу, кто –то чужой и незнакомый истерически вопит.

– Я… я все понял. Я уеду! Отпустите меня, пожалуйста! – ноги Мишки подогнулись, и он кулем обвалился вниз, прижался мокрой от слез щекой к чужим, пахнущим скипидаром и кровью яловым сапогам. Ему так страстно захотелось жить хотя бы для того, чтобы дышать этим вонючим воздухом, быть униженным, раздавленным, но теплым, живым, что он обнял, ухватился за чужие сапоги, как за спасительный круг, рыдая взахлеб:

– Я… больше не буду! Отпусти…

– те

ме-ня

пожа-луйста!!!

* * *

– Тише-тише… – ладонь Миры мягко прикрыла рот Стаса.

Затаив дыхание, он думал, как странно, откуда и каким образом оказалась на нем эта обнаженная, текущая струйками горячего пота, мягкая, жаркая женщина? Как так вышло, что вот сейчас прямо над его носом упруго колышутся эти груди?

Булат пытался всмотреться в ее полузакрытые от вожделения глаза, надеясь найти ответ в ее взгляде, но лицо Миры пряталось за спутанными мокрыми волосами, и вопросы так и остались вопросами.

Дышать сквозь тесно прижатую к губам ладошку не выходило, Стас попробовал втянуть воздух сквозь ноздри – ничего.

Чувствуя, что вот-вот задохнется, он попытался освободить руки из-под округлых елозящих по нему бедер женщины, но не тут-то было. Руки не слушались, словно омертвели и налились чугуном. Булат дернулся, пытаясь извернуться как-то, чтобы сбросить эту навалившуюся, трясущуюся в сладких конвульсиях самку, не признающую здесь и сейчас никого и ничего, кроме собственной похоти. Только Мира была в сотню раз тяжелее и сильнее, чем можно было бы представить. Стас закричал, но получилось только зашипеть, выдавив из легких последние остатки драгоценного воздуха. Мира же, будто почуяв предсмертную агонию, ускорилась, впечатывая его в постель резкими движениями.

С ужасом осознав, что сдохнет сейчас так глупо, так постыдно для воина, в постели, да еще под извивающейся озабоченной женщиной, Стас что было силы впился зубами в запершую дыхание ладонь, пытаясь выгрызть свое право на глоток воздуха. Мира лишь захохотала, будто боль раззадорила ее, и сладко выгнулась назад, отбрасывая с лица пряди длинных пропитанных потом волос. Булат обмер. Увиденное не помещалось в воображении. Вместо лица у стонущей в оргазме женщины была все та же гладкая, покрытая мелкими пупырышками и легким пушком, как на ее плоском животике, кожа. Запаниковав впервые в жизни, Булат выдернулся из-под страшной безликой твари, теперь лишь отдаленно напоминающей его возлюбленную. Заглотил спасительный воздух и тут же, со слизью и болью исторгнув его из легких, заорал.

И проснулся.

– Тише-тише. Что ж так орешь, батька? – расплывчатая тень у изголовья сгустилась и приняла очертания Войцеха. Булат задышал с наслаждением, часто, жадно. Боец заулыбался всей своей хитрой рожей. Был он в исподнем и, судя по худобе, черным кругам под глазами и торчащим клочьям на обкорнанной наспех голове, только начал поправляться от серьезной болячки.

– Вот и чудо. Слава те Господи. Выкарабкался. Не чаяли уже. Фелдшер еще третьего дня говорил «не жилец», а поди ж ты. Организм, значить! Великое дело. Тифозная вша не выбирает. Эпидемья, однако. Да… надо ж как угораздило… Водички?

– Угу, – попробовал улыбнуться Стас.

Тут же у губ образовалась серая жестяная кружка с чистой колодезной водой. Пил жадно, ощущая, как с каждым глотком вливается внутрь капелька силы. С трудом оторвавшись от холодной влаги, Стас повел глазом, осматриваясь. Глядя на покрашенную белой известью мебель, понял, что находились они в импровизированном полковом лазарете.

– Войцех.

– Ну? Вашбро… тьху ты, товарищ командир.

– Давно я тут?

– Дней девять. Такие дела. Грешным делом думали, мерку снимать придется. За неделю душ десять из полка оградкой обросли. Я ж брату вашему так и сказал: не допущу, чтоб командир мой боевой там без меня сгинул. Сказать по правде, так и сбег. Как думаешь, батька, мне за дезертирство расстрел полагается?

Не дождавшись ответа, Войцех почесал кое-как остриженную голову и горестно вздохнул:

– Приехал, чую, худо мне тож. Озноб. Далее помню плохо. Сам вот чуть не сгорел. Дело известное – эпидемья! Дохтур меня к вашбродию, тьху ты, к вам, короче, не хотел пущать. А я ему: «зараза к заразе не липнет!» Резонно, говорит. На том и порешили. Скажем прямо, уговорил коновала нашего на том, что желаю, чтоб друга моего сердечного в последний путь самолично проводить. Не серчай, Булат.

– А полк? Тут? Где?

– Ну, такое дело, значит… – Войцех неуклюже попробовал соскочить с неприятной для него темы. – Навару? Мигом соображу! Курица по двору шастает. Наглая такая, давно пора с ней это самое… в щи!

– Полк! Мой. Где… Командование. Кто?

– Вот любишь ты, батька, в нахрап, аллюр три креста. Где-где… в этой самой… тута! Рядом! Недалеча, верст сто. Мира твоя всем заправляет. Командир-то при смерти, вот и взяла поводья в свои лапки! Приказ, грит, с самого верху. Ох, ну, давай писать губерния! На деревенских батарею развернули …что б им… Постами и разъездами всю гмину оцепила! Мышь не проскочит. Поля с пшеницей жечь закомандовала. Говорит, подождем, когда крестьяне с голоду дохнуть начнут. Небось, говорит, пусть думают впредь, как супротив Советов бузотерить. Темные силы бунтуют, грит, против нашей власти рабочих и крестьян. Без жалости, со всей пролетарской ненавистью душить эту собственническую гидру. А чтоб совсем веселей было, мать ее, заложников понабрала! Детей да баб! И ультиматум им, срок два дни, чтоб главные повстанцы самолично в плен посдавались. Сука. Не вовремя ты, Булат, хворать вздумал, ох, как не в дугу!

– А Сергей?

– Комотряда? Что он? Как теля возле мамки, бают, куды титька, туды и он! С ума рехнулся. Я так мыслю, комиссарша наша ведьма поди. Тебя вона и других… Таких бравых вояк охомутала. Тут без колдовства никак. Не обижайся, товарищ командир, но такие слухи давно по полку ветер носит.

Стас поджал губы, новости ранили прямо в сердце. Самое обидное, что прав был этот бесхитростный, преданный ему до мозга костей, друг. Сказал, как нарыв вскрыл. Зачаровала чертова баба. Сладостью своей как подпоила, заставляя думать только о ней.

Вот и сейчас проклятый чертик сомнения, подселенный ведьмой, зашевелился в еще не совсем ясном сознании.

Нет, не о мерзкой карательной экспедиции стучал он острым молоточком в темя. Первая мысль была о ней. «Как же так? Почему не проведала? С кем она? Только ли с братом? А что, если еще с кем?»

Войцех, как будто прочитав по лицу командирские думки, тяжко вздохнул.

– Брось ее, батька. Плюнь да разотри. Думаешь, только твоя? Как бы не так. Мужики они хуже баб языками чешут порой. Давеча пулеметчик Жовнерович хвастался, как комиссаршу на сеновале драл. Мишка Батон, ну, тот, который по байкам спец, тоже такое с ней замутил, что слушать стыдно было, право слово… а казаки, которые свояки, Михеевы которые, те так вообще… эх, шлюха, одно слово.

– Закрой пасть. Достаточно! – Стас вскочил с постели, но тут же покачнулся и едва не упал обратно, ноги были чужими и отказывались держать иссушенное тифом тело.

Стас не сдался, схватившись руками за спинку кровати, кое-как выпрямился и, застыв натянутой струной, скривив брови в болезненной гримасе, железным, не терпящим возражений тоном, приказал:

– Поехали. Форму тащи. Форма где?!

– Знамо где. Спалилася вместе с моей.

– Разыщи, братка, одежду и транспорт. Мне в полк надо. Срочно…

– Да как же… батька? Ты ж мертвый, почти…

– Боец! Мне повторить? – голос Стаса был тих, но от того не менее страшен.

Войцех быстро кивнул клочковатой башкой, да и выскочил пробкой, как будто какая-то неведомая сила выперла его из лазарета.

* * *

Проснулся Васька от того, что отлежал руку. Попробовал пошевелить ставшей будто чужой конечностью, но куда там, рука не слушалась. Пытался и так и сяк, но проклятая правая рука была ватной и совершенно не подчинялась. Ваське ничего не оставалось, как взять и, осторожно согнув в локте, положить лентяйку на грудь.

Полежав с полминуты и покумекав над странностью, Васька решил, что виной всему вчерашняя самогонка и что пора как-то завязывать с этим делом. Вслед за угрызениями совести в память незваным гостем проникли воспоминания сегодняшней страшной ночи. Мысли были тяжелыми, как жернова, и безрадостными, как похороны близкого. Мельтешили они в Васькиной чугунной башке произвольно, как вихрь из холодных снежинок, перескакивали с события на событие, путаясь, заставляя ежиться в жутком недоумении « как так могло выйти-то?». Васька попытался уловить какую-то логику и последовательность роящихся страшных картинок, но быстрый доселе мозг будто взбесился, не только отказываясь давать оценку, но и осмысливать произошедшее. Все еще ничего не соображая, сетуя на проклятую руку, решил встать, чтобы опорожнить переполненный мочой пузырь, да только не тут-то было: правая нога тоже была чужой. Чувствуя, как липкий страх расползается по телу, он снова и снова, настойчиво, как заведенный, пытался приподняться с тахты, но не мог даже сдвинуться с места: половина туловища стала неудобным, тянущим книзу мертвым куском мяса. Страх рос, множился, стучал в виски и хватал за горло жесткой волчьей хваткой. Не в силах справиться с ним, почувствовав себя беспомощным и маленьким, Васька залился слезами, заорал что было мочи то единственное слово, которое приходит в те самые мгновения, когда с ужасом осознается, что все прежнее существование исчезло, рассыпалось и расползлось по швам, оставив после себя отныне никому не нужную пустую шелуху воспоминаний:

– Мама! Ма-моч-ка! МАМА! АААА!!! – вопил Васька, в сотый раз пытаясь приподняться, чтобы стряхнуть с себя невидимые оковы. Но искусанные в кровь губы почему-то бубнили дурацкое: «Та-та-та-тата. ТАТАТА-тата!!!! Млять…»

Васька орал и дергался, ссать хотелось невыносимо. Ему показалось на мгновение, что еще чуть-чуть – и подпершая снизу жидкость вырвется наружу, пробив пульсирующим напором хрупкую крышку черепа. Задница вдруг стала мокрой, Васька почти обрадовался, почуяв, как потекла под спину теплая жидкость, принеся долгожданное облегчение.

– Тататата! – выругался Васька.

Скрипнули половицы, на шум в комнату зашла полуодетая Софья.

Женщина втянула воздух ноздрями и брезгливо поморщилась, неодобрительно рассматривая растекающуюся по полу зловонную лужу.

– Опять нажрался, что ли? А? Зятек дорогой…

– Пошла ты на хер, старая дура! Не твое собачье дело, коза тупорогая!!! – сказал, как плюнул в физиономию тещи, Каплицын и с ужасом услышал, как идиотский язык старательно выстукивает вместо тирады все ту же пулеметную трель: тататтата! Тататататата!!!

Софья, пока не веря собственным ушам, перекрестилась. Потом, всмотревшись в выпученные от ужаса глаза и съехавшую набок Васькину рожу, зло сплюнула прямо на пол перед тахтой.

– Удар, что ли? Ох ты, батюшки святы, – перекрестилась Софья. – Точно он! Ну… слава те Господи! Услышал мои молитвы…

– Тататтататата!!! Та-та! Млять!!! – в бессильной злобе зарыдал Васька.

* * *

Телега ерзала по раскисшей дороге, то и дело пытаясь соскользнуть деревянными ободьями колес в топкую, заполненную грязной осенней жижей, колею.

Стас подоткнул себе под бок ком ароматного сена и старался смотреть в свинцовое небо да на спину своего спутника, Войцеха, выряженного, как и он сам, в лохмотья, в то, что удалось найти. Войцех, почуяв взгляд, обернулся и, будто прочитав мысли товарища, заметил:

– Да… видок у тебя, батька. Хотя… Беглецу все к лицу.

Стас глянул на свои прохудившиеся на коленях парусиновые портки и усмехнулся недавним воспоминаниям. Идиот доктор, видимо, испугавшись расстрела, грудью встал, не давая уехать недолеченному командиру. «Одно дело, если вы тут помрете! А совсем другое, если узнают, что я вас отпустил! Пожалейте, Христа ради, у меня дети…»

Вот так и вышло, что бравый краском выглядит, как жабрак: ноги босые и грязные, на лице рыжая двухнедельная щетина. «Ничего-ничего, вымоемся-поскоблимся, нам бы только до штаба добраться».

Как ни отводил Стас глаза от окрестных пейзажей, но проклятый глаз все ж цеплялся то за иссине-черный выжженный горизонт полей, то за ряды обугленных печных труб, грозящих несправедливым небесам укоризненными черными перстами. «Клятая баба. Палит деревни. Дорвалась до власти, чертовка. Точно, ведьма. Или не ведает, что творит?»

За грустными раздумьями, под мерный топот клячи и недовольное ноканье Войцеха, незаметно подкрался вечер. Решили проехать еще пару верст и, соорудив костер, расположиться на ночлег. Рассудили по-простому, что пусть по темени и не езда, но поспать на пустое брюхо особо не получится, так что остановка в большей степени предназначалась для недовольно фыркающей кобылы, чем для двоих изможденных хворью беглецов.

У костра их нашел полковой разъезд.

Четверо всадников на фоне фиолетового неба выглядели жутковато, но Войцех – доверчивая душа – вскочил и, замахав шапкой, сам позвал ехавших служивых к замаскированному по фронтовой привычке огнищу.

– Эгей! Ребяты! Давай сюда! Мальцы, мы тут!

Стас оценил, как вояки, прежде чем двинуться в сторону голоса, ловко сдернули винтовки со спин, и подъезжали, развернув коней со стороны подлеска, растворившись таким образом во тьме и став невидимками.

– Эгей, парни, с какого взвода? – весело кричал в темноту Войцех. Стас же, списав беспечность друга на последствия болезни, встал с кучи постеленного на землю сена, покачиваясь, почувствовав в очередной раз, что ноги ослабли и не держат.

– Тут сам батька Булат! Не ожидали? Командир наш!

Неожиданно прямо перед носом у припрыгивающего, радостно машущего лохмотьями бойца всплыли из воздуха черные фигуры всадников, которые молча закружились вокруг Войцеха зловещей сжимающейся спиралью. Слышен был лишь храп коней да чмяканье копыт по отсырелой земле. Войцех, явно струхнув от странного молчания, нарочито бодро проорал, чтобы показать хмурым служивым, что он свой, и пугать его – только время тратить.

– Бойцы, а ну спешились! Свои мы! Вон – батька Булат! Я с особого отряда… Как там наш полк? А, братки?

– Рожей ты не вышел, сиволапый, чтоб братом нам быть, – пробасила одна из фигур, и уже через секунду Стас вздрогнул, увидев, как Войцех бахнулся оземь разбитым от удара приклада лицом.

– Стоять! – что было сил гаркнул Стас, чувствуя, что они вляпались в непоправимое. – Доложите комиссару Руднянской! К ней люди с важными вестями!

– Где люди? – гоготнул один из кавалеристов. – Ты, что ли, люди, рожа лапотная? Шкилет, ты батьку Булата хоть издаля-то видал когда?! Га-га-гага!

Стас услышал характерный свист нагайки, попытался было увернуться, но жгучая боль уже вспышкой залила лицо. Прикрыв глаза руками, изо всех сил стараясь не упасть и не дать хмурым всадниками войти во вкус крови, Стас подергивался под резкими ударами нагаек. Он скрипел зубами, чувствуя, как по лопаткам сочится кровь из распоротой кожи, постанывал, не подавая виду, что больно, но не падал, понимая, что упасть сейчас означает смерть для него и валяющегося без чувств Войцеха.

– Доло-жи-ть! Комисс-ару Руд-нянс-кой Ми-ре… Важно!

Сознание плыло, терпеть раздирающий плоть свист становилось все туже, но Булат держался, позволив себе соскользнуть в беспамятство, чтобы упасть, услышав спасительное:

– Досыть, братва. А вдруг всамделе чо важное?

… Прошла всего неделя с тех пор, как еле шевелящихся Булата и Войцеха сбросили с телеги в натоптанную сотнями ног жирную грязь, огороженного колючей проволокой периметра полевого лагеря, а Булат уже смог ходить. Раны, исполосовавшие спину, подсохли, но, заживая, зудели нещадно, отчего Стас постоянно играл желваками и морщился, с трудом справляясь с неистовым желанием разодрать ногтями эту осточертевшую, чешущуюся до помрачения мозга, кожу.

Пытаясь отвлечься от болячек, он наблюдал за окружением, отмечая про себя на будущее караульные смены, каждые четыре часа заступавшие на охрану импровизированного лагеря, в котором было собрано сотни полторы крестьян и хозяев с ближайших, оцепленных полком – моим полком, горько думал в такие моменты Стас – окрестностей.

Народ в лагере маялся разный. В основном это были крепкие мужички до сорока, которых арестовали только потому, что они могли участвовать в бунте, полыхнувшем нежданно и свалившем молодую народную власть почти в половине губернии. Были тут и бабы с детишками, и старухи – все в основном семьи ставших известными каким-то макаром бунтовщиков.

Люди сидели в грязи кучками, распределившись землячествами, там же и делили скудный паек, состоящий из гнилой картошки и заплесневелых зерен, беседовали, вспоминая лучшие дни, плакали в ожидании своей незавидной доли заложников.

Булата с плохо передвигающимся от травмы головы товарищем крестьяне сторонились, считая тех «придурошными», полагаясь на давнее крестьянское правило не доверять чужакам, а близким доверять, но семь раз проверять. По этой же причине первые дни не пробиться было к чанам с едой, которую раз в день выставляли за колючку молчаливые красногвардейцы.

На третий день бесплодного толкания локтями с толпой звереющих с голода людей, справедливо рассудив, что сдохнуть вот так было бы глупо, Стас и еле живой Войцех все ж смогли навешать жестких тычек и лещей самым здоровым и горлапанистым мужикам, оборонявшим баки с едой, отстояв свое право на скудную пайку.

Бежать решили сразу же, тем более что для искушенных разъездами по немецким тылам вояк в этом особой сложности не было, но подвели ноги Войцеха, которые поначалу не особо слушались, то и дело подгибаясь и заставляя бравого кавалериста падать. Решили подождать и восстановиться, а уж потом предпринимать решительные шаги.

У Войцеха поначалу бродили дурные мысли объяснить родным сослуживцам, что перед ними не обросший рыжей щетиной доходяга с торчащими ребрами, а тот самый легендарный батька Булат, их родной командир. Он даже попробовал было заикнуться об этом Башмаку, деревенскому доброму увальню из охраны. Тот лишь укоризненно кивал головой, вроде бы слушая Войцеховский бред, но уже через пару дней покрутил у виска – рехнулся с голодухи, бедняга, что ли, – дав пошатывающемуся болтуну щедрого пинка под зад. Кувыркнувшийся в зловонную жижу Войцех сплюнул презрительно вслед бугаю – эх, ты, дурень, мог бы героем стать, – принял наконец-то их дурацкое бедственное положение как данность и унялся, отдавшись всей беспокойной душой делу предстоящего побега.

Ночи стали совсем холодными, в лагере появились первые замерзшие насмерть. В основном это были старики и дети, но Стас понимал, что если ничего не предпринять в ближайшие дни, то и их с Войцехом гибель всего лишь дело времени. На полусгнившей картошке, которой никогда не было досыта, без теплой одежды и возможности просушиться сгинуть было так же просто, как высморкаться.

Порешили сбежать через сутки, когда в наряд заступит смена Башмака, предпочитавшего не утруждать себя ночными обходами забора из колючей проволоки, а мирно посапывать на чурбаке, закутавшись с головой в добрую войлочную шинель. Штурмовать колючку тихо, настелив на нее заранее припасенное тряпье, по которому пролезть через шипы не представляло особого труда. Дело осложнялось лишь тем, что охрана была готова к таким фокусам и стреляла метко и без предупреждения. Трупы прошлых смельчаков смердели тут же недалеко, в канаве, в поле видимости пленников, отбивая у мужичья всякое желание предпринимать что-либо для своего освобождения.

Лагерный люд, включив вековую рассудительность, думал «абы не было хуже», поэтому идею смести охрану организованным бунтом Булат отбросил почти сразу же, как заведомо обреченную на провал. Тем более что доносительство и всякого рода кляузы расцвели среди истощенных и запуганных людей-теней, измученных холодом и замкнутым пространством, пышным цветом плесени.

В день побега случилось странное. По группкам землячеств выдали большие армейские котлы, а к ним в придачу запас дров на пару добрых костров и крупу сечку! Мужички и бабы толпились у скудного пламени, протягивая навстречу теплу заскорузлые ладони, щерились улыбками на серых лицах и наивно щебетали: «… Вона оно что! Может, немец поджал краснопузых? Скоро! Скоро по домам!» Однако, Башмак, раздавая усиленную пайку, обмолвился:

– Жрите-грейтесь, граждане контрики, чтоб вид у всех к прибытию комиссии был бравый! И не дай Бог какая падла посмеет пожалиться нашему командарму товарищу Гвоздеву! Вон тот чурбак видите? Не пожалею, сразу по отъезду проверяющего дурную головенку и отхвачу разом с поганым языком!

* * *

(1942)

Чертовы воспоминания. Сколько их… И так мало счастливых, хороших. Станислав так и не уснул до утра. Бессознательно почесывая шрам от нагайки, протянувшийся через весь лоб, слушал, как трескаются и стонут ели от жуткого мороза, пришедшего в этом страшном сорок втором, вздрагивал, маялся. Ходил, меряя шагами землянку, ставшую родным домом, курил, скрипел зубами, пытаясь найти себе оправдание, мысленно разговаривал с братом.

«Вот как вышло, Сергей. Думаешь, не шевелится во мне ничего? Как так вышло, что ты упырем стал? Или я тоже? С какого момента? Когда твои молодчики пошли на погромы, а ты их покрывал? Или когда предал меня, отвернувшись, ради любви своей. А я ведь тоже любил Миру. Жарче ее и не было никого, пожалуй. Только одна разница между нами, брат, я б ради тебя наступил своей любви на горло, а ты… Господь тебе судья. Стал Призраком, в царство теней тебе и дорога. А что повесить тебя велел, не серчай, это я не только тебя, это я себя рядом с тобой повешу, все остатки человеческого в себе. Урок будет для всех. И для меня в первую очередь.

Не волнуйся, Сережа, матери ничего не скажу, пусть и Мишка, и Ганна думают, что сгинул ты геройски, в бою. Чего молчишь? Почему не погиб в перестрелке с моими?! Сам и виноват. Говоришь, кровь твоя будет сниться по ночам? Сам знаю. Только я и так почти не сплю. Как волк загнанный. Справа – враг, слева – враг. Прибиться не получилось ни к какому берегу. А ведь хотелось за правду, за волю народную. Вона как вышло. И те и другие иудой кличут. За спиной, конечно. В глаза батьке Булату такого никто не рискнет сказать…»

– Батька… – из-под войлочного полога, висящего на двери, высунулась голова Войцеха. – Не спишь? Тут такое дело…

– Заходи, – коротко бросил Станислав.

Войцех втиснулся в помещение и, виновато пряча глаза, забубнил:

– Батька, отмени приказ! Такое дело, моя вина! Нельзя Сергея вешать!

– Говори ясно. Чего сопли жуешь?

– Бойцы мои промеж собой гутарили. Хорошо, я ухо приклеил. Они утром хотели донести. Ну, не идиоты ли?

– Ты так и собираешься кота за хвост тянуть? Что говорили?!

– Бабу раненую нашли. На вылазке. Когда Призрака громили. При смерти. Плакала, говорят. Просила, чтоб передали дочке, что погибла геройски. Радистка из Москвы. Клава. Вот. Похоронили по-человечески. Хорошая девка была. Светлая. Царствие небесное. Мой грех. Жалко ее… Тут на фото она, сзади – адрес.

Войцех вытянул из-за пазухи помятую фотокарточку и осторожно положил перед Булатом. Стас вперился взглядом в курносое счастливое лицо простушки, одетой в ситцевое набивное платьишко, ласково прижимающей к щеке головку младенца в кружевном чепчике.

– Из какой Москвы? У Призрака? Ты чего, с ума съехал, или как?

– В том и закавыка. Детдомовка она. В Бога верила. Помирая, исповедалась перед нашими, по обычаям христианским. Попов потому что в лесу нетути. Короче говоря, диверсанты они были. Сергей – старший группы. Призрака пару месяцев тому вырезали аккуратно. Он за счет немчуры тут, оказывается, бедокурил. Чтоб на местных страх наводить. Вот у Сергея и была задача на немецких харчах да патронах объединить разрозненные группы партизанские. А тут мы, мать иху! Мы ж думали, гада громим! Дак кто ж знал, батька?!

– Ч-черт! Побежали!

– Куды?

– Туды! – взвился Булат. – Сергея из ямы выволочь надо!

– Не спеши, батька. Тут такое дело… Войцех тяжко вздохнул и повинно опустил голову.

С края ямы тело Сергея выглядело маленьким и почти незаметным. Наросший за ночь иней размыл контуры фигуры, и непонятно было, где заканчиваются раскинутые широко руки покойного, а где начинаются обледенелые обнаженные стараниями людей корни сосен.

Станислав сглотнул горький комок в горле, ему хотелось отвернуться и не смотреть на эти побелевшие от холода почти фиолетовые глаза, бессмысленно и оттого еще более страшно глядящие в ночное небо.

Булат высоко вздернул подбородок, скривил губы, словно делая безмолвный вызов низкому зимнему небу, и нехотя, принуждая себя, прошептал так, чтобы было слышно только ему и, может быть, не успевшей отлететь от своего временного пристанища душе Сергея:

– Прости, брат.

На ухо засипел севший вдруг голос Войцеха.

– Батька, что с Сергеем? Тут похороним? Или как?

– Гроб скажи, чтоб сколотили. Телегу. Повезу сам. На кладбище к нам.

– Станислав Янович! Ты чего?! В Перебродье? Там же немцы, на сто верст вокруг.

– Приказ слышал?

– Есть! Сделаем в лучшем виде! Но…

Станислав, так и не дослушав гневную тираду верного товарища, молча развернулся и, согнув спину, будто с тяжеленным тюком на плечах, пошел в лес, не обращая внимания на хлещущие по лицу мохнатые от инея еловые лапы. Через пару минут зацепился валенком за палку, некстати спрятавшуюся под снегом, упал лицом в колкую застылую массу, попытался было подняться, но тут же обмяк от неожиданной боли, словно горячий расплавленный свинец кто-то плеснул внутрь, прямо в легкие. Он попытался вдохнуть, и это ему пусть с трудом, но удалось сделать, но вот несчастье, из свежего морозного воздуха вдруг исчез кислород. Станислав задышал чаще и глубже, пытаясь не задохнуться, но, поняв, что все бесполезно и проклятая боль теперь властвует над ним безраздельно, расслабился. Прежде чем раствориться в застившем сознание белесом тумане, Булат, выплевывая пену, невесть как забившую рот, яростно хрипел, клокоча неистово в лицо кому-то невидимому:

– Брат! Это я, Стась! Брат… это я. Я не умер… Мира! Сергей!

Булат краем сознания еще слышал громогласный хруст снега и топот бегущего к нему со всех ног Войцеха, но был он уже не здесь, не в этом промороженном насквозь лесу, а там – в тоскливой слякоти осени, повернувшей налаженную жизнь красного командира в чужое русло беспощадного и страшного для красных, белых, немцев и поляков, батьки Булата.

* * *

Мужики сгрудились в метре от проволоки плотной толпой, не рискуя подойти ближе, чтобы не получить пулю от особо не рассуждающих в таких случаях охранников. Задние тянули тощие шеи, пытаясь увидеть, что творится там, за плотными рядами серых спин. А посмотреть было на что. Судя по дырдырканью и реву, прямо в расположение лагерной охраны прибыл настоящий автомобиль.

Стас, заступить путь которому никто не рискнул, стоял у колючки и с интересом наблюдал, кого ж там принесла нелегкая в лаковом чреве нещадно чадящей вонючим дымом заморской машины. Он понимал, что скорее всего это и есть командарм. Кого еще может привезти дорогостоящий диковинный агрегат? А если сам товарищ Гвоздев пожаловал в лагерь, созданный (по слухам) по его личному указанию, то вероятность, что сопровождать его будет исполняющая обязанности командира полка Мира, была близка к ста процентам.

Чуйка не подвела Булата. Вслед за затянутым в кожу невысоким человеком с кривыми ногами и пронзительным взглядом черных, как уголь, глаз, из машины вылезла Мира, одетая в странного вида шинель с голубыми погонами через всю грудь, с красовавшимся на ней новым муаровым бантом, посредине которого сверкал новенький орден.

Сердце Булата замерло. В самой осанке Миры он разглядел нечто новое, она будто стала на два вершка выше, а взгляд стал жестким и властным, что, впрочем, придавало ей шарм недоступности и величия. Не смотря на изможденное состояние, Булат с удивлением отметил, что чары комиссарши не ведают границ и расстояний. Он по-прежнему мечтал, неистово хотел раствориться в этой женщине, чтобы снова покорить ее холодную надменную красоту.

Пока бойцы сопровождения расстилали в грязи перед черным человеком бордовую дорожку, у Миры спешился Сергей.

Что-то кольнуло в сердце Булата: по тому, как брат улыбался, как нежно придержал Миру за локоток, было понятно, что у этой парочки все по-прежнему хорошо, что о его существовании ветреная красотка вряд ли вспоминала, купаясь в лучах власти и своем нынешнем положении.

– Булат! Ну! Чо там? – хрипел из задних рядов Войцех.

– Ничего! Потерпи чутка. Скоро сам увидишь, – жестко откликнулся Стас.

Товарищ Гвоздев, о чем-то по-приятельски щебеча с Сергеем и Мирой, не обращая внимания на подобострастные взгляды подчиненных, вышагивал по дорожке в направлении огороженной территории. По брезгливым указующим жестам и полупоклонам начальника охраны Булат понял, что командарм делает рутинный втык, призванный по большей части придать подчиненным необходимое служебное рвение, чем устранить недочеты.

Тройка проверяющих подошла совсем близко. Товарищ Гвоздев, придерживая у носа белоснежный шелковый платок, вяло интересовался у Миры:

– Мрут-таки мужички? Не скрывайте. У меня везде свои уши.

– Случается, товарищ командующий. Недостаток в провианте, инфекции, – спокойно, будто об утренней яичнице, отвечала Мира, равнодушным взглядом скользя по шеренге изможденных людей.

– Что ж… это революция. Наглядный, так сказать, урок буржуазной гидре, вздумавшей поднять голову. Пусть. Будет наука хозяйчикам. Да, Сергей? – от Булата не ускользнуло, что товарищ Гвоздев как уж очень доверительно, на правах старого знакомого, обращается к брату.

– Д-да. Может быть, – видно было, что в отличие от этих двоих проходка вдоль серых рядов скорбно молчащих скелетов заставляет Сергея страдать и прятать взгляд.

Осознав, что еще немного, и шанс ускользнет, Булат выдохнул, сам не узнавая сип своего севшего голоса:

– Сергей! Брат! Я здесь!

Сергей дернулся, будто его перепоясали вожжами, и вперился в Стаса, не веря собственным глазам.

– Это я, Сергей. Мира… это я.

– Стас?! – Сергей бросился было к брату, но Мира с перекосившимся не то от удивления, не то от омерзения лицом жестко одернула его за рукав:

– Вашкевич! Общение с задержанными запрещено! Соблюдайте субординацию, товарищ!

Гвоздев остановился и с интересом, будто рассматривая диковинную зверушку, уставился на Булата живыми колкими глазками. Командарм привычно ждал, что узник отведет взгляд, признавая тем самым его могущество и власть, но, наоборот, получив холодный, даже презрительный, отклик зрачков Стаса, недовольно обернулся к Сергею:

– Знакомый твой?

Сергей только открыл рот, чтобы ответить, но Мира быстро, нарочито ласково взяв его за руку и просительно заглядывая в глаза, фальшиво рассмеялась, как бы призывая любовника поддержать ее шутку:

– Это у них такая практика, правда, товарищ Вашкевич? Пытаются выдать себя за шапочных знакомцев, чтоб выбраться. Не в первый раз такое. Правда же, Сергей?

Сергей в растерянности переводил взгляд то на Миру, то на Стаса, то на застывшего в выжидательной позе товарища Гвоздева.

Булат, сообразив, что проклятая ведьма вертит братом как хочет, не давая тому пути для колебаний, жарко и с нажимом произнес:

– Сергей, это я, брат твой. Стась.

Товарищ Гвоздев, обнажив крупные белые зубы в совершенно очаровательной улыбке, рассмеялся:

– Вот как? Дело приобретает-таки совершенно неожиданный поворот…

– Чушь. Не стоит внимания. Обычный сошедший с ума мужлан. Брат товарища Вашкевича, наш героический командир, умер от тифа. Мы все скорбим. Не так ли?! – почти истерически запричитала испуганная Мира.

Булат в ожидании ответа вперился в брата, словно пытаясь взглядом подчинить его своей воле.

Сергей же сник, как сдутый шарик, опустил голову и, рассматривая что-то важное в месиве лагерной грязи, безжизненно вытолкнул из пересохшего горла:

– Мой… брат… умер.

– Ты… ты… – Булат пошатнулся, как от удара. – Умер, говоришь? Что ж… царствие небесное тогда! Мой – тоже. Бывает… – Стас сглотнул комок, подступивший к горлу, отвернулся и, гордо выпрямив спину, открыто глядя в свинцовое небо, прошел сквозь расступившуюся вдруг в страхе недоумевающую толпу, как остро отточенный, закаленный яростным пламенем, нож.

Той же ночью, преодолев колючку по перекинутым тряпкам, придушив вздумавшего не вовремя проснуться Башмака, Булат и Войцех сбежали…

* * *

Васька лежал третий (или пятый?) день не в силах даже приподняться, чтобы взять здоровой рукой крынку с водой, стоящую рядом у изголовья.

Помутнение в мозгу рассеялось, и он четко осознал, что всё – отныне его прежняя разгульная жизнь закончилась, и вместо бравого продуполномоченного Василия Каплицына имеет место быть человеческая руина, гадящая под себя, полуживая рухлядь из мяса и костей, которая не может связать и пары слов.

Прошла вечность, прежде чем появилась наконец-то Ганна. Васька замычал и затараторил радостно «тататтатата!», но жена лишь посмотрела сквозь Ваську, нахмурилась каким-то своим потаенным мыслям и молча поднесла крынку с водой к высохшим губам несчастного.

Каплицын пил жадно, но и тут была засада: особо не получалось, язык не слушался, горло не хотело глотать, и вода заливалась внутрь, болезненно перекрывая дыхание. Ваську в такие моменты бил сильный кашель, буквально выворачивающий наизнанку. Он плакал бессильными слезами: что за питье? Утопление же! Но и без воды было туго.

«Где наши? Почему никто не приходит?!» – Васька заглядывал в пустые глаза Ганны, пытаясь хоть мысленно задать ей волнующий вопрос. «Почему так? Почему меня все бросили?»

Ганна лишь кивала в такт однообразному «тататтата», но однажды, видимо, поняв волнующую Ваську тему, бросила вскользь:

– Дружки твои поразбежались все. Линия фронта рядом. Говорят, еще неделя-две, и немец будет здесь, в Перебродье.

– Татататата! – возмутился Васька.

– Может, и не правда. Чай на дворе не четырнадцатый, а восемнадцатый, – согласилась Ганна. – Только слух прошел, что в Двинске немцы всю вашу советскую шайку-лейку развешали на столбах прямо на площади. Не сказать, что наш народ сильно обрадовался такому, но и грустить по нечисти вашей не стал. По-собачьи вели себя, вот и заслужили. Бог все видит!

– Млять! – зло сплюнул Васька и отвернулся к стенке, словно обиженный ребенок.

– Тебя, Вась, тоже повесят. Не посмотрят, что инвалид. Скажу тебе напоследок, ненавидела тебя все время, а сейчас так вот благодарна тебе. За Владика… такой мальчик… спасибо, что не убил его вместе с родителями. Нет, я серьезно. Боженька вспомнит это, глядишь, не в самое пекло угодишь. Там, в аду.

Васька выгнулся дугой от возмущения, из кривого рта его поперла пена.

– Тататата-та-та! Млять! Тататата! Тататата!!! – собрав остатки сил, Васька дотянулся и грохнул об пол крынку.

– Ну, твое дело, Вась. Можешь не верить, – спокойно возразила Ганна.

Тихо, как тень, зашла Софья. Посмотрев как-то странно на Ваську, мягким движением приподняла Ганну с табурета.

– Иди, дочка. Там малой криком изошел весь. Покачай, успокой ребятеночка.

Ганна, почуяв в словах матери легкую фальшь, попыталась возразить:

– Мам, так надо б простыни перестелить? Вонь же…

– Потом, потом… – рассеянно улыбнулась Софья и почти силком вытолкала дочь за двери.

Оставшись наедине с Васькой, Софья, стараясь не глядеть на больного, деловито связала домотканую простынь двумя крупными узлами. Один сделала над головой Каплицына, второй – у ног, соорудив таким образом импровизированный кокон, в середине которого оказался Васька.

Предчувствуя нехорошее, Каплицын замер.

Софья же перекрестилась на красный угол, вздохнула тяжко:

– Господи, прости душу грешную. Так лучше всем будет… – потянула изо всех сил за узел над Васькиной головой, стаскивая его с постели.

Голова Василия повисла, покоясь на простыне, а ноги безвольно ляпнулись о половицы.

– Сука! Дура тупорылая! Скотина, что ты делаешь, тварь! – заорал Васька и заплакал, услышав все то же прежнее «татататата».

– Отбегался, Васек. Чем у немца в петле болтаться, лучше уж так… Не серчай. Заслужил ведь, – почти ласкового приговаривала Софья, потянув куль с зятем прямо через двор в сторону озера.

– Млять… – жалобно выл Васька.

– И то верно. Поругайся, дорогой, все легче будет. Мат вон прет из тебя, а человеческий язык исчез. Потому, думаю, что бес сожрал изнутри. Сам в себе его вырастил. Эх, Вася, – остановилась Софья, чтоб перевести дух. – Ты не волнуйся, водичка еще теплая, тебе хорошо в ней будет. Много там в ней. И хороших людей. И таких, как ты. Набист всех примет. Мож, помолишься? Ну нет, так нет. Поехали… чуть до берега осталось, потерпи уж, зятек дорогой.

Больше Василия Петровича Каплицына в деревне никто не видел.

Вопросы ни Софье, ни соломенной вдове Ганне, никто не задавал: односельчане справедливо рассудили, что Васька сбег вместе со своим треклятым комбедом, а коли сгинул где в революционное лихолетье, то и черт с ним.

Одним словом, по давней перебродской привычке на плохие воспоминания плюнули, растерли и забыли, совсем так же, как делали это предки, из века в век пронося хорошее, не грустя о потерях, веря, что за горем и бедами всегда наступают лучшие времена.

* * *

По перрону сновали парочки с баулами, солдатня, дети, бабы с корзинами провизии, сомнительные типчики с надвинутыми на глаза картузами, патрули, мешочники и важные железнодорожные служащие в одинаковых черных пиджачках.

– Миш, ну что такое? Где улыбка? Глазки, как у побитого щенка. Не переживай! Главное, мы вместе! Впереди – новая, лучшая жизнь. А это… Какой-то Витебск. Со всех сторон – окраина. Минск! Там, в Минске, мой дорогой, тебя с руками любая редакция оторвет. Там ты – Дядька Михал! Там знают, чьи пьесы в Питере ставятся! Кто ты был здесь? Маляр? Эх, Мишенька, душа моя! Что мы теряем? Ровным счетом ни-че-го!

Мишка грустно подумал, как это Влада ухитряется болтать на ходу, тащить здоровенный баул с вещами и при этом еще что-то жевать.

Встали. Влада села на баул, рассеянно и счастливо щурясь на серое небо, а он наблюдал в отупении за клубами приближающегося паровоза, за этой снующей яркой, дурно пахнущей толпой. Прислушивался к трубному реву многотонной туши стонущего уже рядом, за красно-пегими домами, чугунного монстра, улетая мыслями куда-то на дно, в темные глубины себя. Ласковый дьявол шептал в левое ухо: «Да, все верно. С такой, как Владка, не пропадешь. Такая и коня – на скаку. И избу… сама подпалит, чтоб у всех на виду войти. Наверное, это судьба. Да! Точно. Это судьба! В конце концов, у настоящего творца может быть только одна любимая – муза».

«А, как же Полина?..» – робко пискнула совесть. «Не думать о ней! – жарко дышал бес. – Будем сублимироваться в творчестве. Такой путь. Все правильно. Жизнь с нелюбимой ради…» – «Ради чего? Почему ж так мерзко на душе? А? Потому что, признайся честно, дружок. Ты зассал. Предал любовь, променял ее на существование с …этой. Бабой. Точно, бабой». – «Что с того! Зато жив! Живой же! Эх, дурень!»

Лязг, грохот, воняющие углем мокрые клубы пара, вырывающиеся из-под черно-красных огромных колес, вытянули Мишку из скорбных раздумий.

Владка с готовностью овчарки, получившей команду «фас», резво вскочила с баула и потащила его почти бегом в сторону вагона, возле которого уже успела образоваться разношерстная толпа.

– Товарищи! Товарищи!!! Расступитесь! У нас бумага от предреввоенсовета! – орала Влада, расталкивая мужичков и их дородных супружниц локтями, освобождая оробевшему Мишке проход к зеленым поручням.

Мишка лениво плелся, чувствуя себя не то безвольным тянущимся дерьмом, не то маленьким мальчиком, которого дергает за руку властная дурында-мамаша.

– Мишенька, – ноги! Осторожно, ступенька! Товарищ, что мы встали в проходе? Из-за вас людям невозможно зайти! Да уберите же свой чемодан, наконец!

Мишку вдруг осенило.

Влада была в своей стихии! Она наслаждалась решительностью и верткостью, умением пронырнуть сквозь толпу, обернуть чужую неорганизованность в собственную выгоду.

Ее счастье и предназначение было в этом: преодолевать, обеспечивать быт и комфорт, прогрызать препятствия. Не для себя, нет! Для того, кого она выбрала в подопечные. Себе бы постеснялась, а для него, для своего мужчины-ребенка, всё: украсть, убить, предать! Главный жизненный приз, святой Грааль, смысл существования, все сошлось воедино на нем для этой женщины. Ради него она унизится и тут же восстанет вновь из пепла, и все это – не задумываясь и не рефлексируя, только потому, что выбрала себе его в качестве креста или даже флага, с которым, ошалелая от собственной удачи побежит по жизни, перепрыгивая любые барьеры и препятствия на кураже. «Что я? Все ради любимого! Он гений, я тень. Он все, я никто».

Влада вела внутрь вагона мягко, но настойчиво, затягивая Мишку в новую жизнь с неумолимостью Ельнянского топкого болота.

Мишка понимал, что все, за этим жизненным порогом, который по прихоти судьбы принял очертания вагонной подножки, исчезнет его прежнее я. Перешагнув его, он навсегда останется предателем и слабаком не для окружающих, нет, прежде всего для себя. Где-то в глубине души появится та червоточина, которая не затянется никогда, а будет только расти, пожирая волю, разъедая крепость духа и превращая характер в мягкий, скользкий и приторно сладкий кисель.

Вдруг он почувствовал, как спину царапает чей-то пристальный взгляд. Не было смысла оборачиваться: только один человек в этом мире мог так резонировать с ним, вызывая дрожь, оторопь и восхищение – все это сразу и вместе, заставляя сердце петь и кувыркаться, не думая о последствиях, беспечно и радостно подпрыгивая, как маленький ребенок в лужах под проливным дождем.

Мишка все ж обернулся, но лишь потому, что не мог не сделать этого.

Какая-то сила более могущественная, чем его собственное желание, заставила быстро, в полвзгляда, отыскать в толпе эти бездонные, полные слез и разочарования, но все еще надеющиеся на какое-то божественное чудо, глаза.

Сердце Мишки трепыхнулось, сделав замысловатый кульбит, и он, позабыв на мгновение о смертельной опасности, все еще держащей его жизнь в своих цепких холодных лапах, рванулся было туда, к ней, к лучшей половине себя.

– Полина!

Мишка рвался туда, наружу, но какая-то сила, ухватив его за шиворот, неумолимо и жадно втягивала обратно внутрь.

Трещал воротник твидового пиджачка.

– Что вы стоите! Не видите?! Он же падает! Держите же!

Воздух стал тягучим и липким, время остановилось, застыло время, и только лишь мощный, растянутый до баса голос Владки бил по ушам могучим колоколом:

– Держите же его!

Перед глазами Мишки, все еще барахтающегося, как осенняя вялая муха, залетевшая в паутину, по инерции все еще стремящегося туда, навстречу Полине, навстречу своей гибельной любви, вдруг ярко вспыхнула картинка. Мертвая ладошка доктора, судорожно сжимающая раздавленную оправу модных очочков.

Мишка дернулся еще, но тут обмяк, будто агонизируя, и сдался, позволяя чужим, ломающим его волю, рукам втянуть себя в чрево вагона.

«Пусть так. Зато уцелел… А душа? Заживет. …Наверное».

* * *

(1942)

… Вынырнув из воспоминаний, выверенных годами в одну четкую болезненную линию, Михаил, пытаясь согнать с себя давний морок, задумчиво постучал пальцами по лаку стола. Потом стукнул ладонью сильно, до боли, пытаясь отвлечься от шевелений не зажившей за десятилетия самоедства совести.

Отметив, что друзья-писатели все еще переговариваются на балконе, демонстративно не желая возвращаться в номер, Михаил напрягся, писательским нутром учуяв, что есть в поведении приятелей некая натяжка. Что уже где-то не за горами маячит некая кульминация этой его странной поездки в Москву.

Усилием воли заглушив тревожные колокольчики, Вашкевич наполнил было рюмку, но вдруг ощутил, как легкая паранойя заставила неприятно протрезветь, перелил рюмку в стакан и, долив до половины, легко, не поморщившись, залил обжигающую жидкость в горло.

Теплая волна разлилась, позволив на секунду расслабиться и получить обманчивое, но такое необходимое сейчас ощущение уравновешенности и покоя.

Захотелось курить. Михаил потянулся за папиросами, размял одну, засунул в рот, чертыхнулся в поисках спичек, но, так и не найдя, нервно смял папироску и с сожалением выбросил ее в урну под столом.

– Здравствуйте, Михаил Иванович. Что ж вы так… попросили б огоньку, нашелся бы.

Голос, донесшийся из-за спины, заставил вздрогнуть. Не столько из-за неожиданности, сколько из-за знакомых интонаций, оттуда, из прошлого. Этот вкрадчивый голосок мог принадлежать лишь одному человеку, и его Вашкевичу хотелось бы видеть меньше всех.

– Ч-черт. Думал мерещится, что кто-то маячит сзади. Здорово, Зубенко. Выпьешь? Или сразу потащишь мою душу к себе в ад?

– Не смешно. Отчего ж не выпить со старым приятелем? С большим даже удовольствием.

Так же неслышно, словно материализуясь из воздуха, Константин вышел и мягко опустил свою изрядно подобревшую тушку на стул напротив.

Почуяв, как похолодело внутри, Михаил невольно глянул за спину нежданному визитеру, в сторону балкона, где топтались приятели, и тут же отвел взгляд, проклиная себя за наивную надежду на какое-то чудо.

Зубенко, нюхом опытной ищейки почуяв слом настроения, хищно осклабился и, ловко наполняя рюмки, шепнул:

– Они не выйдут, Миш. Ты ж не маленький. Все понимаешь. Ну, за встречу? – Зубенко, смакуя, медленно выпил, причмокнул от удовольствия.

– Пей, Миш, пей. Придется ли еще? Не знаю. Кхе-кхе.

– Так этот весь карнавал с юбилеем – твоя идея?

– Миш, ну хватит уже изображать невинную девицу. Право слово… Так глупо повелся… Какой юбилей? В большей степени так придумано было для Владки твоей сумасшедшей. Ты ж ее знаешь. Начала бы трезвонить по всем инстанциям. Нам оно надо?

– Понятно. Тогда не чокаясь? – Михаил опрокинул рюмку, показавшуюся сейчас безвкусной и безрадостной.

– Хорошая шутка. Могешь, Миша! Главное, уместная и по делу. Не так я представлял этот момент, но… все впереди. Так сказать, нам обоим предстоит еще насладиться будущей капитуляцией.

Зубенко, не церемонясь, ловко выхватил папироску из лежащей пачки. Чуть помедлив, щелкнул золотой зажигалкой, невесть как оказавшейся в руке, и прищурился, отчего стал похож на облысевшего сытого кота. Сделав паузу, хмыкнул какой-то посетившей его мыслишке и, ткнувшись табаком в огонек, затянулся глубоко и с видимым наслаждением пустил в потолок густую струю дыма.

– Мы, Михаил Иванович, кто? Мы люди служивые. Желания наши не всегда совпадают, кхм, с партийной линией. Приходится терпеть. И ждать-ждать, Миша, когда случится такое чудо, и личные чаяния совпадут с начальственной установкой.

Не поверишь, не могу сказать, что все эти годы говно во мне кипело. Взгляды меняются, м-да… Но… Как бы это? Чувство незавершенности? Точно. Оно. Зудит, родимое. Годами, представь, себе. Вот, кажется, пора б забыть. Чего там, в юности, только не было?

Женщина эта, с которой живешь скорее по привычке, чем …не важно, одним словом. Старый приятель-предатель. Их адюльтер этот детский. Да вроде б, черт с ними! Плюнь и разотри. Дела минувшие. Иди дальше.

Но вот же ж нет! Как не помнить?!

Когда в те редкие моменты, когда добрался до жены, когда ей хорошо в постели этой треклятой, чувствуешь, чуешь, я ж не идиот, а ведь она не с тобой, Костя, сейчас. Нет, все хорошо. Скажем так, терпимо. Физически, имею в виду. Но! Каково себя чувствовать таким вот протезом для удовлетворения духовной похоти?

Самое плохое, что привыкаешь к этому… к тебе. Есть мы двое, и третий ты, дружок мой ситный, в нашем не очень счастливом супружеском ложе. А что делать? Терпишь. Сам факт того, что мог бы раздавить, как жабу, все средства для этого есть. Довлеет. Но. Низз-зя! Служба-карьера, мать ее! Талант, классик литературы, так сказать. Велено не трогать, значит – не моги!

Ох, Миша, от невозможности укусить такая тоска наваливается. Завыть бы. Мыслишки эти …бегают-бегают, чешутся, зудят смертельно, так, что кажется порой, все: вот пуля – вот выход. Но нет! Не дождетесь! Шиш вам с маслом!

Михаил смотрел на этого маленького пухлого человечка, развалившегося на стуле, и ему было почти жалко его. Все это повелительно-хамское поведение, кажущаяся сила, укрепленная броней высокого звания, окрыленная положением, – вся эта махина самомнения, все это выстроено на гнилом стержне из обид и неудовлетворенности.

Зубенко нервно раздавил окурок прямо о тарелку с нарезкой и продолжил.

– Пойми ты меня, Михаил Иванович. Когда в ведомство пришла эта информация, что фашисты переименовали улицу… в Вашкевича, пусть не того Вашкевича, а брата твоего. Что с того? А я обрадовался. Вот он, думаю, шанс! Поквитаемся!

Пиши, думаю, Костя, сыпь аналитическими выкладками наверх. Пуля дырочку найдет!

Печатаем. Преамбула: я, простой генерал наркомвнудела, искренне недоумеваю, как же так? Наш моральный ориентир, писатель с мировым именем, чем же он так угодил оккупантам?

Абзац. Развиваем тему.

Вырезочек из интервью побольше, сдобрить это дело цитатами из произведений, ну и фотографийками из зарубежных командировок.

Еще припомним нечаянное участие в съезде меньшевистском – оп-ля – блюдо готово! А что там у нас такое вкусное вышло? Да фуррор! Объеденьице! Под нашим моральным знаменем, если поскрести, сплошной сепаратизм, оказывается, да не один, а вкупе с махровым национализмом и антисоветчиной! Документально запротоколировано! Ссылочки, все как мы любим, тут же – в сопроводиловке. Страница такая-то, абзац такой-то. Тут не только наградой, тут повышением за версту тянет!

Одно «но»: у кого надо, возникает резонный вопрос. Ай-я-яй! Как же вы там, в надзорных наших органах, такую писательскую гадину проморгали? Как так вышло, что вот этого скрытого фашиста пригрели? Как вот это печатали в наших советских издательствах? Ответьте! А товарищ Зубенко готов! Стопочка докладных – фьють – туда, на верхний стол. С такого-то года, прошу учесть, сигнализировал. Уфф. Дальше – дело техники.

Вот, собственно, и ура. Без шума и пыли, как видишь, сам приехал в лапки правосудия.

Сидишь, корчишь из себя крепыша. Но мы-то помним тридцатый год, да–нет? Не понимаешь еще, но ты уже не классик, а так… вонючее дерьмо на палочке. Ничего-ничего… осознаешь! Всему свое время.

Поверь, дружок мой, Мишенька, Я свои дела всегда, ВСЕГДА, довожу до конца. На всю страну каяться будешь, недобиток фашистский! Считаю, что наша с тобой и Полиной история прекрасно замкнула круг.

Страшно? Правильно. Это прелюдия только. По-настоящему страшно еще будет.

Зубенко достал аккуратно сложенный носовой платочек, вытер испарину на лысине.

– Фуух. А ведь полегчало! Не поверишь, прямо вот крылья чую за спиной! Ну? Мишка! Как же я рад тебя видеть! Давай, что ли, на дорожку, дорогуша ты моя? Ведь как поется в одном романсе, нас ждут прекрасные мгновенья в щемящей нежной тишине!

– Пей, Костик, пей. Мне что-то не хочется, да и противно, по правде сказать, выпивать со смешным карликом, возомнившим себя титаном. Чего глазки выпучил? Хочешь правды? Тогда кушай.

Да не страшно. Отбоялся, хватит.

Смотрю на тебя и не понимаю, как так вышло, что я предал всех, кто был мне по-настоящему дорог, всех, кого люблю?.. Как я, Михаил Вашкевич, из-за неудовлетворенных амбиций одного маленького мстительного ублюдка сломал столько судеб? Если б вернуться туда, на двадцать лет назад, ни секунды бы не думал. Лучше было б сдохнуть, чем играть в твои сатанинские игры. Скулишь тут. Ай-я-яй. Карьера есть, а судьба не задалась. Не задумывался, почему?

Потому что, ты, Костик, плесень серая, и все, к чему ты прикасаешься, все светлое, настоящее, заболевает и начинает гнить. Полину жалко, а тебя и себя нет. Годами, говоришь, строил планы, чтоб цапнуть меня побольнее? Молодец, служака. Держи медаль, заслужил!

Михаил приподнялся и смачно, со вкусом, харкнул точно на лацкан серого пиджака.

Увидев испуг и растерянность в глазах генерала, Вашкевич улыбнулся ему навстречу той радостной улыбкой, человека, наконец-то сбросившего опостылевшее за десятилетия тягостное ярмо внутренней несвободы.

Очарование хмеля улетучилось, голова стала ясной, а в крови Михаила забурлил, вспениваясь, яростный кураж, когда наплевать, что будет потом, а важно лишь то, что здесь и сейчас.

Пока побагровевший Зубенко в возмущении пучил глаза и хватал ртом воздух, Михаил пружинисто подошел к выходу и хлопнул дверью от души, словно подводя черту затянувшемуся, уродливому, извращенному сосуществованию с этим повизгивающим, топающим ножками мужчинкой.

Краем глаза заметил, как от стены отделились две сгустившиеся тени, такие же серые, как и их вопящий начальник.

Не обратив на них ни малейшего внимания, с той уверенностью, которая обычно повергает в ступор служак – людей зависимых по определению, – Михаил подошел к перилам, ограждающим лестничный пролет, и быстро, пока те не заподозрили ничего плохого, двумя ловкими движениями перелез через перила, тут же оказавшись один на один с бездной из спирали убегающих куда-то далеко, в чрево фойе, лестничных пролетов.

Михаил все еще держался одной рукой за поручень, но уже перенес вес тела вперед и застыл на мгновение, будто вглядываясь в малюсенькие квадратики кафеля там, внизу.

Он не раздумывал, нет. Спонтанное решение было единственно правильным, выстраданным всей судьбой раскаянием в многочисленных, ежедневных уступках собственным слабостям, в молчаливом принятии наезженной колеи, по которой катилась с горки его внешне успешная, а по сути несчастная своя-чужая жизнь.

Где-то за спиной, далеко, на другом краю вселенной, верещал Зубенко:

– Держать! Держите же его!

«Орет, как Владка когда-то давно на том злополучном вокзале. Надо было еще тогда… Надо. Вырваться!» – подумал Мишка и шагнул вперед.

Пустота приняла его кротко и повлекла вниз, в глубину, убаюкивая воздушными руками нежно, по-матерински.

Мишка падал, свободно раскинув руки, радуясь короткой невесомости, улыбаясь восторженно, будто вспомнил вдруг о своем давнем, украденном из счастливого детского сна умении летать…


КОНЕЦ


Витебск, 2018 год