# История России с древнейших времен. Том 7

Сергей Михайлович Соловьев

Седьмой и восьмой тома сочинений С. М. Соловьева «Истории России с древнейших времен» освещает события от начала царствования Федора Иоанновича и до освобождения Москвы от иностранных интервентов и возведения на престол Михаила Романова.

## ГЛАВА ПЕРВАЯ. ВНУТРЕННЕЕ СОСТОЯНИЕ РУССКОГО ОБЩЕСТВА ВО ВРЕМЕНА ИОАННА IV

Титул царский. – Обычаи нового царского двора. – Состав двора. – Знатнейшие фамилии. – Княжеские отчины. – Уменьшительные имена. – Местничество. – Кормление и служба. – Стрельцы, пушкари, иноземцы. – Продовольствие войска. – Посоха. – Станичная и сторожевая служба. – Шляхта в Западной России. – Козаки. – Финансы. – Областное управление. – Города. – Села. – Холопи. – Инородцы. – Промышленность. – Торговля. – Физические бедствия. – Города в Западной России, крестьяне, промышленность, торговля. – Церковь в Восточной и Западной России. – Новый судебник в Восточной России. – Новый статут в Западной. – Народное право. – Нравы и обычаи в Восточной и Западной России. – Литература. – Книгопечатание.


Если, по словам Герберштейна, еще великий князь Василий Иоаннович кончил то, что начато было отцом его, и властию своею над подданными превосходил всех монархов в целом свете, то сын Василиев вследствие изложенных выше обстоятельств сознал вполне свое значение, сознал свое отличие от тех государей, которые выбраны многомятежною волею народною или к которым земля приписывается. Это сознание Иоанна высказалось прежде всего в принятии титула царя и самодержца, во введении его в постоянное употребление как внутри, так и вне, в старании оправдать это принятие, утвердить его на исторических основах средствами, какие употреблялись в то время. Для придания титулу большей торжественности Иоанн в начале его стал употреблять так называемое богословие: «Троице пресущественная и пребожественная и преблагая праве верующим в тя истинным хрестьяном, дателю премудрости, преневедомый и пресветлий крайний верх! Направи нас на истину твою и настави нас на повеления твоя, да возглаголем о людех твоих по воле твоей. Сего убо бога нашего, в троице славимого, милостию и хотением удрьжахом скипетр Российского царствия мы, великий государь, царь и великий князь Иван Васильевич всея Русии самодержец, владимерский, московский, новгородский, царь казанский, царь астраханский, государь псковский и великий князь смоленский, тверский, югорский, пермьский, вятцкий, болгарский и иных, государь и великий князь Новгорода Низовские земли, черниговский, резанский, полотцкий, ростовский, ярославский, белоозерский, удорский, обдорский, кондинский, и всея Сибирские земли и Северные страны повелитель, и государь отчинный земли Лифлянские и иных многих земель государь». Иоанну нравились пышные выражения грамот, которые присылались ему восточными владетелями, и некоторые из этих выражений мы встречаем в его грамотах.

Что касается до обычаев нового царского двора, то обряды царской свадьбы при Иоанне ничем не отличаются от обряда, который мы видели при свадьбе отца Иоаннова; замечательно, что на третьей и на последней свадьбе царя на большом месте, или вместо отца (посаженным отцом), был у Иоанна меньшой сын, царевич Феодор, а не старший, Иоанн, который был тысяцким: по всем вероятностям, причина заключалась в семейных отношениях царевича Иоанна; во время третьей свадьбы отцовой он был сам женихом, в последнюю свадьбу уже не был мужем первой жены, а мы видели, что при обручении великой княжны Елены старший посол литовский не мог занимать место жениха, потому что был женат на другой жене. В 1573 году была в Новгороде свадьба нареченного лифляндского короля Магнуса, который женился на племяннице царской, дочери князя Владимира Андреевича, Марии; жених был протестант, и потому при описании этой свадьбы читаем: «Венчаться королю на Пробойной улице, на Славнове, у Дмитрия святого, а с королем ехать римскому попу: а княжну обручать и венчать дмитровскому попу; приехав к венчанью, княжне идти в церковь, а королю стать на паперти, и венчать короля по его закону, а княжну по христианскому закону».

Совершеннолетие сына и наследника Иоанна в случае своей смерти царь назначил в двадцать лет. Восприемниками при крещении младенцев царского дома по-прежнему были духовные лица: так, восприемником царевича Иоанна был митрополит Макарий; крещение происходило в Чудове монастыре у мощей св. Алексия; крещение царевны Анны происходило в Новодевичьем монастыре: и как родилась царевна, Иоанн приехал в Новодевичий монастырь и обложил храм св. Иоакима и Анны, тут слушал всенощную и заутреню, утром церковь освещал и дочь свою крестил; восприемниками были два старца: Адриан из Андросовой пустыни и Геннадий из Сарайской; о крестных матерях не говорится. Когда у князя Владимира Андреевича родилась дочь, то на его радости на другой день были у него царь, царевич Иван, царь Александр казанский и многие бояре и кушали овощи. По случаю рождения царевича Иоанна прощены были судные пошлины; царь писал дьякам: «Как сын наш, царевич Иван, народился, и которые дела засужены и кончены до его нарожденья, а пошлины еще не взяты, с тех дел пошлин не брать». В описании приема польских послов во время малолетства Иоанна IV читаем: стояли у великого князя для бережения: на правой стороне – боярин князь Василий Васильевич Шуйский, а на левой – боярин и конюший князь Иван Федорович Оболенский-Овчина, да у князя Василья стояли Иван Иванович Андреевича Челяднин, ходил у великого князя в дяди место. Для сироты, лишившегося отца, место последнего, естественно, занимал дядя, наблюдавший за его воспитанием и поведением, особенно в тех случаях, где мать, как женщина, не могла присутствовать. Отсюда и теперь употребительное у нас слово дядька – в смысле человека, приставленного смотреть за ребенком. Поездки царские имели троякую цель: осмотр мест (объезд); так, в 1566 году ездил Иоанн в объезд в Козельск, Белев, Волхов и другие украинские места, боярам же, дворянам и детям боярским приказал с собою ехать со всем служебным порядком; вторая цель поездок было богомолье; третья – забава, или, как тогда выражались, прохлада. После стола царского бывали пиры; в чем они состояли, видно из того, что они бывали после стола. Траур по особам царского дома, кроме печальной одежды, состоял еще в отращивании волос, что называлось быть в волосах.

В описи домашнему имуществу царя Иоанна находим перечисление образов разных нарядов; число этих нарядов простирается до 55, потом перечисляются государевы комнатные образа, кресты и иконы, которые государь носит на себе. Из платья перечисляются: кушаки, ферези, терлики, армяки, кафтаны, кафтанцы, шапки, чуги, опояски, наурузы, опашни, однорядки, тегиляи, епанчи, тафьи, шубы, колпаки, зипуны; упоминаются чулки сафьянные, шитые золотом, серебром, шелками, башмаки, чоботы, цепи, ожерелья; перечисляются сосуды золотые и серебряные разных названий: кувшины, бочки, ендовы, достаканы, мушермы, рукомойники, братины, чарки, ковши, мисы, ложки, кубки, корцы, корчики, лохани, рога буйволовые, стопы; ножи булатные, клепики муромские; упоминаются часы медные, золоченые книжкою и только.

Мы видели, как Иоанн при учреждении опричнины определил свои отношения к Думе боярской; видели, каким образом созван был собор по поводу войны литовской. Название князей по-прежнему встречаем еще выше названия бояр. В духовной Иоанна говорится еще о князьях служилых в Московской и Тверской земле. Но на собор 1566 года явились: бояре, окольничие, казначеи, печатник, чиновник, присутствующий у бояр в суде, думные дьяки, дворяне первой статьи, дворяне и дети боярские другой статьи. Здесь как не видим князей в отдельности и выше бояр, окольничих и дворян, так не видим и детей боярских в отдельности и выше дворян; ясный знак, что вследствие возвышения значения великого князя, теперь царя, возвышается значение службы к нему близкой, службы при дворе его, и перед этим значением никнет значение происхождения, значение князя и сына боярского; последнее название меняется своим местом с названием дворянина и означает уже низший разряд служилых людей. Но любопытно, что если сверху старались возвысить значение дворовой службы над значением происхождения, то внизу удерживались еще прежние понятия, вследствие чего видим в актах сопоставление старых и новых понятий, что при тогдашней неопределенности легко допускалось. Так, в начале приведенного соборного акта 1566 года встречаем только названия бояр, окольничих, казначеев, печатника, чиновника при боярском суде, думных дьяков, дворян первой и второй статьи; но в конце акта, пред прикладыванием рук, читаем: «Мы, государя своего царя и великого князя бояре и окольничие, и приказные люди, и дьяки на сей грамоте государю своему крест целовали и руки свои приложили. А мы, княжата и дети боярские и дворяне, на сей грамоте, на своих речах, государю своему крест целовали». Если по означенным причинам возвысилось значение дворянина, то еще более по тем же причинам возвысилось значение слуги, ибо это название с описываемого времени является самым почетным: в 1554 году его носил князь Михаил Иванович Воротынский.

Значение окольничего все более и более уясняется. В чине царского венчания говорится: «За великим князем идут его братья и дети, за ними – бояре и прочие вельможи и княжата, и дети боярские, и все благородные юноши; и никто же тогда дерзнет преходить царского пути, но все со страхом предстоят каждый на своем месте: потому что по обеим странам великого князя идут тогда окольничие и прочие чиновники со всяким вниманием и украшением, каждый по своему чину… Поют молебен. Тогда же великого князя окольничие и прочие чиновники ходят по всей церкви и устанавливают народ, чтоб стоял со всяким молчанием и кротостию и целомудрым вниманием». Мы видели, что еще в правление Елены, кроме бояр, окольничих и дворецких, жили (присутствовали) в Думе и некоторые дети боярские. В самостоятельное правление Иоанна видим дворян, которые называются большими и вместе с боярами присутствуют при важных делах, когда другие дворяне быть не могут; так, при описании приема литовского посланника Быковского читаем: «Царь велел дворянам из шатра повыступить, а оставил у себя бояр и дьяков избных и дворян больших, которым быть пригоже, и велел литовскому посланнику речь говорить». Потом встречаются дворяне, которые «живут у государя с боярами»; далее встречаем названия: «бояре ближней Думы» и «дворяне ближней Думы»; наконец является и название думных дворян; при описании приема литовских послов, приезжавших от Батория для подтверждения Запольского перемирия, читаем: «От государя сидели бояре в большой лавке и окольничие, и дворяне думные, и казначеи, и дворяне сверстные; а на окольничем месте сидел окольничий Степан Васильевич Годунов и дворяне большие, и князья Черкасские и Тюменские». Мы видели также дворян первой и второй статьи при описании собора 1566 года. Встречаем названия: боярин и дворецкий, боярин и оружейничий, кравчий, путный ключник, печатник, дьяк дворцовый, дьяк избный, дьяк введенный. Как возвысилось значение дьяка, можно видеть из того, что один из них, известный Ржевский, называется наместником черниговским. Встречаем название именитых людей: так, при описании новгородского разгрома летописец говорит: «Иные дети боярские в городе гостей и приказных людей государевых, именитых и торговых людей перехватали». Встречаем название именной человек вместо знатный.

Что касается до порядка мест, занимаемых боярами в Думе, то о нем прежде всего можно получить сведения из сношений литовских панов разных с боярами: но этими сведениями нужно пользоваться, однако, с большою осторожностию, ибо паны при отправлении своих послов и грамот сообразовались иногда не с порядком мест, но с особенным значением, особенною приближенностию бояр к государю. В 1552 году литовские паны присылали посла к князю Ивану Михайловичу Шуйскому и боярину и дворецкому Даниле Романовичу Юрьеву, в 1555 – к князю Ивану Михайловичу Шуйскому. В переписке о мире гетмана Ходкевича с московским воеводою в Ливонии, Иваном Петровичем Федоровичем (Челядниным), наивысшею радою московскою называются: боярин и воевода наивысший, наместник владимирский, князь Иван Дмитриевич Бельский; боярин и наместник Великого Новгорода, князь Иван Федорович Мстиславский; боярин и наместник казанский, князь Василий Михайлович Глинский; боярин и наместник тверской, Данило Романович Юрьевича-Захарьина. Между боярами, участвовавшими в соборном совещании 1566 года, не встречаем уже имен князя Василия Глинского и Данилы Романовича: здесь за Бельским и Мстиславским следует Иван Петрович Яковля (Челяднин), потом князь Иван Иванович Пронский, Иван Большой и Иван Меньшой Васильевичи Шереметевы, князь Василий Семенович Серебряного, Никита Романович Юрьев, князь Михайла Иванович Воротынский, Иван Михайлович Воронцов, Михайла Яковлевич Морозов, Василий Михайлович Юрьев, Иван Яковлевич Чоботов, Василий Дмитриевич Данилов, Василий Юрьевич Малый, Семен Васильевич Яковля. Здесь видим представителей старинных московских боярских родов: двоих членов рода Акинфова – Ивана Петровича Челяднина и Ивана Яковлевича Чоботова; четырех членов рода Кошкиных – Никиту Романовича и Василья Михайловича Юрьевых, Ивана Большого и Ивана Меньшого Шереметевых (происходивших от Федора Кошки чрез Константина Александровича Беззубцева); одного Воронцова, одного Морозова; Даниловы вели свой род от князей смоленских, служивших у немцев и потом выехавших к Ивану Калите; что же касается до боярина Малого, то это – потомок известных Траханиотовых, выезжих греков. Шуйских не встречаем в это время между боярами: князь Иван Михайлович умер, князь Петр Иванович погиб в битве с литовцами в 1564 году; а другие члены этой фамилии были еще молоды, и потому встречаем их между дворянами первой статьи, именно князей Ивана Андреевича, знаменитого впоследствии Ивана Петровича и Василия Федоровича. Между этими дворянами первой статьи 61 член некняжеских фамилий и 33 княжеских; из дворян второй статьи 89 членов некняжеских фамилий и только 11 княжеских. Предка знаменитых впоследствии князей Стародубских-Пожарских, князя Ивана Васильевича, встречаем в описываемое время, именно в 1547 году, наместником переяславским.

Из знатных фамилий особенным расположением царя пользовались три: князья Мстиславские, князья Глинские и Романовы-Захарьины-Юрьевы – все три находившиеся в родстве с царским домом; в духовной Иоанна насчет их читаем: «Чем отец наш князь великий Василий пожаловал князя Федора Мстиславского, и что я придал сыну его, князю Ивану, и сын мой Иван в ту его вотчину и у его детей не вступается. А что я пожаловал князя Михаила князя Васильева сына Львовича Глинского вотчиною, и сын мой Иван у него и у его детей не вступается ничем. А что я пожаловал Романову жену Юрьевича и ее сына Никиту волостями и селами, и сын мой Иван в ту вотчину у них и у детей их не вступается». Князья Мстиславские и Глинские были приезжие из Литвы недавно и в средствах содержания зависели от милостей государя; иного рода распоряжения видим относительно русских князей Рюриковичей, которые, и поступивши в служилые князья, сохраняли еще богатые отчины. У князя Воротынского взята была его старая вотчина, город Одоев с двумя другими городами, и взамен дана вотчина на севере, город Стародуб Ряполовский, муромская волость Мошок, нижегородское село Княгинино и на Волге Фокино селище. В духовной же Иоанна находим указания на отнятие отчин у потомков Стародубских князей – князей Гундоровых, Пожарских, Тулуповых, Ромодановских, Ковровых, Кривоезерских, Нагаевых, Стародубских (собственно), Палецких; далее в духовной читаем: «Которые вотчины я взял у князей ярославских, те вотчины сыну моему Феодору». Для скорейшего перехода княжеских вотчин в казну в дополнительных указах к Судебнику сделаны следующие распоряжения: «Которые вотчины за князьями ярославскими, стародубскими, ростовскими, суздальскими, тверскими, Оболенскими, белозерскими, воротынскими, мосальскими, Трубецкими, одоевскими и за другими служилыми князьями вотчины старинные: тем князьям вотчин своих не продавать, не менять, за дочерьми и сестрами в приданое не давать; а которого князя бездетна не станет, и те вотчины брать на государя. А который князь напишет в своей духовной грамоте вотчину своей дочери или родной сестре и душу свою напишет с той вотчины строить (поминать), тех вотчин дочерям и сестрам в приданое не давать, давать приданое и душу поминать из животов (движимого имения); а у которого князя не будет столько животов, чтоб можно было за дочерью или сестрою в приданое дать и душу поминать, то государь, рассудя по вотчине, велит дать из своей казны, а вотчины велит государь взять на себя. А который князь вотчину свою напишет брату родному, или двоюродному, или племяннику, родного брата сыну, или какому-нибудь ближнему роду (родственнику), кроме тех степеней, в которых можно между собою жениться: и государь, того посмотря, по вотчине, и по духовной, и по службе, кому какую вотчину напишет, велит указ учинить. А которого князя не стало бездетна и останется у него жена, и откажет ей муж в духовной что-нибудь из вотчины, то жить ей на этой вотчине до смерти; а как ее не станет, то вотчина на царя, а душу ее велит государь из своей казны устроить. А который князь напишет жене в духовной всю свою вотчину, а вотчина будет велика, то государь о той вотчине указ учинит». Вследствие этого распоряжения встречаем грамоты с любопытными выражениями, например: «Я, царь и великий князь, пожаловал князя Бориса Дмитриевича Палецкого, отца его и братьев вотчиною, по брата его, князя Андрея духовной грамоте. Жить князю Борису в тех селах и владеть ему ими до смерти, а умрет или пострижется, то по нем дать за те села в монастыри, по нашему уложенью, деньги, а те села взять на меня, царя и великого князя». До нас дошла любопытная докладная грамота государю о покупке боярином Шереметевым вотчины: в грамоте покупатель говорит, что он покупает «по жалованной царской грамоте».

Мы видели, как изменение отношений членов дружины к великому князю московскому отразилось на именах служилых людей в отписках их к государю: при Иоанне III знатные люди подписываются обыкновенными именами: Иван и Василий; менее знатные употребляют уменьшительные: Иванец, Васюк; при Василии встречаем форму уменьшительную, уничижительную для людей незначительных, например Илейка; при Иоанне IV и люди знатные начинают употреблять эту последнюю форму: например, князь Александр Стригин подписывается: «холоп твой Олешка Стригин»; потом встречаем: «Федко Умный-Колычев» и т. д., а самые знатные, как, например, боярин Челяднин, употребляют форму на ец или юк.

Но, преклоняясь все более и более пред значением единого властителя и самодержца, члены дружины, теперь принявшие название людей служилых, ревниво берегли родовую честь при служебных столкновениях друг с другом: число местнических случаев увеличивается все более и более. Это умножение местнических случаев мы не можем приписать только тому, что от описываемого времени дошло до нас большое количество более полных известий о них; мы имеем полное право принять, что были причины, действительно увеличивавшие местнические случаи в описываемое время. Во время усиления Московского княжества за счет других княжеств Северо-Восточной России дружина князей московских наполнялась пришельцами, которые получали место по назначению великого князя, их принимавшего; если это место не казалось им достаточно почетным, то они отъезжали в другие княжества; если оставались, то начинали новую службу, независимую от прежних преданий; притом число их было невелико; число походов, в которых бы сталкивались многие из них, было также не велико; служебные отношения предков были так недавни, так на памяти всех, что трудно было им при самом назначении подавать повод к столкновениям, а если и случались они, то решались легко. Начали приезжать князья, заняли первые места, но какие могли быть местнические столкновения между ними? Их служба была слишком нова. Но чем старее становилась служба княжеских и служилых родов, чем большее число поколений прошло в этой службе, чем многочисленнее становился двор государей московских и чем обширнее делались военные предприятия и блистательнее придворные торжества, тем чаще должны были встречаться местнические случаи, тем запутаннее должны были они становиться. Понятно, что по мере увеличения местнических случаев, столь вредного для службы, правительство должно было предпринимать меры для их ограничения, должно было стараться уменьшать в службе число столкновений, объявляя, что такие-то места не находятся ни в каком отношении друг к другу, ни в равном, ни в подчиненном; с другой стороны, должно было стараться определить и некоторые родовые отношения: вот почему с большою осторожностию надобно объяснить древние княжеские родовые отношения позднейшими определениями старшинства родовых ступеней, встречаемыми в местнических случаях и составившимися явно уже по воле правительства, по его уложению.

В 1550 году царь Иоанн приговорил с митрополитом, с родным братом, князем Юрием Васильевичем, двоюродным Владимиром Андреевичем и с боярами и в наряд служебный велел написать, где быть на его службе боярам и воеводам по полкам. В большом полку быть большому воеводе; этот первый воевода большого полка считается выше первых воевод передового полка, правой и левой руки и сторожевого полка; а кто будет второй воевода в большом полку, до него правой руки большому воеводе дела и счету нет, быть им без мест. Первые воеводы передового и сторожевого полка не меньше воевод правой руки; левой руки воеводы не меньше воевод передового полка; левой руки воеводы меньше первого воеводы правой руки, а второй воевода левой руки меньше второго же воеводы правой руки. Князьям и дворянам большим и детям боярским на царской службе с боярами и воеводами или с легкими воеводами для царского дела быть без мест; и в наряд служебный царь велел записать, что если боярским детям и дворянам большим случится на царской службе быть с воеводами не по их отечеству, то отечеству их тут порухи никакой нет. «А которые дворяне большие ныне будут с меньшими воеводами где-нибудь на царской службе не по своему отечеству, а вперед из них кому-нибудь случится самим быть в воеводах с теми ж воеводами вместе или случится где быть на посылке, то с теми воеводами, с которыми они бывали, тогда счет им дать и быть им тогда в воеводах по своему отечеству; а прежде того, хотя и бывали с которыми воеводами меньшими на службе; и тем дворянам с теми воеводами в счете в своем отечестве порухи нет, по государеву приговору». Таким образом, во-первых, ограничено число случаев, в которых воеводы разных полков могли местничаться; во-вторых, уничтожено право молодых служилых людей знатного происхождения местничаться с воеводами менее знатного происхождения; право местничаться они получали только тогда, когда сами становились воеводами, и тут прежняя их подчиненная служба не имела никакого влияния.

Опричнина не исключала местничества, хотя иногда нарушала известные отношения, ибо после встречаем выражения: «То делалось в опричнине: хотя такой разряд и был, но то была государева воля в опричнине». Воеводы местничались не только при назначении в полки, но и в города, ибо один город был честнее других; так, в разряде 1570 года читаем: «А которым воеводам в котором городе быть не вместно, и тем воеводам быть для государева дела без мест», то есть настоящий случай не будет иметь влияния на последующие столкновения. Из местнических случаев Иоаннова времени уже открывается ясно, как родовые отношения, счеты по родовой лествице определяли равенство или неравенство лиц по службе; так, в грамоте князю Федору Троекурову 1573 года читаем: «Дядя твой князь Иван равен князю Константину Курлятеву, а ты потому равен третьему сыну князя Константина Курлятева». Но мы уже заметили, что для избежания различных взглядов, различных толкований при родовых счетах, взглядов и толкований, вынесенных из разных мест, разных княжеств древней Руси, московское правительство должно было приводить их к единству своим приговором, своим уложением; так, в грамоте по делу Шереметева с князьями Курлятевым и Хованским царь пишет: «По нашему счету, князь Александр Кашин князю Константину Курлятеву седмой дядя; а по нашему уложенью, первого брата сын четвертому дяде в версту». Доказывать, основываясь на родовом единстве, что старший или равный в роде одного соперника был в известном служебном случае ниже равных или младших в роде другого соперника, называлось утягиванием. Легко понять, как страшно было это утягивание, легко понять, как смотрели в роде на человека, которым можно было утягивать, как, следовательно, важно было для каждого служилого человека не признать своего меньшинства пред членом другого рода, ибо это признание, принятие низшего места, повлечет за собою понижение всех равных и младших в его собственном роде перед членами известного другого рода. Если было сыскиваемо, что двое служилых людей, назначенные на одну службу, один в больших, а другой в меньших, были равны друг другу по родовым отношениям, по лествице и по службе, по разряду, то их разводили или отставляли, и эта отставка или развод служили и на будущее время доказательством их равенства, невозможности быть вместе. Пример вредных следствий местничества и мер, какие правительство должно было принимать при непослушании воевод, представляют известия разрядных книг под 1579 годом во время Ливонского похода: воеводы писали, что им быть не вместно; из Москвы им дан был ответ, чтоб были по росписи; но воеводы опять замшились и к Кеси не пошли; тогда царь, кручинясь, прислал к ним из Москвы посольского дьяка Андрея Щелкалова, а из слободы (Александровской) – дворянина Данила Салтыкова и велел им идти к Кеси и промышлять своим делом мимо воевод, а воеводам с ними.

Местничались воеводы по полкам, по городам; местничались головы у наряда (пушек); местничались царедворцы в придворных церемониях: в 1577 году государь велел стоять у своего стола с кравчим Борисом Годуновым князю Ивану Сицкому, и князь Иван сказал, что ему это не вместно, и бил челом на большого брата Борисова, а Борис Годунов бил челом на отца Иванова. Такие случаи бывали нередко: челобитчик, считая того, с кем местничался, бесспорно ниже себя многими местами, бил челом прямо на высшего родича своего противника, которого полагал последним к себе, т. е. только одним местом ниже себя. Иногда, наоборот, ответчик, считая унизительным для себя бить челом самому и уверенный в своей высоте пред противником, посылал вместо себя бить челом или отвечать младшего родича. Средством к прекращению местнических споров, кроме развода или отставки, было объявление службы без мест, или не вместною, т. е. не имеющею влияния на будущие случаи. Наказаниями за несправедливые челобитья были: выдача головою (выговор, присланный с царским гонцом, причем последний брал прогоны с виноватого), битье батогами пред Разрядною избою, заключение в тюрьму на известный срок, доправление бесчестья деньгами.

В летописи находим следующее известие о распоряжениях Иоанна относительно службы воинской: приговорил царь и великий князь с братьями и боярами о кормлениях и о службе всем людям, как им впредь служить. По сие время бояре, князья и дети боярские сидели по кормлениям по городам и по волостям для расправы людям и всякого устроения землям, себе же для покоя и прокормления; на которых городах и волостях были наместники и волостели, тем городам и волостям они расправу и устрой делали и от всякого лиха обращали их на благое, а сами были довольны своими оброками и пошлинами указными, что им государь уложил. И вошло в слух благочестивому государю царю, что многие города и волости пусты учинили наместники и волостели, презрев страх божий и государские уставы, и много злокозненных дел учинили, не были пастыри и учители, но сделались гонителями, разорителями. Также этих городов и волостей мужики много коварства соделали и убийства их людям; и как съедут наместники и волостели с кормлений, и мужики многими исками отыскиваюг и много в том кровопролития и осквернения душам сделалось, и многие наместники и волостели и старого своего имения лишились. И повелел государь в городах и волостях определить старост, сотских, пятидесятских и десятских и старшим грозным запрещением заповедь положить, чтоб им судить разбой, воровство и всякие дела, отнюдь бы никакая вражда не именовалась, также ни мзда, ни лживое послушество, а кого между собою найдут лихого, таких велел казням предавать; на города и волости велел положить оброки, по их промыслам и землям, и те оброки сбирать к царским казнам своим дьякам; бояр же, вельмож и всех воинов устроил кормлением и праведными уроками, кто чего стоит, а городовых в четвертый год, иных же в третий год денежным жалованьем. Потом государь рассмотрел, что некоторые вельможи и всякие воины многими землями завладели, а службою оскудели, не против государева жалованья и вотчин служба их: и государь сделал им уравнение землемерием; дано каждому, чего достоин, а лишнее разделено неимущим. С вотчин и поместий установлено служить службу: со ста четвертей доброй и угожей земли человек на коне и в доспехе полном, а в дальний поход при двух конях. Кто послужит по земле, тех государь жалует своим жалованьем, кормлением, и на уложенных людей дает денежное жалованье; а кто землю держит, но службы с нее не служит, на тех на самих брать деньги за людей; а кто дает на службу людей лишних перед землею, тем от государя большое жалованье самим, а людям перед уложенными в полтретья давать деньгами. Все государь устроил, как бы служба государская была безо лжи и без греха, и подлинные тому разряды у государских чиноначальников, у приказных людей.

В 1550 году государь приговорил с боярами: раздать поместья в Московском уезде да в половине Дмитрова, в Рузе, Звенигороде, в Числяках, Ордынцах, в перевесных деревнях и Тетеревичах, и в оброчных деревнях, от Москвы верст за 60 и за 70, детям боярским, лучшим слугам, 1000 человек; а которым боярам и окольничим быть готовыми на посылки, а поместий и вотчин в Московском уезде у них нет, таким боярам и окольничим дать поместья в Московском уезде по 200 четвертей; детям боярским в первой статье дать поместья по 200 же четвертей, другой статьи детям боярским дать по 150 четвертей, третьей статьи – по 100 четвертей; сена давать им по стольку ж копен, на сколько кому дано четвертной пашни, кроме крестьянского сена, а крестьянам давать сена на выть по 30 копен. Который из той тысячи вымрет, а сын его к службе не пригодится, то на его место прибрать другого. А за которыми боярами и детьми боярскими вотчины в Московском уезде или в другом городе близко от Москвы, верст за 50 или за 60, тем поместья не давать. Между лицами, назначенными к наделению, упоминаются: псковские помещики городовые, псковские помещики дворовые, торопецкие помещики дворовые, лучане дворяне, луцкие помещики городовые.

Служивые люди отставлялись от службы за старостью и болезнями; на их место назначались на службу их сыновья, внуки; если эти сыновья или внуки были еще малолетны, то давалась им отсрочка на известное число лет (как поспеет). Раненые освобождались от службы до излечения. Освобожденным от службы давалась отставленная грамота. Когда у служилого человека поспевали сыновья на службу, т. е. когда достигали пятнадцати лет, то они или припускались к отцу в поместье, или жаловались поместьем в отвод от отца. Когда служилый человек вследствие умножения семейства бил челом, что ему с прежнего поместья служить нельзя, то показания челобитной, по царскому указу, поверялись явчим списком, писцовыми отдельными и приправочными книгами и всякими посыльными грамотами; название отдельных книг объясняется словами царского указа о прибавке помещику Сабурову двух обж к прежнему поместью: «Как Никитке к старому его поместью к десяти обжам две обжы отделят, и вы бы те две обжы и старое его поместье велели за ним написать в отдельные книги». Указы о прибавке или разделе поместья обыкновенно оканчивались словами, что распоряжение это должно иметь силу До поместного верстанья. По смерти служилого человека поместье его или разделялось всем сыновьям поровну, или некоторым из них давалось новое поместье; вдове и дочерям выделялась также часть поместья на прожиток; как скоро дочери или выходили замуж, или достигали пятнадцатилетнего возраста, или умирали, то их участки отписывались нa государя и по распоряжению последнего могли отдаваться братьям; вдовы пользовались своим участком до смерти, пострижения или выхода замуж. Помещики могли полюбовно меняться своими участками под условием, чтоб эта мена была ровна, чтоб обжи пашня пашне землею и всякими угодьями и доходом были ровны и не пусты, а государевой службе и податям при этой мене убытка не было бы. В Новгородской области сохранялось еще различие между земцами и выводными из низоьых областей служилыми людьми: так, двое служилых людей били челом, что дьяки государевы сначала отделили было им в придачу из земецких поместий девять обж, но потом эти земецкие поместья у них были взяты и отданы назад земцам. Если помещик бил челом, что его поместье запустело и служить ему не с чего, то обыскивалось окольными жителями, на все стороны версты по три, четыре, пяти, шести и больше, игуменами, попами и диаконами по священству, а детьми боярскими и крестьянами по крестному целованию, от чего поместье запустело? От голоду, лихого поветрия, тягла или от самого помещика, или от иных от кого? И если в обыску скажут, что поместье запустело от помещика, от его небреженья, то челобитчик оставался при старом поместье; если скажут, что поместье запустело не от помещика, то оно отбиралось на царя, отдавалось в оброк или иа льготу, иа известное число лет, а челобитчику давалось другое поместье; иногда же помещик просил не о перемене поместья, но о льготе от податей, вследствие того что крестьяне вымерли от мора, а остальные разошлись от меженины (голода). В 1548 году путный ключник Дуров просил льготы не только для поместья, но и для вотчин своих, потому что одно сельцо сгорело, а другие деревни запустели от царских податей, от проезжих и ратных людей. Царь дал льготы на 4 года, в которые люди и крестьяне вотчин и поместья Дурова не платили дани, ямских и туковых денег, не давали посошных, не строили города, не давали наместнику, волостелю и тиуну корма, праветчикова и доводчикова побора, ни подымного, коня царского не кормили, сена не косили, прудов не прудили, к городу камня, извести и колья не возили, на яму с подводами не стояли, ямского двора не делали. При даче поместий наблюдалось, чтоб обжи выделялись сряду, а не в розни и не через землю. Поместья отписывались за неявку на службу; не явившиеся назывались нетями, нетчиками; списки, куда записывались их имена, назывались нетными списками. Опала с нетчиков складывалась, им опять давались поместья, старые или новые, по случаю разных торжеств, церковных и царских, например по случаю принесения чудотворного образа, по случаю рождения царевича. Сбор детей боярских на службу производился таким образом: назначенные из Москвы чиновники ехали в известную область, здесь у дьяков брали губных старост, городовых прикащиков и рассыльщиков, сколько пригоже, и отправлялись за своим делом, имея в руках список всем детям боярским; которых из них встречали на дороге, тех отдавали на крепкие поруки с записями; собравши детей боярских по списку, всех сполна, за поруками, ехали с ними на государеву службу; остальных детей боярских укрывающихся, сыскивая, били кнутом и высылали на службу. А которые продолжали скрываться, у тех забирали детей и людей, да, где про них скажут, туда посылали и, сыскав, били кнутом, давали на поруку, а за поруками высылали на государеву службу. А идучи дорогою, берегли накрепко, чтоб дети боярские на дороге не отставали и насильства грабежу дорогою никому не делали, кормов людских и конских силою не отнимали. Кроме поместий, служилым людям давались осадные дворы белые в городах, на которые семейства их перебирались в случае опасности от неприятеля.

Кроме дворян и детей боярских, в описываемое время видим стрельцов; они находятся под ведением голов своих и называются: приборы такого-то головы. Под головами находились пятидесятники и десятники; точно так же и городовые козаки различались по прибору или сбору голов своих и вместе со стрельцами находились в ведении Стрелецкого приказа. Из служителей при наряде артиллерии упоминаются пушкари, находившиеся также в ведении голов своих; в 1555 г. царь писал к новгородским дьякам: «Как к вам пушкари приедут, то вы немедленно велите новгородским кузнецам сделать 600 ядер железных по кружалам, какие посланы с пушкарями, и велите кузнецам ядра делать круглые и гладкие и как им укажут пушкари. Дайте пушкарям десять холстов, триста листов бумаги доброй, большой, толстой, двадцать два пятка льну мягкого малого, восемь ужищ льняных, по двадцати сажен ужище, восемь коробок на ядра и на мешки, осьмеро возжей лычных, двадцать гривенок и свинцу, восемь овчин. За пушкарями смотреть накрепко, чтоб они у кузнецов посулов и поминок не брали». Когда наряд отправлялся в поход, при нем были плотники и кузнецы с плотничьею и с кузнечною снастью. В городах у наряду, пушек и пищалей находились пищальники неотступно, день и ночь, городовые воротники, сторожа, кузнецы, плотники; со всех с них бралась присяга и давались они на поруки, что им из города никуда не отъезжать. Знаем, что пушкарей и пищальников прибирали в случае надобности в городах, иногда даже из старых и отставных. Наконец, в составе русского войска упоминаются иноземные отряды – литовские.

Относительно продовольствия войска видим, что посылались хлебные запасы в занятые ливонские города; доставлять эти запасы было обязанностию посошных людей. Иногда хлебные запасы доставлялись в города по подряду; так, в 1582 году какой-то Тереха Ситников нанялся доставить из Нижнего в Астрахань хлебный запас 2500 четвертей муки и толокна. Подрядчику (запасчику) дана была грамота, по которой его пропускали везде беспошлинно и без задержек; если кто-нибудь на запасчика или на его людей попросит пристава, или козаки его, не желая идти у него на судах, станут на нем или на его людях чего искать или чем его клепать, то бояре, воеводы и дьяки не должны давать на него и на его людей пристава и суда; а кому будет до него или до его людей какое дело, то их судят в Москве бояре; также бояре, воеводы и дьяки не могли брать козаков Терехиных в стрельцы и козаки. Видим, что служилым татарам и козакам давалось на конский корм по две деньги на лошадь в день. При выступлении в поход татарского царевича Кайбулы к шведским границам велено было готовить по всей дороге людские и конские кормы: на всяком стану давали на 80 человек яловицу, полосмины круп, полбезмена соли, или на 10 человек по барану, круп и соли на деньгу; кожи с яловиц и овчины с баранов отдавались назад тем людям, у которых они взяты; конского корма на 10 лошадей давали по четвертке овса да по острамку сена. «Должно это припасти, сказано в указе, чтоб ратным людям без корму не быть, а крестьянству по дороге насилий и грабежа кормового не было». Царь не прощал воеводам, которые позволяли своим ратным людям буйствовать в Русской земле; так, при описании похода царя Шиг-Алея и князя Михайлы Глинского на литовцев читаем: «Тот князь Михайла с людьми своими, едучи дорогою, сильно грабил своих, и на рубеже люди его деревни Псковской земли грабили, скот секли, дворы жгли христианские; царь на него за это прогневался и велел обыскать, кого грабили дорогой, и на нем иным доправили те грабежи». Городовые козаки и стрельцы получали жалованья в год по полтине денег, кроме хлебного: пищальники, воротники, сторожа, кузнецы и плотники получали по рублю в год денег, по два пуда соли, по двенадцати коробей ржи и по стольку же овса. Городовые козаки получали и земли: так, в 1571 году бояре приговорили относительно путивльских и рыльских козаков, что если они захотят, то набрать 1000 человек козаков конных или сколько пригоже, посмотря по землям, сколько где будет земель. Служить им посылки польские (степные) и сторожи с земли без денег, и если который послужит, тогда государь велит его пожаловать.

Ратные люди собирались с городов и сел таким образом: в 1545 году, например, государь велел нарядить с Новгорода и пригородов, с белых не тяглых дворов с трех дворов по человеку, да с тяглых с пяти дворов по человеку, всего нарядить 1973 человека на копях. Да с новгородских же посадов и с пригородов, с посадов, с рядов, погостов нарядить 2000 человек пищальников, половина на конях, а другая половина пеших. Пешие пищальники были бы в судах, а суда им готовить на свой счет; у конных людей также должны быть суда, в чем им корм и запас свой в Нижний Новгород провезти; у всех этих пищальников, у конных и пеших, должно быть по ручной пищали, а на пищаль по 12 гривенок безменных зелья, да по столько же свинцу на ядра; на всех людях должны быть однорядки или сермяги крашеные. В следующем же месяце прислана была в Новгород грамота, по которой уже требовалось собрать с белых дворов и с гостиных по человеку с двора, с суконничьих – по человеку с двух дворов, с черных – по-прежнему, с пяти дворов по человеку, да с 20 дворов по пуду зелья, со всех без исключений; но через месяц велено было с достаточных людей, живущих на черных дворах, взять с двора по человеку, кроме прежнего побора – по человеку с пяти дворов; освобождены были от побора дворы архиепископских детей боярских, софийских священников, всех служилых людей архиепископских; с ружных священников велено было взять с 6 священников по человеку, да по две гривенки зелья, а не с ружных с 10 священников – человека, да по две гривенки зелья; дьяконы же, дьяки, пономари и просвирни помогают своим священникам до церковному доходу. Которые люди при этом объявили, что им зелья добыть нельзя, к тем посылались мастера ямчужные (селитряные) и пищальники указывать им, как варить зелье. Под 1535 годом псковский летописец говорит, что горожане его нарядили 500 пищальников, 3000 лошадей в телегах и человека на коне, 3000 четвертей овсяной заспы на толокно, 3000 полтей свинины, 3000 четвертей солоду, 360 четвертей гороху, столько же семени конопляного; на Москву послали 400 пищальников, а новгородцы много посохи послали для построения нового города Себежа. Иногда посошные люди разбегались во время похода, и тогда области, их поставившие, должны были нанимать новых; под 1561 годом летописец говорит: царские воеводы людей потеряли много, посохи, а другие разбежались, потому что нечего есть; от этого Пскову, пригородам и сельским людям проторей стало много в посохе: вместо разбежавшейся посохи нанимали других, с сохи по 22 человека, а на месяц давали человеку по три рубля, а иные и по три с полтиной с лошадьми и с телегами под наряд. Во время похода под Полоцк в войске Иоанновом было посохи пешей и коневой 80900 человек, давали посошанам во Пскове: коневникам – по 5 р., а пешим – по 2 рубля. Под 1570 годом псковский летописец говорит: пришел царь в Великий Новгород и много людей было побито; к тому же велел править посоху под наряд мосты мостить в Ливонскую землю, зелейную руду сбирать: от этого налога и правежа все люди, новгородцы и псковичи, обнищали, давать стало нечего и пошли сами в посоху, и злою смертию там померли от голода и мороза от мостов и наряду; во Пскове байдаки и лодки большие посохой тянули под ливонские города и, не много потянув, покинули по лесам, тут лодки сгнили, а людей погубили.

Московское государство XVI века относительно юго-восточной границы своей находилось в таком же положении, как и древняя Приднепровская Русь времен св. Владимира: граничило с степью, из которой стремились кочевые хищники на его опустошение. Уже давно московские сторожи, сторожевые отряды или станицы, разъезжали по разным направлениям в степи и стояли в определенных местах, наблюдая за татарами, при Иоанне IV московские сторожи начали сталкиваться с литовскими на Днепре: мы видели, что царь старался показать Сигизмунду-Августу, как выгодно для последнего помогать московским сторожам, а не затевать споров о том, что они становятся на Литовской земле. Во второй половине царствования, обративши все внимание на запад, Иоанн тем более должен был хлопотать, чтоб южная граница была защищена, чтоб крымцы не могли явиться у Оки безвестно. С этою целию в январе 1571 года государь приказал боярину своему, князю Михайле Ивановичу Воротынскому, ведать станицы, сторожи и всякие свои государевы польские службы. Воротынский говорил государевым словом в разряде дьякам, что ему велел государь ведать и поустроить станицы и сторожи, и велел доискаться станичных прежних списков; в города: Путивль, Тулу, Рязань, Мещеру, в другие украинные города и в Северу велел послать грамоты по детей боярских, по письменных по станичных голов и по их товарищей станичников, и по станичных вожей, и по сторожей, которые ездят из Путивля, из Тулы, Рязани, Мещеры, из Северской страны в станицах на поле к разным урочищам, и которые прежде езжали лет за десять и пятнадцать, велел им всем быть в Москву. Когда они приехали, то государь приказал князю Воротынскому сидеть (заняться) о станицах, сторожах и всяких польских службах, станичных голов, станичников и вожей расспрашивать и, расспрося, расписать подлинно порознь: из которого города, по которым местам и до каких мест пригоже станицам ездить и в каких местах сторожам на сторожах стоять, и до каких мест на которую сторону от которой сторожи разъездам быть, и в которых местах на поле головам стоять для бережения от приходу воинских людей, и из которых городов и по скольку человек, с которым головою и каким людям на государевой службе быть? Чтоб государю про приход воинских людей быть не безвестну, и воинские люди на государевы украйны безвестно не приходили.

После расспросов князь Воротынский приговорил с детьми боярскими, с станичными головами и станичниками о путивльских, тульских, рязанских и мещерских станицах, и о всех украйных дальних и ближних месячных сторожах и сторожах, из которого города к которому урочищу станичникам податнее и прибыльнее ездить и нa которых сторожах и из которых городов и по скольку человек сторожей на которой стороже ставить. А станичникам бы к своим урочищам ездить и сторожам на сторожах стоять в тех местах, которые были бы усторожливы, где б им воинских людей можно было усмотреть. Стоять сторожам на сторожах, с коней не ссаживаясь попеременно, и ездить по урочищам попеременно же, направо и налево, по два человека по наказам, какие будут даны от воевод. Станов им не делать, огонь раскладывать не в одном месте, когда нужно будет кому пищу сварить, и тогда огня в одном месте не раскладывать дважды; в котором месте кто полдневал, там не ночевать; в лесах не останавливаться, останавливаться в таких местах, где было бы усторожливо. Если станичники или сторожа подстерегут воинских людей, то посылать своих товарищей с этими вестями в ближайшие украинские города; а сами позади неприятеля едут на сакмы (дороги), по сакмам и по станам людей смечать и, поездив по сакмам и сметив людей, с теми вестями в другой раз отсылают товарищей в те же города; новые посланные едут направо или налево, которыми дорогами поближе, чтоб в украинские города весть была раньше не перед самым приходом неприятеля; а самим им ехать за неприятелем сакмою, а где и не сакмою, как пригоже, покинув сакму направо или налево, ездить бережно и усторожливо, и того беречь накрепко: на которые украйны воинские люди пойдут и им, про то разведавши верно, самим с вестями подлинными спешить к тем городам, на которые неприятель пойдет. Если станичники завидят воинских людей на дальних урочищах, то им посылать посылки по три или по четыре или сколько будет пригоже, посмотря по людям и по делу, от которых мест пригоже, а не от одного места, чтоб, проведав подлинно про неприятеля, на какие места он идет, самим с подлинными вестями спешить наскоро в те города, на которые пойдет неприятель. А не быв на сакме и не сметив людей и не доведавшись допряма, на которые места воинские люди пойдут, станичникам и сторожам с важными вестями не ездить, и сторожам, не дождавшись на сторожах себе перемены, с сторож не съезжать. А которые сторожа, не дождавшись смены, с сторожи сойдут, и в то время государевым украйнам от воинских людей учинится война: тем сторожам от государя быть казненным смертью. Которые сторожа на сторожах лишние дни за сроком перестоят, а их товарищи на смену в те дни к ним не приедут, то брать первым на последних по полуполтине на человека на день. Если воеводы или головы пошлют кого наблюдать за станичниками и сторожами на урочищах и на сторожах, и посланные найдут, что они стоят небережно и неусторожливо и до урочищ не доезжают, то, хотя бы приходу воинских людей и не ждали, тех станичников и сторожей за то бить кнутом. Воеводам и головам смотреть накрепко, чтоб у сторожей лошади были добрые и ездили бы на сторожи о двух конях, чтоб можно было, увидавши неприятеля, уехать. У кого из станичников и сторожей лошади будут худы, а случится посылка скорая, и под тех сторожей велеть доправить лошадей на их головах; а если надобно вскоре и доправить некогда, то воеводам велеть брать лошадей добрых у их голов, а не будет у голов столько лошадей, то воеводам брать по оценке лошадей добрых у полчан своих, а на головах брать найму на всякую лошадь по 4 алтына с деньгою на день и отдавать деньги тем людям, у которых взяты лошади.

Ездить станицам из Путивля или Рыльска: первой станице ехать на поле с весны 1 апреля, второй – 15, третьей – 1 мая, четвертой – 15 и т. д., осьмой станице ехать 15 июля, потом в другой раз первой станице ехать 1 августа и т. д.; последний выезд 15 ноября. Если же надобно будет еще ездить станицам, снега не нападут (снеги не укинут), то станичников посылать и позднее 15 ноября по расчету; посылать по две станицы на месяц, меж станицы пропуская по две недели со днем.

Для разъездов употреблялись дети боярские, посадские люди, козаки и наемные жители Северской Украйны, или севрюки; но потом приговорили последних отставить, потому: стоят на сторожах неусторожливо, воинские люди на украйны приходят безвестно, а они того не видят, вести от них прямой никогда не бывает, а приезжают с вестями ложными. Из Путивля и Рыльска на донецких сторожах стерегли дети боярские. Путивльцы и рыляне с поместий и из денежного жалованья. Кроме донецких сторож, на ближних путивльских и рыльских, смесных и несмесных сторожах стерегли с посадов посадские люди, равно как из Новгородка Северского на смесной путивльской стороже. Из Мценска и Карачева на смесных и кесмесных сторожах стерегли дети боярские мценяне и карачевцы с поместий и из денежного жалованья. На орельских, новосильских, дедиловских, донковских, епифанских, шацких, ряжских сторожах стерегли козаки с земель и из денежного жалованья. На кадомских и темниковских сторожах стерегли татары и мордва с земель Кадомских и Темниковскнх. На алаторских сторожах стерегли козаки. После приговорили также ставить на сторожу по шести человек сторожей вместо прежних четырех для того, чтоб им разъезжать направо и налево, переменяясь беспрестанно по два человека. Для надзора за исправностию сторожей назначены были четыре стоялые головы, которые разъезжали по всему пространству степи, от Волги до Вороны, Оскола и Донца.

В октябре 1571 года, по государеву указу, князь Воротынский с товарищами приговорили жечь степь; определили, из которых украинских городов и в какую пору, по каким местам, к которым урочищам, до каких мест, скольким станицам и по скольку человек в станице ездить на поле и жечь его. Жечь поле определено осенью, в октябре или ноябре по заморозам, как на поле трава сильно посохнет, снегов не дожидаясь, а дождавшись ведреной и сухой поры, чтоб ветер был от государевых украинских городов на польскую (степную) сторону; не зажигать травы вблизи украинских городов, вблизи лесов или лесных засек и всяких крепостей, которые наделаны от проходу воинских людей. Станицы для зажжения степи должны были выезжать из городов: Мещеры, Донкова, Дедилова, Кропивны, Новосиля, Мценска, Орла, Рыльска и Путивля; пожар должен был обхватывать пространство степи от верховьев Вороны до Днепра и Десны.

В 1574 году назначен был новый начальник над сторожевою и станичною службою, боярин Никита Романович Юрьев. При новом начальнике видим перемену относительно первого срока выезда станиц: вместо 1 апреля положено сообразоваться со временем открытия весны; потом выбирать детей боярских на степную службу велено разрядным дьякам, а не воеводам по городам. По челобитью польских (степных) месячных сторожей, бояре приговорили: в Шацке, Рязском, Донкове, Епифани, Дедилове, Кропивне, Новосиле и Орле козаков, которые стерегут месячную сторожу, поместьем и денежным жалованьем поверстать: придать к старому их поместью, к 20 четвертям еще по 30 четвертей человеку; а денежного жалованья приговорили им дать в третий год по три рубля человеку для сторожевой службы, чтоб им бесконным не быть, а быть у них по два коня добрых или к коню мерин добрый. Велели послать в те города писцов, детей боярских и подьячих добрых – пересмотреть всех козаков на лицо с конями и со всею их службою: которые козаки собою худы или бесконны и в сторожевую службу их не будет, тех от сторожевой службы отставить и служить им козачью рядовую службу и поместной им придачи не придавать, а на их место прибрать из рядовых козаков добрых и конных. Во Мценске и Карачеве на сторожах стеречь детям боярским из тех городов с малых статей, с 50, 70 и 100 четвертей, потому что в этих городах козаков в росписи не написано; в Шацке, Новосиле и Орле в прибавку к козакам посылать детей боярских. Что касается границ станичных разъездов, то во время управления боярина Никиты Романовича путивльские станицы ездили к верховьям Тора, по Миюсу, Самаре, Арели к Днепру до Песьих Костей; тульские – ко Мжу и Коломаку на Муравский шляк (дорогу); рязанские – к Северскому Донцу и к Святым Горам, а мещерские – вниз по Дону, до Волжской переволоки.

Таково было военное устройство в Северо-Восточной России, в государстве Московском. Здесь мы видим, что значение дружины все более и более никнет пред значением государя. В России Западной, наоборот, шляхта ревниво блюдет за поддержанием старых прав своих. На виленском сейме 1547 года шляхта потребовала у короля защиты от двух сословий – духовного и мещанского (городового), просила, чтоб люди духовные на судах земских и светских не заседали и не звали б к духовному суду по светским делам; относительно мещан шляхта жаловалась, что ремесленники виленские берут непомерные цены за свои работы и надбавляют цены по произволу, от чего шляхта беднеет. Король обещал исполнить просьбу. На сейме 1551 года шляхта просила, чтоб простых холопей над шляхтою не повышать, чтоб простой холоп и шляхтич подозрительного происхождения урядов не держали. Король отвечал на это: пусть укажут, какой холоп или подозрительный шляхтич посажен мною на уряд? Потом шляхта просила, чтоб паны обходились с нею почтительно на судах и в других местах. В 1576 году браславская шляхта подала королю Стефану челобитную, чтоб королевские указы писались к ним на русском, а не на польском языке.

Мы видели характер козаков московских, т. е. живших по степям, прилегавшим к Московскому государству и признававших по имени власть последнего; такой же точно был характер и козаков литовских, или малороссийских, известных тогда в Москве под именем черкас; притом безнаказанность последних еще более была обеспечена слабостью польско-литовского правительства. Мы видели поведение козацких вождей, Дашковича, князя Дмитрия Вишневецкого, который окончил свои похождения жестокою смертию в Турции. В то самое время, как польское правительство употребляло все усилия, чтоб жить в мире с Крымом и Турциею, козаки из Черкас, Канева, Браславля, Винницы, собравшись в степи за Черкасами, в числе 800 и больше, под начальством старших козаков: Карпа, Андруша, Лесуна, Янка Белоуса, громили по нескольку раз караваны купцов турецких и крымских, шедшие в Москву и возвращавшиеся назад; мало того, крымский гонец, ездивший от хана к королю, был убит козаками в степи. Соленики, ездившие за солью в Кочубеев (Одессу), терпели постоянно от их нападений. Напрасно король писал хану, что это разбойничают козаки их общего неприятеля московского, выходящие из Путивля, Чернигова, Новгорода Северского: крымские и турецкие купцы умели очень хорошо различать козаков московских от черкас. Атаман Андрей Лях с козаками князя Дмитрия Вишневецкого напал в степях за Самарою на московского гонца Змеева, шедшего в Крым; с Змеевым шел вместе крымский гонец и, по обычаю, турецкие купцы и армяне; козаки убили 13 человек турок и армян, а троим руки отсекли за то, что они покупают в Москве литовских пленников. Московские послы, жившие в Крыму, извещали государя о частых нападениях черкас на Крым; очень любопытно известие, присланное из Крыма в Москву послом Ржевским: «Приехал к царю крымскому с Днепра козак с вестями: на Днепр прислал московский государь к голове, к князю Богдану Рожинскому, и ко всем козакам днепровским с великим своим жалованьем и приказал к ним: если вам надобно в прибавку козаков, то я к вам пришлю их, сколько вам надобно, и селитру пришлю, и запас всякий, и вы должны идти весной непременно на крымские улусы и к Козлову». Голова и козаки взялись государю крепко служить и очень обрадовались государской милости. Хан, услыхав эти вести, созвал на совет князей и мурз и стал говорить: «Если приходить козакам, то они прежде возьмут Белгород да Очаков, а мы у них за хребтом». Князья и мурзы отвечали на это: «Если придет много людей на судах, то города их не остановят; ведь козак – собака: когда и на кораблях на них приходят турецкие стрельцы, то они и тут их побивают и корабли берут!» Как в старину русские князья, нуждавшиеся в войске для своих усобиц, находили готовые дружины в степях, где толпились разноименные народцы, так теперь, в XVI веке, владельцы дунайских княжеств, Молдавии и Валахии, борясь друг с другом, искали и находили помощь у козаков. Так, один из них, Ивон, угрожаемый соперником своим, Петриллою, которого поддерживали турки, обратился с просьбою о помощи к польскому королю Генриху; тот отказал в помощи на том основании, что Польша в мире с турками; Ивон обратился к козакам: этим не было никакой нужды, что король их в мире с турками; они пошли помогать Ивону под начальством Свирговского; сначала имели успех, но наконец были подавлены многочисленными полками турецкими. Подкова (как говорят, брат погибшего Ивона), прозванный так потому, что мог ломать подкову, нашел также убежище между козаками, вместе с ними пошел против Петриллы и одолел его; но Стефан Баторий, не желая разрывать с турками, велел брату своему, князю семиградскому, выступить против Подковы; последний должен был отступить и, понадеявшись на ручательство в безопасности, данное ему от имени королевского, отдался в руки полякам. Обещание было нарушено: Подкову заключили в оковы, и когда перед московскою войною посол турецкий настаивал, чтоб его казнили, угрожая в противном случае войною, то Баторий исполнил его требование и Подкова был казнен во Львове. Несмотря на то, брат Подковы, Александр, с козаками снова выгнал Петриллу, но попался в руки туркам, которые посадили его на кол. Потом козаки уже одни отправились против турок, сожгли крепости Ягорлик, Бендеры; Баторий велел войскам, стоявшим на границе, хватать и ковать козаков, возвращавшихся из этого похода.

Постоянное увеличение государственных потребностей в Московском государстве требовало увеличения финансовых средств для их удовлетворения. Как же поступало московское правительство в этом случае? Очень просто и, естественно, по понятиям времени: явится новая потребность, новый расход – оно налагает новую подать; отсюда это накопление разного рода податей, которые наконец начали так затруднять финансовые отправления древней России. Так явились пищальные деньги, которых с новгородского посада, пригородков, рядков и погостов сходило 5236 рублей. Мы видели, что ближайшие к месту военных действий области должны были выставлять на войну посошных людей; посошные деньги– по два рубля за человека. Для продовольствия войска с земель, находящихся в частном владении, белых, сбирался так называемый белый корм, с московской сохи – по 43 алтына без двух денег. Относительно податей и соединенных с платежом их издержек любопытны платежные отписи, например: «Я, Юшка, Мигрофанов сын, десятский, взял у спасского игумна Евфимия со братьею дань и горностальные деньги, и ямские, кроме дани в поминок подьячему и в Московский покруг, и корм Великодневный и Петровский, все сполна, и отпись ему дал». Или: «Взято ямских денег и примету столько-то: дьячих писчих пошлин столько-то; за городовые и засечные дела, за подьячих, за земского дьячка, за плотников, кузнецов; за подмогу ямским охотникам, за емчужное дело» и проч.

Кроме дани, источником дохода для правительства служили оброки: в 1543 году вологодские писцы, по слову великого князя, отдали на оброк кирилловскому игумену две великокняжеские пустоши черные, потому что эти пустоши находятся между монастырских деревень, а от великокняжеских деревень отошли; с этих пустошей, сказано в грамоте, великому князю не надобны ни дань, ни посошная служба, ни наместничьи кормы, ни тиунские, ни праветчиковские, ни доводчиковские пошлины, и с черными людьми не тянут они ни во что; а дает монастырь с этих пустошей великому князю оброк ежегодно по десяти алтын. Отдавались на оброк пашни, сенокосы, леса, реки, мельницы, огороды; отдавались эти статьи на оброк из наддачи, тому, кто наддавал против оброчной цены, платимой прежним содержателем. Правительство спешило пользоваться наместничьими доходами в то время, когда старый наместник выезжал из города, а новый еще не был назначен; так, в 1555 году, когда наместник князь Палецкий выехал из Новгорода, царь писал дьякам: «Сей час же выберите из городничих или из решеточных приказчиков сына боярского доброго, кому пригоже и можно верить, и велите ему ту половину Новгорода, наместничьи и его пошлинных людей всякие доходы ведать на меня и приведите его к присяге, и надзирайте над ним, чтоб нашим доходам истери не было». Как сбирались подати, видно из царской грамоты к новгородским дьякам 1556 года: «Вы писали к нам, что велено во все пятины разослать грамоты, чтоб князья, дети боярские и все служивые люди, игумены, попы, дьяконы, старосты, сотские, пятидесятские, десятские и все крестьяне выбрали из пятин по сыну боярскому доброму, да из пятин же выбрали человека по три по четыре лучших людей, да из погоста по человеку, а из малых погостов из двух или из трех по человеку: а велено тем старостам выборным сбирать наши ямские и приметные деньги, и за посошных людей, и за емчужное дело и всякие подати по писцовым книгам и привозить к вам в Новгород».

Мы рассмотрели в своем месте устав откупщикам тамги и пятна на Белеозере, данный Иоанном III; при Иоанне IV, в 1551 году, дана была туда же на Белоозеро таможенная грамота, которая относительно сбора тамги ничем не рознится от грамоты Иоанна III; но в ней прибавлен устав о сборе померной и дворовой пошлины: померное брать со пшеницы, ржи, ячменя, солоду, конопель, гречи, гороху, заспы толокна, репы и со всякого жита, с хмелю, также с рыбы сухой, и с вандышев и с хохолков – брать с продавца с четырех четвертей деньга, а тамги с жита и сухой рыбы не брать. А кто продаст всякого жита воза два или три без меры или кто купит не в их пятенную меру, то с него заповеди два рубля: рубль – наместнику и рубль – померщикам; а кто продаст всякого жита четыре четверти московских или кто станет покупать и продавать не в их пятенную меру, то с него заповеди рубль: полтина – наместнику и полтина – померщикам. Дворовая пошлина на гостиных дворах: кто приедет товару купить на гостином дворе, дворники берут поворотной с тысячи белки шувайской или устюжской по 4 деньги с тысячи, а с кляземской белки – по 2 деньги с тысячи; с сорока соболей берут по тому ж расчету, как и с белки шувайской, с куницы с сорока по деньге; с десяти бобров берут по тому ж расчету, как с 1000 белки шувайской, с постава сукна ипского или лунского – по три деньги, а с новогонского и трекунского – по деньге, с меду с кади от 7 до 10 пудов – по деньге, будет кадь меньше семи пуд, и они берут по расчету; кто купит перцу больше рубля или меньше, берут по тому ж расчету; с бочки сельдей – по деньге, с лукна икры – по деньге, с бочки слив – по полуденьге, с круга воску – по 4 деньги, с стопы бумаги – по полуденьге. Кто приедет на Белоозеро с мясом или с каким-нибудь товаром, а на гостином дворе не станет, станет у кого-нибудь и дворники уличат его пред наместником, что стал не на гостином дворе, у них не просясь, то наместник, обыскав, берет на себя заповеди полполтины на том, у кого во дворе тот купец стал, а с купца взять дворникам полполтины же, на нем же наместничью приставу взять хоженого четыре деньги. Кто привезет товару ценою меньше двух рублей, станет прямо на торгу и ночует тут, с того дворникам не брать ничего; кто привезет товару больше (кажется, должно читать меньше), чем на два рубля, и станет на чьем-нибудь дворе, а не на гостином, то дворникам брать у него поворотное, смотря по товару: с амбарного брать на неделю по четыре деньги. Кто не поедет с возами на гостиный двор стоять, а товару будет у него больше двух рублей, то дворники ставят его на гостином дворе; если же не послушает дворников, не поедет к ним, то дворники ставят его у себя за наместничьим приставом, который берет хоженого по четыре деньги.

В таможенной грамоте, данной в 1563 году в принадлежавшее Симонову монастырю село Весьегонское, в Городецком стану Бежецкого Верха, с иногородных купцов, московских, тверских, новгородских и псковских, велено брать тамги с рубля по четыре деньги; с людей своего уезда – с рубля по полторы деньги; если торговые люди приедут рекою Мологою в судах, то с товару тамга берется с них по таможенной грамоте, а с судна брать с полубленного и неполубленного, с набои, прикольного и поводцового по алтыну, а со струга – по три деньги. Если же приедет в село Весь рязанец или казанец, или какой-нибудь другой иноземец, то у них брать с рубля по семи денег. Тамга и все таможенные пошлины (то есть пятно, померное и проч.) в селе Веси отдавались на откуп бежичанам, городецким посадским людям и сельским крестьянам; но в 1563 году Симонов монастырь, жалуясь, что от этого его людям и крестьянам чинятся обиды и продажи великие, выпросил откуп себе, обязавшись платить ежегодно по 38 рублей, впрок, без наддачи.

В 1571 году дана была таможенная новгородская грамота о сборе, пошлин на Торговой стороне, в государевой опричнине. И здесь, как в предыдущих грамотах, начиная с грамоты новгородского князя Всеволода церкви св. Иоанна на Опоках, новгородцу дается преимущество пред пригородскими людьми Новгородской земли и. сельскими людьми, также пред жителями других областей: новгородец платил тамги с рубля московского по полторы московки, остальные все – по четыре московки; но если приедут новгородцы с Софийской стороны с товаром в государеву опричнину, на Торговую сторону, то платят пошлины наравне с пригородскими и волостными людьми Новгородской земли. Новгородские мясники не смели покупать коров на дорогах у нутников (погонщиков), нутники должны были гнать коров на продажу в Новгород или же к Ивану святому на Опоке; кто же за городом или на дороге купит коров, на том заповеди – половина на купце и половина на продавце. При вывозе товаров из Новгорода новгородскими городецкими людьми, по взятии тамги, таможенники давали узолки за своею печатью. Мы видели, что новгородский князь Всеволод Мстиславич дал церкви св. Иоанна на Опоках вес вощаной. В описываемое время по-прежнему весили товар у Ивана св., но пошлины, как видно, шли прямо в казну царскую; в грамоте Иоанна IV читаем: воск, мед, олово, свинец, квасцы, ладон, темьян весить по старине, на крюк, у Ивана св. под церковью, на Пятрятине дворище, а таможникам в это не вступаться. Далее грамота говорит: без весу меду, икры и соли не продавать; а кто продаст или купит какой-нибудь весный товар без весу на рубль или больше рубля, то на них заповеди рубль новгородский, половина – на купце, а другая – на продавце; если покупка меньше рубля, то заповеди брать столько же, на сколько продано товару; если же меньше пяти алтын, то пудовщики весчего и заповеди не берут. Пуда у себя никто не смеет держать, а кого в том уличат, тот платит заповеди два рубля. Брать тамгу, пуд и все пошлины с товаров царских, митрополичьих, владычних, наместничьих, боярских, с сельчан царских, митрополичьих, владычних, монастырских, боярских, с грамотчиков и со всех без исключения. Если купцы иноземные привезут бархаты, камки, всякое узорочье, лошадей, то эти товары не прежде, пускать в продажу, как после выбора из них пригодных государю. Таможники должны беречь накрепко, чтоб всякие торговые люди и иноземцы не вывозили из Новгорода в Литву и к немцам денег, серебра и золота, сосудов, пуговиц, серебряных и золотых, в сундуках, коробьях и ящиках. Таможеники же должны были брать поплашную пошлину по берегам реки Волхова, с судов и плотов, с плавного весу. Тамга и все таможенные пошлины собирались гостями и купцами московскими и новгородскими на веру, в котором году кого в головы поставят и целовальников выберут наместники новгородские и дьяк. В 1577 году дана была грамота целовальникам на Торговой стороне, как им брать пошлину с дворов гостиных и лавок: брать у гостей за один амбар на неделю, если гостей много, по три деньги, если мало, то по две, а иногда и по одной; за избу особый наем. Поворотная пошлина в Новгороде дворниками не бралась; целовальники должны были жить на гостиных дворах, но жен не могли на них держать. Тамга и весчая пошлина у Ивана св. на Опоках отдавалась на откуп; в 1556 году откупщики весчей пошлины отказались, потому что воск и сало перестали идти к немцам и они не могли набрать откупной суммы, за что стояли на правеже; тогда царь велел дьякам выбрать людей (не определено каких) и поручить им сбор весчей пошлины с тем, чтоб они собрали в год ту же самую сумму, какую прежде платили откупщики, именно 233 рубля 13 алтын, а если соберут больше, то царь их пожалует; что же будет с ними, если соберут меньше, не сказано.

В таможенной орешковской грамоте перечисляются пошлины: тамга, пуд, полавочное, поземь, носовое с судов (с носа на судне), явка, помер, оброк с домниц и с горнов, в которых дмут железо, и с кузниц. Мы видели в таможенной новгородской грамоте приказ брать пошлины со всех товаров, чьи бы они ни были; то же стремление к уничтожению льгот относительно взимания торговых пошлин видим в царской грамоте дмитровским таможным откупщикам 1549 года. Эти откупщики били челом, что приезжают в Дмитров и на Кимру и в село Рогачево из царских подклетных сел, из Переяславля, из царицыной Мироносицкой слободы, митрополичьи, владычни, княжие, боярские, монастырские и другие крестьяне, смоленские сведенцы, паны московские, бараши, огородники, торгуют всяким товаром, а пошлины не платят, говорят, что у них царские грамоты жалованные, тарханные, освобождающие их от платежа таможенных пошлин. Царь отвечал: я ныне все свои жалованные грамоты тарханные в таможенных и померных пошлинах уничтожил, кроме монастырских: Троицкого Сергиева монастыря, Соловецкого, Новодевичьего и Кириллова, да Воробьевской слободы. Наконец, мы должны упомянуть о новой мере (осмине), введенной в 1550 году; как она вводилась, видно из царской грамоты на Двину, старостам, сотским, целовальникам, лучшим, средним и младшим сельским людям: «Послал я к вам на Двину меру медную, новую: и когда к вам эту новую медную меру привезут, то вы, все земские люди, сделайте с нее перед собою спуски новые деревянные и велите, перед собою, на всех этих деревянных спусках положить по пятну, и отдайте их померщикам, чтоб они давали мерить ими всем людям всякое жито; а мерили бы купцы и продавцы и всякие люди в те новые меры ровно, без верху. Того берегите накрепко и в торгу велите не по одно утро кликать, чтоб все люди жито мерили новыми мерами; а кого уличат, что он мерил в старую меру, с того возьмите заповеди два рубля; уличат его в другой раз, возьмите четыре рубля; уличат в третий раз, возьмите с него втрое, да киньте его в тюрьму до нашего указа; а заповедные деньги пришлите в Москву».

В Литве места королевские платили: с волока земли первого разряда цыншу – 50 грошей, среднего – 40, низшего – 30 и с всякой толоки (нови) – по 12 грошей; с домов – на рынке с прута по 7 пенязей, а в улицах – от прута по 5 пенязей, с огорода – по 2, с гуменных мест на предместье от прута – 1 пенязь, а от морга – 3 гроша; копщизна: от меду – копа грошей, от пива – копа грошей, от горелки – 30 грошей. С мясников ежегодно бралось в казну за камень (32 фунта) сала по 15 грошей, а уряду в торговый день платилось особо деньгами от каждой скотины за лопатку. Пришлые в городе люди (коморники) платят ежегодно по 2 гроша в казну. С волоки сельской доброй земли крестьяне платили в королевских имениях цыншу – 21 грош, средний – 12, дурной – 8, самой дурной (песчаной или болотистой) – 6, овса с хорошей и посредственной волоки – по две бочки, с худой – одна бочка, или 5 грошей за бочку, да за отвоз каждой бочки – пять грошей; потом с каждой волоки – по возу сена, или по три гроша, за отвоз – 2 гроша; с волоки очень дурной земли сена и овса не давалось; кроме того, был побор гусями, курами, яйцами. Волока равнялась 19 русским десятинам; грош литовский равнялся пяти копейкам серебром.

Еще в малолетство Грозного, во время боярского правления, мы видели новое важное явление в жизни городского и сельского народонаселения: после наместников, волостелей и тиунов их является новая власть иного происхождения: жители городские и сельские получают от правительства позволение сами, независимо от наместников и волостелей, ловить, судить и казнить воров и разбойников, для чего должны ставить себе в головах детей боярских, человека три или четыре в волости, присоединяя к ним старост, десятских и лучших людей; эти выборные старшины называются иногда прикащиками, иногда – выборными головами, губными старостами, иногда жители города должны были поставлять между собою десятских, пятидесятских и сотских для наблюдения за лихими людьми; заметивши подозрительного человека, должно было приводить его к городовому прикащику и с ним вместе обыскивать; при пытке должны были присутствовать также дворский, целовальники и лучшие люди. Отношения наместников, волостелей и тиунов их к губным старостам определяются так: «Поймают татя в первой татьбе, то доправить на нем истцевы иски, а в продаже он наместнику, и волостелям, и их тиунам; как скоро наместники, волостели и их тиуны продажу свою на тате возьмут, то вы, старосты губные, велите его бить кнутом, и потом выбить из земли вон».

Псковский летописец смотрит на губные грамоты как на направленные против наместников, вызванные злоупотреблениями последних; в губных грамотах, дошедших до нас от времени малолетства Иоанна IV, еще нет жалоб на наместников: «Мы к вам посылали обыщиков своих; но вы жалуетесь, что от наших обыщиков и недельщиков большие вам убытки, и вы с нашими обыщиками лихих людей разбойников не ловите, потому что вам волокита большая». Из дошедших до нас грамот жалоба на наместников и тиунов их встречается впервые в 1552 году, в просьбе важан: «Важане, шенкурцы и Вельского стана посадские люди и всего Важского уезда становые и волостные крестьяне били челом и скатывали, что у них на посадах многие дворы, а в станах и волостях многие деревни запустели от прежних важских наместников, от их тиунов, доводчиков, обыскных грамот, от лихих людей, татей, разбойников, костарей; что важского наместника и пошлинных людей впредь прокормить им нельзя; и от того у них в станах и волостях многие деревни запустели; крестьяне у них от того насильства, продаж, татеб с посадов разошлись по иным городам, а из станов и волостей крестьяне разошлись в монастыри бессрочно и без отказу, а иные разбрелись безвестно кой-куда; на оставшихся посадских людях и крестьянах наместники и тиуны их берут свой корм, а праветчики и доводчики свой побор сполна, и посадским людям и крестьянам впредь от наместников и от их пошлинных людей, от продаж, всяких податей тянуть сполна нельзя. И государь бы пожаловал, наместника и тиунов отставил, и велел бы управу чинить во всяких земских делах по судебнику выборным лучшим людям, кого они, все важане и шенкурцы, посадские люди и крестьяне, излюбили. Пошлин излюбленным головам со всяких управных дел и разбойных не брать; а за все наместничьи и тиунские пошлины, за все поборы и доходы, кроме государевых оброков, велеть на них положить оброк деньгами 1500 рублей ежегодно». Царь исполнил просьбу, велел быть у них излюбленным головам; оброк 1500 рублей разводить посадским людям, лучшим, средним и молодым, самим между собою, по животам и промыслам, а крестьянам, лучшим, средним и молодым, разводить по пашням, животам и сохам. Оброк привозят в Москву излюбленные головы, переменяясь по половинам, а с ними лучшие люди, не дожидаясь пристава; приехав в Москву с оброком, посулов и поминков не дают они никому ничего; если же не привезут оброка в срок, то царь посылает за ними приставов и доправливает оброки вдвое с ездом. Они должны прибрать также земских дьяков, кто б им в земские дьяки люб был; дьяки эти должны писать всякие дела излюбленных голов. Эта жалованная грамота называется откупною, ибо 1500 рублей, взносимые ежегодно, называются наместничьим откупом.

В уставной грамоте крестьянам устюжских волостей 1555 года говорится уже о беспрестанных жалобах городского и сельского народонаселения на наместников и волостелей, равно как о жалобах наместников и волостелей на горожан и сельчан, и о замещении наместников и волостелей излюбленными старостами говорится как об общей мере, вследствие этих жалоб предпринятой: «Прежде, – говорит царь, – мы жаловали бояр своих, князей и детей боярских, давали города и волости им в кормленья; и нам от крестьян челобитья великие и докука беспрестанная, что наместники наши и волостели, праветчики и их пошлинные люди, сверх нашего указного жалованья, чинят им продажи и убытки великие; а от наместников, волостелей, праветчиков и их пошлинных людей нам докуки и челобитья многия, что посадские и волостные люди им под суд и на поруки не даются, кормов им не платят и их бьют: от того между ними поклепы и тяжбы великие; от того на посадах многие крестьянские дворы, в уездах деревни и дворы позапустели, и наши дани и оброки сходятся не сполна. И мы, жалуя крестьянство, для тех великих продаж и убытков, наместников, волостелей и праветчиков от городов и волостей отставили; а за доходы их, пошлины и присуд велели посадских и волостных крестьян пооброчить деньгами; и велели во всех городах, станах и волостях постановить старост излюбленных, которым между крестьянами управу чинить, наместничьи, волостелины и праветчиковы доходы сбирать и к нам на срок привозить, которых себе крестьяне между собою излюбят и выберут всею землею, от которых бы им продаж и убытков и обиды не было, которые умели бы их рассудить вправду беспосульно и безволокитио, и за наместничий доход оброк собрать умели бы и к нашей казне на срок привозили бы без недобору». В следующем, 1556 году дано было право двинянам вместо наместников выбрать излюбленных голов, которые тут же называются выборными судьями. Эти выборные судьи на Колмогорах на посаде, в станах и волостях должны были выбрать сотских, пятидесятских и десятских, которые были бы добры и прямы и всем крестьянам любы, и велеть им беречь накрепко, чтоб лихих людей не было.

Несмотря на то что заменение наместников и волостелей выборными от горожан и сельчан властями представлено в одной из приведенных грамот как общая мера, мы видим, что не во всех волостях произошло это изменение. Чтоб объяснить себе явление, мы должны припомнить, что грамоты, которыми волостям давалось право управляться своими выборными властями, назывались откупными; волость известною суммою, вносимою в казну, откупалась от наместников и волостелей; правительство давало ей право откупаться вследствие ее просьбы; если же она не била челом, считала для себя невыгодным новый порядок вещей, то оставалась при старом. Почему волость не решалась на перемену? На это могли быть разные причины. Мы знаем, как везде при неразвитости гражданских понятий кажется тяжким исполнение общественных обязанностей, как стараются избегать общественных должностей, общественных поручений, как трудно найти людей, которые бы взялись исполнять их и надлежащим образом исполняли. Волость избирала людей, которые не только должны были посвятить свое время управлению и суду, но также обязаны были отвозить откупную сумму в Москву, спешить из далеких мест к сроку, а в противном случае подвергались взысканию. Нет ничего удивительного, если некоторые волости не могли удовлетворить новым требованиям и предпочли оставаться при старом. В 1577 году мы встречаем пожалование наместничества в кормление, дана была грамота князю Морткину на город Карачев в кормление, со всем по тому, как было за прежними наместниками: «И вы, все люди того города, чтите его и слушайте, а он вас ведает и судит и ходит у вас во всем по доходному списку, как было при прежних наместниках». Мы видели в Перми наместника в 1581 году, видели, однако, подозрительность, какую обнаружил царь относительно его: «Людей обирали бы пермские и усольские люди сами между собою, чтоб им при сборе от тебя убытка не было». Кроме кормления, для содержания наместника назначались еще деревни. В пограничных, важных по своему военному положению, городах видим воевод. В 1555 году князь Дмитрий Палецкий в Новгороде называется и воеводою и наместником; потом, как видно, в Новгороде был воевода при наместнике и считался выше последнего; но в наказе архиепископу казанскому Гурию видим, что наместник считался честнее воевод. В 1581 году свияжский воевода Сабуров был переведен воеводою же в Казань, причем послана была к нему такая грамота: мы велели быть на нашей службе в Свияжеке на твое место воеводе князю Петру Буйносову-Ростовскому, а тебе велели быть в воеводах в Казани с князем Григорием Булгаковым с товарищи да с дьяком Михайлою Битяговским, вместе заодно. И ты бы сдал город князю Ростовскому, сдай, переписавши наряд, пушки и пищали, в казне зелье и свинец и всякий пушечный запас, наши прежние наказы и присыльные грамоты и всякие наши дела. Приехавши в Казань, был бы ты на нашей службе в остроге, по-прежнему, и списки детей боярских, своих полчан, которые были прежде у тебя в полку, взял бы у воеводы князя Булгакова, и был бы на нашей службе в Казани в городе и в остроге и детей боярских своих полчан ведал, и всякими нашими делами промышлял; а с воеводою князем Булгаковым с товарищи и с дьяком Битяговским был бы без мест, а розни у вас не было бы ни в чем.

В этом наказе замечательны слова, что воевода Сабуров должен быть вместе заодно с воеводою князем Булгаковым и с дьяком Битяговским, чтоб был без мест с воеводою князем Булгаковым и дьяком Битяговским. Мы видели, что значение дьяков при дворе и в областном управлении очень усилилось еще при отце Грозного, и мы видели причины, по которым оно не могло ослабеть при самом Грозном. Курбский говорит, что Иоанн вполне доверял дьякам своим, которых избирал из поповичей пли из простого всенародства, и поступал так, ненавидя вельмож своих; другой отъезжик, Тетерин, писал к Морозову: «Есть у великого князя новые доверенные люди (верники) дьяки, которые его половиною кормят, а большую себе берут, которых отцы вашим отцам в холопство не годились, а теперь не только землею владеют, но и головами вашими торгуют». Псковский летописец не перестает указывать на важное значение дьяка в городовом управлении; так, под 1534 годом он говорит: дьяка Колтырю Ракова свел князь великий на Москву, и была псковичам радость, потому что он многие пошлины во Пскове уставил. Об отношении дьяков к воеводам говорится в царской грамоте 1555 года к новгородским дьякам Еремееву и Дубровскому: «Велели мы боярам своим и воеводам, князю Петру Михайловичу Щенятеву и князю Дмитрию Федоровичу Палецкому, быть для нашего дела в Великом Новгороде. И которые наши дела у бояр наших будут, и вы бы те дела делали и в наших делах их слушали». Но тут же видим, что при всех внутренних распоряжениях царь обращается прямо к дьякам, а при внешних сношениях, например при допущении дерптских немцев торговать в Новгороде и Пскове, царь обращается к наместнику князю Палецкому и дьякам Еремееву и Дубровскому; к наместнику обращается также в делах судных и при распоряжениях относительно войска. В конце 1555 года, когда наместник новгородский князь Дмитрий Палецкий отправился в поход против шведов, царское жалованье, Новгород, отказал и людей своих свел, царь велел дьякам Еремееву и Дубровскому выбрать тиуна и приказать ему судить всякие наместничьи дела, также выбрать недельщиков; потом царь писал к ним: «Теперь мы послали в Великий Новгород Ивана Ивановича Жулебина, велели ему, да вам, дьякам нашим, дела наши земские делать, которые делали прежние наместники. Которых дел тиунам нельзя будет решить, те решайте вы с Иваном; а которых и вам нельзя будет решить, те пересылайте к нам». Жулебин нс носил никакого особенного названия; во всех грамотах царь продолжает по-прежнему обращаться к одним дьякам; к Жулебину обращается он только раз, когда дело шло о внешних сношениях, именно о пересылке грамоты к шведскому королю; эта грамота пересылалась от имени новгородского наместника, князя Глинского; но из слов грамоты можно заключить, что Глинский в это время еще не приезжал в Новгород.

Встречаются названия городничих, городовых прикащиков и городчиков. В губной грамоте галичанам говорится, чтоб выборные сотские, пятидесятские и десятские привозили лихих людей к городовым прикащикам и вместе с ними обыскивали их. Из других грамот видно также, что они ведали дела земские, полицейские и финансовые. В городовые прикащики, или, как выражались, на городовой приказ, выбирали всею землею из детей боярских; на содержание их выдавалось по пяти вытей в поместье. После городовых прикащиков упоминаются также решеточные прикащики, выбиравшиеся также из детей боярских и получавшие по пяти обжей в поместье; мы видели, что еще при великом князе Василии Иоанновиче дьяки в Новгороде велели поставить решетки по всему городу и сторожей у решеток для прекращения грабежей и убийств; это известие объясняет нам должность решеточных прикащиков; в одной из грамот царя Иоанна к новгородским дьякам читаем: «Вы б еще прислали из городчиков или из решеточных пркащиков, которые получше, да подьячих добрых и велели им по станам припасать корм конский и людской для ратных людей». В Новгороде видим по-прежнему старост по концам и улицам; когда в 1548 году царь пожаловал, отставил в Новгороде корчмы и питье кабацкое, то давали по концам и по улицам старостам на 30 человек две бочки пива да шесть ведер меду, да вина горького полтора ведра. В 1555 году царь писал новгородским дьякам: «Учинен был в Великом Новгороде в старостах Иван Борзунов; жалованья нашего он получал по 50 рублей на год, да ему же дано поместье для старощенья. Теперь я этого Ивана Борзунова от старощенья велел отставить: и вы б ему в суде у наших наместников и дворецкого быть не велели, нашего жалованья ему не давали и поместье отписали на меня до тех пор, пока выберем на его место другого старосту». Этот Борзунов был староста большой, обязанностью которого, между прочим, было ездить на посады, вынимать корчемное питье и питухов брать; с ним вместе ездили: подьячий, уличный староста и посадские люди; бесчестья большому старосте платилось 50 рублей.

Относительно городского народонаселения встречаем различие между людьми, имеющими свои дворы, и людьми, которые не имеют своих дворов, живут при своедворцах и носят название соседей; так, например, в поручной записи, данной некоторыми новгородцами по недельщике в 1568 году, говорится: я, Потап Фомин сын, скотник с Варецкой улицы, живу своим двором, да я, Матвей Григорьев, сын шелковник, живу своим двором, да я, Иван Иванов, сын Воронков, деменский купчина с Павловой улицы, живу у Мити, у деменского же купчины, в суседех и т. д. В Новгороде встречаем название гостей веденых; из Новгорода, равно как из Пскова, продолжали выводить горожан в Москву и другие низовые города: так, в 1555 году свели в Казань опальных псковичей десять семейств. В 1569 году взял царь в Москву из Новгорода 150 семей да из Пскова 500 семей. В 1572 году поехало из Новгорода в Москву из земщины гостей веденых сорок семейств да из опричнины шестьдесят семейств. От 1574 года дошло до нас описание Мурома, которое представляет нам этот город, то есть посад его, в незавидном положении. На посаде муромском находился в это время царский двор, в котором хоромы, горницы, повалуши и сени сгнили и развалились, жил на нем один дворник; был еще другой двор царский поледенный, ставились на нем подключники и повара царские во время государевых рыбных ловель. На посаде же находился двор зелейный; купеческие лавки: ряд мясной, ряд рыбный, соляной, калачный; лавки разделялись на лавки, полки, лубеники, места лавочные. В царском гостином дворе находилось 17 лавок – все пустые; кроме казенного гостиного двора, было два частных; тяглых черных дворов 111, жителей в них 149 человек, да 107 дворов пустых, да пустых дворовых мест 520, тогда как восемь лет тому назад было 587 дворов населенных (в живущем), и убыло черных тяглых дворов «из жива в пусто» 476 дворов; лавок занятых было 202, которые платили оброку 32 рубля 15 алтын, а пустых лавок – 117.

Если правительство для своих целей ставило новые города на западной и южной границах, то на востоке, куда по-прежнему продолжало двигаться народонаселение, новые городки являлись сами собою. Мы видели, что богатые Строгановы собственными средствами построили несколько городков; жители Вятской области, Верхнеслободского городка, выводили сначала починки и деревни, которые садились на лесу, потом этими деревнями и починками поставили себе городок на Шестакове на заемные деньги, причем выпросили себе у царя льготную грамоту, по которой они могли платить свои долги в продолжение пяти лет в истую уплату, без росту; слободской наместник не стал было обращать внимания на эту грамоту, заимодавцы начали править свои деньги на шестаковцах, и последние обратились к царю с жалобою, в которой, между прочим, писали: «Которые людишки должные в Шестаковский город пришли на пусто, и теперь они от своих должников (заимодавцев) разбежались и пашни свои пометали». Из этого видим, во-первых, какого рода люди населяли новые отдаленные городки и, во-вторых, чем они занимались; должники бросились бежать от своих заимодавцев и пометали свои пашни. Как заводились слободы, видно из следующего известия летописи под 1572 годом: «В Новгороде кликали: которые люди кабальные, монастырские и всякие, чей кто-нибудь, пусть идут в государскую слободу на Холыню; государь дает по 5 рублей, по человеку посмотря, а льготы на 5 лет».

Города не изменяли своего прежнего вида; по-прежнему встречаем известия о мощении улиц деревом; кучи деревянных зданий, из которых составлялись посады, по-прежнему становились легкою добычею пламени. Мы упоминали о большом московском пожаре; в Новгороде, в 1541 году, выгорел весь Славенский конец, сгорело 908 дворов и 22 человека. В 1554 году сгорело 1500 дворов: зажгли зажигальщики; но ко времени Иоанна IV относится начало строгих мер, предписываемых правительством для избежания частых пожаров в городах. В 1560 году царские дьяки велели новгородцам ставить по дворам своим у дымниц бочки и чаны с водою и чтоб на каждой избе были веники на шестах. В 1571 году по всему Новгороду запрещено было летом избы топить; новгородцы делали печи в огородах и по дворам и там пекли хлебы и калачи.

В летописях находим известия о печатях для городов, именно для Дерпта и Новгорода Великого; велел царь сделать печать в вотчину лифляндскую, в город Юрьев, а на печати клеймо – орел двоеглавый, у орла у правой ноги герб, печать юрьевского бискупа, около же печати подпись:

«Царского величества боярина и наместника Лифлянские земли печать», и тою печатню велел грамоты перемирные с шведским королем печатать и грамоты в иные государства. Государь велел сделать печать новую в Великий Новгород, наместникам печатать перемирные грамоты с шведским королем, а на ней клеймо место, а на месте посох, а у места на одной стороне медведь, а на другой рысь, 2 под местом рыба, а около печати подпись: царского величества боярина и наместника печать. Из этих известий ясно видно, что печати эти употреблялись для внешних сношений и, по всем вероятностям, были только в Новгороде и Дерпте.

Новгородский летописец говорит нам о следующих событиях в своем городе: в 1543 году прислан был из Москвы в Новгород Иван Дмитриевич Кривой, который устроил в Новгороде 8 корчемных дворов; но через три года корчмы были отставлены. В 1549 году царь порушил в Новгороде ряды и грамоты рядовые собрал в казну.

Мы видели, что и сельские жители вместе с городскими при Иоанне IV начали получать откупные грамоты, дававшие им право избирать из своей среды правителей и судей. В 1555 году крестьяне Устюжского уезда получили право выбрать излюбленных старост или судей; последние должны были людей судить и управу чинить по Судебнику и уставной грамоте; но в разбойных делах волостных людей судят и управу чинят губные старосты. Излюбленные старосты вместе со всеми крестьянами, лучшими, средними и младшими людьми, выбирают целовальников, кому у них в суде сидеть и на рассылке быть, дьяков земских, кому судные дела писать, выбирают также людей, которые должны заступать место доводчиков, кому у них на поруки давать и на суде ставить; выбираются во все эти должности волостные же люди. В уставной двинской грамоте 1556 года излюбленным головам поручены также и разбойные дела: «А на судах и в обысках и во всяких делах у выборных судей быть лучшим людям посадским и волостным, чтоб у них сил и обид и продаж безлепичных не было бы». В 1554 году дана была уставная грамота двум дворцовым селам, Афанасьевскому и Васильевскому, по которой царские наместники, третчики и тиуны крестьян этих сел не судили ни в чем, кроме душегубства и разбоя с поличным, судил их посольский, у которого те села и деревни в приказе; а в 1556 году царь пожаловал крестьян своих переяславских подклетных сел, от ключникова и посельничьего суда их отставил, а велел быть у них в судьях тех же сел крестьянам, которых они все выбрали. Удельный князь Владимир Андреевич следовал примеру царя, давал крестьянам своих волостей право избирать из среды себя излюбленных судей. Касательно содержания этих выборных лиц знаем из царской грамоты в Вышковский стан 1565 года, что выборный губной целовальник получил от выбравших его крестьян подмоги по полтине с сохи.

В царских грамотах встречается обыкновенное разделение крестьян на лучших, средних и младших; в грамотах, писанных самими крестьянами, встречаем разделение на крестьян пахатных, непахатных и деревенских; именем сельчан непашенных в одной грамоте называются мельник, портной мастер, сапожный мастер. Таким образом, если в городах посадские люди занимались хлебопашеством, то, с другой стороны, в селах видим сапожных и портных мастеров. Относительно крестьянского выхода в новом Судебнике Иоанна IV повторено положение Судебника Иоанна III, что крестьяне отказываются из волости в волость и из села в село один раз в году: за неделю до Юрьева дня осеннего и неделю спустя после Юрьева дня; плата за пожилое увеличилась: по Судебнику Иоанна III, крестьянин платил в полях за двор рубль, а в лесах – полтину; по Судебнику Иоанна IV, в полях платил рубль и два алтына, а в лесах, где десять верст до хоромного (строевого) лесу, – полтину и два алтына. Кроме этого определения, что разуметь под выражением: в лесах, в Судебнике Иоанна IV находим еще следующие прибавки: пожилое брать с ворот, а за повоз брать с двора по два алтына, кроме же того, на крестьянине пошлин нет. Если останется у крестьянина хлеб в земле (то есть если выйдет, посеяв хлеб), то, когда он этот хлеб пожнет, платит с него или со стоячего два алтына; платит oн царскую подать со ржи до тех пор, пока была рожь его в земле, а боярского ему дела. за кем жил, не делать. Если крестьянин с пашни продается кому-нибудь в полные холопы, то выходит бессрочно и пожилого с него нет; а который его хлеб останется в земле, и он с него платит царскую подать, а не захочет платить подати, то лишается своего земляного хлеба. Если поймают крестьянина на поле в разбое или в другом каком-нибудь лихом деле и отдадут его за господина его, за кем живет или выручит его господин, и если этот крестьянин пойдет из-за него вон, то господин должен его выпустить, но на отказчике взять поруку с записью: если станут искать этого крестьянина в каком-нибудь другом деле, то он был бы налицо. Встречаются, впрочем, случаи, где позволялось выводить крестьян бессрочно: так, например, важане жаловались, что у них в станах и волостях многие деревни запустели, крестьяне от насильства, продаж и татеб разошлись в монастыри бессрочно и без отказу, государь, жалуя им право выбрать излюбленных голов, между прочим, говорит в своей грамоте: в пустые им деревни и на пустоши и на старые селища крестьян называть и старых им своих тяглецов крестьян из-за монастырей выводить назад бессрочно и беспошлинно, и сажать их по старым деревням, где кто в которой деревне жил прежде. Здесь бессрочный и безотказный выход условливает бессрочный и беспошлинный поворот крестьян на прежние жилища.

Понятно, что в эти времена, когда государство было еще так юно, когда оно делало еще только первые попытки для ограничения насилия сильных, перезыв крестьян, при котором сталкивались такие важные интересы, не мог обходиться без насилий. Помещики, пользуясь беспомощным состоянием своих соседей, вывозили у них крестьян не в срок, без отказа и беспошлинно. Крестьяне черных станов пусторжевских били челом, что дети боярские, ржевские, псковские и луцкие выводят за себя в крестьяне из пусторжевских черных деревень не по сроку, во все дни и беспошлинно; а когда из черных деревень приедут к ним отказчики с отказом в срок отказывать из-за них крестьян в черные деревни, то дети боярские этих отказчиков бьют и в железа куют, а крестьян из-за себя не выпускают, но, поймав их, мучат, грабят и в железа куют, пожилое берут с них не по Судебнику, а рублей по пяти и по десяти, а потому вывести крестьянина от сына боярского в черные деревни никак нельзя. Эта жалоба на задержку крестьян и на взятие с них лишнего за пожилое против Судебника не была единственною в описываемое время. Иногда землевладелец, взявши с отказывающегося крестьянина все пошлины, грабил его, и, когда тот шел жаловаться, землевладелец объявлял его своим беглым холопом и обвинял в воровстве. Дети боярские пользовались своею силою против черных деревень, не отпускали к ним крестьян: прикащики и крестьяне царских сел позволяли себе насилия, явные разбои над монастырскими крестьянами: так, прикащики и все крестьяне села Хрепелева, принадлежавшего Покровскому девичью монастырю, били челом, что государев дуниловский прикащик прислал своих людей и крестьян, которые оступили село Хрепелево, бросились грабить монастырские дворы – конюшенный и большой, старосту и крестьян начали бить насмерть, стрелять из луков и ручниц, колоть рогатинами, сечь саблями и топорками, пограбили всего добра монастырского и крестьянского на 160 рублей. Иногда крестьянин, отжив льготные годы, продолжал не платить никаких пошлин, не давался под суд землевладельцу и, когда тот высылал его, не ехал; землевладелец обращался к суду, который, найдя жалобу его справедливою, решал, чтоб крестьянин выехал непременно в месячный срок, в противном случае приказывал выметать его вон немедленно.

До нас дошли от описываемого времени порядные крестьянские грамоты с землевладельцами, с монастырями. В них прежде всего говорится, сколько земель занимает крестьянин, потом перечисляется, сколько крестьянин обязан давать оброку землевладельцу, причем оброк хлебом отделяется от денежной дани; кроме того, крестьянин обязывался платить тиунские, ключничьи и посельничьи пошлины, давать всякие разрубы, и ходить на монастырское дело, подобно всем другим крестьянам; иногда если крестьянин приходил на новое или запустелое место, должен был распахать деревню, как тогда выражались, огораживать поля, чинить старые хоромы, строить новые, то получал от землевладельца подмогу деньгами и льготу на несколько лет не давать дани и не ходить на работу. Это выражение распахивать деревню указывает нам на первоначальное значение деревни и на отношение ее к селу: слово деревня происходит от дерево и потому означает место, только недавно освобожденное от леса, расчищенное для пашни; этому представлению соответствует уже известное нам западнорусское выражение: сырой корень, сесть на сыром корню. Если крестьянин не отживал льготных лет и уходил, не исполнивши своих обязанностей, то должен был возвращать подмогу землевладельцу. В случае неисправного платежа оброка правительство грозило крестьянам, жившим на черных землях: «Ослушников из волости высылать, и вперед им в той волости не живать, а на их место называть иных жильцев». Устроить хозяйство на новом или запустелом месте называлось наставить соху. Иногда на один участок земли садилось двое крестьян, между которыми не видно родственной связи.

Относительно холопей в новом Судебнике Иоанна IV встречаем перемены против Судебника Иоанна III; перемены эти клонятся к ограничению числа случаев, в которых свободный человек становился холопом. В старом Судебнике говорится: «По тиунству и по ключу сельскому холоп, с докладом и без докладу», в новом: «По тиунству без полной и без докладной не холоп; а по сельскому ключу без докладной не холоп». Далее, у полных и докладных холопей отнято право продавать своих свободных сыновей, которые у них родились до холопства; эти свободные сыновья могут продаваться сами, кому хотят, тому ли же господину, у которого отцы их служат, или кому-нибудь другому. Монахи и монахини также лишены права продавать своих сыновей и дочерей. Отпускные можно было давать только в Москве, Великом Новгороде и Пскове. Если вольный человек занимал деньги и за рост давал на себя кабалу служить заимодавцу, то занимаемая им сумма не могла превышать пятнадцати рублей. Если на одного холопа объявят притязания два хозяина, положат на одного холопа две полные или две докладные, то холоп присуждается тому, чья полная или докладная будет старше, причем деньги, заплаченные новым господином, пропали; кроме того, последний должен заплатить старому господину за убытки, если холоп ушел от него покравши; второй господин ведается с своим знахарем (человеком, представившим ему холопа за вольного) сам, и если станет бить челом на знахаря, то дать ему на него суд. Если холопа рать полонит и он выбежит из плена, то свободен, старому господину больше не холоп, разве сам захочет идти к нему опять в холопы. Если холоп убежит с господином своим или одни побежит в чужую землю, а потом опять выйдет к Москве, то он старому господину холоп, разве государь пожалует ему вольную грамоту. Детей боярских служивых и детей их, которые еще не служили, в холопи не принимать никому, кроме тех, которых государь от службы отставит. Кто займет деньги в рост, тот не может служить заимодавцу, живет сам по себе и платит рост; если же заимодавец будет держать должника у себя и последний сбежит, у него покравши, то заимодавец не имеет права искать своей пропажи и по кабале денег лишен. Если какие-нибудь люди станут у кого-нибудь служить добровольно, без крепостей, и пойдут от них прочь с отказом или без отказу, и те люди, у которых они служили, станут на них искать сносов (покраж), то тем людям, у которых они служили, суда на них не давать, по тому что служил он у него добровольно, и господни, не желая его от себя отпустить, ищет на него сносу; а что у него пропало, то он сам у себя потерял, потому что добровольному человеку верит и у себя его держит без крепости. Если кто станет искать людей своих в холопи по полным и по докладным, или по холопе рабы, или по рабе холопа и сносу, а холопи перед судьею станут от холопства оттягиваться и если кто-нибудь этих холопей с суда выручит и за порукою холоп сбежит, тогда весь иск и пошлины брать на поручниках, с которых за холопью голову за всякую взять по четыре рубли; и хотя еще господин не доказал холопства, холопа присудить в беглые: он тем виноват, что сбежал; где господин его найдет, тут и берет себе без пристава, а деньги, что взял на поручниках, назад не отдает. О наймите определенно: если наймит, не дослужив у господина сроку своего, пойдет прочь, то найму лишен. А который господин наймиту не захочет дать найму, и уличит его в этом наймит, то с господина доправить наем вдвое. Кроме названия наймит, для означения вольнонанимающегося работника, в том же смысле, продолжаем встречать название козак, преимущественно когда дело идет о промышленности неземледельческой, например в жалованной грамоте Троицкому Сергиеву монастырю 1543 года говорится: «Кто у них станет жить у Соли, у варницы и в дворах, повара и водоливы и всякие козаки: наместники наши и волостели и тиуны их тех людей не судят; а которые козаки приходцы порядятся жить за монастырем, в варницы, в повара, водоливы, дрова рубить и возить и всякое дело делать: таким являться к нашим наместникам» и проч. Докладные грамоты на холопство имеют такую форму: господин, поставя пред наместником человека, отдающегося ему в холопство, говорит: вот, господин! это человек вольный царя и великого князя, берет у меня столько-то денег и в этих деньгах отдается мне на ключ в мое село, а по ключу отдается мне в холопи. Наместник спрашивает у отдающегося в холопи, действительно ли это так? Тот утверждает показание господина. Потом прописываются имена тех, кто был на докладе (знахари), прописывается, есть ли у отдающегося в холопи отец и мать или нет и что он другому никому не холопил.

Если при переходе крестьян были случая, когда землевладельцы позволяли себе нарушение закона, перезывали не в срок крестьян, задерживали их у себя, брали лишнее за пожилое, то и в отношении к холопям видим подобное же нарушение закона, переманку к себе чужих холопей; случалось, что беглый холоп, отыскиваемый господином, объявлял перед судьею, что он бежал и с покражею совершенно от другого господина, по обещанию последнего отстоять его от законного иска. До нас не дошло случаев закабаления вольных людей без их согласия: Судебник Иоанна IV определяет за это смертную казнь.

Из инородцев одни платили ясак правительству, другие – прежним своим природным владельцам: так, в 1580 году дана была жалованная грамота кадомскому Ишею Мурзе на отцовский ясак с талдемской мордвы, что по реке Мокше; ясак состоял в семи рублях с полтиною в год; с этого ясака Ишей Мурза обязан был служить государеву службу, кормить сестру и выдать ее замуж.

Мы видели, что если жители городов, т. е. посадов, занимались хлебопашеством, то жители сельские занимались разными ремеслами. Первоначальная промышленность в царствование Иоанна IV распространилась вследствие приобретения новых стран на востоке и населения незанятых еще там диких пространств; особенно распространилось рыболовство вследствие приобретения низовьев Волги, где оно производилось в самых обширных размерах. Новоустроенный в Астрахани Троицкий монастырь вместо денежной и хлебной руги просил несколько мест в устьях Волги, удобных для рыболовства. Из старых мест встречаем известие о состоянии рыболовной волости в переяславском посаде: здесь в 1562 году было рыболовских дворов 99 и в них столько же людей, один средний и 98 младших, пустых дворов 21, пустых мест 40. Ямские деньги, за посошных людей и за всякое городовое и засечное дело рыболовы переяславские взносили деньги в Большой дворец; оброку давали они царю за щуки закорные и за сельди четыре рубля двадцать алтын с деньгою; кроме того, давали на дворец невод сто сажен, да две матицы; ловили на царя сельди безурочно; на царя же ловили на поледной ловле две ночи, на царицу – ночь, на поледчика – ночь, на стольника – ночь, на двух наместников – по ночи. Ловили они во всем озере Переяславском и в реке Вексе запорным неводом, сетями, бредниками, котцами с весны, как вода пойдет; им дано было кругом озера Переяславского берегу суши от воды по десяти сажен для пристанища, где им неводы и сети вешать. От описываемого времени дошло до нас любопытное известие, что дворцовые сокольники, занимаясь своим промыслом на отдаленном севере, были также населителями пустынных пространств: так, трое вологодских оброчников соколья пути, Блазновы, просили у царя в 1548 году себе во владение дикие места, покрытые лесом, мхами и болотами, где находятся кречатьи и сокольи седьбища, от обитаемых мест версты за три и за четыре; царь дал им просимые земли, велел там дворы ставить, лес на пашни расчищать, на мхах и болотах помыкать кречетов и соколов для царской охоты; кого перезовут к себе не письменных и не тяглых людей, те освобождаются от всяких пошлин на десять лет; по прошествии урочных лет сокольники дают на царскую сокольню по три сокола, а не будет соколов пером, дают оброку полтора рубля.

Соляная промышленность распространилась вследствие занятия Строгановыми диких прикамских земель и вследствие приобретения Астрахани, в 30 милях от которой находилась ископаемая соль; промышленники сами ломали ее, платя в казну по копейке с пуда. В старых областях упоминаются в 1543 году соляные варницы в уезде Стародуба Северного или Ряполовского, принадлежавшие Троицкому Сергиеву монастырю; название Новая Соль на Холую показывает, что варницы эти были заведены недавно. Для селитряного производства (ямчужного дела) посылался ямчужный мастер, который в назначенном месте строил амбар; окольные сельчане обязаны были высылать к этому амбару землю, дрова, золу. В описываемое время селитра выделывалась на Белоозере; выделка производилась от казны; но в 1582 году Кириллов Белозерский монастырь получил право поставить амбар и варить селитру всею кирилловскою вотчиною на соху по два пуда, всего 38 пудов; это количество селитры доброй перепущеной, которая бы к ручному зелью годилась, монастырь обязан был присылать, в Москву, в Пушечный приказ. Мы видели также, что Григорию Строганову позволено было в Сольвычегодске сварить 30 пудов селитры для построенного им городка, но не на продажу. В Двинской области, около Емецкого яма, жители выделывали много смолы и золы. Псковские каменщики не утратили своей славы: когда в 1555 году царь задумал укрепить Казань каменными стенами, то псковский дьяк Билибин, двое старост, церковный и городовой, мастер Посник Яковлев и каменщики псковские Ивашка Ширяй с товарищами получили приказ прибрать 200 человек псковских каменщиков, стенщиков и ломцев для отсылки в Казань. Вообще, как видно, и в описываемое время между русскими людьми мастерства процветали более в Новгороде и Пскове, чем в Москве. Так рещики на камне выписывались из Новгорода: в 1556 году царь писал к новгородским дьякам: «Мы послали в Новгород мастера печатных книг Марушу Нефедьева, велели ему посмотреть камень, который приготовлен на помост в церковь к Пречистой к Сретению. Когда Маруша этот камень осмотрит, скажет вам, что он годится на помост церковный и лице будет на него наложить можно, то вы бы этот камень осмотрели сами и мастеров добыли, кто б на нем лице наложил, как у Софии Премудрости божией; а если сам Маруша захочет поискуситься, лице наложить, то вы бы для образца прислали к нам камня два или три; да велели бы испытать всех трех камней, железницы, голубицы и красный. Маруша же нам сказывал, что есть в Новгороде, Васюком зовут, Никифоров, умеет резать резь всякую: и вы бы этого Васюка прислали к нам в Москву». После большого московского пожара, когда приступили к возобновлению церквей, то послали за иконописцами в Новгород и Псков; из псковских иконописцев были известны в это время: Остан, Яков, Михаила, Якушка, Семен Высокий Глаголь; в Новгороде – дьякон Никифор Грабленый. Упоминается колокольный мастер Иван Афанасьев, который слил колокол для Новгорода в Александровской слободе. Под 1558 годом новгородский летописец говорит, что в Саввиной пустыне покрывали церковь новою кровлею мастера домашние Захар и Семен. Но в 1535 году каменную церковь св. Георгия на Хутыни «чудесную, какой нет в Новгородской земле», строили мастера Тверской земли: старшему из них имя Ермолай. В 1536 году была построена первая теплая церковь в Новгороде, Сретения на Дворище; из Новгорода же выписывались серебряные мастера для делания иконных окладов: этим мастерством были известны Артемий и Родион Петровы с братьями и детьми. В Новгороде можно было достать оконничные разноцветные стекла, которые выписывались отсюда царем. В Москве упоминается особое мастерство ожерелейное, в Новгороде упоминаются сермяжники, молодожники, красильники. По свидетельству Михалона Литвина, города московские изобилов. али мастерами, которые отправляло в Литву деревянные чаши, палки для опоры слабым, старым и пьяным, седла, копья, украшения и различные оружия. Несмотря на то, русских мастеров было очень недостаточно: мы видели, как Иоанн домогался гаваней на Балтийском море для того, чтоб иностранные мастера могли беспрепятственно приезжать в его государство; как сильна была нужда в знающих какое-нибудь мастерство иностранцах, видно из следующей грамоты царя к новгородским дьякам в 1556 году: «Велели бы вы в Новгороде, пригородах, волостях и рядах кликать (по торгам не одно утро, чтоб боярские дети и всякие люди немецких пленников немцам и в Литву не продавали, а продавали бы их в московские города; а на кого доведут дети боярские, что немецких пленников продавал немцам, тех детей боярских пожалую своим жалованьем, а доведет черный человек, и ему на том, на кого доведет, доправить 50 рублей, а продавцов сажать в тюрьму до нашего указу. Если случится у кого-нибудь из детей боярских и всяких людей немец пленный, умеющий делать руду серебряную и серебряное, золотое, медное, оловянное и всякое дело: то вы бы велели таких пленных детям боярским везти к нам в Москву, и мы этих детей боярских пожалуем своим великим жалованием». В 1567 году выехали в Москву из Англии: доктор, аптекарь, инженер с помощником, золотых дел мастер, пробирер и другие мастера.

Приобретение Казани и Астрахани должно было усилить торговлю с востоком, по крайней мере сравнительно с прежним. Об астраханской торговле до нас дошли от описываемого времени два противоречивые известия с востока и запада: мы видели, как огромен был доход московского царя от таможенных астраханских пошлин по показаниям магометанских владельцев, хотевших побудить султана к овладению Астраханью. Но на этих показаниях мы, конечно, не можем успокоиться, зная страсть восточных народов к преувеличениям, особенно, когда дело идет об исполнении какого-нибудь желания. Иначе отзываются об астраханской торговле английские путешественники: по их словам, русские привозят в Астрахань кожи, деревянную посуду, узды, седла, ножи и разные другие безделицы, также хлеб и другие съестные припасы; татары привозят разного рода шерстяные и шелковые товары и другие вещи, но в таком малом количестве и купцы так бедны, что не стоит говорить об этом. Купцы армянские и турецкие по-прежнему приезжали в Москву; по английским известиям, они платили десятую деньгу со всех товаров, кроме того, за вес – две деньги с рубля; при продаже лошадей – по 4 деньги с лошади. Бухарцы также приезжали в Москву, привозили пряные коренья, меха, которые скупали в Сибири; ногаи продолжали пригонять на продажу огромные табуны лошадей: в 1555 году, например, они пригнали в Казань 20000 лошадей и более 20000 овец.

В договорах со Швециею, Даниею и Англиею видим со стороны московского правительства попытки завести деятельную торговлю с западными европейскими государствами. О значительности торговли со Швециею можно судить из того, что Густав Ваза пред началом войны с Москвою велел захватить в своих владениях 300 русских купцов из Новгорода, Корелы и Орешка; здесь, разумеется, могут возникнуть два вопроса: не преувеличено ли это показание, данное в Москве в ответ польскому королю, который ходатайствовал о мире со Швециею; потом любопытно было бы знать, где торговали эти русские купцы – в пограничных ли городах, например в Выборге, или в собственной Швеции? Но мы видели, что при заключении мира со Швециею царь дал право шведским купцам ездить не только в Москву, Казань и Астрахань, но чрез Россию в Индию и Китай с условием, чтоб и русским купцам позволено было из Швеции отправляться в Любек, Антверпен и Испанию. В договоре с королем датским выговорена была русским купцам свободная торговля во всех городах Датской земли, «а маклерем и веркопером на обе стороны отнюдь у них не быть, пошлины и мыты платить как где обычай в которой земле. Которые наши купцы и гости, русь и немцы поедут из Копенгагена в заморские государства с товаром или заморских государств купцы пойдут мимо Датского королевства морскими воротами, проливом Зундом: то король должен их пропускать». Князю Ромодановскому, ехавшему послом в Данию, было наказано: говорить, чтоб купецкие места царевым гостям велел король очистить такие же, какие дворы даны в Великом Новгороде и в Иван-городе, где были близко пристани, и по обеим сторонам русской церкви немецким церквам не быть. А если король дворов не даст в Копенгагене и в Готланде, то сказать, что царь не даст датским купцам дворов в Новгороде и Иван-городе. Под 1567 годом в летописях встречается следующее известие: «Отпустил государь с своею бологодетию от своей казны своих гостей и купцов в поморские государства: в Антроп (Антверпен) к бурмистрам и ратманам послал гостя Ивана Афанасьева да купца Тимофея Смывалова; в Гурмыз купцов Дмитрия Ивашева да Федора Першина; в Английскую землю к Елисавете королевне купцов Степана Твердикова да Федота Погорелова». Были ли это просто послы, отправленные на царском иждивении, или ездили они с товарами из казны царской с целию продать их в чужих землях и купить там других товаров, нужных для государя? Как видно, и то, и другое. По английским известиям в 1568 году действительно были в Англии русские послы Твердиков и Погорелов.

Голландцы имели свой двор в Новгороде и торговали беспошлинно; потом за какие-то противозаконные поступки потеряли свои льготы и снова возвратили их, заплативши 30000 рублей. Из переговоров царя с английским послом Боусом мы узнаем, что к известным северным гаваням приходили французские купцы и купец из Антверпена Иван Белобород (John de Wale). Но всего более известий имеем мы об английской торговле во времена Иоанна IV; мы видели. как началась она и какие были последние о ней переговоры у царя с послом Елисаветы, Боусом; здесь считаем нужным привести некоторые подробности для показания, в каком духе, с какими целями действовала русская компания, утвержденная королем Филиппом и королевою Мариею в 1555 году. Агенты, отправленные компаниею в Россию, обязаны были изучать характер русского народонаселения во всех сословиях; остерегаться, чтоб никакой закон русский, ни религиозный, ни гражданский, не был нарушен ни ими, агентами, ни людьми их, ни моряками, ни кем-либо из англичан; смотреть, чтоб все пошлины были платимы исправно, дабы не навлечь конфискации товаров, чтоб все происходило покойно, без нарушения порядка в тех местах, куда англичане приедут и будут торговать; агенты должны в Москве или другом каком-нибудь городе или в нескольких городах, где будет выгоднее торговать, построить один или несколько домов для себя и всех своих людей с магазинами, погребами и другими службами и смотреть, чтоб никто из нижних служителей не смел ночевать вне агентского дома без позволения; все нижние чины должны повиноваться агентам и в случае неповиновения наказываться по произволу последних. Агенты и факторы будут ежедневно собираться и советоваться о том, что было бы всего приличнее и выгоднее для компании. Ни один низший служитель не может сам от себя произвести никакой торговой сделки, а только по поручению и наказу агентов. Агенты должны подробно заметить все роды товаров, которые могут быть с выгодою проданы в России, должны иметь постоянно в уме, как бы всеми возможными средствами узнать дорогу в Китай) морем или сухим путем; должны заботиться об изучении русского народа, его характера, нравов, обычаев, податей, монеты, веса, мер, счета, товаров, какие ему нужны и какие нет, дабы вследствие незнания всего этого компания не потерпела какого-нибудь вреда или убытку, причем она объявляет, что незнание подобного рода не будет принято в оправдание вины. После компания обозначила своим агентам, какие из русских товаров имеют наибольший сбыт в Англии, это: воск, сало, масло, пенька и лен; меха требуются только дешевые, дорогих мехов не надобно присылать много; не присылать и пеньки необработанной, потому что это будет дорого стоить; но компания посылает в Россию семь канатных мастеров, которых агенты должны засадить тотчас за работу, снабдивши их работниками: это дело первой надобности; компания полагает, что это будет дешевле стоить, чем выписывать канаты из Данцига. Компания предписала агентам выслать образцы железа и меди, ибо она слышала, что в России и Татарии добывается большое количество этих металлом; дать знать, какого рода шерстяные ткани привозятся в Россию из Риги, Ревеля, Польши и Литвы, с подробным описанием их ширины и длины, цвета и цены, и какое количество их может быть сбыто в год, чтоб такое же приготовить в Англии; выслать всякого рода кожи, ибо слышно, что немцы и голландцы закупают их в России большое количество. Прислать на пробу известное количество земель или трав, или чего бы то ни было, чем русские красят шерстяные и льняные ткани, кожи и т. п., равно выслать и те красильные вещества, которые турки и татары привозят в Россию, с описанием) как употреблять их при крашении. Русский посол согласился на просьбы компании, чтоб агенты ее могли покупать у русских товары в долг: вследствие этого она требует от агентов, чтоб они этим или каким-нибудь другим способом накупили как можно более воску, чтоб захватить его весь в свои руки и снабжать им не только свою страну, но и чужие. Какие выгоды получила компания от торговли с Россиею, видно из донесений агента ее Гудсона (Hoddesdon): в Нижнем Новгороде он продавал сукно, стоившее на месте 6 фунтов стерлингов, по 17 рублей за кусок, что, по его словам, составляло почти тройную цену; в Москве товары, стоившие 6608 фунтов, проданы были за 13644. Мы видели, какие причины выставляло московское правительство английскому послу Боусу, почему ограничены были льготы английских купцов; но Боус приводит другие причины: по его словам, голландцы приобрели расположение трех главных советников царских – Никиты Романовича, Богдана Бельского и Андрея Щелкалова, ибо, кроме беспрестанных подарков, они заняли у них столько денег по 2.5 процентов, что платили каждому из них ежегодно по 5000 марок, тогда как английские купцы не имели в это время ни одного доброжелателя при дворе.

Самым значительным по торговле городом и в описываемое время продолжал быть Новгород Великий: хотя государь утвердил свой стол в Москве, пишут англичане, однако удобство водяных сообщений и близость моря заставляют купцов посещать Новгород предпочтительно пред Москвою. Главные товары, которыми Новгород производил торговлю, были: превосходный лен и пенька, кожи, мед и воск; двумя последними товарами производил торговлю также Псков. После Новгорода и Пскова важными торговыми городами были Ярославль и Вологда. Страна между Ярославлем и Москвою была самая населенная и считалась очень плодоносною; зимою по Ярославской дороге в Москву попадались иногда обозы в 700 и 800 саней, нагруженных хлебом или рыбою; северные жители за 1000 верст приезжали в Москву покупать хлеб и привозили соленую рыбу, меха, кожи. Вологда производила торговлю преимущественно льном; кроме того. вологодским купцам принадлежала большая часть судов, плававших по Северной Двине, насадов и дощаников, на которых перевозилась соль от морского берега в Вологду. Англичане устроили в Вологде контору на основании донесения агента Гасса, который, писал в 1554 году о Вологде, что это город большой, в сердце России, окружен многими большими и хорошими городами; здесь большое изобилие в хлебе, вообще в жизненных припасах и во всех русских товарах; нет города в России, который бы не торговал с Вологдою; все вещи здесь вдвое дешевле, чем в Москве или в Новгороде. Для торговли мехами главным местом были Холмогоры, куда меха привозились на оленях из Печоры, Пинеги, Лампаса (Лампожи, в 18 верстах от Мезени) и Пустозерска; жители этих мест скупали их у самоедов и променивали купцам холмогорским на сукно, олово, медь; для этой мены в зимний Николин день была в Холмогорах большая ярмарка, на которую, кроме мехов, привозили также тюлений жир; жир этот холмогорские купцы отвозили в Новгород, где продавали немцам, меха отвозили в Новгород, Вологду или Москву. Кроме того, Холмогоры снабжали соседние страны солью и соленою рыбою. Мы видели, что соль эта шла по Северной Двине в Вологду; другим путем шла она на юго-запад чрез посредство каргопольцев, онежан, турчасовцев, порожан, устьмошан и мехренжан, которые ездили к морю, покупали соль у поморцев и в Каргополе продавали белозерцам, вологжанам и жителям других городов; но эти купцы вели свое дело не чисто, подмешивали в соль негодную примесь и убытчили купцов белозерских и вологодских; жалуясь на них правительству, белозерцы выставляют на вид, что в той соли, которую привозят с Двины сами двиняне, подмеси никакой не бывает.

Сказавши о распространении русской торговли в царствование Грозного, мы должны упомянуть и о препятствиях, которые она встречала в это время. По-прежнему препятствовала торговле громадность расстояний и неудобства, в некоторых местах невозможность летнего пути. Несмотря на все усилия, гаваней на Балтийском море не получили; открыт был далекий путь чрез Белое море и Северный океан, но для проезда от гавани св. Николая, где приставали англичане, до Вологды водою должно было употребить 14 суток; в летнюю пору сухим путем здесь нельзя было ездить по причине болот; зимою на санях от Белого моря до Вологды можно было проехать в 8 дней; от Вологды до Ярославля сухим путем ездили два дня, из Ярославля до Астрахани плыли 30 суток, следовательно, от гавани св. Николая до Каспийского моря на этот путь, посредствовавший между Европою и Азиею, надобно было употреблять 46 дней. На Балтийском море Москва в продолжение некоторого времени имела Нарвский порт; но мы видели, как соседние государства, особенно Польша, хлопотали об уничтожении нарвской торговли. В 1567 году агент английской компании Гудсон приплыл в Нарву с товарами на 11000 фунтов стерлингов; товары эти состояли из сукна, коразеи и соли; при продаже их компания получила 40 процентов прибыли. В 1569 году тот же Гудсон приплыл из Лондона в Нарву на трех кораблях и писал компании, чтоб на следующую весну она прислала 13 кораблей, которые все он надеется нагрузить товарами; но притом он писал, что корабли надобно хорошо снабдить огнестрельным оружием на случай встречи с корсарами. Действительно, английские корабли встретили шесть кораблей польских корсаров; бой был неравный; один корсарский корабль ушел, другой был сожжен, остальные четыре приведены были в Нарву и 82 человека пленных выданы были московскому воеводе.

Вторым препятствием служило то, что пустынные дороги не были безопасны. По Волге каждое лето проходило 500 судов больших и малых, с верхних частей реки до Астрахани, за солью и рыбою, но суда эти от самой Казани до Астрахани должны были плыть чрез страну пустынную; место на Переволоке, там, где Волга находится в ближайшем расстоянии от Дона, славилось разбойниками; англичане пишут, что с тех пор, как Астрахань и Казань подпали под власть русского царя, разбойников здесь стало меньше; но потом мы встречаем русские известия о казацких разбоях по Волге, о вреде, который они причиняли торговле. На юго-западе малороссийские козаки, или черкасы, грабили купцов турецких и крымских, шедших в Москву или из Москвы. По-прежнему встречаем постоянные жалобы литовских купцов на притеснения и разбои в московских областях и жалобы московских купцов на притеснения в Литве. Литовские купцы жаловались, что под Можайском напали на них разбойники. Могилевских мещан, ехавших с большим обозом торговать в Стародуб, побили до смерти под самым городом и товару пограбили на 600 рублей. Литовские купцы остановились в слободе Селижаровского монастыря; монастырский человек Окулов позвал их к себе, угостил и, отпуская на подворье, дал в провожатые четыре человека; но эти провожатые напали на дороге на купцов, прибили их и отняли 23 рубля денег; купцы били челом игумену, но игумен управы им не дал. В обоих государствах, Московском и Литовском, задерживали купцов за то, что они покупали или старались провезти запрещенные товары: так, один литовский купец привез в Москву сукна и купил здесь воск, а у серебряных мастеров купил ковши серебряные, чарку и слитки, всего серебра 15 гривенок, весь этот товар у него взяли, и, по жалобе послов, бояре приговорили: весь товар отдать купцу, кроме купленного серебра. Псковский купец шел из Царя-града и вез нефть вместе с другими товарами: в Киеве его схватили, товар отняли и самого купца держали три года; на жалобы московского правительства король отвечал, что нефть запрещено возить с обеих сторон. В 1555 году в Москве запретили вывоз воска и сала в Ливонию; также ограничена была торговля со Швециею: царь велел порубежным людям ездить в Выборг только с мелкими товарами, а с воском, салом, льном и посконью ездить не велел.

Число внутренних таможен не только не уменьшилось, но еще увеличилось вследствие учреждения опричнины; так, в новгородской таможенной грамоте 1571 года читаем: которые гости и торговые люди новгородцы, Софийской стороны, станут приезжать в государеву опричнину, на Торговую сторону с товарами, то они должны являться таможенникам, и таможенники должны брать с них явку, и с товаров их тамгу и всякие пошлины точно так же, как берут явку и тамгу с пригородских и волостных людей Новгородской земли. К числу вредных для торговли распоряжений должно отнести продолжавшийся обычай жаловать монастырям право на беспошлинную торговлю; так, например, астраханский Троицкий монастырь выпросил себе право поставить в Астрахани лавку, покупать в ней и продавать беспошлинно на монастырский обиход и право держать судно белозерку или дощеник, в длину от кормы до носа тридцати сажен, и привозить в этом судне соль или рыбу из Астрахани вверх Волгою до Ярославля и Окою до Калуги, продавать эти товары и покупать другие беспошлинно. В 1582 году подтверждена была жалованная грамота Троицкому Сергиеву монастырю, по которой монастырь имел право посылать с Вологды на Двину в Холмогоры и за море четыре насада с подвозками, возить на них хлеб всякий, мед, хмель и всякий товар, продавать и покупать соль в Холмогорах, по Двине, в Каргополе, Угличе, Тотьме и за морем беспошлинно; кроме того, монастырь мог купить сто возов рыбы и везти соль и рыбу до монастыря и до Москвы беспошлинно; привезши в Москву, продавать и покупать беспошлинно же.

Для избежания внутренних таможен купцы выбирали для ярмарок новые места, где еще не было таможенников; но последние проведывали об этом и доносили в Москву, откуда приходила строгая заповедь не торговать нигде, кроме назначенных мест, под страхом отобрания товаров. Иногда вотчинники известного ярмарочного места били челом, чтоб, кроме их вотчины, по окрестностях не было нигде ярмарок, ибо они откупали таможенные и замытные пошлины; иногда же, наоборот, вотчинник просил о сведении ярмарки с его земли, потому что при тогдашнем состоянии нравов и полиции крестьянам его было больше убытку от нее, чем прибыли; так, игумен Троицкого Сергиева монастыря с братиею били челом, что под их монастырем у Пречистой на Киржачи три раза в год съезжаются торговать многие люди со всяким товаром и от этого их монастырским крестьянам обиды великие, бьют их и грабят, хлеб и сено травят, от волостеля и его пошлинников крестьянам продажи великие, с торговыми людьми их продают; царь исполнил просьбу игумена, велел свести торг с Киржачи.

Вообще, хотя мы не имеем достаточного числа данных для определения степени материального благосостояния жителей Московского государства в правление Иоанна IV сравнительно со временами предшествовавшими и последовавшими, однако из тех известий, которые дошли до нас, мы никак не можем заключить, чтоб эта степень благосостояния была велика. Восточные области государства были успокоены покорением Казани, но южные страдали по-прежнему от крымцев: опустошительное вторжение Девлет-Гирея надолго оставило следы в Москве и в южных областях, лишившихся цвета своего народонаселения. На западе шла продолжительная, тяжелая война ливонская, к которой присоединилсь войны литовская и шведская, на востоке бунтовали дикие народы: все это требовало сильных напряжений от государства юного, с народонаселением малочисленным: Иоанн принужден был занимать деньги у своих подданных, и долги эти были выплачены только Лжедимитрием. Право иметь выборные власти, отстранять насилия и своевольства наместником и волостелей могло во многих местах содействовать спокойствию и материальному благосостоянию жителей: но вспомним жалобы и своих, и чужих на опричнину, на жестокости Иоанна. Иностранцы дают Новгороду первое место в торговом отношении, но вспомним, что Иоанн сделал с Новгородом, и не с одним Новгородом, ибо он начал опустошительный поход свой с Твери.

Сюда присоединялись еще бедствия физические. Осенью 1552 года свирепствовал мор в Новгороде и по волостям его: умерло 279594 человека. В 1553 году был большой мор в Пскове: в год положили в скудельницах 25000 человек, а по оврагам – неизвестно сколько. Осенью 1565 года свирепствовал мор в Полоцке, продолжался до 6 декабря: весною следующего года он открылся на Луках, в Торопце, Смоленске, осенью свирепствовал в Великою Новгороде, Старой Русе, Пскове, дошел до Можайска и Москвы. В 1567 году пришла на казанские, свияжские и чебоксарские места мышь малая из лесов тучами великими и не оставила ни одного колоса, поела хлеб в житницах и закромах; в 1570 году свирепствовал страшный голод и мор по всему государству. Из мер против распространения заразы упоминаются заставы, сторожа. В новгородской летописи под 1551 годом читаем: был клич в Новгороде о псковичах и гостях, чтоб все они ехали вон тотчас из Новгорода с товарами своими; а поймают гостя псковича на другой день в Новгороде с товаром, то, выведши за город, сжечь его и с товаром; найдут псковича во дворе, то дворника бить кнутом, а псковича сжечь. И была застава на Псковской дороге, чтоб гости с товарами не ездили ни из Пскова в Новгород, ни из Новгорода во Псков. Под 1571 годом читаем: на которых людях было знамя смертоносное, тех у церквей погребать не велели, а велели хоронить их за шесть верст от Новгорода; поставили заставу «по улицам и сторожей; в которой улице человек умрет знаменем, те дворы запирали и с людьми, и кормили тех людей улицею; отцам духовным исповедовать тех людей знаменных не велели, а станет священник таких людей исповедовать, не доложа бояр, то его сжечь вместе с больными». В 1566 году, когда в Можайске явилось лихое поветрие, царь велел учредить заставу крепкую. Во время язвы 1571 года, по английским известиям, дороги были загорожены и, кто пытался проехать непозволенными путями, тех жгли. В псковской летописи под 1568 годом читаем: видели сторожа у Череского моста ночью свет и людей многое множество, вооруженных воинским обычаем и едущих ко Пскову, а сторожа те поставлены были стеречь от мору.

Что касается быта городов Западной России, то здесь продолжается прежнее явление, распри горожан с бурмистрами, радцами, воеводами, князьями, панами и боярами, потому что, быть может, нигде в то время презрение власти и закона сильными людьми не доходило до такой степени, как в Польше и Литве. Мы видели, что жители Вильны в распре со своими бурмистрами и радцами требовали изменения в старом городовом уставе; король Сигизмунд I не согласился на это, оставил все по старине. Но недовольные нашли средство привлечь на свою сторону королеву Бону, и, по ее настоянию, как говорит сам король, он в 1536 году приказал Раде и поспольству выбрать из среды себя верных, смышленых, изучивших немецкое магдебургское право людей, которые бы решили споры, а в каких статьях не могли согласиться, те передали бы на решение королевское. Вследствие этого составлен был и подтвержден новый городовой устав следующего содержания: по-прежнему должно быть в городе 24 радцы и 12 бурмистров, половина римского и половина греческого закона. Из них ежегодно два бурмистра – один римского и один греческого закона – и четыре радцы – два римского и два греческого закона – должны быть на степени, присутствующими (седячими), и получают жалованье: бурмистр – по двадцати, а радца – по десяти коп грошей. Городовое имущество, доходы и расходы ведают четыре шафера; двоих из них выбирает Рада из среды себя, а двоих выбирает Рада ж из поспольства таким образом: поспольство выбирает 8 человек и ставит пред Радою, которая из них выбирает двоих. Шаферы обязаны ежегодно составлять отчеты, причем должны необходимо присутствовать два члена Рады, остальные же – как хотят; должны присутствовать также и: з цехов по одному мастеру, которых выбирает Рада, а поспольство выбирает из купцов и других виленских горожан, постоянно здесь живущих, 18 человек, а Рада выбирает из них шесть человек; эти выборные из поспольства и цехов по выслушании отчета присягают, что не будут разглашать об имуществе и таемницах городоких. От казны и привилегий городских должны быть четыре замка и четверо ключей: двое ключей – у бурмистра степенного веры римской и двое – греческой. Казна эта может употребляться только на общие городские потребности. Рада рассуждает о своих делах с бурмистрами в одной избе, а лавники (целовальники) сидят и судят со войтом в другой, разве только когда Рада пришлет за лавниками для каких-нибудь общих дел, тогда лавники приходят к Раде; лавники имеют свою печать, которую король дает им навсегда; таким образом, сидя в разных избах, Рада и лавники не будут мешать друг другу. В бурмистры, радцы и лавники не могут избираться вместе отец с сыном и родные братья; также не может отец сидеть в Раде, и сын его в лаве, или один брат в Раде, другой в лаве. Каждый четверг в положенный час Рада должна собираться в ратушу, и, если кто не явится, тот платит штраф, а если по чьему-либо отсутствию не дойдет правды простому человеку, тогда виновный должен быть наказан по закону. Послы, пришедшие от города и на городском иждивении к государю, не должны в то время заниматься своими или чьими-нибудь другими делами, кроме общих городских; когда послы возвратятся от государя назад в город, тогда Рада созывает поспольство, и послы перед Радою и поспольством должны объявить, с чем приехали от государя. Рада и поопольство должны стараться, чтоб по возможности все было готово к обороне против неприятеля, пушки, ружья и т. п.; чтоб каждый мещанин (горожанин) имел свое ружье, рогатины, ведра, топоры. Если случится пожар, то каждый мещанин обязан бежать гасить огонь, а бурмистры степенные обязаны принуждать к этому народ. Во время поветрия добрые люди должны наблюдать, чтоб люди не умирали без завещаний. Рада должна заботиться о снабжении города водою, о том, чтоб мясники не били нездоровый скот и не продавали, должна скупать на городские деньги хлеб на случай голода или осады, должна наблюдать за весами и мерами купеческими; все ворота городские Рада должна иметь под своим ключом и надзором. Кто захочет выйти из-под магдебургского права и поддаться под другое право, тот должен прежде продать свое недвижимое имущество мещанину, ратуше послушному. Рада без поопольства не может налагать никаких новых податей. Человек, пришедший откуда бы то ни было и проживший в Вильне шесть лет, не может быть оттуда выведен, ни потревожен никаким правительственным лицом под страхом платежа 500 коп грошей штрафа.

Одинакие финансовые побуждения заставляли правительство как Восточной, так и Западной России блюсти за тем, чтоб посадские люди, или мещане, не выходили с своим недвижимым имуществом из сословия тяглых людей, ибо казна лишалась чрез это доходов; остальные же горожане чувствовали большую тягость при исполнении разных общих городских обязанностей. До сведения короля Сигизмунда дошло, что многие домы в Вильне выходят из послушания городовому правлению: одни – чрез тайные соглашения и записи, правительству не объявленные, другие – чрез супружество со вдовами и девицами дворянскими или служебников панских, чрез подданство ремесленников в оборону панам радным и другим правительственным лицам, от чего доходы королевские и городские очень уменьшаются. Король в 1553 году приказал войту и радцам внимательно наблюдать, чтоб никто ни под каким видом не высвобождался из-под городского права, и под присягою доносить об этом ему, королю, а он домы и фольварки таких ослушников будет отбирать и отдавать на городские потребности. Но в том же году войт, бурмистры, радцы и вce мещане жаловались королю, что многие дворяне, бояре и панские, слуги, взявши в приданое за женами мещанские дома, не хотят вместе с мещанами нести никаких городских повинностей: король написал воеводе виленскому, чтоб все домовладельцы, какого бы звания ни были, исполняли все городские обязанности. Но через десять лет приказ королевский был забыт, и Сигизмунд-Август должен был повторить панам радным, чтобы они не принимали к себе мещан виленских с их домами.

В 1568 году Сигизмунд-Август в награду за верность, оказанную особенно в военное время, дал шляхетские права всем мещанам виленским, занимавшим правительственные должности в городе; права эти передавались и детям их, если последние не запятнали себя низкими ремеслами.

Из новой грамоты на магдебургское право, данное Полоцку Баторием в 1580 году, узнаем, что войтом обыкновенно был здесь воевода.

Несколько раз войт, бурмистры, радцы и все поспольство виленское жаловались королю на притеснения, которые им делаются при раздаче квартир постояльцах, дворянам и слугам королевским, панам радным и чиновникам, послам своим и чужеземным (когда все эти лица приезжали в Вильну во время пребывания там короля): забирают лучшие комнаты, хозяина с женою и детьми выгоняют, пожитки их и скот забирают; поместится хозяин с женою и детьми в одной светлице – и туда часто становят постояльца; и все это делается не для того, что постояльцу нужна квартира, а для того, чтоб взять с хозяина деньги: не захочет откупиться, так и терпи. В 1568 году король приказал, чтобы квартиры расписывались непременно в присутствии двух городских радцев и чтоб не отводить квартир никому, у кого есть свои домы в городе. В 1539 году вследствие жалоб жителей Черкас на своего старосту было определено, что они обязаны давать на городовую сторожу по два гроша с каждого человека, который ест свой хлеб; ежегодно должны давать старосте по возу сена с каждого двора; мед возить в Киев на продажу не могут, но должны продавать его на месте старосте по 85 грошей кадь, будет ли он дешев или дорог; могут сытить ежегодно восемь канунов, по две кади каждый раз: к Рождеству Христову, к Великому дню, к св. Илии, к Спасу, к Успению пречистой, к Рождеству пречистой, к св. Михаилу архангелу, к св. Николе; с пасек старосте ничего не дают; что касается уходов по Днепру бобровых и рыбных, то староста отпускает их на эти уходы из доли, на какой с ними условится; осенью, когда колодки на бобров будут ставить, дают по бобру на город; рыбу вольно им ловить и продавать, только часть должны давать на город; который козак умрет или татары возьмут, а жены и детей у него не останется, то половину имения его староста берет на город, а другую отдает то душе; днепровский порог Звонец мещане держат за собою, и староста в него не вступается; коледы на Рождество Христово мещане и козаки дают старосте по лисице, или по кунице, а не будет лисицы или куницы, то по шести грошей; с двух человек староста берет по подводе на поезд в Канев; случится посол или гонец татарский, то мещане дают ему квартиру, а староста – мед; что касается сторожи степной и водяной и переезжанья татарских шляхов, то мещане обязаны стеречь, а шляхи переезжать вместе со старостовыми слугами.

В 1538 году король позволил жителям Вильны построить мост на городские деньги с правом собирать пошлину с проезжих по пенязю с воза. В том же году с виленцев потребовали было 500 коп грошей ордынщины; но они объявили, что по привилегиям своим платят только 80 коп, и король оставил эти привилегии в силе; но когда потом виленцы, основываясь на своих привилегиях, хотели отбыть от нового мыта, наложенного на все вывозные товары на три года по случаю войны московской, то король не исполнил их просьбы и велел платить мыто вместе с другими. В 1540 году дана была уставная грамота свислочьским горожанам и волостным людям, замечательная для нас по сохранившимся в ней названиям самых древних на Руси поборов; так говорится: «А полюдья по полтора гроша с дыма, осенью». В уставной могилевской грамоте 1561 года исчисляются подати, какие горожане должны были платить с каждого участка земли, приносящей известный доход, с домов, лавок, причем отличаются дома, находящиеся на рынке, от домов, построенных на улицах: с первых подать больше, чем со вторых; луга над Днепром отличаются от лугов на болотах: с первых также подать больше, чем со вторых. Грамота эта особенно замечательна определением, когда горожане могли приготовлять у себя хмельное питье, ибо в этих определениях сходились, как увидим, ycтaвныe грамоты городам Восточной и Западной России: «Сытить мед вольно панам семь раз на год, т. е. к Спасову дню, к Вознесенью, к Троицыну дню, к Успеньеву дню, Николину, Петрову и Ильину дню, на каждый раз могут покупать меду не больше как на два рубля грошей широких. Мещанам могилевским вольно иметь 12 складов в год на праздники, причем также не могут сытить меду больше чем на два рубля грошей широких. Кроме тоге, вольно всем мещанам для собственного употребления, а не на продажу держать мед, пиво, и, с ведома мытников, палить горелку к свадьбе сына или дочери и на коляцыю (collatio); кроме того мещане могут палить горелку пять раз в год: к Рождеству Христову, к маслянице, к Великому дню, к Троицыну дню и к Николину дню осеннему; однако они не могут каждый раз употреблять на горелку больше четверти солоду». В этой же грамоте говорится, что в силу нового постановленья поручено войтовство мещанину могилевскому Иосифовичу, а для лучшего порядка и управления установлено четыре сотника, из которых каждому поручена в управу известная часть людей: войты никаких городских дел не могут решать без совета с сотниками и другими главнейшими мещанами.

Что касается цехов, то Сигизмунд-Август в 1552 году дал виленскому войту, бурмистрам и радцам право старые ремесленные товарищества (collegia opificum) исправлять и учреждать новые, давая им привилегии, предписывая законы и обычаи; никто в городе не смел заниматься никаким ремеслом, не будучи приписан к известному товариществу (collegium seu universitas). B противном случае он подвергался тюремному заключению, отнятию инструментов ремесленных, конфискации движимой собственности.

По челобитью жидов, Стефан Баторий в 1578 году предписал войтам, бурмистрам и радцам всех городов, чтоб жиды сулились правом земским, а не магдебургским.

Мы видели, что еще при великом князе Александре в Бельзской волости было постановлено, что землевладелец, который захочет установить у себя легчайшие работы и дани с целию переманить больше крестьян, подвергался пени во 100 коп грошей. В 1551 году землевладельцы Витебского повета согласились между собою и постановили, на каких условиях жить у них вольным крестьянах: каждый обязался водворять их не иначе, как по принятому в земле Полоцкой обычаю, т. е. крестьянин должен был давать пану четвертый сноп, который молотился при папском посланце. Притом крестьяне должны были кормить посланцев панских и доставлять панскую долю в назначенное место; от пчел должны были давать панам половину меду. Каждое лето должны на панском хлебе работать на пана восемь толок, два дня пахать паровое поле, два дня рубить лед, два дня косить сено, два дня жать рожь и всякие хлеба; весною, в течение недели, строить на панском дворе новые хоромы или починивать старые, а зимою ходить на охоту и на рыбную ловлю. Если вольный крестьянин (похожий человек) не захочет жить на четвертой доле, то должен круглый год работать два дня в неделю, с косою, сохою, серпом, топором, с чем только будет приказано, да, кроме того, летом отработать 8 толок. А если вольный крестьянин захочет перейти к другому землевладельцу, то обязан заблаговременно, летом, уступить пану своему паровое поле и, явившись на мирской сходке, на первой неделе великого поста, ударивши челом и заплативши выходную куницу – 12 широких грошей, пойти прочь. Если б вольный крестьянин, живя в селе, допустил до расстройства свой дом или гумно, то, уходя прочь, должен поправить и обстроить, чтоб было так, как он сам застал. А если б кто поселил вольного человека на сыром корне, где прежде не было селитьбы, ни готового распаханного поля, то поселенцу должно быть дано 10 лет льготы, по миновании которых он должен также давать четвертый сноп и нести все упомянутые выше службы. Постановивши эти условия, землевладельцы объявили, что если кто-нибудь из них будет водворять вольных людей, довольствуясь более легкими повинностями, из желания заселить свое имение или в чем-нибудь нарушит устав и будет уличен, то платит королю пени 50 коп грошей. В 1553 году король Сигизмунд-Август, подтвердив это постановление, принял его и для своих крестьян.

В уставе о волоках, данном в 1557 году для королевских волостей княжества Литовского, бояре путные стародавные и некупленные были водворяемы на двух волоках, с которых они платили за все повинности деньгами, смотря по оценке земли, а в тот год, когда ездили в дорогу, ничего не платили; без королевского приказания уряд не мог их посылать никуда. Из числа этих бояр ревизоры выбирали служек, которые должны были находиться при каждом замке или дворе королевском в потребном числе: они ездили с листами королевскими к дворам, уряду подлежащим, отвозили в Вильну денежные подати, ездили на следствия по жалобам крестьян и за то держали на одного коня по две волоки, свободных от всяких податей. Бортники платят деньгами от волоки, смотря по оценке земли, как платят новопоселенцы; когда король прикажет идти им на войну, то в том году они свободны от всяких податей; они обязаны также чинить мосты. Кучера седельные или дворовые имеют по две свободных волоки. Стрельцы владеют также двумя свободными волоками; служба их состоит в том, что они, по приказанию королевскому, отправляются на охоту и на войну. Другие дворовые слуги также имеют по две волоки свободных; сюда причисляются и осочники (загонщики на охоте), которых выбирает ревизор с лесничим. Войты по селам имеют по одной волочке; служба их состоит в следующем: по приказанию уряда они выгоняют крестьян на работу, для «платежа оброка и податей, присутствуют при уплате податей, представляют крестьян в уряд на расправу, надзирают за работами, сдают в Вильне овес и сено, привозимые туда людьми из войтовства, поправляют ежегодно межевые знаки, доносят уряду о их порче. Уряд судит крестьян в торговый день во всяких делах, кроме кровопролития и насильства; в случае последних войт представляет крестьянина на суд, куда уряд прикажет. Войт присутствует на суде для помощи крестьянину, ведет ведомость пеням, поступающим в казну, и доносит ревизорам, наблюдает, чтоб уряд не брал пеней более установленного. Войта судит уряд за всякий проступок, но лишить его войтовства может только вместе с ревизором. Отставивши одного войта, должны определить другого из людей той же волости не подозрительного поведения, на избрание которого согласятся крестьяне. В каждом войтовстве должно быть около 100 волок, хотя бы для этого можно было соединить два, три и более сел. Для измерения волок войт должен иметь межевой шнур постоянной меры, верный. Лавники (целовальники) должны быть определяемы в селах по два, по три и больше, смотря по величине села. Обязанность их состоит в исследовании вреда, причиняемого на пашнях пасущимся скотом, и других случаев; за труд они получают при каждом случае грош оглядного; за ложное показание они казнятся смертию.

Мы видели, сколько поземельного, или цыншу, платили королевские крестьяне или тяглые люди; работали они с каждой волоки по два дня в неделю; свободны были от работ – неделю о Рождестве Христове, неделю на маслянице, неделю о Светлом воскресении. Работа крестьянам должна быть заказана войтом в воскресный день. Если крестьянин не выйдет на работу, то за первый день платит грош. за другой – барана, за третий наказывается бичом на скамье и отрабатывает пропущенные дни. Если же по какому-нибудь случаю крестьянин не может выйти на работу, то должен известить о том уряд чрез соседа или лавника; если причина признана будет законною, то наказанию крестьянин не подвергается, но должен в другой день отработать все, что пропустил. От работы никто не может откупиться. Начинают крестьяне работу с восходом солнца, оканчивают с захождением; отдых тем, которые скотом работают, пред обедом час, в полдень час, под вечер час; а кто работает пешком, тому давать только по получасу отдыха. Крестьяне во всех замках и волостях королевских должны начать отдачу поземельного оброка и других податей в день св. Михаила и могут продолжать платеж до дня св. Мартина. Кто не уплатит к этому сроку и уряд найдет, что не уплачено по нерадению, то виновный отводится в тюрьму и содержится там, пока не заплатит, а волов и коней не отбирать никогда за поземельный оброк и ни за что другое. А который человек не может заплатить подати по причине пожара, смерти или болезни всего семейства, голода, градобития и бедности, такого войт представляет в уряд; уряд, расспросив войта, лавников и соседей, и освидетельствовавши дом крестьянина, вносит его имя в реестр, а подскарбий, принимая отчет, должен опять исследовать дело чрез ревизора. Ревизоры должны быть присяжные, люди добрые, набожные, оседлые, знающие хорошо размеренно волок и хозяйство. Ревизоры должны наблюдать, чтоб никто не рубил лесов королевских, доносить о неисправном уряднике, смотреть, чтоб места для поселений назначаемы были землемерами в третьем среднем поле, а уряд должен принуждать крестьян селиться в назначенных местах. Ревизор избирает землемеров. Во всех замках и дворах королевских там, где земли разделены были на волоки, уряд получает все сборы с десятой волоки, исключая овес и сено, из гумен третий сноп всякого хлеба, торговую и померную пошлину всю, с мясников в торговые дни, при спуске прудов десятую рыбу, пени с крестьян, которые на работу не выйдут, и проч. Крестьяне имеют право въезжать, хотя не глубоко, в леса королевские по дрова, хворост, строевой лес, по лыки, впрочем, для своей только надобности, а не на продажу. Детям и женщинам не запрещается собирать во всех лесах королевских грибы, лесные овощи, ягоды и хмель. На своих волоках крестьянин может убить волка, лисицу, рысь, россомаху, зайца, белку и всякого другого малого зверя, также птицу всякую и может продавать эту добычу всякому, не объявляя уряду; но сери и других больших зверей не может убивать и на своих волоках; а особливо в пущах и под пущами королевскими крестьяне не должны держать ружей и не должны ловить никаких зверей под страхом смерти. Крестьяне могут ловить рыбу в реках и озерах королевских малыми сетями, но езов устроять не могут; в апреле, мае и июне месяцах в озерах не могут ловить рыбы ничем, должны оставлять ее для расплоду, а в реках могут ловить всегда. Бедный крестьянин может в голодное время, засеяв поля, на зиму уходить для прокормления, объявив о своей бедности уряду при войте; у него не отбираются ни хозяйство, ни посев до дня св. Иоанна; а если не воротится к этому времени, то теряет посев и все его хозяйство отдается другому. Если крестьянин уйдет, не объявивши уряднику при войте, то вся земля его со всем хозяйством отдается другому, а беглеца уряд отыскивает. Если крестьянин, ушедший с ведома уряда, воротится после св. Иоанна, также если беглец будет вытребован или сам воротится, то водворять их на пустых волосах. Если крестьянин уйдет вследствие обиды, нанесенной ему урядником или войтом, и потом возвратится, то ревизор должен исследовать дело и решить – допустить ли его к посевам и усадьбе или нет. Крестьянин может продать свое строение и хозяйство пред урядом, в присутствии войта и лавников и, водворив покупщика (который должен быть в силах исполнять повинности), может поселиться в городе или на пустой волоке, но только в королевском же имении. Пустые волоки заселяются добрыми людьми, которые в течение двух или трех лет не должны давать больше 42 грошей за все повинности. Для поставки подвод в дальний путь или для постройки замков и дворов крестьяне складываются с трех или четырех волок на один воз или на одного работника, за что крестьяне освобождаются от податей. Крестьяне должны строить также мосты, ходить на стражу в замки и дворы королевские. Ремесленники всякого рода должны быть водворяемы ревизором на одной свободной волоке при всех замках и дворах королевских.

Касательно промышленности любопытна грамота, данная Сигизмундом-Августом виленскому стеклянному заводчику, дворянину Мартину Палецкому: заводчик обязан был давать в казну королевскую ежегодно по 200 сткляниц больших и по 200 малых и за это получал привилегию, что все привозимое в Вильну стекло, кроме венецианского, могло быть продаваемо только одному ему и в Вильне не будет позволено никому другому устроивать стеклянные заводы.

Относительно торговли замечательна грамота Сигизмунда-Августа, по которой для избежания дороговизны съестных припасов в Вильне запрещено перекупать их; смотреть за исполнением королевского приказа поручено бурмистрам и радцам. В договоре, заключенном с крымским ханом в 1540 году, между прочим, выговорено, что купцы польские и литовские могут свободно брать соль в Качибиеве (Одессе) и, заплативши мыто по старине, возить соль в Киев, Луцк и другие города под охраною ханских людей и если бы королевские подданные потерпели в Качибиеве какой-нибудь убыток от людей ханских, то хан за него платит; также всем купцам польским и литовским вольно ходить с товарами в Перекоп и Кафу и торговать там, платя стародавные мыта, и, наоборот, купцам татарским вольно торговать во владениях королевских. В 1540 году установлены были две торговые дороги из Литвы в Пруссию: одна шла к Мемелю на Горжды, где собирался мыт; другая – на Юрбург, где по пятницам происходили торги; из товаров, складываемых здесь, упоминается преимущественно соль. В 1547 году на виленском сейме король с панами и шляхтою рассуждал о том, что подданные его закона римского и греческого добывают в пущах, лесах и борах Великого княжества Литовского всякого рода лесные товары и запродают их купцам прусским, лифляндским, а также и своим литовским жидам и купцы эти и жиды при запродаже товаров, при спуске их, бракованье и продаже обманывают их, так что они получают очень малую прибыль; пущи, леса и боры, вечная собственность земская, пустошатся, и только чужеземные купцы да жиды богатеют. Для избежания этого сейм постановил: учредить на границах складочные места, куда бы каждый из литовских подданных обязан был привозить лесные товары; здесь королевские чиновники покупали их по назначенным ценам и потом уже старались сбывать за границу как можно выгоднее для казны. Такие складочные места были устроены в Ковне, Бресте, в Дрисе под Полоцком и в Салате, в земле Жмудской.

От описываемого времени дошло до нас известие о торговом назначении Киева и его области: Киев изобилует иностранными товарами, ибо для всего, что привозится из Малой Азии, Персии, Индии, Аравии, Сирии на север, в Московское государство, Швецию, Данию (драгоценные каменья, шелковые и золотошвейные ткани, ладон, фимиам, шафран, перец и другие ароматы), нет другой более верной, прямой и известной дороги, как от Кафы, чрез Перекоп, Таванский перевоз на Днепре и Киев. Этою дороою часто отправляются чужестранные купцы караванами, в которых бывает их до тысячи, со многими повозками и оседланными верблюдами. Но когда купцы, чтоб избежать двойной переправы через Днепр и уплаты пошлины, оставя старую дорогу, отправляются от Перекопа прямо в Московское государство на Путивль, то часто подвергаются грабежам. Киевские воеводы, откупщики, купцы, менялы, лодочники, возчики, корчмари получают большую выгоду от этих караванов. Выгоды бывают от караванов и тогда, когда проходят они в зимнее время по полям и засыпаются грудами снега. Таким образом случается, что киевские хижины, обильные впрочем плодами, молоком и медом, мясом и рыбою, но грязные, наполняются драгоценными шелковыми тканями, дорогими каменьями, соболями и другими мехами, ароматами и проч., так что шелк иногда там дешевле, чем лен в Вильне, а перец дешевле соли».

Что касается состояния русской церкви при Иоанне, то пределы ее распространились вместе с пределами государства на востоке, чрез покорение Казани и Астрахани, которые, сделавшись городами русскими, вместе с тем должны были сделаться городами христианскими. По важности места, каким была Казань, по важности следствий для церкви и государства, какие могло иметь обращение окружного народонаселения в христианство, положено было учредить здесь особую епархию. Первый архиепископ казанский и свияжский, Гурий, отправился в свою епархию из Москвы весною 1555 года. Это отправление было необычное, первое в русской истории: архиепископ ехал в завоеванное, неверное царство распространять там христианство, утверждать нравственный наряд, вез с собою духовенство, нужные для церкви вещи, иконы и проч.; этот духовный поход Гурия в Казань соответствовал отправлению греческого духовенства из Византии и Корсуня для просвещения Руси христианством при Владимире; он был завершением покорения Казани, великого подвига, совершенного для торжества христианства над мусульманством: понятно, что он совершился с большим торжеством. В седьмое воскресенье после Светлого воскресенья в Успенском соборе был молебен: служил митрополит Макарий, новый архиепископ Гурий; крутицкий владыка Нифонт с архимандритом и игуменами святили воду над мощами; после молебна духовенство с крестом, евангелием и иконами пошло на Фроловский мост (к Фроловским, или Спасским, воротам), за ним шел царь с братьями, князьями, боярами и множеством народа; перед Кремлем другой молебен, после которого царь и митрополит простились с Гурием. В это время за Фроловскими воротами уже было положено основание знаменитому Покровскому собору в память взятия Казани; на этом основании Гурий говорил ектению, осенял крестом и кропил святою водою; вышедши на Живой мост из Нового города, он читал евангелие, ектению, осенял крестом и говорил молитву, сочинение митрополита Илариона русского, за царя и за все православие; здесь был отпуск: Гурий осенил крестом и благословил следовавший за ним народ, окропил его и город святою водою и вошел в судно, где продолжалось пение и чтение евангелия. Под Симоновом казанское духовенство вышло из судна и было встречено симоновским архимандритом с крестами. Здесь Гурий служил литургию, обедал и ночевал, а на другой день рано отправился в дальнейший путь по Москве-реке, Оке и Волге; на дороге, по прибрежным погостам и большим селам, посылал кропить святою водою храмы, места и народ. Коломенский владыка должен, был в своем городе велеть кликать на торгу, чтоб весь народ шел к молебнам и навстречу казанскому архиепископу; встреченный владыкою с крестным ходом и всем народом, Гурий служил в Коломне литургию и обедал у владыки. Во всех других городах был ему такой же прием. По приезде в Казань новый архиепископ обязан был поучать народ каждое воскресенье; новокрещенных всегда поучать страху божию, к себе приучать, кормить, поить, жаловать и беречь во всем, дабы и прочие неверные, видя такое бережение и жалование, поревновали христианскому праведному закону и просветились святым крещением. В наказе, данном Гурию, говорится: которые татары захотят креститься волею, а не от неволи, тех велеть крестить и лучших держать у себя в епископии, поучать христианскому закону и покоить как можно; а других раздавать крестить по монастырям; когда новокрещенные из-под научения выйдут, архиепископу звать их к себе обедать почаще, поить их у себя за столом квасом, а после стола посылать их поить медом на загородный двор. Которые татары станут приходить к нему с челобитьем, тех кормить и поить у себя на дворе квасом же, а медом поить на загородном дворе, приводить их к христианскому закону, причем разговаривать с ними кротко, тихо, с умилением, а жестоко с ними не говорить. Если татарин дойдет до вины и убежит к архиепископу от опалы и захочет креститься, то назад его воеводам никак не отдавать, а крестить, покоить у себя и посоветоваться с наместниками и воеводами: если приговорят держать его в Казани, на старой его пашне и на ясаку, то держать его на старой пашне и на ясаку, а нельзя его будет держать в Казани, из опасения новой измены, то, крестив, отослать к государю. Которого татарина за какую-нибудь вину воеводы велят казнить, а другие татары придут к архиепископу бить челом о печаловании, то архиепископу посылать отпрашивать виновного и по совету наместника и всех воевод взять его у наместника и воевод за себя и, если можно, держать его в Казани, а если нельзя, отослать к государю. Держать архиепископу совет с наместником и воеводами: на которых татар будет у них опала не великая и захотят их острастить казнию и до казни не дойдут, о таких пусть они сказывают архиепископу, и архиепископу от казни их отпрашивать, хотя ему от них и челобитья не будет. Всеми способами, как только можно, архиепископу татар к себе приучать и приводить их любовию на крещение, а страхом ко крещению никак не приводить. Услышит архиепископ бесчиние в казанских и свияжских воеводах, в детях боярских и во всяких людях или в самих наместниках относительно закона христианского, то поучать их с умилением; не станут слушаться – говорить с запрещением; не подействует и запрещение – писать о их бесчинствах к царю. Архиепископу держать наместников казанских и свияжских честно. Если случится наместнику казанскому и воеводам обедать у архиепископа, то наместника сажать на конец стола, воевод сажать у себя по другую сторону в большом столе, пропустя от себя места с два; архимандритов, игуменов и протопопов сажать в кривом столе; после стола подать чашу царскую архиепископу, архиепископскую чашу – наместнику, наместничью – архимандриту или игумену большому, а не случится такого, то архиепископскому боярину. О каких царских думных делах наместник и воевода станут советоваться с архиепископом, то ему с ними советоваться и мысль свою во всяких делах им давать, кроме одних убийственных дел; а мыслей наместника и воевод никак не рассказывать никому. Держать архиепископу у себя во дворе береженье великое от огня, поварни и хлебни поделать в земле; меду и пива в городе у себя на погребе не держать, держать на погребе у себя квас, а вино, мед и пиво держать за городом на погребе. Наместнику и воеводам говорить почаще, чтоб береженье держали от огня и от корчем великое, чтоб дети боярские и всякие люди ночью с огнем не сидели и съездов у них, ночного питья не было; да и днем бы не бражничали, по городу и в воротах держали сторожей и береженье великое. Если архиепископ узнает, что у наместника и воевод в городе не бережно или людям насилие, то говорить об этом наместнику и воеводам дважды и трижды, чтоб так не делали; если же не послушают, то писать к государю. Новому архиепископу назначено было по тому времени большое жалованье: деньгами 865 рублей да из казанской, свияжской и чебоксарской таможенной пошлины десятой деньги 155 рублей 11 алтын, кроме того, столовые припасы шли натурою, от ржи до пряных кореньев. Наказ относительно обращения татар в христианство был выполнен как нельзя лучше Гурием и двумя помощниками его – архимандритами Германом и Варсонофием, из которых первый был преемником Гурия на архиепископии казанской: несколько тысяч магометан и язычников обращены были в христианство. В Астрахани были также обращения; мы видели, что черкесские князья приезжали в Москву, крестились сами или крестили сыновей своих; к ним в горы посылались из Москвы священники для восстановления падшего там христианства.

На далеком севере продолжалось обращение лопарей: при Иоанне IV кончил свои подвиги относительно обращения кольских лопарей Феодорит, печенгских – Трифон. Урожденец Новгородской области, Трифон с молодых лет пристрастился к пустынной жизни; странствуя по лесам своей родины, он услыхал голос, говоривший ему, что не в них он должен искать Христа, что его ждет земля необетованная, непроходимая, необитаемая и жаждущая. Трифон отправился к берегам моря-океана, поселился в пустынной стране на реке Печенге, жил бездомно и бескровно и начал поучать окрестных лопарей новой вере; дело было трудное: колдуны-кебуны лопские, не умея оспорить Трифона словом, били, терзали его, собирались убить; но в толпе дикарей являлись защитники, слышались голоса: «Чем же он виноват? Говорит он нам о добром деле, о царствии божием, смерть нашу называет сном, говорит, что воскреснем; оставим его теперь, а если найдем в нем вину, тогда убьем». Трифона выгоняли, но он возвращался и успел огласить многих лопарей; приведенный им из Колы священник крестил оглашенных и освятил им церковь.

Но в то время как ревностные проповедники распространяли христианство на пустынных берегах Северного океана, новгородские владыки должны были бороться с язычеством, упорно державшимся в Воцкой пятине: в 1534 году новгородский архиепископ Макарий должен был писать в Воцкую пятину, в Чудь и во все копорские, ямские, ивангородские, корельские и ореховские уезды к тамошнему духовенству: «Здесь мне сказывали, что в ваших местах многие христиане заблудили от истинной веры, в церкви не ходят и к отцам своим духовным не приходят, молятся по скверным своим мольбищам деревьям и камням, в Петров пост многие едят скоромное, и жертву и питья жрут и пьют мерзким бесам, и призывают на свои скверные мольбища отступников арбуев чудских; мертвых своих кладут в селах по курганам и коломищам с теми же арбуями, а к церквам на погосты не возят хоронить; когда родится дитя, то они к родильницам прежде призывают арбуев, которые младенцам имена нарекают по-своему, а вас, игуменов и священников, они призывают после; на кануны свои призывают тех же арбуев, которые и арбуют скверным бесам; а вы от таких злочиний не унимаете и не наказываете учением. Да в ваших же местах многие люди от жен своих живут законопреступно с женками и девками, а жены их живут от них с другими людьми законопреступно, без венчания и без молитвы». Архиепископ для искоренения этих беспорядков послал в Воцкую пятину священника и двоих своих детей боярских с приказанием скверные мольбища разорять и истреблять, огнем жечь, а христиан поучать истинной вере, покаявшихся арбуев исправлять по правилам церковным, а непослушных хватать и отсылать к нему в Новгород. Но распоряжения Макария остались недействительными, потому что через 13 лет преемник его, архиепископ Феодосий, должен был повторить те же самые увещания и распоряжения, указывая на те же самые беспорядки, с прибавкою одного нового: «В ваших же местах, – пишет Феодосий, – в Чудской земле замужние жены и вдовы головы бреют и покрывало на головах и одежду на плечах носят подобно мертвячьим одеждам, и в том их бесчинии великое поругание женскому полу».

Монастыри по-прежнему продолжают содействовать заселению пустынных пространств. Игумен Феодор построил пустыньку на лесу черном, диком между Вологодским, Каргопольским и Важским уездами; по его челобитью государь в 1546 году пожаловал, велел тот лес расчищать на все стороны от монастыря по двенадцати верст, займище распахивать и людей призывать; призванное народонаселение, по обычаю, получило известные льготы. Иногда монастырь основывался вследствие челобитья народонаселения целой страны; так, в 1580 году с Вятки, из города Хлынова, выборные судьи и все земские люди прислали к царю от всей земли челобитную, что вятские города от московских городов далеко, а монастыря во всей Вятской земле нет, престарелым и увечным людям постригаться негде, а иные при смерти постричься желают, и потому они хотят устроить у себя монастырь, в строители излюбили Пыскорского монастыря постриженника старца Трифона, а земля у них есть: наместничьи деревни стоят пустые, не пашет их никто.

Северные пустынные монастыри продолжали воспитывать в своих иноках твердость духа в борьбе против явлений нехристианских. В страшную эпоху кровавой борьбы и насилий торжествующего начала самый отдаленный на севере монастырь Соловецкий выслал в Москву в митрополиты своего игумена, который не усомнился поднять голос за милосердие: ряд знаменитых московских иерархов, столько содействовавших усилению Москвы, установлению единодержавия и признанных церковью святыми, заключился великим мучеником за священное право печалования о падших, слабых. Иоанн в послании из Александровской слободы к московскому народу жалуется, что духовенство печалуется за людей, по его мнению, недостойных; но любопытно, что здесь царь не упоминает о митрополите; с Филиппа Иоанн взял обещание не вступаться в опричнину и в домовый царский обиход, но о печаловании не было упомянуто ни слова; казанскому архиепископу Гурию печалование было предписано как средство привлекать татар к принятию христианства. Ходатайство митрополита Макария принималось в уважение царем и прямо выставлялось как побуждение к оказанию какой-нибудь милости, исполнению какой-нибудь, просьбы; так, царь писал новгородским дьякам: «О жене князя Богдана Корецкого поминал нам отец наш Макарий, митрополит всея Руси, чтоб нам ее пожаловать, из мужнего поместья велеть дать земли на прожиток: и я, для отца своего Макария митрополита, ее пожаловал, велел ей из мужнего поместья отделить 15 обеж». Для митрополита же пожалован был новгородский помещик Курцов, не велено было отнимать у него старого поместья: по просьбе новгородского архиепископа Пимена и митрополита Макария уменьшен был денежный взыск с князя Ивана Буйносова-Ростовского. Хотя митрополит на просьбы литовских панов о посредничестве для заключения мира обыкновенно отвечал, что он в эти дела не входит, знает только свои церковные дела, однако мы встречаем известие, что государь совещался с митрополитом о делах вовсе не церковных; так, в 1550 году государь приговорил с митрополитом, братьями и боярами, где быть на службе боярам и воеводам по полкам.

Свержение Филиппа с митрополии вследствие столкновений с опричниною не было первым примером в XVI веке: великий князь Василий свергнул митрополита; в малолетство Иоанна свергнуты были два митрополита. До нас дошел чин поставления митрополита Иоасафа; здесь сначала сказано: «Князь великий Иван Васильевич всея России с своими богомольцами, архиепископом Макарием Великого Новгорода и Пскова, с епископами, со всем освященным собором, с старцами духовными и всеми боярами, избрал на митрополию духовного старца Троицкого Сергиева монастыря игумена Иоасафа и нарек его митрополитом всея России». После этого наречения государь пошел к соборной церкви Успения с нареченным митрополитом, со всем духовенством и боярами; нареченного пред государем вели два епископа под руки; приложившись к образам и мощам, государь пошел на митрополичий двор, где архиепископ и епископы посадили нареченного на уготованном месте. Потом в приведенном акте говорится, что в тот же самый день (февраля 6 1539 года) в соборной церкви Успения, в приделе Похвалы богородицы, по совету архиепископа Макария сели епископы-рязанский, тверской, сарский и пермский-и выбрали на митрополию по писанию книжному. По ошибка в числе поправляется другим актом, где говорится о форме избрания: февраля 5 означенные епископы, имея с собою волю и хотение остальных епископов русских, избрали на митрополию киевскую, владимирскую и всея России троих: чудовского архимандрита Иону, троицкого игумена Иоасафа, новгородского хутынского игумена Феодосия; запечатавши имена их, отдали архиепископу Макарию, который, помолившись, распечатал и нарек митрополитом Иоасафа.

9 февраля происходило поставление избранного: пред литургиею он должен был громогласно прочесть исповедание православной веры. Во время литургии на третье «Святый боже» нареченного привели в алтарь в царские двери, и архиепископ с епископами поставили его митрополитом, и он сам служил литургию, причем, однако, посоха митрополичьего поддьяконы не держали; после литургии, когда новый митрополит сел на свое святительское место каменное, подошел к нему государь и после речи подал посох. По выходе из церкви митрополит с крестом в руках сел на осля и поехал на великокняжеский двор благославлять государя: осля вел великокняжеский конюший да боярин митрополичий. Побыв у государя, митрополит ездил на свой двор завтракать с архиепископом и епископами; после завтрака отправился опять на осле около города каменного благославлять народ и весь город, после чего обедал у себя с архиепископом и епископами. В письменном исповедании своем митрополит клялся, между прочим, соблюдать православную веру согласно со вселенскими патриархами, а не так, как Исидор принес от новозлочестивне процветшего несвященного латинского собора: исповедовал, что при поставлении ничего никому не дал, не обещал дать и не даст; обещал соблюдать все по-старине и не делать ничего по нужде ни от царя или великого князя, ни от князей многих, если и смертию будут грозить, приказывая что-нибудь сделать вопреки божественным и священным правилам; обещал не позволять, чтоб кто-нибудь из православных соединился с армянами, латинами и прочими иноверными браком, кумовством и братством. 9 февраля был поставлен Иоасаф, и только 26 марта предшественник его Даниил дал, то есть принужден был дать, отреченную грамоту. По смерти митрополита Макария в 1564 году царь с сошедшимися для избрания нового митрополита архиереями приговорил: митрополит архиепископам и епископам всем глава, а в том его высокопрестольной степени почести нет, что он носит черный клобук и владыки все носят черные же клобуки, а новгородский архиепископ носит белый клобук: от сего времени носить митрополиту клобук белый с рясами и херувимов, печатать грамоты красным воском; архиепископу новгородскому носить белый клобук и печатать грамоты красным воском; архиепископу казанскому красным же воском. Тогда же написан был новый чин митрополичьего поставления. с некоторыми незначительными переменами против прежнего.

Относительно избрания епископов в летописях встречаем выражения: «Повелением царя, избранием митрополита и собора» или: «Повелением царя, по благословению и рукоположению митрополита, по совету освященного собора». В летописном известии о поставлении архиепископа Александра в Новгород в 1576 году встречаем слова: «А избрал его на владычество сам государь». О новгородском владыке Феодосии говорится, что он был поставлен в 1541 году митрополитом Макарием и возведен на архиепископию московским боярином Григорием Мануйловым. Новопоставленный владыка, приехавши в главный город своей епархии, приказывал читать всенародно настольную грамоту, данную ему митрополитом; под 1572 годом новгородский летописец рассказывает: владыка Леонид пел молебны со всеми соборами у св. Софии, а после молебнов велел свою настольную грамоту читать на амвоне Якову ризничему своему пред всем собором вслух людям всем. И в то же время владыка начал говорить архимандриту Юрьева монастыря Феоктисту: «Зачем ты, архимандрит, мне своей настольной грамоты не кажешь? По какому праву ты архимандритишь?» Архимандрит отвечал: «Государь! я не успел, была поездка в Москву, и потому я тебе своей грамоты не приносил». Владыка сказал на это: «Когда у меня настольной грамоты не было, так я три дня не служил». На это архимандрит отвечал: «Тебе с меня хочется денег содрать, но мне тебе нечего дать: тебе и архимандритство, и настольная грамота; хочешь сдери с меня и ризы, я и об этом тужить не буду». Тогда владыка сказал: «Игумены и все священники! слушайте на соборе и после не отопритесь: архимандрит прекословит на соборе перед вами». Тут же сказал он всем священникам: «Вы до сих пор мне не приносили своих поповских грамот подписывать, и я теперь подписывать их не стану; а которые священники дальние, тех бог простит». Мы видели судьбу новгородского владыки Пимена; преемника его Леонида царь велел зашить в медвежью шкуру и затравить собаками, а по другим известиям-удавить. Мы видели, что жители Хлынова, прося прямо царя об учреждении у них монастыря, извещают, что они уже излюбили строителя. Иногда игумен какого-нибудь монастыря бил челом царю, что он уже стар и чтоб царь пожаловал, устроил на его место такого-то старца; иногда вся братия просила царя о назначении им в игумены такого-то старца. Относительно избрания священников состоялся в 1551 году соборный приговор вследствие жалоб новгородских священников: «По всем церквам и улицам старостам и уличанам избирать попов и дьяконов искусных, грамоте гораздых и житием непорочных, а денег у них на церковь и себе мзды не брать ничего: выбравши, приходят с ними к архиепископу, и архиепископ, поучив и наказав, благословляет, и не берет с них ничего, кроме благословенной гривны: от дьяконов, просвирень и пономарей попам и уличанам прихожанам посулов не брать, но бога ради избирать священников всем вместе, чтоб были искусны и непорочны. А который поп или дьякон овдовеет и останется у него сын или брат, или зять, или племяняик, на его место пригожий, грамоте гораздый и искусный, то его в попы на место поставить, а денег на нем не брать же».

Мы видели, что еще при деде Иоанна Грозного церковь обратила внимание на улучшение нравственности духовенства, следствием чего было известное постановление о вдовых священнослужителях; в царствование Иоанна IV еще сильнее обнаружилось стремление уврачевать нравственные язвы, которыми страдало русское общество. Это стремление, это сознание своих недостатков и нежелание мириться с ними обнаруживало силу общества, способность его к дальнейшему преуспеванию: но как в описываемое время, так и долго после при этом стремлении во многом должны были ограничиваться указанием на нравственные язвы, выражением желания уврачевать их, увещаниями к этому врачеванию; зло не истреблялось, ибо главное средство к его истреблению «по обстоятельствам не могло прийти еще в силу, хотя необходимость его и сознавалась лучшими людьми: это средство-просвещение». По недостатку ясного света должны были идти ощупью, браться за средства внешние, не ведущие к цели и оскорбительные для нравственного достоинства человека, как, например, постановление о вдовых священнослужителях; по недостатку ясного света не могли различать хорошо предметов и смешивали действительные нравственные недостатки с обычаями, не имеющими никакого отношения к нравственности.

В 1545 году десятинники жаловались новгородскому архиепископу Феодосию, что игумены и священники Устюжны Железопольской пренебрегают церковным строением и службою, венчают первобрачные свадьбы и двоеженцев и троеженцам молитвы говорят без десятильничья знамени и докладу, пошлин десятильникам не платят; а иные, крадучи законное уложение, многим людям молитвы говорят четвертым и пятым браком, выставляя их другоженцами и троеженцами; а иных венчают в роду и племени, в кумовстве, сватовстве и законных роспусках: мужья неповинно жен своих законных отпускают и берут других, а пущеницы их выходят за других мужей: игумены же и священники такие свадьбы венчанием и молитвою случают законопреступно, от бесстрашия божия. Многие игумены и попы проходят из митрополии и от иных владык и служат в новгородской архиепископии, в устюжской десятине, без ведома и благословения владыки новгородского; а иные внове ставятся в поты и в дьяконы у митрополита и других владык в устюжскую десятину без совета, повеления и без протропи владыки новгородского, ставятся в попы и дьяконы хитростию, грамоты отпускные себе вылыгают у митрополита и владык, и этих ставленных и отпускных грамот архиепископу новгородскому и его десятильникам не являют; а иные и без ставленных и без отпускных грамот служат. Случится попу или дьякону овдоветь, и они, постригшись в чернецы, служат у церквей литургию самовольно, без свидетельства, без обыску, без ведома и благословения владыки. Если за подобные дела десятильник станет игуменов, попов и дьяконов на поруки давать и назначать срок, когда им явиться на суд архиепископский (срочить), то они на суд не являются, на поруки не отдаются, десятильников бьют и злословят неподобною бранью.

В 1551 году на церковном соборе царь подал святителям следующий список беспорядкам, для прекращения которых требовал их содействия: чтоб по церквам звонили и пели по уставу, чтоб поставлены были старосты поповские над всеми священниками; при отдаче антиминсов продажа делается большая; иконы пишутся неприлично; чтобы при даче венечных знамен не было великой продажи христианству; божественные книги писцы пишут с неправильных переводов и, написав, не исправляют же; ученики учатся грамоте небрежно; у владык бояре, дьяки, тиуны, десятинники и недельщики судят и управу чинят не прямо, волочат и продают с ябедниками вместе, а десятинники попов по селам продают без милости, дела сочиняют с ябедниками, а женки и девки, с судьею по заговору, чернецов, попов и мирян обвиняют ложно в насилиях и позоре; в монастырях некоторые постригаются для покоя телесного, чтоб всегда бражничать; архимандриты и игумены некоторые службы божия, трапезы и братства не знают, покоят себя в келье с гостями, племянников своих помещают в монастыри «и довольствуют их всем монастырским, также и по селам, в кельи женки и девки приходят, ребята молодые по всем кельям живут, а братия бедная алчут и жаждут и ничем не упокоены; все богатство монастырское держат власти с своими родственниками, боярами, гостями, приятелями и друзьями; монахи и монахини по миру бродят, монахини живут в мирских просвирнях, монахи у мирских церквей в попах живут; просвирни над просвирами приговаривают. Милостыню и корм годовой, хлеб, соль, деньги и одежду по богадельным избам во всех городах дают из царской казны, христолюбцы также милостыню подают; но в богадельные избы вкупаются у прикащиков мужики с женами, а прямые нищие, больные и увечные без призору по миру ходят; монахи и монахини, попы и миряне, мужчины и женщины с образами ходят и собирают на церковное строение: иноземцы этому дивятся. Надобно подумать, должны ли быгь несудимые грамоты? В монастыри отдаются имения, а строения в монастырях никакого не прибыло и старое опустело: кто этим корыстуется? Надобно решить, прилично ли монастырям отдавать деньги в рост? Монахи и попы пьянствуют; вдовые попы соблазняют своим поведением, остаются при церквах и исправляют все требы, только обеден не служат; старец на лесу келью поставит или церковь срубит, да пойдет по миру с иконою просить на сооружение, у царя земли и руги просить, а что соберет, то пропьет; должно избирать игуменов и священников достойных. В церквах стоят в тафьях и шапках с палками, говор и ропот и всякое прекословие и беседы и срамные слова; попы и дьяконы пьют бесчинно, церковные причетники всегда пьяны, без страху стоят и бранятся; попы в церквах дерутся между собою и в монастырях тоже; попы и дьяконы без риз служат; пономари и дьяки двоеженцы и троеженцы в алтари входят и святыни касаются. Головы и бороды бреют и платье иноверных земель носят; крестное знамение кладут не по существу; бранятся скаредными словами: и у иноверцев такое бесчиние не творится; клянутся именем божиим во лжу; ружные попы не исполняют своих обязанностей. Продают давленину. Христиане приносят в церковь кутью, канун, на Велик день пасху, сыры, яйца, рыбы печеные, в иные дни калачи, пироги, блины, караваи и всякие овощи: в Новгороде и Пскове для этого устроен кутейник во всякой церкви, в Москве же все это вносится в жертвенник и в алтарь; в монастырях монахи и монахини и миряне живут вместе. Надобно заняться выкупом пленных из бусурманских рук».

Собор, удовлетворяя царским требованиям, постановил о поповских старостах в Москве: сто священников, или как число вместит, избирают себе священника, исполненного разума духовного, рачителя божественному писанию, всякими добродетелями украшенного; тот избирает себе десятских, и быть у одного старосты храмам сряду, чтоб священники могли удобнее собираться для совещаний о церковных чинах, духовных делах и о всяком благочестии. Должно устроить в Москве семь соборов и семь старост. Этих избранных старост приводят к митрополиту, который их испытывает и поучает; старосты и священники в соборном храме держат полное собрание божественных правил, с которыми старосты должны постоянно справляться; а священники и дьяконы, которые в их соборе, сходясь, держать перед ними совещания о всяких духовных делах; все дела решают по правилам св. отец, в чем же будет сомнение, извещают общему пастырю и учителю, митрополиту. Относительно церковного благочиния и нравственности духовенства собор постановил, чтоб церковное и алтарное устроение было благообразно, чисто и непорочно: в жертвенник и алтарь отнюдь бы ничего не вносили, ни съестного, никаких других вещей, кроме икон, крестов, священных сосудов, риз, покровов, свечей, ладону, просвир, масла и вина служебного, чтоб на священных сосудах непременно был третий покров или воздух, также чтоб престол не был без покрова и царские двери без занавеса. У простой чади в миру дети родятся в сорочках, и был обычай эти сорочки приносить к священникам, которые клали их на престоле до шести недель; собор определил: впредь такой нечистоты и мерзости в св. церкви не приносить. Собор постановил, чтоб просвирни были вдовы после одного мужа, не моложе 50 лет, в добрых делах свидетельствованные; отнюдь не должны они говорить над просвирами никаких речей; чтоб монахини при мирских церквах не жили в просвирнях. Чтоб звон церковный был по уставу. Чтоб священники уговаривали своих духовных детей чаще ходить в церкви, особенно по воскресеньям и господским праздникам; священники в церквах должны показывать собою пример всякой добродетели, благочестия, трезвости; также на пирах, во всенародном собрании и во всяких мирских беседах священникам должно духовно беседовать и божественным писанием поучать на всякие добродетели; а праздных слов, кощунства, сквернословия и смехотворения отнюдь бы сами не делали и детям своим духовным делать запрещали; где же будут гусли, прегудники и потехи хульные, от этих игр священники должны удаляться, уходить домой, а сами на них отнюдь не дерзать; чтоб службы церковные священники отправляли чинно и в ризах. Каждому новому десятиннику все городские попы и дьяконы обязаны показывать свои жалованные, ставленные, благословенные и отпускные грамоты перед поповскими и земскими старостами и целовальниками, которые у десятинников в суде сидят, причем пошлин с этих грамот не дают; у которых попов и дьяконов таких грамот не будет, тех отсылают к святителям за порукою. У сельских попов и дьяконов смотрят грамоты десятские священники и старосты земские. Для большего утверждения все святители посылают к духовенстау и ко всем православным христианам, по всем городам и селам соборных священников, добрых, искусных, чтобы церковные чины и божественное пение совершалось по уставу. Святители также должны посылать грамоты к архимандритам, игуменам и протопопам, чтоб они наблюдали за поведением поповский старост и десятских и всего духовенства. Относительно наблюдения за исполнением соборных предписаний мы имеем выпись, данную в 1552 году Берсеневу и Тютину, в которой говорится: «Не велено священническому и иноческому чину по священным правилам и соборному уложению в корчмы входить, упиваться, празднословить, браниться; и которые священники, дьяконы и монахи станут по корчмам ходить, упиваться, по дворам и улицам скитаться пьяные, сквернословить, непристойными словами браниться, драться: таких бесчинников хватать и заповедь на них царскую брать, по земскому обычаю, как с простых людей бражников берется, и отсылать чернецов в монастыри к архимандритам и игуменам, и те их смиряют по монастырскому чину; а попов и дьяконов отсылать к поповским старостам, которые объявляют о них святителям, и святители исправляют их по священным правилам; на котором чернеце нельзя заповеди доправить, то взять заповедь на том, кто его напоил. Велеть по торгам кликать: чтоб православные христиане от мала и до велика именем божиим во лжу не клялись, на кривь креста не целовали, непристойными словами не бранились. отцом и матерью скверными речами друг друга не упрекали, бород не брили и не стригли, усов не подстригали, к волхвам, чародеям и звездочетцам не ходили и у поля (судебного поединка) чародеи не были бы». Какие меры употреблялись для исправления церковных служителей, забывавших свои обязанности, видно также из следующего рассказа новгородского летописца под 1572 годом: архиепископ Леонид велел дьяков своих певчих поставить на правеж и велел на них взять по полтине московской за то, что не ходят в церковь к началу службы. Относительно иконописания собор постановил: писать живописцам иконы с древних образов, как греческие живописцы писали и как писал Андрей Рублев и прочие пресловутые живописцы, а от своего замышления ничего не изменять. Архиепископы и епископы по всем городам и весям и по монастырям испытывают мастеров иконных и их письма сами смотрят; каждый в своем пределе избирает несколько живописцев, нарочитых мастеров, и приказывает им смотреть над всеми иконописцами, чтоб в них худых и бесчинных не было, а сами архиепископы и епископы смотрят над теми избранными живописцами и берегут этого дела накрепко, а живописцев берегут и почитают больше простых людей; вельможи и простые люди должны также живописцев во всем почитать. Относительно изображений святых во Пскове в 1540 году было любопытное происшествие: к Успеньеву дню старцы, переходцы с иной земли, привезли образ св. Николая и св. Пятницы на рези в храмцах (киотах); во Пскове таких икон на рези прежде не бывало, и многие невежественные люди поставили это за болванное поклонение: была в людях молва большая и смятение; простые люди начали священникам говорить, а священники пошли к наместникам и дьякам с собора, что в людях большое смятение; старцев схватили, а иконы послали к архиепископу в Великий Новгород. Владыка Макарий сам молился пред этими святыми иконами, молебен им собор но пел, честь им воздавал, сам проводил до судна и велел псковичах эти иконы у старцев выменять и встречать их соборно.

На жалобу царя, что ученики учатся грамоте небрежно, собор отвечал: ставленников святители строго допрашивают: почему мало умеют грамоте? И они отвечают: «Мы учимся у своих отцов или у своих мастеров, а больше нам учиться негде»; но отцы их и мастера и сами мало умеют, тогда как прежде в Москве, Великом Новгороде и по иным городам многие училища бывали, грамоте, писать, петь и читать учили; и мы по царскому совету собором уложили: выбирать добрых священников, дьяконов и дьяков женатых, благочестивых, грамоте, читать и писать гораздых, и у них устроить в домах училища: учили б они детей со всяким духовным наказанием, более же всего учеников своих берегли и хранили во всякий чистоте и блюли их от всякого растления, особенно от скверного содомского греха и рукоблудия. В Новгороде Великом попы, дьяконы, дьяки, пономари, просвирни и уличане к церкви принимают за большие деньги, на пономаре берут рублей 15, а иногда 20 и 30, и кто даст деньги, с тем идут к владыке всею улицею: а если владыка пришлет к церкви попа хорошего поведения и грамоте гораздого, но если этот поп больших денег уличанам не даст, то они его не примут. Вследствие этих злоупотреблений и постановлено было известное уже нам правило об избрании священнослужителей.

О церковном суде собор постановил: весь священнический и иноческий чин судят сами святители с великим истязанием и обыском, соборно, по священным правилам, во всех духовных делах и в прочих, кроме душегубства и разбоя с поличным, или судят те, кому святители велят судить, а не от мирских. А что по монастырям, у архимандритов, игуменов и строителей есть царские жалованные грамоты, где написано, что не судить владыкам архимандритов, игуменов, попов, чернецов и всякий причт церковный, то грамоты эти давались вопреки священным правилам и впредь таким грамотам не быть. Если кому-нибудь из священнического или иноческого чина случится искать своих обид на мирских людях, то они ищут пред мирскими судьями, с которыми вместе должны быть святительские судьи, десятские священники и земские старосты. При суде крестное целование и поле не допускаются, употребляется только обыск; если же свидетелей нет и обыск невозможен, то употребляется жребий: чей наперед вынется, тот и прав. Крестного целования и поля священническому и иноческому чину не присужать ни в каких делах, кроме душегубства и разбоя с поличным: в таких винах мирские судьи судят по мирским законам. Монастыри и казны монастырские ведают и отписывают по всем монастырям царские дворецкие и дьяки, и приказывают архимандритам, игуменам и строителям с соборными старцами, и считают архимандритов, игуменов и строителей во всем приходе и расходе, да непорочен будет суд святительский. Если митрополит нездоров, то вместо себя приказывает судить владыке сарскому и подонскому со всеми архимандритами и игуменами соборно; а бояре митрополичьи в этом суде у святителей не сидят, кроме писарей, кому дело записывать; владыка, судивши соборно и обыскавши достоверными свидетелями, судный список кладет пред митрополитом и ставит перед ним обоих истцов, и митрополит, выслушавши описок и спросивши истцов, был ли им такой суд, решает дело соборно, по священным правилам. Если на которых-нибудь духовных пастырей, на архимандритов и игуменов великих честных монастырей станут бить челом жалобщики об управах, то святители за ними недельщиков своих не посылают и на поруку их не дают, а посылают к ним свои грамоты именные, за своими печатями, с теми жалобщиками, чтоб с ними управились; а по жалобщиках брать поруки, чтоб им явиться на срок, если не управятся; сроки в посыльных грамотах архимандритам и игуменам назначать по жалованным и уставным царским грамотам, исключая духовных дел; жалобщики должны отдавать посыльные грамоты архимандритам и игуменам перед братиею на соборе; если архимандриты и игумены не управятся с жалобщиками, то пусть присылают к ответу слуг своих вместо себя, а захотят сами ехать к ответу-в том их воля. В духовных же делах архимандриты и игумены ездят к ответу, как им святители велят; в случае ослушания отправляется за ними пристав с записями и ставит их перед святителем. Царским боярам и дворецким, митрополичьим и владычним боярам игуменов, игуменей и строителей ни в которых делах не судить, судят их святители сами по священным правилам. А по рядным грамотам, по духовным, по кабалам, в поклажах, боях, грабежах и в прочих всяких делах, кроме духовных, попов, дьяконов и всех причетников и мирских людей, приказывают святители судить своим боярам, а у бояр в суде сидеть старостам поповским, пятидесятским и десятским по неделям, то две и по три, да градским старостам и целовальникам, да земскому дьяку, которым государь прикажет. Судные списки бояре полагают перед святителей и ставят обоих истцов; святители, выслушав список, спросят обоих истцов: «Такой суд им был ли?» И когда те окажут, что был, то святители, обговорив список с искусными людьми, велят учинить управу и взять пошлины на виноватом. Где прежде при великих чудотворцах, Петре, Алексии, Ионе, жили десятинники, ведали и судили весь священнический и иноческий чин, все причты церковные и прочих людей во всех делах, кроме духовных, и теперь там быть десятильникам и судить, а на суде у них быть поповским старостам и десятским, также земским старостам, целовальникам и земским дьякам; чинят они управу по суду и обыску беспосульно и безволокитно; священникам и дьяконам к полю и крестному целованию срока не назначают без святительского ведома; если которого дела не смогут решить, то обоим истцам назначают срок стать перед святителем. Корчем десятильникам не держать, держать им питье про себя. Земские старосты, целовальники, поповские старосты и десятские священники должны наблюдать за поведением десятинников и в случае злоупотреблений писать к владыке, а если владыка не управит, писать царю; тогда десятиннику быть от царя в великой опале и взятое напрасно доправляется с него втрое. Десятинники могут давать обвиненного на поруку только тред поповскими старостами и десятскими священниками или перед земскими старостами и целовальниками, причем от поруки и поклонного не берут ничего; обыски пишут дьячки церковные или земские перед десятскими, старостами и целовальниками. Святительскую дань, десятильничьи пошлины, корм, заезд и венечную пошлину должны собирать и доставлять владыке старосты земские и поповские и десятские священники, по книгам, которые пришлет к ним владыка; венечной пошлины сбирать с первого брака алтын, со второго два, с третьего три (четыре).

Относительно беспорядков в богадельных избах собор отвечал: да повелит благочестивый царь всех больных и престарелых описать по всем городам, отдельно от здоровых строев, и в каждом городе устроить богадельни мужские и женские, где больных, престарелых и не имущих куда голову подклонить, довольствовать пищею и одеждою, а боголюбцы пусть милостыню и все потребное им приносят, да приставить к ним здоровых строев и баб стряпчих, сколько будет пригоже; священникам добрым, целовальникам или городским людям добрым смотреть, чтоб им насильства и обиды от стряпчих не было; священники должны приходить к ним в богадельни, поучать их страху божию, чтоб жили в чистоте и покаянии, и совершать все требы. Чтоб здоровые строи с женами по богадельням не жили, а питались бы от боголюбцев, ходя по дворам; которые же могут работать, работали бы.

О выкупе пленных собор отвечал: которых окупят царские послы в ордах, в Царе-граде, в Крыму, в Казани или Астрахани, или в Кафе, или сами откупятся, тех всех пленных окупать из царской казны. А которых пленных православных христиан окупят греки, турки, армяне или другие гости и приведут в Москву, а из Москвы захотят их опять с собою повести, то этого им не позволять, за то стоять крепко и пленных окупать из царской же казны, и сколько этого окупа из царской казны разойдется, и то раскинуть на сохи по всей земле, чей кто-нибудь-всем ровно, потому что такое искупление общею милостынею называется. Но когда статьи соборного постановления были посланы в Троицкий Сергиев монастырь к бывшему митрополиту Иоасафу, бывшему ростовскому архиепископу Алексию, бывшему чудовскому архимандриту Вассиану, бывшему троицкому игумену Ионе и всем соборным старцам, то они, утвердив все статьи, о выкупе пленных написали: «Окуп брать не с сох, а с архиереев и монастырей. Крестьянам, царь государь, и так много тягости; в своих податях, государь, покажи им милость».

Затретив остальные беспорядки, указанные царем, без особенных подробностей, собор обратил внимание еще на некоторые бесчинства и суеверия: на свадьбах играют скоморохи, и, как в церкви венчаться поедут, священник с крестом едет, а перед ним скоморохи с играми бесовскими рыщут. Некоторые тяжутся не прямо и, поклепав, крест целуют или образа святых, на поле бьются и кровь проливают: и в то время волхвы и чародеи помощь им оказывают, кудесы бьют, в Аристотелевы врата и в рафли смотрят, по звездам и планетам глядят, смотрят дней и часов и, на такие чародейства надеясь, поклепца и ябедник не мирятся, крест целуют и на поле бьются и убивают. Запрещено мужчинам и женщинам, монахам и монахиням мыться в бане в одном месте: этот обычай указан во Пскове. По дальним сторонам ходят скоморохи, собравшись большими ватагами до 60, 70 и до 100 человек, по деревням у крестьян силою едят и пьют, из клетей имение грабят, а по дорогам людей разбивают. Дети боярские и люди боярские и всякие бражники зернью играют и пропиваются, ни службы не служат, не промышляют, и от них всякое зло делается: крадут и разбивают и души губят. По погостам и селам ходят лживые пророки, мужики, женщины и девицы и старые бабы, нагие и 6осые, волосы отрастив и распустя, трясутся и убиваются, и говорят, что им является св. Пятница и св. Анастасия и велят им заповедать христианам кануны завечивать; они же заповедовают христианам в среду и пятницу ручного дела не делать, женщинам не прясть, платья не мыть, каменей не разжигать. Собор запрещает заниматься злыми ересями, которые перечисляются: рафли, шестокрыл, воронограй, острономия, задей, алманах, звездочетьи, Аристотель, Аристотелевы врата и иные cocтавы и мудрости еретические и коби бесовские; вооружается против известных уже нам суеверий, которым предавался народ в Троицкую субботу, Иванов день, Великий четверток и проч.

Мы видели, какого рода насилия позволяли себе сильные над слабыми в быту помещичьем и крестьянском; челобитная царю игумена Кирилло-Белозерского монастыря и братии на старца Александра показывает, что мог позволять себе тогда дерзкий человек даже в монастыре: «Живет, государь, тот Александр не по чину монастырскому: в церковь не ходит, а строит пустыню, где и живет больше, чем в монастыре; монастырь опустошает, из казны, погребов, с сушила всякие запасы, из мельниц муку и солод, из сел всякий хлеб берет и отсылает к себе в пустыню; приехавши в монастырь, игумена и старцев соборных бранит б… детьми, а других старцев из собору выметал и к морю разослал; прочую братию служебников и клирошан колет остном и бьет плетми, без игуменского и старческого совета, и на цепь и в железа сажает. Строителем он был в Москве без малого семь лет, а отчета в монастырской казне не дал. После ефимона на погребе пьет силою с теми людьми, которых берет с собою в пустыню; братии грозит, хочет на цепь и в железа сажать на смерть, и тебе же, государю, хочет оговаривать ложью старцев и всю братию, и от тех его побой и гроз братия бегут розно. Православный царь государь! Укажи нам, как с Александром прожить; а про пустыню, про его строенье вели сыскать. Общежительство Кирилловское он разоряет, слуг и лошадей держит особенных, саадаки, сабли и ружницы возит с собою, солью торгует на себя, лодки у него ходят отдельно от монастырских». Царь Иоанн с своей стороны упрекал монахов, что они обращают слишком много внимания на знатных постриженников, в угоду им нарушают древние строгие уставы монастырские; в знаменитом послании своем в Кириллов-Белозерский монастырь он пишет: «Подобает вам усердно последовать великому чудотворцу Кириллу, предание его крепко держать, о истине крепко подвизаться, а не быть бегунами, не бросать щита: возьмите вся оружия божия и не предавайте чудотворцева предания ради сластолюбия, как Иуда предал Христа ради серебра. Есть у вас Анна и Каиафа, Шереметев и Хабаров, есть и Пилат, Варлаам Собакин, и есть Христос распинаем – чудотворцево предание презренное. Отцы святые! В малом допустите ослабу-большое зло произойдет. Так, от послабления Шереметеву и Хабарову чудотворцево предание у вас нарушено. Если нам благоволит бог у вас постричься, то монастыря уже у вас не будет, а вместо него будет царский двор! Но тогда зачем идти в чернецы, зачем говорить „отрицаюсь от мира и от всего, что в мире!“ Постригаемый дает обет: повиноваться игумену, слушаться всей братии и любить ее: по Шереметеву как назвать монахов братиею? У него и десятый холоп, что в келье живет, ест лучше братий, которые в трапезе едят. Великие светильники-Сергий и Кирилл, Варлаам, Димитрий, Пафнутий и многие преподобные в Русской земле установили уставы иноческому житию крепкие, как надобно спасаться; а бояре, пришедши к вам, свои любострастные уставы ввели: значит, не они у вас постриглись, а вы у них постриглись, не вы им учители и законоположители, а они вам. Да, Шереметева устав добр-держите его, а Кириллов устав плох-оставьте его! Сегодня один боярин такую страсть введет, завтра другой иную слабость, и так мало-помалу весь обиход монастырский испразднится и будут обычаи мирские. И по всем монастырям сперва основатели установили крепкое житие, а после них разорили его любострастные. Кирилл чудотворец на Симонове был, а после него Сергий, и закон каков был – прочтите в житии чудотворцеве; но потом один малую слабость ввел, другие ввели новые слабости и теперь что видим в Симонове? Кроме сокровенных рабов божиих остальные только по одежде монахи, а все по-мирскому делается. Вы над Воротынским церковь поставили: хорошо! Над Воротынским церковь, а над чудотворцем нет; Воротынский в церкви, а чудотворец за церковию. И на страшном спасовом судилище Воротынский, да Шереметев выше станут потому: Воротынский церковию, а Шереметев законом, потому что его закон крепче Кириллова. Вот в наших глазах у Дионисия преподобного на Глушицах и у великого чудотворца Александра на Свири бояре не постригаются, и монастыри эти процветают постническими подвигами. Вот у вас сперва Иоасафу Умному дали оловянники в келью, дали Серапиону Сицкому, дали Ионе Ручкину, а Шереметеву уже дали и поставец, и поварню. Ведь дать волю царю – дать ее и псарю, оказать послабление вельможе, оказать его и простому человеку. Вассиан Шереметев у Троицы в Сергиеве монастыре постническое житие ниспровергнул: так теперь и сын его Иона старается погубить последнее светило, равно солнцу сияющее, хочет и в Кириллове монастыре, в самой пустыне, постническое житие искоренить. Да и в миру тот же Шереметев с Висковатым первые не стали за крестами ходить, и смотря на них, и другие все перестали ходить, а прежде все православные христиане с женами и младенцами за крестами ходили и не торговали, кроме съестного, ничем, а кто станет торговать, на том брали заповеди. Прежде как мы в молодости были в Кириллове монастыре и поопоздали ужинать, то заведующий столом нашим начал спрашивать у подкеларника стерлядей и другой рыбы; подкеларник отвечал: „Об этом мне приказу не было, а о чем был приказ, то я и приготовил, теперь ночь, взять негде; государя боюся, а бога надобно больше бояться“. Такая у вас была тогда крепость, по пророческому слову: „Правдою и пред цари не стыдяхся“. А теперь у вас Шереметев, сидит в келье что царь, а Хабаров к нему приходит с другими чернецами, да едят и пьют что в миру; а Шереметев невесть со свадьбы, невесть с родин, рассылает по кельям постилы, коврижки и иные пряные составные овощи, а за монастырем у него двор, на дворе запасы годовые всякие, а вы молча смотрите на такое бесчиние! А некоторые говорят, что и вино горячее потихоньку в келью к Шереметеву приносили: но по монастырям и фряжские вина держать зазорно, не только что горячее! Так это ли путь спасения, это ли иноческое пребывание? Или вам не было чем Шереметева кормить, что у него особые годовые запасы! Милые мои! Прежде Кириллов монастырь многие страны пропитывал в голодные времена, а теперь и самих вас, в хлебное время, если б не Шереметев прокормил, то все с голоду бы померли? Пригоже ли так в Кириллове быть, как Иоасаф митрополит у Троицы с клирошанами пировал или как Мисаил Сукин в Никитском монастыре и по иным местам как вельможа какой-нибудь жил, или как Иона Мотякин и другие многие живут? То ли путь спасения, что в чернецах боярин боярства не острижет, а холоп холопства не избудет. У Троицы, при отце нашем, келарь был Нифонт, Ряполовского холоп, да с Бельским с одного блюда едал: а теперь бояре по всем монастырям испразднили это братство своим любострастием. Скажу еще страшнее: как рыболов Петр и поселянин Иоанн Богослов и все двенадцать убогих станут судить всем сильным царям, обладавшим вселенною: то Кирилла вам своего как с Шереметевым поставить? Которого выше? Шереметев постригся из боярства, а Кирилл и в приказе у государя не был! Видите ли, куда вас слабость завела? Сергий, Кирилл, Варлаам, Дмитрий и другие святые многие не гонялись за боярами, да бояре за ними гонялись и обители их распространились: потому что благочестием монастыри стоят и неоскудны бывают. У Троицы в Сергиеве монастыре благочестие иссякло, и монастырь оскудел: не пострижется никто и не даст ничего. А на Сторожах до чего дошли? Уже и затворять монастыря некому, по трапезе трава растет, а прежде и мы видели, братий до осьмидесяти бывало, клирошан по одиннадцати на клиросе стаивало. Если же кто скажет, что Шереметев без хитрости болен и ему нужно дать послабление: то пусть он есть в келье один с келейником. А сходиться к нему на что, да пировать, да овощи в келье на что? До сих пор в Кириллове иголки и нитки лишней не держали, не только что каких-нибудь других вещей. А двор за монастырем и запасы на что? Все это беззаконие, а не нужда, а если нужда, то он ешь в келье как нищий, кроме хлеба звено рыбы да чаша квасу; а что сверх того, если вы послабляете, то вы и давайте, сколько хотите, только бы ел один, а сходов и пиров не было бы, чтоб было все как прежде у вас водилось. А кому к нему прийти для беседы духовной, и он приди не в трапезное время, еды и питья чтоб в это время не было, так это будет и беседа духовная. Пришлют поминки братья, и он бы это отсылал в монастырские службы, а у себя бы в келье никаких вещей не держал; а что к нему пришлют, то бы разделял на всю братию, а не двум или трем, по дружбе и пристрастию, и вы его в келье монастырским всем покойте, только чтоб было бесстрастно. А люди бы его за монастырем не жили: приедут от братьев с грамотами, с запасом, с поминками-и они, пожив дня два, три и взявши ответную грамоту, поезжай прочь: так и ему будет покойно, и монастырю безмятежно. Теперь вы прислали грамоты, от вас нам отдыху нет о Шереметеве; я писал вам, чтоб Шереметев и Хабаров ели в трапезе с братиею: я это приказывал для монастырского чина, а Шереметев поставил себе как бы в опалу. Может быть вам потому очень жаль Шереметева, потому так сильно за него стоите, что братья его и до сих пор не перестают посылать в Крым и наводить бусурманство на христианство? А Хабаров велит мне перевести себя в другой монастырь: я не ходатай ему и его скверному житию; он мне сильно наскучил. Иноческое житие не игрушка: три дня в чернецах, а седьмой монастырь меняет! Когда был в миру, то только и знал, что образа складывать, книги в бархат переплетать с застежками и жуками серебряными, налой убирать, жить в затворничестве, келью ставил, четки в руках; а теперь с братиею вместе есть не хочет. Надобны четки не на скрижалях каменных, а на скрижалях сердец плотяных; я сам видел как по четкам скверными словами бранятся; что в тех четках? О Хабарове мне нечего писать: как себе хочет, так и дурачится. А что Шереметев говорит, что его болезнь мне ведома: то для всех леженок не разорять стать законы святые! Написал я к вам малое от многого по любви к вам и для иноческого жития. Больше писать нечего; а впредь бы вы о Шереметеве и других таких же безлепицах нам не докучали: нам ответу не давать. Сами знаете: если благочестие не потребно, а нечестие любо, то вы Шереметеву хотя золотые сосуды скуйте и чин царский устройте-то вы ведаете; установите с Шереметевым свои предания, а чудотворцево отложите, и хорошо будет; как лучше, так и делайте, сами ведайтесь как себе с ним хотите, а мне до того ни до чего дела нет; вперед о том не докучайте; говорю вам, что ничего отвечать не буду: бог же мир и пречистые богородицы милость и чудотворца Кирилла молитва да будут со всеми вами и нами! Аминь. А мы вам, господа мои и отцы, челом бьем до лица земного». В новгородских монастырях и в описываемое нами время продолжало вводиться общее житие, по настоянию владык; устроить общее житие означалось на тогдашнем языке выражением: заседать общину.

Мы видели, что у митрополита и владык были свои бояре, которым они поручали церковный суд. Об этих боярах собор 1551 года постановил: митрополиту и владыкам, без царского ведома, не отсылать от себя бояр и дворецких и на их место не ставить других, исключая тот случай, когда эти бояре и дворецкие неоднократно уличены будут во взятках, ибо тогда они лишаются своих должностей и поместий. Если у которого святителя изведутся бояре и дворецкие, то ему выбирать новых из тех же родов, а некого будет выбрать из тех же родов, и он выбирает из других родов, обославшись с царем; если же владыка не найдет нигде способного человека, то бьет челом царю, чтоб государь пожаловал, выбрал у себя; также и дьяков владыки держат с царского ведома. Что касается до содержания владычных бояр, то, как видно, они получали поместья и от царя, ибо новгородский архиепископ Леонид, давши в 1574 году поместье боярину своему Фомину, пишет в грамоте: «Дано то поместье на время, до тех пор, пока его государь пожалует, здесь в Великом Новгороде велит дать поместье».

На соборе 1551 года был поднят опять важный вопрос – о церковных недвижимых имуществах; в первый раз решились постановить некоторые пределы увеличения этих имуществ; собор определил: вперед архиепископам, епископам и монастырям вотчин без царского ведома и доклада не покупать ни у кого, а князьям и детям боярским и всяким людям вотчин без докладу не продавать; а кто купит или продаст-у купца деньги пропали, а у продавца-вотчина: взять вотчину на государя безденежно. Вотчины, данные или которые вперед будут даваться монастырям по душам в поминок, не выкупаются никем и никаким образом. Если при отдаче вотчин в монастырь датель напишет в духовной, данной или какой-нибудь крепостной грамоте, что родичи могут выкупить ее за известную сумму денег, то пусть родичи выкупают по старине, как водилось при отце и деде государевом. Которые царские поместные и черные земли задолжали у детей боярских и у крестьян и насильством поотнимали их владыки и монастыри или которые земли писцы отдали владыкам и монастырям, норовя им, если владыки и монастыри починки поставили на государевых землях, сыскать, чьи земли были исстари, за тем и утвердить их. Возвратить назад села, волости, рыбные ловли, всякие угодья и оброчные деревни, отданные после великого князя Василия боярами владыкам и монастырям; сделать то же с ругами и милостынями, приданными монастырям и церквам после великого князя Василия; также милостыни, обращенные из временных в постоянные, сделать опять временными. В Твери, Микулине, Торжке, Оболенске, на Белеозере и в Рязани, также князьям суздальским, ярославским и стародубским без государева доклада вотчин в монастыри по душе не давать; если отдадут, то брать вотчину у монастыря безденежно на государя; вотчины, отданные без государева доклада до настоящего приговора, брать на государя, но платить за них деньги по мере и отдавать их в поместья. В 1573 году по государеву приказу митрополит Антоний и весь освященный собор и все бояре приговорили: в большие монастыри, где вотчин много, вперед вотчин не давать; если вотчина будет уже и написана, то ее в поместной избе не записывать, а отдавать роду и племени служилым людям, чтоб в службе убытка не было и земля из службы не выходила бы; а монастырских вотчин вотчичам вперед не выкупать. Но кто даст вотчину монастырям малым, у которых земель мало, то эти вотчины, доложа государю, записывать. В 1580 году сделан был шаг более решительный-в соборном приговоре, состоявшемся 15 января, говорится: «Ради надлежащего варварского прещения, от турского, крымского, ногай, от литовского короля, с которым совокупились ярым образом Польша, венгры, немцы лифляндские и шведские, соединились как дикие звери, надмились гордостно и хотят истребить православие; ради того, чтоб церкви божии и священные места были без мятежа, а воинский чин ополчался крепко на брань против врагов креста Христова, мы, Антоний митрополит всея Руси с благочестивым царем и великим князем Иваном Васильевичем всея Руси, с сыном его князем Иваном Ивановичем, со всем священным собором и царским синклитом, уложили так: сколько ни есть земель и земляных угодий, до сих пор данных в митрополии, епископии и по монастырям, из них да не исходит, ни по какому суду, ни по какой тяжбе не берут их и не выкупают; что и не утверждено крепостями, и того не выкупать, и вперед с монастырями о вотчинах не тягаться. А от сего дня, 15 января на последующее время вотчинникам вотчин своих по душам не отдавать, а давать за них в монастыри деньги, и села брать наследникам, хотя бы кто и далеко был в роду. А если у кого не будет роду и дальнего, то вотчину брать на государя, а деньги за нее платить из казны; митрополиту, владыкам и монастырям земель не покупать и в закладе не держать, а кто после этого уложения купит землю или закладную станет за собою держать, то землю брать на государя; а которые теперь закладни за митрополитом, владыками и монастырями, те земли брать на государя ж, а в деньгах ведает бог да государь, как своих богомольцев пожалует. Которые вотчины княженецкие даны прежде, и в тех волен бог да государь, как своих богомольцев пожалует. Вперед княженецких вотчин не брать; а кто возьмет без государского ведома, те вотчины взять на государя безденежно; кто купил княженецкие вотчины, и те вотчины взять на государя, а в деньгах ведает бог да государь, как своих богомольцев пожалует. У которого монастыря убогого земли будет мало, или вовсе не будет, то он бьет челом государю, и государь с митрополитом и боярами соборно приговоря, устроят монастырь землею, как будет пригоже».

Касательно сборов с духовенства в пользу архиереев собор 1551 года, по жалобе новгородских священников, отменил праздничный сбор с священника по алтыну, с дьякона по три деньги; относительно подвод новгородскому владыке с монастырей и городских священников положено не брать больше прежнего. Как видно также духовенство помогало епископам при построении и поправке их домов; так, псковский летописец под 1535 г. говорит: начали делать двор владычный во Пскове, а священники не пособили ни в чем, монастыри же все мшили горницы и повалушу склали. Псковское духовенство давало новгородскому владыке корм, когда он приезжал во Псков; по этому случаю под 1544 г. летописец рассказывает следующее: владыка Феодосий приехал во Псков, и отделились от городских попов от всех семи соборов сельские попы и пригородские, потому что городские попы взяли с них корму больше, чем с себя, и было у них смятение большое; владыка дал им особого старосту. В Стоглаве, т. е. в постановлениях собора 1551 г., читаем: в Москве, на митрополичьем дворе, вечная тиунская пошлина ведется, называемая крестец: из всех городов архимандриты, игумены, протопопы, монахи, священники, дьяконы приезжают по своим делам и, живучи в Москве, сходятся на крестец в торгу на Ильинской улице и нанимаются у московских священников по многим церквам обедни служить, к митрополичью тиуну являются и знамя у него берут на месяц, на два и больше и пошлину ему дают, на месяц-по 10 денег, другие-по два алтына; а которые, не доложа тиуну, станут служить, на тех он берет промыты по 2 рубля, а того не обыскивает, есть ли у них ставленные и отпускные грамоты. Собор определил досматривать наперед этих грамот. Как при заселении дикой земли правительство давало льготы насельникам, освобождало их от податей, так при построении новой церкви архиерей освобождал ее причт от своих податей: в 1547 г. пермский и вологодский епископ Киприан дал следующую грамоту кирилловскому игумену и братии: «Поставили они церковь новую в моей епископии вологодской: и кто у них у этой церкви станет служить, игумен, поп или дьякон, не надобно им платить мою дань рождественскую, ни данские пошлины, ни десятинничьи пошлины, ни недельщичьи, ни конюховое, ни поварское, ни людское, ни явленных куниц с грамотою; к старосте поповскому с тяглыми попами они не тянут ни во что, и не судят их мои десятинники ни в чем, приставов своих за ними не посылают, и не въезжают к ним наши недельщики ни за чем; а кто будет чего-нибудь искать на них, то сужу я их сам; а ведают меня владыку Киприана игумен Афанасий с братиею сами собою». Из последних слов видно, что Кириллов монастырь обязался давать владыке известное вознаграждение за потерю доходов с новоустроенной церкви. Такую же грамоту дал ростовский владыка Алексей Троицкому Сергиеву монастырю относительно церкви в селе Берлюкове, причем, как видно, церковь не была вновь построена. Вообще монастырям было выгодно освобождать духовенство в принадлежащих им селах от архиерейских пошлинников: для этого они обязывались сами доставлять владыке следующие ему доходы; так, в 1542 году ростовский владыка Досифей дал грамоту тому же кирилловскому игумену Афанасию: попы в монастырских кирилловских селах венчают в своих приходах крестьян без знамен нашего знаменщика, а знамена берут в Кириллове монастыре у казначея и подать платят казначею, а казначей, собравши эти знаменные деньги, платит нашему знаменщику белозерскому. Песношский монастырь в 1542 г. освободил также духовенство своих сел дмитровской десятины от суда митрополичьих десятников и ведомства поповских старост; митрополит в своей грамоте обещал судить священников этих сел сам, с условием, чтоб они платили известный годовой оброк ему, его десятиннику и заезжику; этот оброк священники привозили сами в Москву, в митрополичью казну, а десятинники и заезжики к ним не ездили и не посылали ни за чем, подвод и проводников не брали. Встречаем грамоты владык относительно поборов с самих монастырей; такую грамоту дал новгородский архиепископ Леонид старорусскому Козмодемьянскому монастырю в 1574 году. «Давать им в дом св. Софии и мне, за мой подъезд, и за благословенную куницу, и за все десятинничьи пошлины, по новому окладу, всякий год, по рублю московскому; но если случится мне по государеву приказу ехать в Москву, в тот год монастырь дает мне подъезд и десятину сполна по книгам». Под 1571 годом летописец рассказывает о ссоре новгородского владыки Леонида с священниками за милостынные деньги: «Владыка Леонид после выхода всем священникам, старостам, десятским и пятидесятским новгородским велел ризы с себя снимать и говорил им: „Собаки, воры, изменники, да и все новгородцы с вами! Вы меня оболгали великому князю, подаете челобитные в милостынных деньгах, а вам достанется по шести московок, да дьяконам по четыре московки; не буди на вас моего благословения ни в сей век, ни в будущий!“

Относительно содержания монастырей по-прежнему встречаем царские ружные грамоты, вкладные грамоты частных людей и царские, которыми до последнего соборного приговора давались в монастыри земельные участки на помин души. Сам царь в 1575 году дал в любимый свой монастырь Кирилло-Белозерский по душе боярина князя Ивана Дмитриевича Бельского две вотчины последнего в Ростовском и Московском уездах. Еще отец Иоаннов дал в этот же монастырь 1000 рублей на покупку села, сам Иоанн дал 300 рублей на помин своим дочерям Анне и Марье, умершим в младенчестве; так как на соборе 1551 года было положено, что монастыри не могут без доклада покупать вотчин, то кирилловский игумен с братиею в 1556 году били челом о позволении купить вотчину на означенные денежные вклады; царь позволил им купить землю, но не дороже, как на 2000 рублей, и вне пределов новгородских, псковских, рязанских, тверских и смоленских, также не у князей вотчинных, которым запрещено было продавать свои земли без царского ведома; если окажется, что монастырь заплатил за вотчину дороже 2000 рублей, то земли отбираются на царя и монастырь лишается своих денег; если монастырь купит пустые земли или пустоши и пустое распашет, рассечет (очистит от леса) и людьми наполнит, а старые вотчичи захотят выкупить эти земли, то могут выкупить, заплативши монастырю за хоромы и за пашню. Из этой же грамоты узнаем, что Кириллов монастырь при отце Иоанна и в начале царствования Иоанна имел право торговать 10000 пудов соли, что приносило ему 600 рублей годового дохода, но потом Иоанн отнял у него это право.

От описываемого времени дошло до нас несколько уставных грамот, которые давали монастыри своим крестьянам; так, от 1548 года дошла до нас уставная грамота соловецкого игумена, св. Филиппа, крестьянам Виремской волости и другим монастырским крестьянам; грамота начинается так: „Божиею милостию господа нашего Иисуса Христа и боголепного его преображения, и пречистые его матери честного и славного ее успения, и св. чудотворца Николы и св. чудотворцев Зосимы и Савватия, я игумен Филипп Колычев, посоветовавшись с священниками, келарем, казначеем, старцами соборными и со всею братиею, благословил и пожаловал крестьян своих: дали мы им свою грамоту уставную, как у них быть старцу прикащику, старцу келарю и слуге нашему доводчику, и свои поминки с году на год брать“. Относительно взимания этих поминков крестьяне разделяются на три разряда: живущие на тяглых дворах, бобыли, живущие особыми дворцами, и козаки; первые платили с земли, с лука, сколько за кем было угодья по расчету. Приедет какой козак незнаемый или и прежде живал и захочет в монастырских волостях жить и промышлять; то у которого человека станет жить, и тому человеку идти с ним к прикащику и доводчику, объявить его и заплатить за явку обоим; захочет козак вон выйти из монастырских волостей, то прежний хозяин опять идет с ним к прикащику и доводчику, объявляет его, причем не платится ничего; а который козак сойдет, не объявясь, и тот человек, у кого он жил, об его уходе не объявит же, то прикащику взять на нем пошлину монастырскую и свою; если же козак пойдет прочь, а прикащика и доводчика в это время в волости не будет, то хозяин должен явить козака соседям своим; если же козак сбежит безвестно, то прикащик опрашивает хозяина по крестному целованию, ему верит и не берет с него ничего». Прикащик отправлял должность судьи и брал судные пошлины; доводчик получал езд, если должен был ехать на правду (следствие); при тяжбах монастырских крестьян с чужими крестьянами доводчик отправлялся к суду, где должен был накрепко беречь монастырских крестьян, поминков и езду с них не брать, но тот крестьянин, у кого дело, должен везти его и кормить. При выдаче замуж монастырской крестьянки в чужую волость тот, кто выдает, платит прикащику за куницу два алтына; если же брак заключен между крестьянами монастырских волостей, то прикащик берет алтын с князя и княгини (с молодых), а приведут невесту из чужой волости в монастырскую, то взять с молодых четыре деньги московских. Поедут по волостям торговые люди с вином, то прикащик должен запретить принимать их на подворье; ни сам он, ни крестьяне, ни козаки не должны покупать у них вина, не должны и своего курить; если же крестьянин или козак купит вина, то платит пеню на монастырь прикащику и доводчику. Если крестьяне или козаки станут между собою или с прохожими козаками играть зернью, то прикащик берет на них пеню на монастырь, себе и доводчику и выбивает их вон из волости; а станет какой-нибудь козак играть зернью, то прикащик выбивает его вон, а у кого он жил на подворье, на том доправляет пеню. Если прикащик или доводчик обидит крестьянина или козака, то быть ему от игумена в пользе и смирении, и доправить на нем вдвое в пользу обиженного. В 1561 году крестьяне монастырского соловецкого села Пузырева в Бежецком Верху били челом тому же игумену, что прикащики монастырские берут оброк и пошлины и дела делать велят не по жалованным грамотам и не по окладу; что прикащик, когда дает хлеба взаймы, берет на сопь на две третью и поминки, и если хлеб дорог, то дает хлеб в деньги по торговой цене, а не в заем. Вследствие этой жалобы св. Филипп дал им уставную грамоту, в которой определен оброк: «С выти по 4 четверти ржи и столько же овса, на госпожин день по сыру сухому, на Покров по 50 яиц, по хлебу и по калачу; на прикащика, на слугу и на доводчика крестьяне должны молоть рожь на хлебы и солод на квас, привозить на монастырский двор по три воза дров с выти, возить повоз в разные города по лошади с выти; доводчику с выти по гривне московской, да въезжего по три деньги с дома. Судит прикащик, а с ним на суде быть священнику да крестьянам пяти или шести добрым и средним, и на виноватом брать пошлину. Определено, что платить прикащику и доводчику с браков, с продажи лошади, коровы, хоромины. Крестьяне обязаны были также чинить монастырский двор и гумно, перестраивать хоромы; прикащика должны были слушаться во всем и на монастырское дело ходить на солнечном всходе, как десятский весть подаст, а кто не придет, платит заповедь прикащику две деньги и доводчику с десятским две деньги; если прикащик позовет крестьян на монастырское дело в честь сверх урока, то пришедших кормить монастырским хлебом. У которых крестьян на полях рощицы, то им их беречь, на дрова и на жерди не сечь, а кому понадобится столп, подпор или переклад, то сечь деревья, доложа прикащика, а кто будет сечь без доклада, тот платит заповедь на монастырь. Хлеб давать взаймы крестьянам, рожь и овес, без наспу и не в цену, а брать у них пылового и на умер в год с четверти: со ржи – по четыре деньги московской, с овса – по две деньги, также поступать и в неурожайные годы. Крестьянам вольно дворами и землями меняться и продавать их, доложа прикащика; а кто свой жребий продаст или променяет, прикащику брать явки с обеих половин полполтины на монастырь; кто продаст свой жребий, а сам пойдет за волость, на том брать похоромное сполна, а с купца брать порядное, смотря по земле и по угодью; кому не поживется и захочет пойти из волости вон, а купца на его жребий не будет, на том брать похоромное сполна, а его выпускать по сроку».

В 1564 году старосты и целовальники, и все волощане монастырской Соловецкой волости Сумы, и крестьяне деревенские, и все козаки волостные и деревенские били челом св. Филиппу, что у них в Суме между собою смущение живет великое относительно разрубов (раскладки податей) и всяких тягол. Игумен, посоветовавшись с братнею, написал им такой указ: «Как случится у вас разруб в волости, то вы бы выбрали из больших из лучших людей два человека, из средних два, из меньших два, из козаков два, и те бы восемь человек сидели у вас в окладе и складывали земских людей и козаков в божию правду, кого чем пригоже, кто чего достоин, другу б не дружили, недругу не мстили, и посулов бы эти выборные люди окладчики не брали; а кто из них возьмет посул или не захочет быть окладчиком, того давать на крепкие поруки и назначать им срок становиться на суд перед ними в монастыре. Кого земских людей и козаков окладчики обложат, и те бы люди платили безо всякого перевода, а кто заупрямится, не станет платить, и вы бы у тиуна просили доводчика и велели на тех ослушниках доправлять бессрочно. Придется по царской грамоте платить примет, обежные деньги, и вы бы, земские люди, платили по обжам, а не по животам и не по головам, а козаки бы этого не платили; а придет служба ратчина, и вы бы платили по обжам и животам, по промыслам и головам, земские люди и козаки все без отмены, по рассуждению, кто чего стоит. В приметных же отписях пишутся разные деньги: наместничьи, дьяческие, старост городовых, целовальнические, пленным на окуп, пищальные, посошные, в городовое дело, в мостовщину, хлебные: то вы бы земские люди и козаки все эти разные деньги платили по рассуждению, по животам, промыслам и головам в тот год, когда службы ратчины нет; если же случится служба ратчина, то все эти разные деньги платят земские люди по обжам, животам, промыслам и головам, а козаки в этот год этих денег не платят, платят одну ратчину. Если таможные деньги возьмут на землю, то земские люди и козаки платят их по торгам и головам, а не по животам: кто больше торгует, тот больше и дает. Выгоозерского волостеля корм платится с обеж; а прогонные деньги, подводы разрубали бы земские люди по обжам и цренам (по соловарению). У которых козаков дворы свои, лошадей и коров держат, на тех бы вы клали выть не целую, по рассуждению, кто чего стоит. У которых земских людей есть дети или племянники взрослые, которые могут зверя бить, птицу и рыбу ловить, ягоды и грибы брать, то вы бы на них клали против козаков по рассуждению, кто чего достоин. По грехам случится головщина, то вы бы разрубали по головам, земские люди и козаки, по рассуждению. О цренах мы уложили во всех наших деревнях цреном варить зимою и летом 160 ночей, дров на црену сечь на год 600 сажен, запасать дров только на один год, не больше, а кто станет прибылые ночи варить или лишние дрова сечь, или запасать более чем на год, с таких брать пеню на монастырь». Далее в грамоте следуют определения, что крестьяне должны платить тиуну, доводчику, старосте, биричу. Старосте и биричу все, и земские люди и козаки, должны платить поголовно по московке, исключая тех, кому меньше 15 лет. В селе Соболеве, принадлежавшем Троицкому Сергиеву монастырю, крестьяне платили монастырю с выти по три рубля в год, да прикащику давали со всей волости по 20 четвертей ржи, столько же овса, четыре раза в год-на Велик день, на Петров день, осенью и на Рождество Христово по алтыну с выти, потом с целой волости по рублю денег ежегодно и обязаны были накашивать ему 60 копен сена. Стоглав определил: архимандритам, игуменам и строителям в объезд не ездить и чернецов в посельские не посылать, посылать в посельские слуг добрых: а для дел монастырских земских, для дозирания хлебного или для управы крестьянской посылать старцев добрых на время; а не смогут старцы управить, то архимандритам, игуменам и строителям не возбраняется один или два раза в год ездить самим для надзора, но в объезд по селам нигде не ездить, на пиры не ходить и даров не принимать. Стоглав запретил также святителям и монастырям деньги давать в росты и хлеб в наспы своим крестьянам и чужим людям.

Для оберегания монастырей и крестьян от насилий давались им от государя приставы: так, в 1540 году игумен Успенской Зосиминой пустыни жаловался, что прежний пристав ему с братиею не люб, дел монастырских не бережет, старцев, слуг и крестьян монастырских продает. Государь игумена с братиею пожаловал, дал им пристава данного, который им люб. Должность пристава состояла в следующем: если игумен, братия, люди и крестьяне монастырские будут искать чего-нибудь на ком-нибудь или если кто-нибудь будет искать на игумене, братии, людях и крестьянах монастырских, то пристав данный этих людей, истцов и ответчиков, дает на поруки и назначает срок ставиться на суд, а недельщики за игуменом, братиею, их людьми и крестьянами не ездят. Данный пристав должен был также наблюдать, чтоб никто не смел рубить лес монастырский, виновных должен брать, давать на поруку и ставить на суд. Из других грамот видно, что эти данные приставы назначались из подьячих и из царских певчих дьяков.

Мы уже видели прежде жалобы митрополита Киприана на искажение книг священных и богослужебных переписчиками вследствие отсутствия просвещения; жалоба эта была произнесена вновь царем Иоанном на соборе 1551 года: но как было помочь злу без отстранения главной его причины-отсутствия просвещения, когда и от священников требовалась только одна грамотность. Кроме искажений ненамеренных, происходивших от неразобрания слов подлинника, от описок, были еще искажения намеренные, происходившие от ложных толкований слов и целых речений. Интерес религиозный был силен: человек, грамотный и чувствовавший потребность в умственной пище, должен был обращаться исключительно к предметам религиозным, к книгам церковным, останавливался на некоторых местах, начинал объяснять себе их; но как он мог их объяснять при отсутствии просвещения, у кого мог найти руководство, исправление в случае ошибочности своих мнений? У священника вроде тех, о которых писал новгородский владыка Геннадий? Легко было появляться учителям, толковникам-самозванцам, ибо кто мог поверить законность их звания? Стоило только быть грамотеем, начетчиком, говоруном, чтоб приобрести авторитет непререкаемый среди толпы людей безграмотных и малочитавших. Часто говорит он нелепо, темно: но говорит он о вещах высоких, внушающих всеобщее благоговение, беспрестанно приводит слова св. писания, отцов церкви; чем непонятнее, темнее говорил он, тем больше возбуждалось к нему уважение: это называлось говорить высоко. Иногда такой мудрец не ограничивался одними устными беседами, писал книжку, и книжка удостаивалась такого же почетного приема, особенно если сам автор или переписчик надписывал на ней имя знаменитого отца церкви.

Естественно, что при отсутствии просвещения младенчествующая мысль старинных наших грамотеев обращалась не к духу, а к плоти, ко внешнему, более доступному, входившему в ежедневный обиход человеческой жизни. Просвещенный греко-римский мир при проявлении и утверждении христианства обращал внимание на главные существенные предметы нового учения, следствием чего было постепенное решение вопросов, постепенное утверждение догмата на вселенских соборах; но какие вопросы занимали древних русских людей и сильно иногда возмущали покой церкви? Вопрос о том, какую пищу употреблять в известные праздники, если они случатся в постные дни, вопрос, как мы видели, возобновлявшийся с одинакою силою и на юге, и на севере; потом мы видели, как при Иоанне III сильно занимал правительство церковное и гражданское вопрос о том, как ходить во время освещения церквей-по солнцу или против солнца? Неправильному решению этого вопроса приписывались общественные бедствия. Еще в первой четверти XV века в Псковской области возник вопрос о том, двоить или троить аллилуиа в припеве: «Аллилуиа, аллилуиа, аллилуиа, слава тебе, боже!» В конце века известный нам новгородский владыка Геннадий спрашивал знаменитого в то время грамотея, толмача Димитрия Грека, как правильнее решить этот вопрос? Димитрий отвечал ему из Рима, что он смотрел в книгах и ничего в них не нашел об этом деле: «Но помнится мне, – продолжал Димитрий, – что и у нас спор бывал об этом между великими людьми, и они решили, что и то и другое можно допустить: троякое аллилуиа с четвертым: слава тебе боже! означает единосущие триипостасного божества; а сугубое аллилуиа означает в двух естествах единое лицо Христа бога». Великие люди судили так, успокоился на этом и Геннадий; но не хотели успокоиться другие, и в 1547 году явилось житие преподобного Евфросина, псковского чудотворца, составленное клириком Василием (Варлаамом), спустя около семидесяти лет по смерти святого: в этом житии провозглашено, что только сугубая аллилуиа есть правильная. Кто-то придумал, что надобно класть крестное знамение двумя перстами, подобно тому как благословляют священники, и мнение это изложено в сочинении, приписанном блаженному Феодориту, писателю V века; как мало было у пастырей русской церкви возможности поверять подобные мнения и сочинения, видно из того, что ложно феодоритовское мнение о двуперстном сложении попадается в проповедях митрополита Даниила; в Кормчей митрополита Макария находим выписки из книги Еноха Праведного. Игумены монастырей в своих грамотах писали так: «Божиею милостию господа нашего Иисуса Христа и боголепного его преображения и пречистые его матере честного и славного ее успения». Мнения о двуперстном сложении и о сугубой аллилуиа вместе с запрещением брить бороды и стричь усы замешались между постановлениями собора 1551 года и распространились вместе с ними.

Таким образом, в описываемое время накоплялись и освещались мнения, которые вспоследствии явились основными мнениями раскольников. Но подле этих мнений встречаем мнения о предметах религиозных более важных, мнения, имеющие связь с старым учением жидовствующих, подновленным приверженцами учения новых западных реформаторов.

После большого московского пожара, когда погорели кремлевские церкви, государь послал за иконами в Великий Новгород, Смоленск, Дмитров, Звенигород. Из этих городов и из других свозили в Москву иконы и ставили их в Благовещенском соборе, где иконописцы, приехавшие из Новгорода, Пскова и других городов, списывали с них новые образа. Знаменитый Сильвестр, доложив государю, велел написать следующие иконы: троицу живоначальную в деяниях, верую во единого бога отца, хвалите господа с небес, Софию премудрость божию, достойно есть, почти бог в день седьмый от всех дел своих, единородный сын слово божие, приидите людие трисоставному божеству поклонимся, во гробе плотски и другие. Известный дьяк Иван Висковатый, увидевший эти новые иконы, соблазнился и начал громко говорить при народе, что так писать иконы не годится, не следует изображать невидимое божество и бесплотных; «Верую во единого бога отца вседержителя, творца небу и земли, видимым же всем и невидимым»-надобно писать словами, а потом изображать по плотскому смотрению: «И в господа нашего Иисуса Христа», до конца. Висковатый написал и к митрополиту, что Сильвестр из Благовещенского собора образа старинные вынес, а новые, своего мудрования, поставил. Сильвестр оправдывался пред митрополитом, что если на святом Вселенском соборе «Достойно есть» и «Верую во единого бога» проповедано, то и на иконах пишут иконописцы, что иконники писали все со старых образцов своих, от древнего предания, идущего от времен св. Владимира, а он, Сильвестр, ни одной черты тут не приложил из своего разума. Сильвестр требовал, чтоб дело было обсуждено на соборе; в начале 1554 года собор был созван, и дело решено в пользу Сильвестра: на Висковатого наложена епитимья за то, что о святых иконах сомнение имел и вопил, возмущал народ, православных христиан; за то, что нарушил правило шестого Вселенского собора, запрещающее простым людям принимать на себя учительский сан. Митрополит, между прочим, говорил Висковатому: «Ты стал на еретиков, а теперь говоришь и мудрствуешь негораздо о святых иконах: не попадись и сам в еретики; знал бы ты свои дела, которые на тебе положены-не разроняй списков».

Но собор был созван не по одному этому делу. Пиша к митрополиту жалобу на Сильвестра относительно икон, Висковатый писал: «Башкин с Артемьем и Семеном в совете, а поп Семен Башкину отец духовный и дела их хвалит». Хотя здесь не было упомянуто имени Сильвестра, однако последний счел за нужное отклонить от себя всякое подозрение и писал к митрополиту: «Священник Семен (Благовещенского собора) сказывал мне про Матюшу (Башкина) в Петров пост на заутрени: пришел ко мне сын духовный необыкновенный и великими клятвами умолил меня принять его к себе на дух в Великий пост, многие вопросы предлагает мне недоуменные, от меня поучения требует, а иногда сам меня поучает. Я, – продолжает Сильвестр, – пришел от этого в большое недоумение и отвечал: Семен! каков-то этот сын духовный у тебя будет, а слава про него носится недобрая? И как государь из Кириллова приехал, я с Семеном все это рассказал ему про Башкина, при Андрее протопопе (духовнике царском) и Алексее Адашеве. Да Семен же сказывал, что Матюша просит истолковать ему многие вещи в Апостоле и сам их толкует, только не по сущности, развратно. Семен сказал ему: я и сам того не ведал, чего ты спрашиваешь, а он отвечал ему: спроси у Сильвестра, он тебе скажет. Мы и об этом сказали государю, который велел Семену сказать Матюше, чтоб тот отметил в Апостоле все свои речи; Матюша весь Апостол воском изметил, и Семен принес книгу в церковь, где государь его видел и все речь и мудрование Матюшино слышали. Но тогда государь поехал в Коломну и дело позаляглось. Захочешь об этом деле спросить у Семена, и он что вспомнит, все тебе скажет; а я с Матюшею никогда не ссылался и совета мне с ним никакого не бывало».

Священник Семен писал митрополиту: «Матвей Башкин в Великий пост у меня на исповеди был и говорил на исповеди: я христианин, верую во отца и сына и святого духа и поклоняюся образу господа бога и спаса нашего Иисуса Христа и пречистой богородицы, и великим чудотворцам, и всем святым, на иконе написанным. Говорил: великое ваше дело! Написано: „Ничтож сия любви болши, еже положите душу свою за други своя“, и вы за нас души свои полагаете и бдите о душах наших, яко слово воздати вам в день судный. После того приезжал ко мне и говорил: бога ради, пользуй меня душевно: надобно что написано в беседах евангельских читать, да на слово не надеяться, а дело делать; все начало от вас: прежде вы, священники, должны начало показать, да и нас научить. Потом прислал за мною человека, и когда я к нему приехал, стал мне говорить: в Апостоле написано: „Весь закон в словеси скончавается: возлюбиши искреннего своего яко сам себе; аще себе угрызаете и снедаете, блюдите, да не друг от друга снедени будете“. А мы христовых рабов у себя держим; Христос всех братьею называет, а у нас на иных кабалы, на иных беглые, на иных нарядные, на иных полные грамоты; я благодарю бога: у меня что было кабал полных, все изодрал и держу людей своих добровольно: хорошо ему-и он живет, а нехорошо-идет куда хочет; вам, отцам, пригоже посещать нас часто, научать, как нам самим жить и людей держать, не томить; я видел это в правилах и мне показалось это хорошо».

Собор, исследовавши дело, нашел, что Матвей Башкин и его единомышленники виновны в следующем: 1) не признают Иисуса Христа равным богу отцу, а некоторые и других поучают на это нечестие; 2) тело и кровь Христову считают простым хлебам и вином; 3) святую, соборную апостольскую церковь отрицают, говоря, что собрание верных только церковь, а эти созданные ничто; 4) изображение Христа, богоматери и всех святых называют идолами; 5) покаяние ни во что полагают, говоря: как перестанет грешить, так и нет ему греха, хотя и у священника не покается; 6) отеческие предания и жития святых баснословием называют; на семь вселенских соборов гордость возлагают, говоря: все это они для себя писали, чтоб им всем владеть, и царским и святительским; одним словом, все священное писание баснословием называют, Апостол же и Евангелие неправильно излагают. Башкин оговорил в единомыслии с собою Артемия, бывшего троицкого игумена; поставленный с Башкиным с очей на очи, Артемий не признал себя виновным ни в чем, что тот взводил на него. Но, кроме Башкина, Артемия обвинял также бывший ферапонтский игумен Нектарий; однажды Артемий сказал ему: «В книге Иосифа Вилоцкого написано не гораздо, что послал бог в Содом двух ангелов, то есть сына и св. духа»; по словам Нектария, Артемий еретиков новгородских не проклинал; латынь хвалил, поста не хранил, во всю четыредесятницу рыбу ел и на Воздвиженьев день у царя за столом рыбу же ел. Артемий признался, что когда случалось ему из пустыни приходить к христолюбцам, то он рыбу едал и у царя на Воздвиженьев день рыбу ел. Нектарий на очной ставке обвинял также Артемия, что тот из псковского Печерского монастыря ездил в Новый Городок немецкий (Нейгауз) и там веру немецкую восхвалил. На это Артемий отвечал, что точно ездил в Новый Городок и говорил с немецким князем: есть ли у них такой человек, с которым бы можно было ему поговорить книгами? И такого ему человека книжного не указали. Явился еще обвинитель: троицкий келарь Адриан Ангелов объявил, что Артемий в Корнилиеве монастыре, в келье у игумена выразился так о поминовании умерших: «Панихидами и обеднями им не поможешь, от этого они муки не избудут». Артемий признался, что говорил это о людях, растленных житием и грабителях. Троицкий старец Курачов писал, что слышал от Артемия неприличные речи об Иисусове каноне и акафисте богородичном. Об этом сам Артемий сказал на соборе: «Говорят в каноне: Иисусе сладкий! А как услышат слово Иисусово о заповедях его, как велел быть-и горько становится, что надобно их исполнять. В акафисте повторяют: радуйся да радуйся, чистая! А сами о чистоте не радят и в празднословии пребывают: так что говорят только по привычке, а не в правду». Кирилловский игумен Симеон писал царю: когда он объявил Артемию, что Башкин уличен в ереси, то Артемий отвечал: «Не знаю, что за ересь такая! Сожгли Курицына, да Рукавого и теперь не знают за что их сожгли». Артемий сказал на это на соборе: «Не упомню, так ли я про новгородских еретиков говорил; я новгородских еретиков не помню и сам не знаю за что их сожгли; если я говорил, что не знаю за что их сожгли и кто их судил, то я говорил это про себя, не сказал я: они того не знают». Митрополит, обратившись на соборе к Артемию, говорил ему: «Матвей Башкин ереси проповедовал, сына единородного от отца разделил, называл сына не равным отцу, говорил: сделаю грубость сыну и в страшное пришествие отец может избавить меня от муки, а сделаю грубость отцу, то сын не избавит; молился Матвей одному богу отцу, а сына и св. духа оставил: теперь Матвей во всем этом кается, дела все свои на соборе обнажил». Артемий отвечал митрополиту: «Это Матвей по ребячески поступал и сам не знает, что делал своим самосмышлением: в писании этого не обретается и в ересях не написано». Митрополит говорил: «Прежние еретики не каялися и святители их проклинали, а цари их осуждали и заточали и казням предавали». Артемий отвечал: «За мною посылали еретиков судить, и мне так еретиков не судить, что казни их предать, да теперь еретиков нет и никто не спорит». Митрополит говорит ему: «Написал Матвей молитву к единому началу, бога отца одного написал, а сына и св. духа оставил». Артемий отвечал: «Что ему досталось еще врать, ведь есть молитва готовая Манасиина к вседержителю». Митрополит сказал на это: «То было до Христова пришествия, а кто теперь так напишет к единому началу, тот еретик». Артемий отвечал: «Манасиина молитва в большом ефимоне написана и говорят ее». Когда митрополит сказал Артемию: «Если ты в чем виноват, кайся», – то он отвечал: «Я так не мудрствую, как на меня сказывали; то на меня все лгали: я верую в отца, сына и св. духа, в троицу единосущную». Бывший ферапонтовский игумен Нектарий обвинял Артемия во многих богохульных речах на христианский закон и божественное писание, причем слался на свидетелей: на троих пустынников Ниловой пустыни и на одного соловецкого старца; но на соборе эти свидетели объявили, что от Артемия хулы на христианский закон и божественное писание не слыхали. Вследствие этого, что свидетели не подтвердили Нектариева обвинения, царь освободил Артемия от казни; но так как собор нашел, что Артемий не оправдался в других обвинениях, то его присудили на заточение в Соловецкий монастырь: там он заключен был в молчательной келье, чтоб душевредный и богохульный недуг не мог распространиться от него ни на кого; он не мог ни говорить ни с кем, ни писать ни к кому, ни получать ни от кого писем или других каких-нибудь вещей; он должен был сидеть в молчании и каяться: приставлен был к нему отец духовный, который должен был извещать игумена, истинно ли покаяние его; сам игумен должен был поучать его и в случае исправления позволить ему причаститься в смертельной болезни; книги ему иметь только такие, какие позволит собор. По некоторым известиям, один из отцов собора, епископ рязанский Кассиан, позволил себе отзываться дурно о книге Иосифа Волоцкого; он был поражен параличом, лишился употребления руки и ноги, оставил епископию, удалился в монастырь, но и тут не покаялся, не хотел называть Христа вседержителем.

Из отзывов Артемия о книге Иосифа Волоцкого и о новгородских еретиках видно, что он вместе с другими современными ему грамотными людьми, как, например, с знаменитым князем Андреем Курбским, не разделял убеждений Иосифа относительно еретиков и справедливости мер, против них принятых. Мы видели, как заволжские старцы ратовали против мер Иосифа Волоцкого; Башкин, по свидетельству летописи, также говорил, что заволжские старцы злобы его не хулили, а утверждали его в ней. В связи с самым известным из заволжских старцев Вассианом Косым был Максим Грек, который находился еще в живых, когда поднялось дело об ереси Башкина; вместе с другими он был приглашен на собор; но царю донесли, что Максим оскорбился этим приглашением, думает, что его зовут на собор из подозрения в единомыслии с Башкиным, хотят из его мнений и приговоров о ереси вывести заключение-враг он или скрытый доброжелатель еретиков. Чтоб успокоить Максима, царь писал ему: «Послал я за тобою, да будешь и ты поборник православию, наравне с древними богоносными отцами, да явишься и ты благочестию ревнитель, да примут и тебя те же небесные обители, какие приняли прежних подвижников за благочестие. Слышали мы, что ты оскорбляешься, думаешь, что мы тебя соединяем с Матвеем (Башкиным) и потому за тобою послали: никогда мы не сочетаем верного с неверными; отложи сомнение и данный тебе от бога талант умножи, пришли ко мне писание на нынешнее злодейство». Из этого письма видно, что царь освобождал Максима от присутствия на соборе, прося у него только обличительного на ересь послания.

Башкин и единомышленники его были заточены по монастырям. Из последователей его-белозерский монах Федосий Косой и какой-то Игнатий были схвачены в 1555 году и заключены в монастырь в Москве, но бежали в Литву, женились там и продолжали проповедовать на свободе свое учение; это учение состояло в том, что божество не троично, что Христос простой человек, что все внешнее устройство церковное не нужно. Артемию, несмотря на строгий надзор, также удалось бежать из Соловок в Литву. Есть еще известие о соборе по поводу ереси Давыда, архиепископа ростовского в 1582 году; этот Давыд выставлен соумышленником Антония Поссевина, который сам приводится на собор, излагает странное учение, совершенно сходное с учением Давыда, и опровергается царем Иоанном. Но известие о Поссевине явно выдумано: царь не мог говорить с ним так, как представлен говорящим на соборе; притом, если б было что-нибудь подобное, то известие о нем сохранилось бы в статейном списке; это сочинение вроде переписки царя Иоанна с турецким султаном, попадающейся в некоторых сборниках.

С православным Востоком по-прежнему происходили постоянные сношения. В 1543 году дата была грамота старцам Афонского Пантелеймонова монастыря, по которой они везде в областях Московского государства пропускались свободно, не платя никаких пошлин, получая корм и подводы. В 1547 году митрополит Макарий писал окружное послание о вспомоществовании старцам Пантелеймонова монастыря, пришедшим в Москву за милостынею. Также бил челом царю Паисий, игумен Афонского болгарского монастыря Хиландаря, что им от даней султановых истомы великие и от греков обиды большие: государь бы их пожаловал, послал об них свою грамоту к султану, чтоб тот от даней их пооблегчил и от греков оборонил. Царь исполнил просьбу, послал грамоту к султану. В 1545 году александрийский патриарх Иоаким писал Иоанну, ходатайствуя об освобождении Максима Грека, неправедно заточенного: «Так православные христиане, – пишет Иоаким, – не поступают с бедными людьми, особенно с иноками, и несправедливо держать человека силою и оскорблять; нехорошо верить всякому слову, всякому писанию без испытания. Я никогда не писал к тебе, ничего не просил: так не оскорби меня теперь, не заставь писать вторично, ибо я не перестану писать к тебе, пока просьба моя не будет исполнена».

В 1556 году приезжал в Москву Иоасаф, митрополит евгрипский, с грамотою патриарха византийского: отпустивши его в следующем году, царь отправил с ним грамоту к патриарху Иоасафу, в которой просил о соборном благословении на свое царское венчание. При этом послано было патриарху соболей на 2000 золотых. Просимая грамота была прислана в 1562 году: в ней собор восточных святителей признает Иоанна достойным царского имени, потому что он ведет свое происхождение, от царицы Анны, сестры самодержца Василия Багрянородного, и потому что царь Константин Мономах послал с ефесским митрополитом царскую утварь великому князю Владимиру, который и был венчан на царство.

По смерти царицы Анастасии, брата царского, князя Юрия Васильевича, царевича Иоанна посылались патриархам, на Синайскую, на Афонскую горы, нищим цареградским богатые милостыни. К константинопольскому патриарху посылались из Москвы молодые люди учиться греческому языку: к патриарху Дионисию в 1551 году отправлен был паробок Обрюта Михайлов Греков; царь писал патриарху: ты бы велел его у себя учить грамоте греческой и языку; а если тебе у себя его научить нельзя, то отошли его на святую гору Афонскую, в наш монастырь св. Пантелеймона. После Обрюты посланы были учиться двое паробков-Ушаков и Внуков; патриарх жаловался, что учить их очень трудно, потому что они уже велики, а пристращать их нельзя: как бы к туркам не бежали.

В то время, как русская церковь на востоке, в Московском государстве, распространялась вместе с распространением пределов этого государства, на западе в литовско-русских областях происходило явление противное: здесь русская церковь вместо приобретения новых членов теряла старых, сначала вследствие распространения протестантских учений, потом вследствие католического противодействия, главными двигателями которого были иезуиты. Кроме того, нахождение под властию иноверного правительства, если еще не явно враждебного, то равнодушного к выгодам русской церкви, не могло обеспечивать для последней спокойствия и наряда. После уничтожения галицкой митрополии название галицкого митрополита было присоединено к титулу киевского митрополита, и галицкая епархия находилась поэтому в непосредственном заведовании последнего, который назначал в Галич своего справцу (прикащика, наместника). Но в то же самое время право назначать наместника для управления православною галицкою церковью имел католический львовский архиепископ, в силу грамоты короля Сигизмунда I, данной в 1509 году. Таким образом, наместник галицкий для отправления своей должности должен был получить согласие православного киевского митрополита, католического львовского архиепископа и подтверждение королевское. В сороковых годах описываемого века справцею митрополичьим в Галиче был Сикора, возбудивший своим поведением негодование епархии. Галичане послали к митрополиту Макарию просьбу, чтоб дал их в опеку Лаврентию, епископу перемышльскому; но митрополит назначал к ним справцею священника Гошевского, написавши, впрочем, к галичанам, что могут не принимать его, если он им нелюб. Новый справца действительно не полюбился галичанам, и они послали опять к митрополиту челобитную: «Мы все сообща жители Русской (Галицкой) и Подольской земли не посылали к вашему святительству попа Гошевского и не выбирали его, и теперь никто из нас, великий и малый, богатый и убогий, не хотим иметь его справцею, точно так же как и Сикоры, потому что при Сикоре было большое безнарядье, тяжести и непослушание к вашему святительству; то же было бы и при попе Гошевском, или еще хуже; и так как ваше святительство к нам писали, чтоб мы выбрали доброго человека и к вам послали, то мы все духовные, шляхта, мещане и все поспольство, от больших и до меньших, выбрали Макария Тучапского, мещанина (горожанина) львовского и покорно просим ваше святительство благословить его к нам в наместники». Митрополит исполнил их просьбу, новый наместник начал действовать к общему удовольствию; но старый справца Сикора, подбившись к католическому архиепископу львовскому, стал получать его против Макария, как избранного не с его архиепископского согласия; архиепископ настоял у короля, чтоб назначена была комиссия для обсуждения поступков Макария и королевскими листами позвали последнего к суду комиссара; Макарий должен был явиться на этот суд в сопровождении большого числа обывателей Галиции и Подолии, которые должны были свидетельствовать в его пользу; как обыкновенно водилось, Макарий и его свидетели должны были потратить при этом много денег; но деньги не помогли, и Макарий перенес дело к королю на сейм. Король решил дело в пользу архиепископа: на основании старых Ягайловых привилегий подчинил ему православное галицкое духовенство, которое изъял из ведомства митрополита киевского и его наместника; Макарию грозило вечное заключение, но галичане, посредством двух панов, нашли доступ к королеве Боне, имевшей большое влияние над своим мужем. Король и королева не постыдились взять с галицкого духовенства посул-200 волов; привилегия, данная католическому архиепископу, была разодрана и обещана была привилегия Макарию, как скоро 200 волов будут доставлены. Но этим дело не кончилось: когда король приехал в Львов, Макарий дал ему 50 волов, за что получил приказание приезжать в Краков за привилегией; но перед самым выездом короля из Львова архиепископ опять упросил его отдать в его ведомство русское галицкое духовенство; Макарию опять, следовательно, нужно было приниматься за волов: 110 волов роздал он королю, королеве и панам и получил вторично приказание ехать в Краков за привилегиею. Макарий поехал и долго жил в Кракове, но привилегии не получил: король отложил дело до сейма, на который Макарий должен был приехать. Макарий отправился, без малого год выжил в Кракове и добыл наконец привилегию «с великою бедою, накладом и трудом»; галицкое духовенство должно было заплатить еще 140 волов. Но и этим дело не кончилось: когда Макарий возвратился из Кракова, архиепископ прислал к нему писаря своего, приказывая ему с угрозами, чтоб стал перед ним и с привилегиями. Макарий сам не пошел и привилегий не отослал к нему. Тогда архиепископ сказал: «Пока жив, не отстану от этого дела; Русь должна быть в моей власти, король не мог без меня порешить иначе». Он послал к королю жалобу на Макария и хотел вытребовать его на сейм. Тогда галичане немедленно отправили Макария в Киев к митрополиту с просьбою посвятить его в епископы, потому что ему, как владыке, нечего уже будет больше бояться архиепископа и всех бискупов католических; Макарий поехал в Киев в сопровождении многочисленной толпы своих русских: боялись за его жизнь, ибо архиепископ несколько раз приказывал убить его. После, между 1569 и 1576 годом, видим в Галиче явление подобного же рода: галицкий владыка, Марк Балабан, перед смертию с позволения королевского передал владычество сыну своему Григорию Балабану; но католический львовский архиепископ, Шломовский, объявил королю, что имеет право назначать православных владык и назначил уже Ивана Лопатку Осталовского. Сигизмунд-Август, несмотря на позволение, данное им прежде Балабану, подтвердил назначение Лопатки. Но Балабан и его сторона, опираясь на прежнее позволение королевское, не соглашались признать прав Лопатки, хотя король несколько раз потом подтверждал их, и когда Лопатка умер, то Балабан утвердился на владычестве.

Мы видели, как Сигизмунд-Август был равнодушен к католицизму, и потому при нем панам греческой веры легко было испросить уравнение прав православного шляхетства с католиками: это уравнение последовало на виленском сейме 1563 года. При Батории русская церковь в Литве сильно почувствовала, чего она должна ожидать вперед от католического противодействия и главных проводников его, иезуитов: в 1583 году король велел отобрать землю у всех полоцких церквей и монастырей, кроме владычних, и отдать их иезуитам. В 1584 году во Львове, накануне Рождества Христова, католики, по приказанию архиепископа своего, с оружием в руках напали на православные церкви и монастыри, выволокли священников из алтарей, одних уже по освящении даров, других перед самым причастием, запечатали церкви и настрого запретили отправлять в них богослужение.

Еще при жизни владык короли уже назначали им преемников иногда людей светских, бояр, «ласково взглянувши на их верную службу, по желанию воеводы и бояр». Иногда престарелый владыка сдавал управление епархиальными делами какому-нибудь светскому лицу, оставивши за собою только звание и старшинство; новый правитель обращался к королю с просьбою об утверждении его на владычном столе в случае смерти старого архиерея. Назначивши митрополита в Киев, король давал знать об этом патриарху константинопольскому, чтоб тот благословил нового митрополита; грамота королевская патриарху в этом случае имела такую форму: «Даем знать достоинству вашему, что в панствах наших Великого княжества Литовского в животе не стало митрополита киевского и галицкого и всея Руси; на его место представлен нам от жителей греческого закона годный на то, смиренный владыка такой-то. Благословите его на митрополию по закону вашему, к службе церкви святой христианской, к научению и управлению всем, принадлежащим к этому достоинству, за что будет получать и от нас такую же благодарность, какую от предков наших прежние митрополиты получали. При этом желаем вам всякого добра». Мы видели, что распря полоцкого владыки с митрополитом о титуле и распря того же владыки полоцкого с владыкою владимирским решены были королем с панами радными: но в 1548 году, когда полоцкий архиепископ Симеон вместе с князьями, панами и боярами своей области подал жалобу королю на митрополита Макария, что тот поставил его опять ниже владыки владимирского, то митрополит объявил королю, что это суд духовный, в который король не может вступаться в силу привилегии, данной митрополиту Иосифу, что дело должно быть решено на соборе, по закону греческому; король согласился на созвание собора, выговорив, что если которая-нибудь из тяжущихся сторон найдет соборный приговор несправедливым, то имеет право перенести дело на решение королевское. В том же году бурмистры, радцы и мещане виленские греческого закона выпросили у митрополита грамоту, по которой виленское духовенство отдавалось в их управу и, если б кто-нибудь из священников не захотел их слушаться, того они могли отставлять от церкви и замещать другим с позволения митрополичьего. Протопоп и все священники подали жалобу королю на такой поступок митрополита. Король в 1542 году писал к митрополиту: «Очень удивило нас то, что мещане виленские мимо нас обратились с таким делом к тебе и выхлопотали такие неприличные грамоты, по которым присвоили в свою мещанскую управу наше господарское владение, что им никак не следует; не следовало и тебе священников, богомольцев наших, записывать своими грамотами кому-нибудь во владение; нельзя церквей божиих нашего стольного города брать из-под нашей господарской управы и отдавать в управление подданным: этого никогда при предках наших не бывало. Мы велели эту твою грамоту взять в нашу канцелярию и приказываем: если у какой-нибудь церкви умрет священник, то бурмистр или кто-нибудь из добрых людей вместе с твоим наместником, протопопом виленским, идут в эту церковь, переписывают в ней церковное имущество и запечатывают ее, а ключи церковные отдаются в соборную церковь Богородицы. Потом, выбравши доброго и ученого человека, они дают тебе знать, и ты, увидавши его годность, ставишь его в священники и приказываешь отдать ему ту церковь со всем ее имуществом». К мещанам король писал, чтоб они не смели управлять священниками под страхом пени в 1000 коп грошей и вперед подобных грамот у митрополита не брали: грамоты эти не имеют никакой силы; ибо митрополит имеет власть над духовенством только в делах духовных, а в других делах не может ни к чему их приневоливать. Но этим дело не кончилось: священники не переставали жаловаться королю на мещан, а мещане-на священников; тогда король в 1544 году, признавши, что имеет право чинить постановление божиим церквам, дал им уставную грамоту, в которой определил способ избрания священников, дьяконов и причетников: когда священник тяжело занеможет, то протопоп дает знать об этом бурмистру греческого закона; бурмистр идет сам или посылает двух радцев и писаря, которые и переписывают все церковные вещи, вместе с протопопом и священниками; когда же священник умрет, то бурмистр запирает церковь и держит у себя ключи до тех пор, пока будет поставлен новый священник; выбирают священника, дьякона, уставника и пономаря бурмистры и радцы с протопопом и двумя священниками. В грамоте определяется, сколько платить священникам за погребение, за соборование маслом; относительно исповеди постановлено: мещане приходят к отцам своим духовным по доброй воле, а не по нужде и, где хотят, там исповедаются; священники неволею никого не должны к себе призывать. Священники не имеют права вмешиваться в духовные дела лиц светских. Недовольные судом епископа жаловались королю, и тот приказал митрополиту пересмотреть дело.

Что касается отношений монастырей ко власти светской, то распри между монахами и архимандритами судились воеводами: так, в 1534 году полоцкий воевода судил монахов Предтеченского монастыря с их архимандритом; монахи жаловались, что архимандрит берет себе следующую им половину доходов; архимандрит отвечал, что когда полоцкий воевода или его урядники приезжают в монастырь, тогда архимандрит и чернецы вместе их угощают и дарят, а теперь чернецы не помогли ему обдарить пана воеводу, потому он и вычел из их половины доходов; чернецы возражали, что на потребы церковные и на дары воеводами есть деньги постригальные: когда кто идет в монахи, то дает по рублю грошей в казну монастырскую. В 1540 году вследствие жалобы монахов Уневского монастыря на львовского епископа Макария, поданной королю и митрополиту, дело рассматривалось перед девятью шляхтичами, четырьмя мещанами и возным. Макарий оправдался, но писал потом, что дело это стоило ему 20 волов, которых он должен был подарить пану Краковскому. Монахи признались, что они жаловались на хищность епископа только для того, чтоб высвободиться из-под его управления вопреки королевской грамоте, по которой монастырь их был отдан в управление Макарию. Через 15 лет, в 1555 году, дело возобновилось: архимандрит Уневского монастыря жаловался митрополиту Макарию на львовского епископа Арсения, что тот, приезжая в монастырь, грабит его, архимандрита зовет к суду пред короля и панов радных, желая привести монастырь в свою власть; король велел митрополиту рассмотреть дело; митрополит назначил срок епископу и архимандриту стать пред ним на суд и решил дело в пользу архимандрита, освободил монастырь из-под управления епископа, не обращая внимания на упомянутую выше грамоту короля Сигизмунда; тогда епископ жаловался королю на несправедливость митрополичья суда, и митрополит был позван на суд королевский. Иногда могущественные паны позволяли своим урядникам вмешиваться даже в духовный суд митрополита, и лица духовные в надежде на покровительство какого-нибудь могущественного вельможи позволяли себе пренебрегать властию митрополита: в 1554 году митрополит Макарий жаловался королю, что княгиня Слуцкая приказывает наместникам своим вступаться в дела духовные, судить священников, сажать их в заключение, разводить мужей с женами; когда митрополит за двукратную неявку к суду запретил отправлять службу слуцкому архимандриту Никандру, то последний митрополичьей грамоты не захотел и читать, служку, присланного с нею, прибил, а сам прибегнул к покровительству княгини Слуцкой, которая за него заступилась. Король запретил княгине подобные поступки.

Короли по праву подаванья продолжали жаловать православные монастыри светским людям в управление: так, в 1562 году Сигизмунд-Август отдал полоцкий Предтеченский монастырь дворянину Корсаку с условием, чтоб он держал в монастыре наместника, особу духовную, человека ученого, который бы умел в делах духовных управляться по закону греческому. В 1568 году на городенском сейме митрополит Иона между прочими просительными статьями представил королю, чтобы достоинства духовные не раздавать людям светским, и если королю случится отдать духовную должность светскому человеку и последний в течение трех месяцев не вступит в сан духовный, то владыка вправе отбирать у таковых достоинства и хлебы духовные и раздавать людям духовным. Король отвечал, что просьба справедлива; но что если кто-нибудь из пожалованных не захочет вступить в духовное звание, то владыка не имеет права отбирать у него пожалования и отдавать другому, а доносит об этом королю, который сам отбирает пожалования и отдает другим, кого признает достойным. Такой ответ, как видно, был дан с тем, чтоб уклоняться, когда нужно, от исполнения просьбы: в 1571 году Сигизмунд-Август отдал киевский Межигорский монастырь безо всякого условия дьяку коронной канцелярии Высоцкому за верную службу, желая еще более усилить в нем ревность к службе; ясно, что дьяк, который должен был продолжать канцелярскую службу, не мог постричься в монахи. Но в других случаях припоминали ответ королевский, данный на городенском сейме. Король Стефан дал минский Вознесенский монастырь дворянину Невельскому, а тот, не желая вступать в духовное звание, передал монастырь с ведома королевского земянину Достоевскому, который не был даже православный; митрополит Илия и каштелян минский Ян Глебович жаловались королю, что Достоевский пользуется только доходами и вовсе не радит об управлении монастырем, и просили отдать последний земянину же минскому Михаиле Рагозе, человеку благочестивому и в священном писании знающему, который немедленно пострижется в монахи. Король исполнил их просьбу, ссылаясь на ответ Сигизмунда-Августа, данный на городенском сейме митрополиту. Это было в 1579 году; в 1581 видим жалованную грамоту дворянину Левоновичу на Браславский монастырь прямо с условием, чтобы он вступил в духовное звание. Иногда монастырь отдавался во владение светскому лицу и сыновьям его: так, Сигизмунд-Август отдал монастырь св. Спаса во Владимире Волынском Оранским-отцу и троим сыновьям, которые должны были владеть один за другим: и отец, и сыновья при этом освобождены были от обязанности постригаться в монахи, только должны были держать в монастыре викария-духовное лицо. Иногда такие владельцы закладывали монастыри. Виленский Троицкий монастырь принадлежал также к числу тех монастырей, которыми распоряжались короли; он был отдан королем митрополиту Онисифору Девочке. Но еще при жизни последнего, в 1584 году, бурмистры, радцы и лавники виленские греческого закона били челом королю, что вследствие редких посещений митрополичьих и дальности расстояния от Киева монастырь Троицкий обнищал и пришел в расстройство; дабы не пришел он в окончательный упадок, они просили короля отдать им его в управление по смерти митрополита Очисифора. Король исполнил просьбу, отдал им монастырь с тем, чтоб они собирали доходы и употребляли их на монастырские потребности, на поддержку строения, на содержание архимандрита, священников, чернецов, убогих монахинь, слуг церковных, на учреждение школ, где должны воспитываться дети людей, живущих в монастыре и при монастыре. Бурмистры, радцы и лавники получили право выбирать архимандритов в монастырь, которые не имеют права без их ведома распоряжаться монастырским имуществом; бурмистры, радцы и лавники должны выбрать одного или двух добрых людей сами собою или сообща с православными мещанами виленскими; эти выбранные добрые люди должны смотреть за доходами монастырскими и ежегодно отдавать об них отчет бурмистрам, радцам и лавникам. Монастыри с ведома королевского выбирали себе опекунов, которые имели обязанность охранять их выгоды.

Мы видели, что в 1522 году вследствие челобитной, поданной королю Сигизмунду I монахами Киево-Печерского монастыря, восстановлена была у них община, которая пала от обнищания монастыря после татарских нашествий. Но восстановленная община существовала только при одном архимандрите Игнатии, преемники которого уничтожили ее для своих выгод, отдавая доходы монастырские детям своим и родственникам. Монастырь начал приходить в упадок, и старцы в половине века снова обратились к королю Сигизмунду-Августу с просьбою о восстановлении общины; король поручил это дело воеводе киевскому, князю Фридриху Глебовичу Пронскому и дворянину Оранскому, которые и написали устав для общины. Здесь определено, какие доходы должны идти в казну монастырскую, какие-архимандриту и клирошанам: за погребение монахи должны брать то, что им дадут, а не торговаться; братию свою должны хоронить и поминать одинаково, оставит ли кто после себя имение, идущее на монастырь, или не оставит ничего. Архимандрит и старцы едят и пьют в одном месте; во время стола происходит чтение; монахи не смеют выходить из монастыря без позволения архимандричьего и экономова; ослушников архимандрит с братиею имеют право наказывать по их духовному праву, имеют право высылать из монастыря. Кельи и сады находятся в общем пользовании: монах, желающий выйти из монастыря, келью свою не продает, берет только движимое имущество; платье и дрова монахам даются из казны церковной; чернецы не могут держать у себя бельцов, мальчиков и никакой живности: один архимандрит держит слугу и хлопца; печать церковная хранится в казне; архимандрит ведает одно церковное управление; доходы же и расходы и управление имениями находятся в заведовании эконома, палатника и братни; в доходах и расходах эконом и палатник дважды в год отдают отчет архимандриту и братии; архимандрит и старцы не могут принимать к себе монахов из Москвы и Валахии. Несмотря на то, в Москве не забывали Киево-Печерского монастыря: по царевиче Иване послано туда милостыни 100 рублей.

Известно, что в 1509 году митрополит Иосиф созывал в Вильне собор, где постановлены были меры для отвращения беспорядков, происходивших от столкновения духовной власти со светскою; в 1546 году митрополит Макарий должен был созвать в Вильне собор по требованию короля Сигизмунда-Августа, который писал ему: «Слышали мы от многих князей и панов о беспорядках, которые происходят между вашим духовенством греческого закона, также между князьями, панами и простыми людьми, особенно между владыками, как например, на Волыни; а твоя милость, старший их пастырь, о том знать и удерживать их не хочешь». Поучения священникам от архиерея после поставления в Юго-Западной Руси были сходны с известными уже нам поучениями, употреблявшимися в Московской Руси.

Изменение, сделанное в календаре папою Григорием XIII, произвело сильное волнение как между протестантским, так и между православным народонаселением Польско-Литовского государства, не хотевшим принять новости, вышедшей из Рима. В 1583 году константинопольский патриарх Иеремия II запретил православному духовенству сообразоваться с новым грегорианским календарем, вследствие чего в 1584 году Стефан Баторий запретил правительственным лицам принуждать православных к отправлению праздников по новому календарю.

Несколько раз упоминали мы о братчинах или складчинных пирах, обычае, с незапамятных времен распространенном в древней России. О братчинах упоминает старинная летопись, о ней поет старая песня, о ней беспрестанно говорят старые уставы, старые грамоты. О древности и важном значении братчины в жизни нашего народа свидетельствует язык: в известной поговорке братчина является представительницею всякого общего дела, союза; о человеке, не способном по своей сварливости, неуживчивости к общему делу, говорится: «С ним пива не сваришь». Другая пословица говорит: «К пиву едется, к слову молвится»-и свидетельствует, как было много охотников ездить на братчины, к общему пиву. Некоторые почетные лица, как мы видели, были приглашаемы на братчины. Должностные лица, волостели, тиуны получали с братчин известные поборы. Но, кроме званых гостей или таких, которые по должности своей имели право приезжать на братчины, туда являлось много незваных гостей и таких, с которыми трудно было пиво сварить. Поэтому разные волости и села выхлопатывали себе жалованные грамоты, по которым запрещалось ездить к ним на братчины незваным. Но понятно, что за пивом и между самими участниками в братчине и гостями зваными всего легче можно было начаться ссорам и даже дракам; легко было поссориться и подраться, легко было и помириться при посредничестве других участников; нельзя было на ссоры и драки, происшедшие за пивом, смотреть как на беспорядки, произведенные. людьми, в полном сознании находящимися, и нельзя было взыскивать обычных штрафных денег с человека, который поссорился за пивом, а протрезвившись, спешит помириться, и потому в некоторых уставных грамотах говорится: «В пиру или братчине поссорятся или побьются, и не вышедши из пиру помирятся, то не платят ничего; если даже и вышедши с пиру помирятся за приставом, то не платят ничего кроме хоженого». В некоторых же областях братчины постарались освободиться совершенно от вмешательства правительственных лиц и приобресть право суда над своими членами, произведшими беспорядок во время пира. Легко догадаться что эту большую степень самостоятельности братчины могли приобресть преимущественно в Новгороде и его владениях, во Пскове, по известным формам тамошнего быта; так, в псковской судной грамоте говорится: «Братчины судят как судьи». То же самое право имеют братчины или братства и в Западной или Литовской России, где быт городов, как мы видели, представлял сходные черты с бытом Новгорода и Пскова и где видим сильнейшее развитие цехового устройства. К этим-то братствам Западной России мы и должны теперь обратиться, потому что об. устройстве их в описываемое время дошли до нас подробные известия.

Из актов описываемого времени и из позднейших видно, что братства в некоторых местах, например в Вильне, получили свое устройство гораздо прежде, именно в половине XV века. В 1579 году трое мещан Мстиславских от лица всех своих собратий жаловались Стефану Баторию, что у них издавна бывают складчины три раза в год-на Троицын день и на Николин-осенний и вешний: на каждый из этих праздников рассычают они по 10 пудов меду и продают его, воск отдают на свечи в церковь, деньги, что выручат за мед, отдают также на церковное строение. Но старосты мстиславские не позволяют им продавать этих складчинных медов долее трех дней и, что у них останется меду непроданного в этот срок, забирают за замок: от этого они терпят убыток; а церкви божии пустеют и приходят в упадок. Король предписал старостам, чтоб они не забирали медовых складов, а позволяли мещанам распродавать их все и по прошествии трех дней. В 1582 году виленские мещане (горожане) братства купеческого в челобитной королю объявляли, что у них в Вильне есть особый братский дом, на собственный счет их построенный; в этот братский дом собираются купцы виленские греческого закона для рассуждения о потребностях церковных и госпитальных и, по древнему обычаю, покупают мед восемь раз в год: на Велик день, на Седьмую субботу, на Петров день, к Успению богородицы, на Покров, на Николин день, на Рождество Христово и на Благовещенье, сытят этот мед и пьют его, сходясь по три дня в братский дом, воск отдают на свечи в церковь, а деньги, вырученные за мед, обращают на церковное строение, на слуг церковных, на госпиталь, на милостыню убогим. Чтоб дела братские отправлялись с большим порядком, они просили короля утвердить следующий устав: «Братья старшие и младшие братства купеческого выбирают ежегодно между собою старост, которым поручают все деньги братские, все имущество и все дела; по прошествии года старосты отдают отчет братьям старшим и младшим. Во время братских бесед эти годовые старосты сами и чрез ключников своих прилежно смотрят, чтоб братья вписанные и гости приходящие сидели в дому братском прилично, дурных слов между собою не говорили, на стол не ложились, меду братского не разливали, пили бы в меру и никаких убытков не делали; если же кто, напившись пьян, причинит какой-нибудь убыток, станет говорить неприличные слова, на стол ляжет и питье разольет, такого старосты должны сперва удержать словами, а, в случае упорства с его стороны, берут с него пеню, чем братья обложат. Если бы кто в братском доме завел ссору, то обиженный сейчас же объявляет о своей обиде старостам; старосты, выслушав жалобу, отлагают дело до завтрашнего дня, в который братия, собравшись в братский дом, судят и решают, кто прав и кто виноват, и последний платит пеню братству; никто, получивши обиду в братском доме, не жалуется никакому другому начальству, ни духовному, ни светскому, ни земскому, ни городскому, ни римской вере, ни греческой, но должен судиться перед старостами и братиею в том доме, где произошла ссора. Кто в братском доме выбранит старосту, выбранит или ударит ключника, тот наказывается братскою пенею; ключник, непослушный старосте, сперва удерживается словами, а потом наказывается братскою пенею; если староста провинится пред братьею, то братья старшие и младшие сперва останавливают его словами, а в другой раз наказывают братскою пенею. Если духовные люди, веры римской и греческой, или вписанные в братство, или приглашенные кем-нибудь из братий, или вписавшиеся на один только день, завели с кем-нибудь ссору, то не должны жаловаться – римской веры князю епископу, а греческой митрополиту, должны судиться в братстве и довольствоваться братским решением. Шляхтич или дворянин, или какой-нибудь чужой человек, приглашенный на братский пир, или вписавшийся на один день в братство, не должен брезговать местом, но обязан садиться, где придется; старосты, зная звание каждого, указывают места. Никто не смеет входить в светлицу братскую с оружием или приводить с собою слугу. Если бы кто-нибудь из вписанных братьев захотел перейти в другое братство, то обязан объявить об этом старостам и братье и взять выпись из их реестра; если же имя его будет стоять в братском списке, а он будет исполнять братские обязанности в другом месте, то он не считается братом, и братство не обязано хоронить его. Если вписанный брат умрет, то братья обязаны дать аксамит и свечи на погребение и сами провожать тело. Бурмистры и радцы виленские, римской и греческой стороны, не должны брать людей, в купеческое братство вписанных, служить к себе в братства: потому что каждое братство особенных слуг себе выбирает и для себя бережет». Король утвердил устав.

Замечательное по выражению новых потребностей государственных царствование Иоанна IV ознаменовалось и составлением более полного судного устава. В 1550 году царь и великий князь Иван Васильевич с своими братьями и боярами уложил Судебник: как судить боярам, окольничим, дворецким, казначеям, дьякам и всяким приказным людям, по городам наместникам, по волостям волостелям, их тиунам и всяким судьям. Так как в описываемое время, в XVI веке, явилась сильная потребность в мерах против злоупотреблений лиц правительственных и судей, то эта потребность не могла не высказаться и в Судебнике Иоанна IV, что и составляет одно из отличий царского Судебника от прежнего великокняжеского, от Судебника Иоанна III. Подобно Судебнику Иоанна III, новый Судебник запрещает судьям дружить и мстить, и брать посулы, но не ограничивается одним общим запрещением, а грозит определенным наказанием в случае ослушания. Мы видели, что Судебник Иоанна III о случаях неправильного решения дела судьями выражается так: «Кого обвинит боярин не по суду и грамоту правую на него с дьяком даст, то эта грамота в неграмоту, взятое отдать назад, а боярину и дьяку в том пени нет». Новый Судебник постановляет: если судья просудится, обвинит кого-нибудь не по суду без хитрости и обыщется то вправду, то судье пени нет; но если судья посул возьмет и обвинит кого не по суду и обыщется то вправду, то на судье взять истцов иск, царские пошлины втрое, а в пене, что государь укажет. Если дьяк, взявши посул, список нарядит или дело запишет не по суду, то взять с него перед боярином вполовину, да кинуть в тюрьму; если же подьячий запишет дело не по суду за посул, то бить его кнутом. Если виноватый солжет на судью, то бить его кнутом и посадить в тюрьму. По Судебнику Иоанна III, судья не должен был отсылать от себя жалобников, не удовлетворивши их жалобам; новый Судебник говорит и об этом подробнее: если судья жалобника отошлет, жалобницы у него не возьмет и управы ему или отказа не учинит, и если жалобник будет бить челом государю, то государь отошлет его жалобницу к тому, чей суд, и велит ему управу учинить; если же судья и после этого не учинит управы, то быть ему в опале; если жалобник бьет челом не по делу, судьи ему откажут, а он станет бить челом, докучать государю, то кинуть его в тюрьму. При определении судных пошлин (от рублевого дела судье одиннадцать денег, дьяку семь, а подьячему две) против старого Судебника также прибавлена статья о наказании за взятие лишнего: взявший платит втрое; если в одном городе будут два наместника или в одной волости два волостеля, а суд у них не в разделе, то им брать пошлины по списку обоим за одного наместника, а тиунам их-за одного тиуна, и делят они себе по половинам; а которые города или волости поделены, а случится у них суд общий, то им обоим пошлины брать одне и делить между собою по половинам же; если же два наместника или два волостеля, или два тиуна возьмут с одного дела две пошлины и уличат их в том, то заплативший пошлины берет на них втрое; если же кто станет бить челом, что с него взяли на суде лишнее, и окажется, что жалобник солгал, то казнить его торговою казнию и вкинуть в тюрьму. Постановлены предосторожности против злоупотреблений дьяков и подьячих и наказания в случае их обнаружения: дела нерешенные дьяк держит у себя за своею печатью, пока дело кончится. Дьяки, отдавая подьячим дела переписывать счерна начисто, должны к жалобницам и делам прикладывать руки по склейкам, и когда подьячий перепишет, то дьяк сверяет сам переписанное с подлинником, прикладывает руку и держит дела у себя, за своею печатью. Подьячие не должны держать у себя никаких дел; если же вынут у подьячего дело или список без печати и рукоприкладства дьяка, то иск, пошлины и езд взять на дьяке, а подьячего бить кнутом; если же вынут у подьячего список или дело за городом или на подворье, то иск взять на дьяке же, а подьячего казнить торговою казнию и выкинуть из подьячих. Недельщик не должен просить посула на судей и сам не брать, в противном случае казнить его торговою казнию, доправить посулы втрое и выкинуть из недель (отставить от должности). Кроме этого, по неделыцике давались еще поручные записки, в которых поручившиеся, человек 10, обязывались: «Ему, за нашею порукою, недели делать вправду; насильства и продажи никому не чинить, разбойников и воров оговаривать людей по недружбе не научать, колодников и воров не отпускать; безсудные и правые грамоты давать, а истцов и ответчиков не волочить; с записями людей своих и племянников не посылать и с приставными неписьменных ездоков не посылать же; корчмы, зернщиков, подпищиков, б… и всяких лихих людей у себя не держать и лихих дел никаких не делать; с конченных дел истцовы иски и царские пошлины править безволокитно, истцовы иски отдавать истцам, а с судных дел пошлин не красть; доправя пошлины, у себя не держать, отдавать в царскую казну. А станет он делать не так, как в этой записи писано, то на нас на поручниках царская пеня, что государь укажет, истцовы иски, царские пошлины, и наши головы в его голову, и наше имение в его имение».

Грозя наказанием корыстолюбивым судьям, новый Судебник заключает в себе меры и против ябедничества: по городам наместникам посадских людей судить, обыскивая по их имуществам, промыслам и по размету: кто сколько рублей дает царской подати, по тому их судить и управу чинить. Старосты, сотские, десятские и все горожане должны ежегодно присылать разметные книги в Москву к тем боярам, дворецким, казначеям и дьякам, у кого будут их города в приказе, а другие разметные книги должны отдавать старостам и целовальникам, которые у наместников в суде сидят. И если посадские люди станут искать друг на друге много, не по своему имуществу, то сыскивать про таких истцов разметными книгами, сколько рублей подати дает он с своего имения: и если окажется, что у него имения настолько есть, насколько ищет, то суд ему дать; если же нет, то обвинить его, взять с него пошлины, а самого прислать в Москву, к государю. Городским посадским людям искать на наместниках и на их людях также по своим имуществам, промыслам и по размету; а в который год староста и целовальники разметных книг в Москву не пришлют, в том году им на наместника суда не давать. По волостям волостелям судить черных людей по их жалобницам и управу им чинить безволокитно; а кто взыщет много, не по имуществу своему, а ответчик станет бить челом, что истец ищет много, имения у него столько нет, на сколько ищет, то волостели выбирают из тех же волостей лучших людей да целовальника одного или двоих, посмотря по делу, и посылают их обыскивать накрепко, было ли у истца на столько имения, на сколько ищет, и после обыску поступать, как в предыдущем случае. Если же истец скажет, что у него было чужое имение, то обыскивать, правда ли это и много ли было у него чужого имения и каким образом оно попалось к нему? В 1582 году государю было доложено, что многие холопи боярские ходят в доводах за своих господ и нанимаются в судах у других людей, ябедами и крамолами людей проторят, в жалобницах пишут иски большие, в суде лгут и говорят не по делу, оттягивая суд, или составляют крамолу, поминая другие прежние дела и брань; а те, которые нанимаются у ищеи или ответчика стоять за него в суде, стакнувшись с противником, продают своего наемщика, говорят в суде лишнее или не договаривают, чего надобно, и тем его обвиняют; иные, ходя, составляют жалобницы и суды за деньги, вмещают крамолы в людей и тяжбы негодные умножают-и таким злым людям, детям боярским и холопям и иных чинов людям казни нет. Государь приговорил со всеми боярами: ябедников, крамольников и составщиков по прежним уложениям не щадить. Кто будет стоять в суде за себя или за своего господина, или за кого-нибудь другого и в жалобнице напишет иск большой и доведет ответчик, что иск подписан ложно, то жалобника обвинить и, что искал лишнего, то, на нет доправя, отдать ответчику, да пошлина и продажа на нем же. Если в суде он будет говорить не по делу, того не слушать и не писать, а его, бив кнутом, от суда отослать и вперед к суду не пускать. А если бесчестил кого прежним делом, того также не писать, и если не докажет того, чем бесчестил, то, бив его кнутом, доправить бесчестье без суда. Если кто назовет другого вором и убийства, крамолы и рокоша на царя государя не доведет, того самого казнить смертью за то: в жалобнице и суде не бесчесть; а кто в жалобнице и суде лжет и составит ябеду, того казнить торговою казнью да написать в козаки, в украинские города Севск и Курск. Если какой-нибудь лихой человек, взявши деньги, продаст того, за кого стоял, тот суд не в суд, наемного доводчика казнить смертью, а кто подкупил, с того доправить все, что в жалобнице написано, также пошлины и протори все, да казнить его торговою казнию; если же доводчик с пытки не скажет, что подкуплен, то суд с головы. Которые дети боярские, бегая от службы, ходят в суды за других или бьют челом ябедою в больших исках, а мирятся на малом, потому что в жалобницах пишут иск не по делу, таких истцов винить во всем иску и вперед их в суд не пускать, и жалобниц от них не принимать ни в каком приказе. А кто уличен будет в составе и в крамоле, то такого лихого человека казнить торговою казнью да сослать в козаки в украинские города, а поместье и отчины, взявши, раздать роду его, а не будет у него рода, то беспоместным служилым людям, кого государь пожалует. Если судья будет помогать какому-нибудь составнику или ябеднику или таить крамольника, ябеду не станет обличать или жалобницу примет не по делу, или в суде даст говорить, что не к делу, на таком судье взять истцов иск, пошлины и протори, а в пене, что государь укажет.

Мы видели, что целовальники явились в Новгород в правление великого князя Василия; в Судебнике сына его читаем: на суде у бояр и детей боярских и у тиунов их быть, где дворский-дворокому, да старосте и лучшим людям целовальникам; а в которых волостях прежде старост и целовальников не было, в этих местах всюду теперь быть старостам и целовальникам. Случится кому из тех волостей перед наместником или перед волостелем, или перед их тиунами искать или отвечать, то в суде быть старостам и целовальникам той волости, из которой кто ищет или отвечает. Пришлет наместник или волостель, или тиун их список судный к докладу, а ищея или ответчик у доклада список оболживит, то послать на правду по дворского, старосту и целовальников, которые у того дела в суде сидели. Если эти судные мужи скажут, что суд был именно такой, у списка руки их и если противень писан наместничьим дьяком, сойдется слово в слово с судным списком, который писан земским дьяком, то виноват тот, кто список лживил, в противном же случае, если судные мужи скажут, что суд был не таков, список писан не земского дьяка рукою, руки у списка не их, противень не сходен со списком, то истцов иск взять на судье, да, кроме того, на нем пеня, что государь укажет. Если скажет дворский и те судные мужи, старосты и целовальники, которые грамоте умеют, что суд был именно такой и руки у списка их, а те судные мужи, которые грамоте не умеют, с ними порознятся, скажут, что суд был, да не таков, и противень с судным списком будет не слово в слово, то виноват судья и судные мужи, которые по списку такали, взять на них истцов иск, да пеню, что государь укажет. Если наместничьи или волостелины люди станут давать кого на поруку до суда и после суда и по ком поруки не будет, то должны объявить об этих людях в городе прикащикам городовым, да дворскому, старостам и целовальникам; а в волости объявлять старостам и целовальникам, которые в суде сидят; если же наместничьи или волостелины люди, не явя прикащику, дворскому, старосте и целовальникам, сведут к себе человека, по ком поруки не будет, да его у себя скуют, и род его и племя придут к прикащикам, дворскому, старосте и целовальникам бить челом; то прикащик, дворский, староста и целовальники этого человека у наместничьих или волостелиных людей должны вынуть и взять на них его бесчестье и, чего он на них взыщет, взять иск вдвое.

Относительно уголовных преступлений в новом Судебнике видим больше мер предосторожности против их возобновления, еще большее, чем в старом, обращение внимания на интересы целого общества. Так, в старом Судебнике определено, что пойманного на воровстве впервые бить кнутом, потом доправить на нем вознаграждение истцу и судье продажу и отпустить; если же не будет у него имения, то, бивши кнутом, выдать истцу головою на продажу. В новом Судебнике правительство не отпускает уже так легко человека, уличенного в преступлении и могущего возобновить его немедленно после суда и наказания; новый Судебник постановляет: вора, пойманного впервые, бивши кнутом и доправивши на нем истцов иск, дать на крепкую поруку; а не будет но нем крепкой поруки, то вкинуть в тюрьму, пока порука будет. Если у вора не будет имения, чем заплатить истцу, то, бивши кнутом, выдать его истцу головою на правеж до искупа, а истца дать на поруки, что ему, доправя свое, отдать преступника боярам; если же истец не захочет дать по себе поруки, что приведет преступника к судье, то вора вкинуть в тюрьму, пока будет по нем порука, и тогда за этою порукою доправлять на нем истцов иск. О правеже государь приговорил с боярами в 1555 году: стоять на правеже во сто рублях месяц, а будет иск больше или меньше, то стоять по тому же расчету; а на которых людях и в месяц истцова иску доправить нельзя, тех выдавать истцам головою до искупа; которые люди добьют челом о переводе, то дать срок деньги перевести и на другой месяц, а больше того срока не давать для людской волокиты.

Важное различие нового Судебника от старого состоит и в том, что в нем обращено внимание на собственное признание преступника: приведут его с поличным впервые, то судить его и послать обыскивать. Назовут его в обыску лихим человеком, то пытать; скажет на себя сам, то казнить его смертною казнию; а не скажет на себя сам, то вкинуть в тюрьму до смерти, а истцово заплатить из его имущества; если же скажут в обыску, что добрый человек, то дело вершить по суду. Также при вторичной поимке на воровстве велено вора пытать, и если скажет на себя сам, то казнить смертною казнию; если же не признается, то обыскивать; скажут, что дурной человек, то посадить в тюрьму на всю жизнь; назовут добрым человеком, то дать на крепкую поруку. Также если вор обговорит кого-нибудь и по обыску окажется, что обговоренный дурной человек, то его пытать, и если признается, то казнить; если же не будет доказательства вины и в обыску на него лиха не скажут, то речам вора не верить и обговоренною только дать на поруку. В разбойных делах собственному признанию не дано такой силы. В наказе губным старостам 1571 года говорится: на кого в обыску скажут, что они лихие люди, воры и разбойники, к кому разбойники приезжают и разбойную рухлядь привозят, кому эту рухлядь продают за разбойное, укажут именно на их дурные дела-кого разбивали и кого крали, то старосты эти речи велят губным дьякам писать подлинно, архимандритам, игуменам, попам, дьяконам и обыскным людям, которые грамоте умеют, велят к этим речам руки прикладывать, а кто грамоте не умеет, вместо тех прикладывают руки отцы их духовные. На кого в обыску скажут, что лихие люди, а истцов им нет, за такими старосты посылают и велят ставить их перед собою, имение их описывается и печатается до окончания дела, а самих пытают: станут виниться в разбоях и оговаривать других, то старосты посылают за оговоренными и ставят их на очную ставку с оговоривателями, а имение их опечатывается. Если на очной ставке язык с них не сговорит, то старосты обыскивают об них многими людьми: окажется по обыску, что люди добрые, то старостам отдавать их на чистые поруки за обыскных людей, которые их одобрили, а по разбойничьим речам брать на них долю (выти) в истцовые иски, по сыску и по новому приговору, в половину истцева иска. Кто сам повинится в разбое, того казнить смертию, а об имении его отписать в Москву, к боярам, в Разбойную избу. На кого язык взговорит в разбое на одной пытке, а на очной ставке с него сговорит и в обыску назовут его добрым, такого давать на чистые поруки за обыскных людей, безвытно. На кого язык говорит на двух пытках, а на очной ставке или на третьей пытке, или, идя к казни, станет с него сговаривать и в обыску назовут добрым, такого человека дать на чистую поруку, но взять на нем выть и сговору не верить. На кого язык в разбое сговорит, но в обыску назовут их лихими людьми, таких пытать. Если признавшийся на пытке разбойник будет боярский человек, то на господине его брать выть в половину истцова иска. На кого язык в разбоях говорил и в обысках назовут их лихими людьми, но сами они на пытках не признаются, таких казнить смертию по обыску. На ком истцы ищут разбоев, но языки на них в разбоях не говорят, и истцы, кроме поля, улики не приводят никакой, то обыскивать; скажут в обыску, что лихие люди, а лиха именно не скажут, то пытать; не признаются на пытке, то сажать их в тюрьму на смерть; если же сами не признаются, но в обыску именно укажут на их разбои, то казнить смертию. На кого язык говорит, а в обыске половина назовет его добрым человеком, а другая половина-лихим, то его пытать: не признается, отдать на поруку за обыскных людей, которые его одобрили, а по разбойничьим речам взять на нем выть; если же в той половине, которая назвала его лихим человеком, окажется большинство человек в пятнадцать или двадцать, а сам он на пытке не признается, то посадить его в тюрьму на смерть, а после прибудет на него другое обвинение в разбое, то казнить смертию, а на обыскных людях, которые его одобрили, взять выть. На кого говорят в разбое языка два или три, а в обыску одна половина назовет его добрым; а другая-лихим, то пытать: не признается, посадить в тюрьму на смерть, а после прибудет новое обвинение, то казнить смертию, а на обыскных людях, которые его одобряли, взять выть; сверх того, лучших людей двоих или троих бить кнутом. На кого языки скажут в разбое, а на очной ставке сговорят, но в обыску назовут лихими людьми с доводом, таких пытать и казнить смертию, хотя бы на пытке и не признались. В Судебнике определено: кто взыщет бою и грабежа и ответчик скажет, что бил, а не грабил, то ответчика в бою обвинить и бесчестие на нем взять, а в пене, посмотря по человеку, что государь укажет; в грабеже же суд и правда, а во всем не обвинять; также поступать, если ответчик скажет, что грабил, а не бил. И в других делах судить также: кто в чем скажется виноват, то на нем и взять, а в остальном суд и правда и крестное целование. По старому Судебнику, если скажут на кого человек пять или шесть детей боярских добрых по великого князя крестному целованию или черных человек пять, шесть добрых христиан целовальников, что он вор, а доказательства не будет, что он прежде воровал, то взять на нем вознаграждение истцу без суда. В новом Судебнике число свидетелей в этом случае увеличено до десяти или пятнадцати.

О поле, или судебном поединке, в новом Судебнике встречаем такие постановления: к полю приедут окольничий и дьяк и спрашивают истцов и ответчиков: кто за ними стряпчие и поручники? Кого за собою стряпчих и поручников скажут, тем велеть у поля стоять; а доспеху, дубин и ослопов стряпчим и поручникам у себя не держать. Бой полщикам давать ровный. А придут к полю посторонние люди, то окольничий и дьяк их от поля отсылают; кто не послушается, не пойдет, тех отсылать в тюрьму. Биться на поле бойцу с бойцом или небойцу с небойцом, а бойцу с небойцом не биться; если же захочет небоец с бойцом биться, то воля. Если кто пошлется на послухов, а послухи между собою порознят, одни скажут в истцовы речи, а другие нет, и первые попросят с последними поля, то позволять им биться. Если послухи, которые показывали согласно с истцом, убьют (то есть поборют) тех послухов, которые ему противоречили, то истцово и пошлины брать на ответчиках и на послухах, которые противоречили истцу, и наоборот. А не попросят поля послухи, показавшие согласно с истцом, или послухи не договорят в истцовы речи, то истец обвиняется. Досудятся в каком-нибудь деле до поля, а станет бить челом ответчик, что ему стоять у поля нельзя, чтоб присудили крестное целование, то поле отставить и дать на волю истцу-хочет сам целует или даст ответчику целовать и наоборот, если станет бить челом истец. Под 1572 годом новгородский летописец говорит, что царь установил в Новгороде наместника по старине и полям велел быть по старине.

Относительно обыска постановлено в 1556 году: если ищеи и ответчики, тяжущиеся перед боярами и во всех приказах, пошлются в обыск на многих людей безыменно, то бояре посылают обыскивать к старостам и целовальникам. Старосты и целовальники велят ездить к обыскам многим людям и всем лучшим, князьям и детям боярским, их прикащикам и крестьянам, архимандритам, игуменам, попам и дьяконам; а из городов с посаду лучшими людьми обыскивать с лица на лицо, а заочно обыскных людей не писать; речи свои обыскные люди пишут сами; а которые люди грамоте не умеют, те руки прикладывают и отцы их духовные к тем речам также руки прикладывают. Если обыскные люди скажут не одни речи-иные люди говорят по истце, а другие по ответчике; то, по ком скажет больше людей, человеками пятидесятью или шестидесятью, того по большому обыску оправить, а по меньшому обвинить, без поля и крестного целования. После того государь прикажет владыке или архимандриту, или игумену разведать вправду, которая половина солгала, и лживых казнить. Скажут в обыску поровну, половина по истце, а другая половина по ответчике, то по таким обыскам дела не вершить, а посылать на обыск в другой раз, велеть обыскивать другими многими людьми про то, которая половина солгала. На которую половину доведут, что она солгала, то выбрать из нее, изо ста человек прикащиков и крестьян, лучших людей человек пять или шесть, и бить их кнутом, а игуменов, попов и дьяконов отсылать к святителю; все убытки, которые потерпит правый, кроме иска, взыскивать на тех, на которых ложь доведут, а которых людей пытали по ложному обыску, тем людям взять на них бесчестье вдвое, для лжи, чтоб вперед не лгали. Тому же самому подвергаются люди, которые на обыске в одном деле двойные речи говорят. Пошлется в суде ищея или ответчик не на многих людей, человек на пять или на шесть, а верить этим людям нельзя, то ими не обыскивать, а вершить дело по суду и по делу, что положено на суде. Пошлется ищея или ответчик на боярина, или на дьяка, или на приказного человека, кому верить можно, несмотря по делу, то это свидетельство принимать и, как скажут, по тому и вершить без поля и крестного целования. Пошлется ищея или ответчик из виноватого, хотя на одного человека, то и это свидетельство принимать, что скажет, по тому и винить; если бы даже немного не договорил против ищеи или ответчика-обвинить. Бояре, дьяки, все приказные люди и дворяне должны приказать в своих селах накрепко, чтоб в обысках люди их и крестьяне не лгали, а говорили правду; если же сыщется, что люди их и крестьяне солгали в обысках, то самим боярам и детям боярским быть от государя в великой опале и людей и крестьян их казнить, как в разбойных делах. Сведает боярин, дьяк, приказный человек, дворянин и сын боярский, что в обыску люди их и крестьяне лгали, то сказать им правду государю, и в таком случае им от государя опалы не будет, а дело, сыскавши вправду, вершить. Старостам в воровских, разбойных и всяких делах обыскивать вправду, по крестному целованию, другу не дружить и недругу не мстить. Беречься им и сыскивать накрепко, чтоб в обысках не говорили бездельно, стакавшись семьями и заговорами; старосты должны о таких людях писать к государю: в случае неисполнения этих обязанностей старост казнить без милости.

Новый Судебник отличается от старого подробным постановлением о плате за бесчестье: бесчестье детям боярским, за которыми кормление, указывать против дохода, по книгам; а женам их-вдвое. Тем детям боярским, которые получают жалование, плата за бесчестье равняется этому жалованью, жене-вдвое. Дьякам палатным и дворцовым бесчестья, что государь укажет, женам их-вдвое. Гостям большим бесчестья пятьдесят рублей, женам их-вдвое. Торговым людям и посадским и всем средним бесчестья пять рублей, женам – вдвое. Боярскому человеку доброму бесчестья пять рублей, кроме тиунов и доводчиков, которые получают плату за бесчестья против дохода, женам-вдвое. Крестьянину пашенному и непашенному бесчестья рубль, жене его-два рубля. Боярскому человеку младшему или черному городскому человеку младшему бесчестья также рубль, женам их-вдвое. За увечье налагать пеню, смотря по человеку и по увечью. От описываемого времени до нас дошло дело знаменитого дьяка Василия Щелкалова, на которого подьячий Айгустов доводил многие лихие дела; на пытке обвинитель признался, что составил на Щелкалова многие дела по наученью князя Михайлы Черкасского; тогда государь велел взять на Айгустове бесчестье Щелкалова и жены его 600 рублей; так как у Айгустова недостало денег для уплаты, то взяли у него вотчину.

Относительно чужеземцев к положению старого Судебника прибавлено: если человек здешнего государства взыщет на чужеземце или чужеземец-на здешнем человеке, то давать им жребий: чей жребий вынется, тот, поцеловавши крест, свое возьмет или отцелуется. Англичанин Лэн описывает нам это вынимание жребия: два восковых шарика с именами тяжущихся клались в шапку, и, чье имя прежде вынималось, тот выигрывал.

Относительно займов в 1557 году царь почел за нужное сделать следующее постановление: на служилых людях править долги денежные и хлебные по кабалам и памятям и духовным грамотам в продолжение пяти лет, (до 1562 года), истину, деньги без росту, а хлеб без наспу, разочтя на пять жребиев; по старым кабалам, по Рождество Христово 1557 года, все росты государь отставил. Но если служилые люди станут занимать деньги в рост или хлеб в наспы в эти правежные пять лет, и в урочные года в новых долгах не выплатятся, то вперед с Рождества Христова 1562 года новые долги на служилых людях править всю истину сполна, да, кроме того, деньги с половинным ростом (10 на 100) и хлеб с наспом. Который заемщик в этот пятилетний срок не станет платиться по годам, будучи на службе или в отъезде год, два, то, когда возвратится, править на нет вдруг, за все те годы, в которые не платил. Кто будет на службе или в отъезде все урочные пять лет, то по возвращении править на нем весь долг вдруг, но без росту. Сторублевый долг править на служилом человеке два месяца, а будет долг больше или меньше, то по расчету; а неслужилым людям стоять на правеже во сторублевом долге месяц. По рядным грамотам на всех людях править всегда сполна. На неслужилых людях в урочные пять лет долги по старым кабалам править все сполна, но без росту; если же они станут занимать деньги в рост или хлеб в наспы в те же правежные годы, то на них в новых долгах правеж давать всегда, а рост и насып на хлеб велеть править вполовину (10 на 100); а не выплатят новых долгов в урочные пять лет, то править на них с полным ростом и наспом (20 на 100). Кто у кого возьмет деньги взаймы бескабально и без памяти или кто у кого возьмет в ссуду что-нибудь и на суде не отопрется, то велеть на нем править сполна и правеж давать всегда. Тот, кто занял деньги и заложил заимодавцу отчину за рост пахать, тот может выплачивать свой долг в урочные пять лет таким образом: отдает на первый год пятую долю долга по расчету, а вотчину возьмет назад; но заимодавец продолжает пахать ее у него за рост, и должник не может ни заложить ее, ни продать, ни променять, ни в приданое, ни по душе отдать, пока не выплатит всех денег, и если не выплатит, то вотчину отдавать назад заимодавцу. Если же должник, не заплативши всех денег по частям в пять лет, вотчину свою продаст, да, и продавши, не заплатит долга, то править на нем весь долг сполна; а не будет должника налицо, то править на том, кто у него закладную вотчину купил, и если на нем доправить нельзя, то взять у него эту вотчину и отдать заимодавцу, у кого она была заложена, а ему дать правеж на того, у кого он ее купил; если нельзя будет с него взыскать денег, то выдать его головою до искупа; а не будет его налицо, то у того, кто купил заложенную вотчину, деньги пропали, потому: покупай вотчину, сыскивая, свободна ли она? А если продавец после явится, то дать ему на него управу. В 1558 году государь приказал: кто займет деньги и кабалу на себя даст за рост служить, но, когда дело дойдет до взыскания, кабалу оболживит и скажет, что он сына боярского служивого сын, то сыскивать: если должнику более пятнадцати лет, а государевой службы не служит и в десятке не написан и кабала написана, когда уже ему минуло пятнадцать лет, то суд на него давать; если же ему будет менее пятнадцати лет, то на таких суда по кабалам не давать. В 1560 году по случаю пожара было постановлено: кто, потерявши дворы от пожара, станет искать по кабалам заемных денег на тех людях, у которых дворы также погорели, то приставов не давать и править долгов не велеть пять лет.

Мы видели, что в старом Судебнике, по всем вероятностям, вследствие влияния законов Моисеевых, помещавшихся в кормчих книгах, имущество умершего за неимением сына положено отдавать дочери, за неимением дочери-ближайшему в роде. Но Иоанн IV, как мы видели также, счел нужным право наследования в старинных княжеских вотчинах ограничить мужеским потомством умершего. Относительно наследства после бездетных бояр и сыновей боярских Иоанн тогда же, в 1562 году, постановил, что если ближнего рода и духовной у них не будет, то вотчина отбирается на государя, а жене государь велит дать из этой вотчины, чем ей можно прожить, и душу умершего государь велит также устроить из своей казны. В 1572 году относительно вотчин пожалованных было определено, что в случае смерти бездетного владельца надобно обращать внимание на смысл жалованной грамоты, будет ли в ней прописано, что вотчина пожалована ему, жене, детям, роду: как написано, так и поступать; если в грамоте написано, что вотчина жалуется одному лицу, то по смерти его она отходит на государя; если же у него не будет государевой грамоты, то вотчины отбираются по его смерти на государя, хотя бы у него и дети были. Впрочем, и право боковых родственников наследовать в выслуженной вотчине ограничено только известными степенями: бездетно умершему наследуют братья его родные, сыновья и внуки родных братьев; если умрет бездетным один из этих братних сыновей или внуков, то участки умерших отдаются братьям их родным, дядям, племянникам и двоюродным внукам, но родственникам далее двоюродных внуков вотчина не отдается.

В новом Судебнике находим постановление о праве выкупа вотчин, которое, по всем вероятностям, возникло из крепкой родовой связи, из общего родового владения поземельною собственностию. Закон говорит: кто вотчину продаст, то детям его и внукам до нее дела нет, не выкупать им ее. Если братья или племянники продавца подпишутся свидетелями в купчих, то им, их детям и внукам также нет дела до проданной отчины. А не будет братьи или племянников в свидетелях, то братья, сестры и племянники вотчину выкупают. Если сам продавший захочет выкупить свою отчину, то может сделать это полюбовно, с согласия того, кому продал, но принудить его к тому не может. Пройдет сорок лет после продажи вотчины, то вотчичам до нее уже дела нет, нет им дела и до купель: кто свою куплю продаст, дети, братья и племянники ее не выкупают. Кто оставит свою куплю в наследство детям, то она становится им вотчиною и вперед им ее выкупать. Кто вотчину свою выкупит в урочные сорок лет, тот должен держать ее за собою, другому в чужой род ее ни продать, ни заложить, отдать ему ее в свой род, именно тем родственникам, которые не подписались в прежних купчих свидетелями. Кто выкупит вотчину чужими деньгами или заложит, или продаст и прежде продавший ее родственник докажет, что выкупивший выкупил ее чужими деньгами и держит ее не за собою, то вотчина следует прежнему продавцу безденежно. Кто захочет свою вотчину, мимо вотчичей, заложить у стороннего человека, то эти сторонние люди должны брать в заклад вотчины только в такой сумме, чего вотчина на самом деле стоит. Если сторонний человек возьмет вотчину в заклад в большей цене, и вотчич станет бить челом, то последний может взять эту вотчину в заклад, в меру чего она стоит, а что сторонний человек дал взаймы лишнего, то у него деньги пропали. Кто свою вотчину променяет на вотчину и возьмет в придачу денег и если кто-нибудь из вотчичей захочет ее выкупить, то может это сделать, причем он должен тому, у кого выкупает, оставить земли в меру столько, сколько тот своей земли променял. В одном списке Судебника находится следующее прибавочное постановление: если бездетные князья, бояре и дети боярские и всякого чина люди захотят свои земли продать или заложить, или в монастырь по душе отдать, то им вольно это сделать со всеми своими куплями; что же касается до отчин, то могут отчуждать их только половину; если же кто отчудит больше половины и отчич будет бить челом об этом, то лишнюю продажу отдать отчичу, а, кто, не разузнавши, больше половины купил или под заклад взял, тот деньги потерял.

В 1556 году было постановлено относительно духовных завещаний: если жена, умирая, напишет в духовной мужа своего прикащиком, то ему в прикащиках не быть, и духовная эта не в духовную, потому что жена в мужней воле: что ей велит написать, то она и напишет. В 1561 году велено было митрополичьим боярам выписать из митрополичьего указа, как поступать в следующих случаях? Кладут в суде духовные, дети отцов своих, матерей, иные братьев своих, сестер, племянниц, жен, душеприкащиками назначены братья или сторонние люди, у жены мужья, отцы духовные: духовные не подписаны и не запечатаны, завещателевой руки нет, потому что грамоте не знал или умер внезапно, есть только руки прикащиков и отцов духовных, а у иных только отцов духовных: и ответчики на суде эти духовные лживят, называют их нарядными, а не указывают, кто наряжал; только на них и пороку, что не подписаны и не запечатаны: и тем духовным верить или не верить? Митрополичьи бояре отписали: верить духовным, которые хотя не подписаны и не запечатаны, но при них есть отцы духовные, прикащики и сторонние свидетели, против которых нет никакого довода в составлении подложной духовной; если в духовной жена назначила мужа прикащиком и вместе с ним берутся быть в приказе женины родственники, то таким духовным также верить; но если в духовной у жены муж написан один, а сторонних людей с ним не будет, то не верить.

Выражение в приведенном указе: «Жена в мужней воле, что велит ей написать, то и напишет»-ясно указывает на положение жены в описываемое время. По понятиям этого времени, жена должна была разделить участь мужа в случае преступления, совершенного последним: князь Иван Пронский, давая запись царю, говорит в ней, что в случае отъезда его царь волен казнить его и его жену.

Из разных юридических грамот, отступных, дельных, отказных, видим общее родовое владение и разделы родичей, как видно, двоюродных или троюродных братьев, видим раздел неполный. Замечательна форма отступных грамот, подтверждающая сказанное нами в своем месте о происхождении земельного владения в Московском государстве: «Мы такие-то (родные братья) оступились земли великого князя, а своего владения таким-то (родным же братьям): не измогли мы великокняжеской службы служить, дань давать и всяких разрубов земских (или волостных); взяли мы себе на посилье столько-то». Видим, что целые общины приобретали земли: так, в 1583 году Никита Строганов отказал свою деревню в волость, в слободку Давыдову, старостам и целовальникам и всем крестьянам. Видим, что при дележе земель делившиеся братья прибегали к посредничеству постороннего лица; это лицо должно было разделить землю на участки, после чего делившиеся бросали пред ним жребий (жеребьевали): чей жребий наперед вынется, тому взять любое, другие жребии вынимать таким же образом, а остальному взять остальной жребий.

Что касается законодательной деятельности в Западной России, то здесь в 1556 году издан был новый статут. В первом отделе его (о персоне господарской) постановлено: кто составит заговор или бунт поднимет против государя, то, хотя бы намерение и не приведено было в исполнение, виновный при ясном доказательстве вины теряет честь и жизнь; кто поднимает бунт против государя ко вреду государства, станет бить монету без государской воли, станет собирать войско с намерением занять престол по смерти государя, кто станет сноситься с неприятелем, окажет ему помощь, поддаст ему замок, приведет в Литву неприятельское войско, тот теряет честь и жизнь, сыновья его считаются бесчестными, имение его отбирается на государя; жены таких изменников, если присягнут, что не знали о замысле мужей, не теряют имущества отцовского, материнского и вена, записанного им мужьями прежде измены. Кто нанесет бесчестие государскому величеству, тот будет наказан, смотря по важности дела и слов, только не лишением чести, жизни и имущества. Кто доносит о преступлении против государя, должен подтвердить истину показания своею присягою и присягою шляхтичей, достойных веры и незаподозренных. Фальшивых монетчиков, также золотарей, которые портят золото и серебро, примешивая к нему цинк или олово, сожигать без милосердия. В делах по имуществам великие князья судятся одним судом со всеми подданными литовскими. Заповедные листы, отсрочивающие время явки на суд, даются государством только в трех случаях: 1) если бы вызываемый к суду находился в плену у неприятеля; 2) если бы кто находился в посольстве за границею или был отправлен с какими-нибудь другими поручениями государскими; 3) если кто действительно болен, что должен после подтвердить присягою. Если бы кто посланца государского с листами государскими, также посланцев от панов радных, старост судовых и суда земского с их листами прибил и листы подрал, такой должен просидеть 12 недель в замке, а дворянину заплатить бесчестье; дворянин при подаче листов должен всегда иметь при себе двоих шляхтичей для свидетельства, если что с ним случится. Листы железные не будут даваться от государя таким должникам, которые по собственной вине растратили имение и не могут платить долгов; листы будут даваться только таким, которые пришли в убожество по божьему попущению, от огня, воды, нашествия неприятельского, также если кто разорится на службе государству-и таким больше трехлетнего срока для уплаты не будет даваться; также не будут даваться железные листы простым людям, купцам и жидам против шляхты. Никто не смеет заводить новых мытов, в противном случае теряет имение, в котором заведен новый мыт. Шляхетские подводы, нагруженные хлебом с их собственных гумен, а не купленным, не платят мыта. В третьем отделе о вольностях шляхетских находим постановление о сеймиках поветовых и послах земских: за четыре недели пред сеймом великим собираются сеймики поветовые; на них собираются воеводы, каштеляны, урядники земские, князья, паны, шляхта и совещаются о всех потребах земских; потом по единогласному приговору выбирают послов, по две особы от каждого суда земского, сколько их будет в воеводстве; этих послов отправляют на великий сейм, поручивши им все поветовые дела и давши им полномочие. Король обязывается все держать по старине; если же понадобится сделать новое распоряжение, то это можно не иначе, как на великом сейме. Король обязуется не повышать простых людей над шляхтою, не возводить их в достоинства и не давать им урядов. В четвертом отделе-о судьях и судах-постановлено: в каждом повете должен быть судья, подсудок и писарь, которые выбираются таким образом: к назначенному от государя сроку съезжаются все землевладельцы повета ко двору, который находится в средине повета, и выбирают из всей шляхты на судейство четверых людей добрых, на подсудство четверых и на писарство четверых, а государь из этих двенадцати выбирает троих: судью, подсудка и писаря. Писарь земский обязан все листы и позвы писать по-русски, а не на ином каком-либо языке. Воеводы для каждого повета выбирают возных из шляхтичей добрых, постоянно живущих в повете; должность возного состоит в следующем: позвы носить и ими позывать к суду, срок назначать, брать со свидетелей присягу в суде, исполнять судейские приговоры, делать следствие и все, что найдет, записывать в книги; за злоупотребление при своей должности возный казнится смертию. Судьи и подсудки должны судить сами, а не чрез наместников своих. В судьи не могут быть выбираемы ни духовные особы, ни урядники государские. Судьи судят дела гражданские; уголовные же подлежат суду воевод, старост и державцев; кроме того, воеводы, старосты и все державы замковые и дворов государских поветовых должны каждый на уряде своем выбрать доброго шляхтича, который вместе с замковым урядом судит все дела, относящиеся к замку. Суд земский отправляется три раза в году: с Троицына дня, с Михайлова дня и с трех королей после Рождества Христова; в это время судьи, подсудки и писарь приезжают на назначенное место и отправляют суд две недели, если много дел, если же мало, то как покончат. После, при Батории, срок продолжен до трех недель. Кто, стоя пред судом, будет противника своего бранить, того сажать в ближайший замок на шесть недель; если пихнет или рукою ударит противника, то платить ему 12 рублей грошей, а за вину сидит шесть недель в заключении; если обнажит оружие, то теряет руку, если ранит, то лишается жизни; то же наказание, если подсудимый поступит таким же образом с судьею, подсудком, писарем или с кем-нибудь из урядников; и наоборот, то же наказание судье, подсудку, писарю и урядникам, если они таким же образом поступят с подсудимым. Урядников государских никто не может судить, кроме государя, но в делах по имуществу они обязаны становиться перед судом земским. Свидетелями в судах должны быть христиане, люди добрые, веры достойные, ни в чем не заподозренные; слуги невольные не могут быть свидетелями ни за господ своих, ни против них; не могут быть свидетелями безумные; обвиненные вместе в одном деле не могут свидетельствовать друг за друга. Кому из судящихся приговор суда покажется несправедливым, тот может перенесть дело на суд государский, причем не должен говорить суду никаких грубых слов, а только одно: «Пан судья! Твой приговор кажется мне незаконным, переношу дело к государю его милости». В каждом повете должен быть подкоморий, назначаемый государем на всю жизнь. При всяких спорах земельных и граничных суд земский дает знать подкоморию, который имеет право посылать позвы по обе тяжущиеся стороны под собственным именем и печатию, назначить срок выезда на спорную землю за четыре недели; выехавши и рассмотревши грамоты, знаки пограничные, выслушавши свидетелей, допускает к доводу ту сторону, у которой лучшие грамоты и свидетельства и явнейшие знаки межевые; выслушавши довод, подкоморий кладет решение, устанавливает границы и дает грамоты суда своего за своею подписью и печатию; в каждом повете подкоморий на помощь себе выбирает одного или двоих коморников, шляхтичей, имеющих постоянное пребывание в повете, людей годных. В пятом отделе говорится о брачных договорах: отец, выдавая дочь замуж и давая за нею приданое, должен взять с зятя своего грамоту за его печатью и за печатями людей добрых, что тот записал будущей жене своей третью часть своего недвижимого имущества; если же он этого не сделает, то дочь по смерти мужа приданое свое теряет, хотя бы и большую сумму денег принесла; но дети или ближние умершего обязаны за венец дать ей 30 коп грошей, если замуж пойдет; если же не захочет идти замуж, то получает из имений мужа равную часть с наследниками и остается на ней до смерти; если же имение умершего 30 коп грошей не стоит, то жена получает четвертую часть имущества, которую держит до смерти своей, если б даже и вышла замуж. Потом следует статья о записывании вена, сходная с той же статьею старого статута. Если бы кто-нибудь постоянный или временный обыватель Великого княжества женился в Литве и взял за женою недвижимое имущество, то во время войны обязан нести военную службу с имения жены своей и с других, если их приобретет, не отговариваясь тем, что жена ему ничего не записала: в противном случае он и жена его теряют имение в пользу государства. Если бы шляхтянка, девица или вдова, вышла замуж не за шляхтича, то лишается имения своего, как отцовского, так и материнского, которое переходит к другим наследникам, но последние обязаны выдать ей сумму денег, определенную статутом, за каждую службу людей пять коп грошей и т. д.; вдовы шляхтянки, вышедшие замуж за простых людей, теряют записанное им вено. Вдова шляхтянка не может выйти вторично замуж ранее шести месяцев по смерти первого мужа: в противном случае теряет записанное ей вено, если же вена не имеет, то платит в казну 12 рублей грошей. При разводе если духовный суд признает мужа виновным, то жена удерживает вено; если же виновата жена, то теряет и вено и приданое; если же будут разводиться по родству или по другим причинам, где ни муж, ни жена не виноваты, тогда вено остается при муже, а приданое-при жене. В шестом отделе заключается постановление об опеке: совершеннолетие назначается-мужчине 18, девице 15 лет. Отец может быть опекуном малолетних сыновей, которым досталось материнское имение; если во время опеки отец отчудит это имение вечно или временно, то сыновья, достигнув совершеннолетия, имеют право искать имение на том, кто его приобрел, лишь бы только не пропустили давности. Если отец истратит на себя имущество сына и потом умрет, оставя несколько других сыновей, то прежде ровного раздела они должны все поделить между собою отцовский долг, не исключая и того брата, кому отец остался должен, и, когда каждый свою долю долга заплатит последнему, тогда и приступают к ровному разделу наследства. Опекунами бывают: во-первых, тот, кого отец назначит в завещании; если не будет назначен опекун в завещании, то старший брат, совершеннолетний, опекает младших братьев и сестер; если пет брага совершеннолетнего, то дядья по мужскому колену (по мечу); если нет родных дядей, то ближайшие родственники по мечу; если и таких нет, то родственники с материнской стороны (по кудели); если же нет и таких, то назначается опекун от государя или от воевод, или от суда земского, не чужеземец и которого имение равнялось бы тому имению, которое будет иметь в опеке; также и опекун из родственников должен иметь хорошее состояние, кроме тех опекунов, которые назначены отцом в завещании. В седьмом отделе говорится о записях и продажах; здесь постановлено: всякому вольно имения свои, отцовские, материнские, выслуженные, купленные и каким бы то ни было образом приобретенные, не по старому статуту с сохранением двух третей для родственников, но все в целости или по частям отчуждать, дарить, продавать и т. п. мимо детей и родственников; но из родовых имений только одна треть может быть отчуждена навеки, две же трети могут быть выкупаемы детьми и родственниками, почему за эти две трети продающий не может брать денег больше, чем во сколько они оценены, ибо после выкупающий не будет платить больше. В отделе осьмом постановляется о духовных завещаниях: относительно имущества движимого или недвижимого приобретенного всякий может делать духовные завещания, здоров ли кто или болен, только должен быть в доброй памяти; может завещать, кому хочет, призвавши уряд земский, судью, подсудка, писаря, каплана, а где бы этих лиц не было, то можно делать завещания перед тремя свидетелями, достойными веры. Если завещавший после того умрет, то, хотя бы и печати не приложил, духовное завещание имеет силу. Свидетелями при духовных завещаниях не могут быть те, которые сами не могут делать завещаний, женщины, душеприкащики, опекуны, назначенные в завещании, наконец, люди, которым что-нибудь по завещанию отказано. Никто не может ничего отказать в завещании своему рабу, не давши ему прежде свободы. Слуга путный, мещанин непривилегированных городов и простой человек может завещевать треть движимого, кому хочет, а две трети должен оставить в доме сыну, который обязан служить с той земли, на которой сидит; если же не имеет детей, то эти две части остаются в доме на службу того пана, на чьей земле сидит. Если же дети умершего, будучи вольными, захотят пойти прочь, то, взявши две части отцовского движимого, могут идти, но земля остается пану с хлебом посеянным, с хоромами и со всем, с чем отец их эту землю взял. Причины, по которым отец может лишить сына или дочь наследства, состоят в непочтительном обращении, в покинутии в беде, в упорной привязанности к ереси, со стороны дочери в безнравственном поведении. Слепой может делать завещание при осьми свидетелях, не менее. В отделе одиннадцатом говорится о насилиях, причиненных шляхте: кто насильно обвенчается с девицею пли вдовою и окажется, что ни ее, ни родственников ее на то позволения не было, то похититель лишается жизни, а третья часть имения его идет к похищенной; но если бы девица или вдова тайком от родственников дала согласие на брак и на похищение, то лишается имения отцовского и материнского. Если кто-нибудь из супругов лишит жизни другого и преступление будет подтверждено присягою семи шляхтичей, то преступник казнится смертию таким же образом, как убийца отца или матери. Кто кого лишит руки, ноги, глаза, губы, зубов, уха, должен за каждый такой член платить по 50 коп грошей и двадцать четыре недели сидеть в крепости; если лишит обеих рук или ног, обоих ушей и глаз, то платит сто коп грошей и сидит в крепости год и шесть недель и т. д. Если мещанин, находящийся в должности бурмистра, ранит шляхтича, то платит ему, как выше показано; если же ранит простой мещанин, то теряет руку. Если простой холоп ранит шляхтича, то теряет руку, если же лишит шляхтича руки или ноги пли изувечит на каком-нибудь члене, то лишается жизни. Если сын или дочь умертвит отца или мать, то преступника возят по рынку, рвут тело его клещами, потом, завязавши в мешок вместе с собакою, петухом, ужами и кошкою, топят; той же казни подвергаются и помощники его; если же отец или мать умертвят сына или дочь, то должны год и шесть недель сидеть в крепости, а потом четыре раза в год при главной церкви произносить публичное покаяние. Кто умертвит сестру или брата, лишается жизни, а имение, которое следовало ему и детям его, идет к другим наследникам; кто убьет шурина, лишается сам жизни, а жена его, сестра убитого, наследует после брата, равно как и дети ее. Слуга, убивший господина, казнится жестокою смертною казнию, если только обнажит оружие, то теряет руку. В отделе двенадцатом о годовщинах и вознаграждениях за раны простым людям, между прочим, помещено постановление, запрещающее жидам и женам их ходить в золоте и серебре: желтый цвет на головном уборе должен был отличать жида от христианина. Жид, татарин и всякий бусурманин не могли получать никакой должности; не могли иметь рабов христиан, но могли иметь закупней, и если было бы доказано, что кто-нибудь из них уговаривал закупня перейти в свою веру, такой без милосердия сожигается огнем. Христианки не могут быть мамками у детей жидовских и бусурманских, а если бы их кто к тому принуждал, такой лишается жизни. В четырнадцатом отделе о преступлениях говорится: вор, приведенный с поличным, которое стоит больше полтины грошей, казнится смертию; если поличное стоит не больше полтины грошей, то вора бить палками у столпа, поличное возвратить тому, у кого украдено, и вознаграждение ему заплатить из имущества вора; если же у вора именья нет, то отрезать ему ухо. Если поймают вора в другой раз с поличным, пусть оно и десяти грошей не стоит, во всяком случае предавать его смерти.

Что касается народного права, то мы видели, что великий князь Василий высказал такое правило относительно послов от европейских христианских государей: «В обычае меж великих государей, послы ездят и дела меж их делают по сговору на обе стороны, а силы над ними ни которой не живет». Но сын его, Иван, по характеру своему часто не мог удерживаться от насильственных поступков ни в каких случаях, и потому он позволял себе задерживать послов, если речи их ему не нравились: так задержаны были послы шведский и литовский. С Иоанна же IV послов в Москве начали содержать гораздо строже, чем прежде, и строгость эта удержалась впоследствии: причиною этому было открытие сношений князя Семена ростовского с литовским послом Довойною во вред государству. Когда после этого приехал новый литовский посол, князь Збаражский, то его велено было держать в совершенном оцеплении; приставы получили наказ: беречь накрепко, чтоб дети боярские и боярские люди и торговые люди мимо Посольского двора не ходили и на двор не входили и не говорили б с посольскими людьми. Лошадей поить на Посольском же дворе, а на реку поить не отпускать; если же станут говорить, что прежде лошадей паивали на реке, а в колодцах вода дурна, лошади не пьют, то приставам отвечать: колодцы хорошие, лучше речной воды, прежде паивали на реке, да у водопоя люди посольские с здешними людьми всегда дерутся и лошадей теряют; если же посольские люди никак не захотят поить лошадей на дворе, то посылать их к реке с приставами, к особому прорубю, и беречь, чтоб никто с ними не говорил.

Кроме задержки, послы испытывали и другие знаки царской немилости, если переговоры с ними не вели к желанному концу: так, когда литовские послы, Кишка с товарищами, не соглашались на царские требования и просили отпуска, то царь приговорил с боярами: если от послов дела не явится, то отпустить их, и на отпуске приказать с ними поклон королю, а руки им не давать, потому что в ответе слово положено на послов гневное. Когда приехал шведский посол от Густава Вазы после войны, то царь не звал его к руке и обедать, потому что приехал впервые после войны и неизвестно еще было, какого рода грамоты привез он.

В приеме крымских послов наблюдались особенные обычаи: посол, благодаря за государево жалованье, становился на колена и снимал колпак; после целования руки послу и его свите подавали мед, потом раздавали им подарки. В малолетство Иоанна встречаем известие о бережении руки государевой во время представления послов: «Да звал (великий князь) его (посла) к руке, а берегли его руки князь Василий Васильевич Шуйский, да князь Иван Овчина». Касательно поминков, которые получали послы, любопытно известие о посольстве князя Ромодановского в Данию: послы дали королю от себя поминки, король отдарил их, но послы объявили королевской раде, что дары королевские и в половину не стоят их поминков, что царь не так жаловал датских послов. Вельможи отвечали, что доложат об этом королю, и при этом прибавили, что король пожаловал послов своих жалованьем не в торговлю: что у него случилось, тем и пожаловал. Послы отвечали: мы привезли королю поминки великие, делаючи ему честь великую, чтоб со сторон пригоже было видеть, а не в торговлю; мы в королевском жалованье корысти не хотим. Король прислал часть их поминков назад, причем им сказано: вы говорили о своих поминках, как будто торговать хотели; но государь наш торговать не хочет: что ему полюбилось, то взял, а что ему не любо, то вам отослал. В Москве был обычай оказывать иностранным послам внимание, посылая к ним в подарок часть добычи с царской охоты; по этому поводу в посольских книгах записан любопытный случай: приезжал от государя к литовским послам псовник с государским жалованьем от государской потехи, с зайцами; послы потчевали псовника вином, но не подарили ничем; приставы сочли своею обязанностью послать спросить послов, зачем они за государское жалованье псовника не подарили? Тогда послы отправили псовнику от себя 4 золотых да от дворян своих два золотых, причем посланный с деньгами сказал псовнику: «Послы тебя жалуют, а дворяне челом бьют». Псовник взял два золотых от дворян, но посольских четырех не взял: он обиделся выражением: жалуют. В 1537 году великий князь велел отослать назад все поминки, поднесенные ему литовским послом Яном Глебовичем с товарищами, и вместе послал к ним свое жалованье. Послы поминки и государево жалованье взяли, но сказали приставу: «Мы приехали к великому государю для доброго дела и поминки привезли, как пригоже его государству; мы думали, что этим честь оказали и ему, и своему господарю, а государь нас оскорбил, что наших поминков у нас не взял; а нам на что его жалованье? Так ты жалованье это возьми и отвези: мы приехали не для корысти, а для дела». Пристав сказал об этом великому князю, который велел ему сказать послам, как будто б от казначея: «Чего не бывало прежде, и нам о том государю сказать нельзя: прежде бывали у государя их дяди и братья, и что государю полюбится из их поминков, то он возьмет, а что не полюбится, то велит отдать и, сверх того, жалует своим жалованьем: сделается ли дело, не сделается ли, все равно государь жалует-таков государский чин. Теперь государь пожаловал их, и, по нашему, они не пригоже говорят, что взять жалованье назад». В 1554 году московский посол боярин Юрьев с товарищами поднесли королю Сигизмунду-Августу подарки, которые ко роль велел отослать им все назад: принесли они кубки, кречетов и бубны, но кречеты были хворые и красного между ними ни одного не было.

Любопытно также известие о поведении литовских послов, Яна Кротошевского **В источнике не Кротошевский, а Скротошин** с товарищами, в Москве и по дороге: задирка от их людей была не в одном месте: в Вязьме детей боярских слуги их били; в Москве, на встрече, – то же самое; едучи посадом, в трубы трубили, приставов бесчестили, в одного камнями бросали и нос ему перешибли, дьяка ругали; сыну боярскому давали пить зелья, а тот и умер с их зелья; у лошади хвост отсекли; ехал от благовещенья, после обедни, царский духовник, Евстафий протопоп, и люди королевские его бесчестили, ругали и били, а послы сыску и оборони ни в чем не учинили. Царь, узнавши об этом, велел сказать послам: «С посольством они сюда приехали или по своей воле ходить: как им надобно». С того человека, который обесчестил протопопа, царь велел снять шапку, с лошади его весь наряд конский оборвать; встречать послов государь не велел, потому что им на государских очах нельзя быть за их бесчинство. Послы оправдывались, что в Вязьме сами москвичи били их людей; в трубы трубили по польскому обычаю, и приставы об этом ничего не говорили, чтоб не трубить; на другие бесчинства им не жаловались; кто лошади хвост отсек, сыскать нельзя; больному давали не лихое зелье, а лекарство, а он умер судом божиим; протопопа купец королевский позади себя не нарочно ударил палкой. Но потом, когда сам царь повторил послам те же жалобы и сказал, что протопопа, снявши с лошади, били, то послы ничего не сказали в оправдание. Потом послы с своей стороны подали лист, где перечислялись их убытки: все крали у них по дороге. Послы жаловались также, что в Москве взяли товары у литовских купцов и назад не отдали; бояре отвечали: мы обо всех этих статьях справлялись, и казначей с дьяком нам сказали, что лошади и товары побраны в пене царской у армян и греков; а в прежних обычаях того не бывало, чтоб с литовскими послами армяне и греки приходили, да и то нам известно, что в государстве государя вашего армяне и греки не живут, а теперь новость завелась, что с литовскими послами приходят разных земель люди; с вами были люди султана турецкого, а под именем вашего государя, и были они с вами для лазутчества, искали над землею нашего государя лихого дела: так еще царского величества милость, что их самих не казнили. В наказе московским послам, отправлявшимся для подтверждения договора в Литву, говорится: если станут говорить, что королевским послам было в Москве бесчестье, то отвечать: это делалось потому, что государь ваш прислал к государю нашему послов польских и литовских вместе, а ляхи на Москве ведомы и прежде; они приехали гордым обычаем на рубеж.

Люди, отправлявшиеся с русскими послами, иногда не понимали главной своей обязанности-быть молчаливыми; так царь писал Наумову, бывшему послом в Крыму: «Ты своих ребят отпустил в Москву, а они, дорогою едучи, все вести рассказали; знаешь сам, что такие дела надобно держать в тайне; ты это сделал не гораздо, что людей своих отпустил, а они все вести разгласили. Так ты бы вперед к нам вести писал, а людей своих в то время не отпускал, чтоб такие тайные вести до нас доходили, а в людях бы молва не была без нашего ведома». Дьяк, отправлявшийся с послом, должен был целовать крест, что будет делать дела по государскому наказу, без хитрости, не пронесет речей никому до самой смерти и от государя не утаит ничего.

При описании осады Пскова в источниках встречаем известие о коварстве, которое употребил Замойский, чтоб лишить жизни князя Шуйского. К последнему явился из польского стана русский пленник с большим ящиком и письмом от немца Моллера, который прежде был в царской службе. Моллер писал, что хочет передаться к русским и наперед посылает свою казну, просил Шуйского отпереть ящик, взять оттуда золото и беречь его. Но Шуйскому ящик показался подозрителен: он велел открыть его бережно искусному мастеру, который нашел в нем заряженные пищали, осыпанные порохом. Баториев историк, Гейденштейн, говорит, что Замойский позволил себе этот поступок из мести русским, которые напали на знаменитого впоследствии Жолкевского во время перемирия, заключенного для погребения убитых.

Что касается пленных, то мы видели, что в сношениях московского двора с литовским каждое из двух государств обыкновенно требовало возвращения свободы пленным с обеих сторон, когда считало это для себя выгодным, т. е. когда имело пленных меньше, чем другое государство, и всякий раз последнее не соглашалось на это освобождение, и дело оканчивалось разменом и выкупом, или если не соглашались в цене выкупа, то пленные оставались умирать в неволе; иногда пленные отпускались в отечество с тем, чтоб собрали окуп за себя и за товарищей: смоленский наместник писал в 1580 году оршанскому старосте, что вышел из Литвы на окуп, на веру государя великого князя сын боярский Сатин, а товарищ его Одоевцов остался в плену у виленского воеводы; теперь Сатин приехал в Смоленск с окупом, привез за себя и за Одоевцова 250 рублей денег, 40 куниц, лису черную и два бобра черных. В походах на литовские области иногда отпускали пленных на свободу вследствие религиозных побуждений; так, под 1535 годом летописец говорит: посылал князь великий воевод своих на Литовскую землю, они многих побрали в плен, но многим по своей вере православной милость показали и отпустили; также церкви божии велели честно держать всему своему воинству и не вредить ничем, ничего не выносить из церкви. Мы видели, что при заключении мира со Швециею московское правительство выговорило, чтоб шведы своих пленных выкупили, а русских отпустили без вознаграждения. Что касается до участи татарских пленников в описываемое время, как в малолетства Иоанна IV, так и при его совершеннолетии, то мы находим в летописях страшные известия: под 1535 годом говорится: «Посадили татар царя Шиг-Алея в Пскове 73 человека в тюрьму на смерть, в том числе семеро малых детей, а в Новгороде 84 человека; в продолжение суток они перемерли, только восемь человек остались живы в тюрьме не поены, не кормлены много дней; этих побили, а женщин посадили в другую тюрьму, полегче; в следующем году архиепископ Макарий выпросил этих женщин на свое бремя и роздал их священникам с приказанием крестить их в христианскую веру; священники начали выдавать их замуж, и они были очень усердны в вере христианской». Под 1555 годом читаем: давали дьяки по монастырям татар, которые сидели в тюрьмах и захотели креститься, а которые не захотели креститься, тех метали в воду. В 1581 году, во время войны со Швециею, царь велел казнить шведов, которые будут приведены в языках. Царь позволил литовским пленным, взятым в Полоцке, видеться с литовскими послами, но с условием, чтоб они при этом свидании говорили по-русски, а не по-польски. Что же касается до пленников малозначительных, то их дарили и продавали; мы видели, что в 1556 году царь запретил продавать шведских пленников в Ливонию и Литву, позволив продавать их только в московские города. Однажды царь послал хану в подарок красного кречета да двух пленных литовцев, королевских дворян. Из сношений с Крымом узнаем, что ханские гонцы и купцы, приезжая в Москву, покупали литовских и немецких пленников, человек по пятнадцати и двадцати; эти пленники, по их неосторожности, убегали от них дорогою, а потом они докучали об этом государю и приказным людям били челом, чтоб беглецов отыскивали. Однажды царь писал хану: «Твои гонцы покупали на Москве полон литовский и немецкий; мы велели дать им нашу грамоту в Путивль к наместнику о пропуске этих пленных; но наместник задержал из них 17 человек пленных литовцев и немцев, да женщину, которая сказывается русскою, потому что в пропускной грамоте эти 15 человек не написаны. Гонцы твои сделали нехорошо, что вели полон лишний, грамоты нашей пропускной не взявши». Ногаи также покупали пленных в Москве; царь писал к князю Измаилу: «Твоему человеку дали мы 50 рублей покупать что тебе нужно, и полон немецкий покупать позволили ему, сколько тебе надобно».

Но если татары накупали много пленных литовцев или немцев в Москве, то, с другой стороны, во время нападений своих на области московские они выводили много русских пленных. О состоянии этих несчастных в Крыму до нас дошло современное известие литовца Михалона: «Корабли, приходящие к крымским татарам часто из-за моря, из Азии, привозят им оружие, одежды и лошадей, а отходят от них нагруженные рабами. И все их рынки знамениты только этим товаром, который у них всегда под руками и для продажи, и для залога, и для подарков, и всякий из них, по крайней мере имеющий коня, даже если на самом деле нет у него раба, но, предполагая что может достать их известное количество, обещает по контракту кредиторам своим в положенный срок заплатить за одежду, оружие и живых коней живыми же, но не конями, а людьми, и притом нашей крови. И эти обещания исполняются в точности, как будто бы наши люди были у них всегда на задворьях. Поэтому один еврей, меняла, видя беспрестанно бесчисленное множество привозимых в Тавриду пленников наших, спрашивал у нас, остаются ли еще люди в наших сторонах или нет и откуда такое их множество? Так всегда имеют они в запасе рабов не только для торговли с другими народами, но и для потехи своей дома и для удовлетворения своим наклонностям к жестокости. Те, которые посильнее из этих несчастных, часто, если не делаются кастратами, то клеймятся на лбу и на щеках и, связанные или скованные, мучатся днем на работе, ночью в темницах, и жизнь их поддерживается небольшим количеством пищи, состоящей в мясе дохлых животных, покрытом червями, отвратительном даже для собак. Женщины, которые понежнее, держатся иначе; некоторые должны увеселять на пирах, если умеют петь или играть. Красивые женщины, принадлежащие к более благородной крови нашего племени, отводятся к хану. Когда рабов выводят на продажу, то ведут их на площадь гуськом, целыми десятками, прикованных друг к другу около шеи, и продают такими десятками с аукциона, причем аукционер кричит громко, что это рабы самые новые, простые, не хитры, только что привезенные из народа королевского, а не московского; московское же племя считается у них дешевым, как коварное и обманчивое. Этот товар ценится в Тавриде с большим знанием и покупается дорого иностранными купцами для продажи по цене еще большей отдаленным пародам».

По известию того же Михалона, христианские пленники, увозимые из Тавриды в далекие страны, всего более горевали о том, что будут удалены от храмов божиих. Отсюда выкуп пленных христиан из рук татарских сделался необходимо священною, религиозною обязанностью и из дела частного милосердия обращался в дело государственное, ибо правительство имело средства удовлетворительнее распоряжаться выкупом. Под 1535 годом летописец говорит, что великий князь Иван Васильевич и мать его Елена прислали к новгородскому владыке такую грамоту: «Приходили в прежние годы татары на государеву Украйну, и, по нашим грехам, взяли в плен детей боярских, мужей, жен и девиц; господь бог не презрел своего создания, не допустил православных жить между иноплеменниками и умягчил сердца последних: они возвратили пленных, но просят у государя серебра. Князь великий велел своим боярам давать серебро, приказывает и богомольцу своему, владыке Макарию, собрать со всех монастырей своей архиепископии, по обежному счету, семь сот рублей». Макарий велел собрать эти деньги как можно скорее, помянув слово господне: «Аще злато предадим, в того место обрящем другое, а за душу человеческую несть что измены дати». Мы видели, какое распоряжение относительно выкупа пленных было сделано на соборе 1551 года. Выкуп пленных сделался очень выгодным промыслом для крымских гонцов; московские послы жаловались в Крыму: «Гонцы крымские ездят не для государского дела, гонечество покупают у князей и мурз и ездят для своих долгов: покупают пленных в Крыму дешево, а берут на них кабалы не по государеву уложенью, во многих деньгах, не по ихнему отечеству». В наказе, данном отправлявшемуся в Крым послом князю Мосальскому, говорится: «Если крымские князья и гонцы, приезжавшие в Москву, станут говорить, что приводили они с собою выкупленных пленников, а на Москве деньги за них давали не сполна, – то отвечать, что они выкупали детей боярских молодых не по их отечеству; выкупали также козаков и боярских людей; которые дети боярские взяты в боях, за тех государь давал окуп, кто чего стоит. Это дело торговое: в чем есть прибыток, тем и торгуют; а государю нашему не по цене, чего кто не стоит, вперед не платить; казначеи и дьяки государевы гонцам вашим не раз говаривали, чтобы они покупали по цене, кто чего стоит, а лишней безмерной цены не писали. Теперь, какие кабалы у гонцов были, государь наш много денег дать велел, чего кто и не стоит, потому что хан и калга об этом писали, а вперед пусть пленных выкупают кто чего стоит». Сам царь писал хану: «Вперед если твои гонцы захотят выкупать пленных, то пусть выкупают, разведывая, кто чего стоит, и расспрашивая наших послов; а если ваши послы и гонцы вперед приведут выкупленных пленников, а нашего посла поруки и кабалы о них не будет, то мы будем таких пленных отдавать назад; а которого пленника наш посол выкупит, давши на себя кабалу, за того платеж будет без убавки».

Что касается состояния нравов и обычаев в Московском государстве, то нельзя думать, чтоб царствование Грозного могло действовать на смягчение нравов, на введение лучших обычаев. Явление Грозного, условливаясь, между прочим, состоянием современных нравов, в свою очередь вредно действовало на последние, приучая к жестокостям и насилиям, к презрению жизни и благосостоянию ближнего. Церковь вооружалась против скоморохов и медвежьих поводчиков за их безнравственное поведение, монастыри предписывали выбивать их из своих владений; но Иоанн показывал пример пристрастия к грубым забавам, доставляемым медведями и скоморохами; Иоанн любил травить людей медведями: слуги подражали господину. Вот что рассказывает летописец под 1572 годом: на Софийской стороне, в земщине, Суббота Осетр бил до крови дьяка Данила Бартенева и медведем его драл, и в избе дьяк был с медведем; подьячие из избы сверху метались вон из окон; на дьяке медведь платье изодрал, и в одном кафтане понесли его на подворье. В это время в Новгороде и по всем городам и волостям на государя брали веселых людей и медведей, отсылали на государя; Суббота поехал из Новгорода на подводах с скоморохами, и медведей повезли с собою на подводах в Москву. Для опричников, как видно, не было ничего святого: так, во время государева разгрома в Новгородской волости они разломали гроб чудотворца Саввы Вишерского. В посланиях пастырей церкви встречаем указание на распространение грустного противоестественного порока; не повторяем того, что говорят иностранцы. Кроме того, государство было еще слабо, не имело достаточных средств блюсти за общественным порядком: отсюда противообщественным стремлениям, стремлению жить на счет ближнего было по-прежнему много простора. Юное общество обнаруживало свою жизненность, свою силу тем, что не смотрело на это равнодушно, не хотело терпеть подобных явлений и изыскивало все возможные средства для устроения лучшего порядка: историк не может не признать этого; но вместе он должен признать, что благие усилия общества для водворения наряда встречали могущественные препятствия.

Общество было еще в таком состоянии, что допускало возможность наездов, как, например, в 1579 году государев даниловский прикащик со своими людьми и государевыми крестьянами наезжал на монастырское село Хрепелево. Из губных грамот можно ясно видеть, до какой степени доходило разбойничество в описываемое время: «Били вы нам челом, что у вас многие села и деревни разбойники разбивают, именья ваши грабят, села и деревни жгут, на дорогах многих людей грабят и разбивают, и убивают многих людей до смерти; а иные многие люди разбойников у себя держат, а к иным людям разбойники разбойную рухлядь привозят». Любопытен в этом отношении наказ князя Феодора Оболенского, присланный из литовского плена сыну его, князю Димитрию: «Жил бы ты по отца своего науке, смуты не затевал (не чмутил), людям отца своего и своим красть, разбивать и всякое лихо чинить не велел, от всякого лиха унимал бы их, велел бы своим людям по деревням хлеб пахать и тем сытым быть. А если людей отцовских и своих от лиха удержать не сможешь, то бей челом боярину князю Ивану Феодоровичу Оболенскому (Телепневу), чтоб велел их удержать, чтоб от государя великого князя в отцовских людях и в твоих тебе срамоты не было». Дурно было то, что убийства совершались и между людьми, не принадлежащими к разбойничьим шайкам: в 1568 году вологжанин Коваль жаловался на бутурлинского человека Мамина: «Поколол у меня Мамин сынишку моего Тренку, на площади, у судебни; а вины сынишка мой над собою не знает никакой, за что его поколол; а теперь сынишка мой лежит в конце живота». Доказательством, как слабо вкоренены были государственные понятия, как в этом отношении общество не далеко еще ушло от времен Русской Правды, служат мировые по уголовным делам.

В мировой записи 1560 года говорится: «Я, Михайла Леонтьев, слуга Новинского митрополичья монастыря, бил челом государю, вместо игумена и братьи, на крестьян Кириллова монастыря, которые убили слугу Новинского монастыря. И мы, не ходя на суд перед губных старост, по государевой грамоте, перед князем Гнездиловским с товарищи, помирились с слугою Кириллова монастыря, Истомою Васильевым, который помирился с нами вместо тех душегубцев: я взял у Истомы долг убитого и за монастырские убытки, что от грамот давалось, за проесть, за волокиту, сорок рублей денег казенных; и вперед мне и другим монастырским слугам на душегубцах этого дела не отыскивать, в противном случае на игумене Новинском и строителе взять сто рублей в Кириллов монастырь». Дошла до нас и другая мировая с убийцами, заключенная родственниками убитого: «Я, Михайла Кондратьев, я, Данила Лукьянов, я, Степан Скоморохов дали на себя запись Ульяне Скорняковой да Василью Скорнякову в том, что, по грехам, учинилось убийство Ульянина мужа, а Васильева зятя, Григория Иванова, площадного писчика убили: и за убитую голову головщину платить нам, а Ульяне да Василью в той головщине убытка де не довести никакого». Конечно, мировые с ведомыми разбойниками, совершавшими убийства для грабежа, не допускались; но любопытно это послабление противообщественным привычкам, этой скорости на убийство в гневе, в ссоре: по грехам учинилось убийство, убийца заплатит головщину родственникам убитого и спокоен. Любопытны эти выражения в приведенных грамотах: поколол моего сынишку, а сынишка мой вины на себе не знает никакой, как будто если бы была вина, то убийца имел какое-нибудь оправдание; а в другой грамоте заключается мировая с людьми, которые называются настоящим своим именем-душегубцами. Как эти мировые объясняют нам поведение Шуйских и самого Иоанна, объясняют эту скорость на дела насилия в гневе, этот недостаток благоговения пред жизнию ближнего: Иоанн, по грехам, и сына поколол; ведь он не хотел этого сделать и после сильно раскаивался. По-прежнему летописцы жалуются на большие грабежи во время пожаров.

Правительство сочло своею обязанностью вступиться, умерить посягательства на собственность ближнего под законными формами. Мы видели, что с 1557 года в продолжение пяти лет должникам дана была льгота выплачивать с раскладкою и без роста; понятно, как это невыгодно было заимодавцам, и вот встречаем челобитные такого рода: бил челом Ляпун Некрасов, сын Мякинин, и от имени братьев своих на Федора и Василья Волынских: занял он с братьями у Волынских по двум кабалам, по одной кабале-рубль, по другой-два а кабалы писаны на имя их людей; он Волынским деньги по кабалам платит, а они не берут, деньги растят силою, хотят продержать государево уложенье, урочные лета. Встречаем также челобитную, что заимодавцы не берут от должника денег, желая удержать у себя заклад. Когда закладывалось недвижимое имущество, то заимодавец за рост пользовался им: «За рост деревни пахать, всякими угодьями владеть и крестьян ведать». Мы видели, что рост «как шло в людях» был 20 на 100.

По-прежнему церковь блюла за тем, чтоб противообщественные явления не усиливались; новгородский архиепископ Феодосий писал царю: «Бога ради, государь, потщися и промысли о своей отчине, о Великом Новгороде, что в ней теперь делается: в корчмах беспрестанно души погибают, без покаяния и без причастия в домах, на дорогах, на торжищах, в городе и по погостам убийства и грабежи великие, проходу и проезду нет; кроме тебя, государя, этого душевного вреда и внешнего треволнения уставить некому. Пишу к тебе не потому, чтоб хотел учить и наставлять твое остроумие и благородную премудрость: ибо нелепо нам забывать свою меру и дерзать на это; но как ученик учителю, как раб государю, напоминаю тебе и молю тебя беспрестанно; потому что тебе, по подобию небесной власти, дал царь небесный скипетр силы земного царствия, да научишь людей правду хранить и отженешь бесовское на них желание. Солнце лучами своими освещает всю тварь: дело царской добродетели миловать нищих и обиженных; но царь выше солнца, ибо солнце заходит, а царь светом истинным обличает тайные неправды. Сколько ты силою выше всех, столько подобает себе светить делами» и проч.

«В 1555 году Троицкого Сергиева монастыря игумен, поговоря с келарем и соборными старцами, по соборному уложению государя царя и митрополита, приказали своим крестьянам Присецким (поименованы два крестьянина) и всей волости, не велели им в волости держать скоморохов, волхвов. баб ворожей, воров и разбойников: а станут держать, и у которого соцкого в его сотной найдут скомороха, или волхва, или бабу ворожею, то на этом соцком и на его сотной, на сте человек взять пени десять рублей денег, а скомороха или волхва, или бабу ворожею, бивши и ограбивши; выбить из волости вон, а прохожих скоморохов в волость не пускать».

В старину не любили воевать в Великий пост, не делали приступов к городам по воскресеньям; в описываемое время, в 1559 году, царь дал память казначеям: в который день служится панихида большая, митрополит у государя за столом, а государь перед ним стоит, в тот день смертною и торговою казнию не казнить никого. Пред началом важных предприятий рассылалась милостыня по монастырям с просьбою о молитвах: пред казанским походом послано было в Соловецкий монастырь семь рублей с просьбою: «И вы б молили господа бога о здравии и тишине всего православского христианства и о государеве согрешении и здравии, обедни пели и молебны служили, чтоб господь бог государю нашему, его воеводам и воинству дал победу, а государя б во всех его грехах прощали». В 1562 году царь писал в Троицкий Сергиев монастырь: «Чтобы вы пожаловали, молили господа бога о нашем согрешении, что как человек, согрешил я: ибо нет человека, который и один час мог бы прожить без греха. И потому молю преподобие ваше, да подвигнетесь со тщанием на молитву, да ваших ради святых молитв презрит бог наши великие беззакония и подаст нам оставление грехов, дарует нам разум, рассуждение и мудрость в управлении и строении богом преданного мне стада христовых словесных овец. Враги христианства и наши, крымский царь, древний отступник божий, буий варвар, всегда готовый пролить кровь христианскую, и литовский король, который имя божие и пречистыя его матери и всех святых много хулил, святые иконы попрал, честному кресту ругался, с ними издавна прельщенный от дьявола немецкий род-распылались на все православие, пожрать его желая и уповая только на свое бесовское волхование», и проч. В 1567 году митрополит прислал в Кириллов монастырь грамоту такого содержания: «Грех ради наших, безбожный крымский царь Девлет-Гирей, со всем своим бесерменством и латынством, и литовский король Сигизмунд-Август, и поганые немцы в многие различные ереси впали, особенно в Лютерову прелесть, и святые церкви разорили, честным иконам поругались и вперед злой совет совещают на нашу благочестивую христианскую веру греческого закона. Услыхав об этом, боговенчанный царь-государь очень оскорбился и опечалился за святые церкви и честные иконы и, вземши бога на помощь, пошел со всем своим воинством на недругов» и проч. В 1571 году, по случаю войны со Швециею, митрополит писал в Кириллов монастырь, чтоб монахи не только упражнялись в молитвах об успехе царского оружия, но также соблюдали бы и пост; в Филиппов пост, Великий мясоед и Великий пост в пьянство не упивались бы. Богомольные грамоты по монастырям посылались в случае болезни царя. Во время голода, по предписанию митрополита, пели молебны и святили воду, архиерей рассылал по епархии увещательные грамоты о нравственном исправлении. По случаю побед звонили в колокола целый день до полуночи, пели молебны по церквам. Был обычай в городах ходить около кремля и посада крестным ходом, молебны петь и воду святить три раза в год: во второе воскресенье после Велика дни, в первое воскресенье Петрова поста и в Успенский пост; в Крещенье и первое августа святили воду на реке: а 1 сентября, в новый год, летопровожанье провожали перед церковию. 21 июня 1548 года царь, по благословению митрополита, установил до скончания мира общую память благоверным князьям боярам и христолюбивому воинству, священническому и иноческому чину и всем православным христианам, от иноплеменных в бранях и на всех побоищах избиенных и в плен сведенных, голодом, жаждою, наготою, морозом и всякими нуждами измерших, в пожарах убитых и огнем скончавшихся, и в водах истопших.

Одним из характеристических явлений древнего русского общества были юродивые, которые, пользуясь глубоким уважением правительства и народа, позволяли себе во имя религии обличать нравственные беспорядки. В описываемое время знамениты были юродивые: в Пскове-Николай, в Москве-Василий (Блаженный, или Нагой), Иоанн (Большой Колпак).

Из обычаев, не относившихся к религии, заметим обычай писать рядные грамоты пред женитьбою и выдачею замуж. В 1542 году княгиня Согорская выдавала дочь свою за князя Хованского; эта дочь была вдова, но рядная написана от имени одной матери; в грамоте перечисляется приданое, которое дается зятю, а не дочери; оно состоит из образов, земель, из голов служних и деловых людей и денег, которые, сказано, даются за платье и разные женские украшения. Женихи давали записи, что они непременно женятся в назначенное время, в противном случае должны заплатить родственникам невесты означенную в рядной сумму денег за свадебный подъем. Иногда жених прибавлял в рядной, что по смерти его все имущество его переходит к жене, а если кто из роду его станет от нее требовать этого имущества, то должен заплатить ей означенную в рядной сумму денег. Один крестьянин-вдовец, у которого было трое сыновей, сосватался на вдове же, у которой был сын и четыре дочери; в рядной исчислено имение, приносимое женихом и невестою, и положено: дочерей выдавать замуж сообща, по силам; если женин сын (сын богоданный) захочет отделиться, то определено, что он должен получить из материнского имения; если муж умрет, то трое сыновей его от первого брака получают половину имения. В другой подобной рядной жених говорит, что если богоданный сын захочет уйти, то берет деньги за проданный двор отца своего; если же останется жить с вотчимом и будет его слушаться, то получит также часть из имения вотчима. Один крестьянин женился на вдове тихвинского посадского и дал запись Тихвинскому монастырю, что богоданных сыновей своих будет кормить и поить до возраста, а как они придут в возраст, то им быть крестьянами Тихвинского монастыря, подобно деду и отцу своему, а в то время, как будут жить у вотчима, последний не должен отдавать их никуда, в боярский двор в холопство и в крестьяне не рядить никуда. По Стоглаву положено было венчать мужчин не ранее 15, а девиц не ранее 12 лет. Касательно одежды и украшений встречаем названия: кортел белий, кортел кощатый, одинцы жемчужные, серьги бечата на серебре с жемчугами, опашень, однорядка большая с пугвицами хамьянными, однорядка аспидная, ферези, тряски, терлик, кафтаны суконные однорядочные и сермяжные, новины, летники, сарафаны суконные и крашенинные, телогреи, торлоп, вошны, передцы, птур. Встречаем описания домового строения – двор, во дворе хоромы: горница на подклете, горница с двумя комнатами на подклетях, две повалуши, сушило на подклетях, на улице против двора погреб. Или: две избы, клеть на подклети, мыльня, два сенника на двух хлевах, сарай. Иногда встречается: изба с прирубом; горница на двух Шербетах, против горниц анбар на двух подклетях и с передмостьем; или: горница большая на Подклети, а связи у этой горницы-сени с подсеньем; горенка на мшанике. Или горница столовая белая на подклети с сенями, горница с комнатой на подклети, сушило с перерубом, погреб, ледник. Или: три избы на два пристена, дверь огорожена заметом. При городских дворах упоминаются огороды с деревьями яблоневыми и вишневыми.

Что касается нравов и обычаев в Западной России, то до нас дошли об них любопытные известия в не раз приведенном уже сочинении Михалона Литвина, хотя автор, негодуя на роскошь, изнеженность нравов у современников своих и противополагая нравам последних нравы предков и соседних народов, не чужд преувеличений. «Всего чаще, – говорит он, – в городах литовских встречаются заводы, на которых выделывается из жита водка и пиво. Эти напитки жители берут с собою на войну и, сделав к ним привычку дома, если случится во время войны пить воду, гибнут от судорог и поноса. Крестьяне, оставив поле, идут в шинки и пируют там дни и ночи, заставляя ученых медведей увеселять себя пляскою под волынку. Отсюда происходит то, что, потратив свое имущество, они доходят до голода, обращаются к воровству и разбою, так что в каждой литовской провинции в один месяц казнят смертию за это преступление больше людей, чем во всех землях татарских и московских в продолжение ста или двух сот лет. Наших губит невоздержание или ссоры во время попоек, а не правительство. День начинается питьем водки; еще в постели кричат: вина, вина! И пьют этот яд и мущины, и женщины, и юноши на улицах, на площадях, а напившись, ничего не могут делать, как только спать, и кто раз привык к этому злу, в том постоянно возрастает страсть к пьянству». Михалон жалуется на судебные поборы: «Берет председатель суда, берет слуга судьи, берет нотариус, берет протонотариус, берет виж, который назначает день суду, берет детский, который призывает подсудимого, берет чиновник, который призывает свидетелей. Бедняк, желая позвать к суду вельможу, ни за какие деньги не найдет себе стряпчего. Свидетелем может быть всякий во всяком деле, кроме межевых, и всякому верят без присяги; от этого многие сделали себе промысл из лжесвидетельств. Подсудимый, хотя бы он был явным похитителем чужой собственности, не прежде обязан явиться в суд, как по истечении месяца после позыва. Если у меня отнимается лошадь, стоющая 50 или 100 грошей, в самое нужное время полевых работ, то я не могу прежде позвать в суд похитителя, как заплатив за позыв цену похищенной лошади, хотя после не только не получу вознаграждения за убытки, но и виновного не прежде, как месяц спустя, могу притянуть к суду. Таким образом, обиженный или все уступает похитителю, или вносит столько же. Хотя из числа вельмож обязанность судей исполняют во всей Литве двое воевод, не слишком отдаленные один от другого, но как могут они рассмотреть все тяжбы такого многочисленного народа и таких провинций, особенно когда они должны заботиться и о государственных делах. Поэтому, будучи заняты множеством дел общественных и частных, они рассматривают тяжбы только по праздничным дням, когда бывают свободнее от дел. И то дурно, что нет определенных мест для их заседаний. Часто приходится обиженному искать правосудия более чем за 50 миль. Есть у нас 40 дней, посвященных воспоминанию страстей господних, посту и молитве, которые мы и проводим в тяжбах. Упомянутые воеводы имеют своих наместников, которые, питая свое тело, сидят обыкновенно в суде при шуме гостей, мало знакомые с законами, но исправно взимающие свой пересуд».

«В страну нашу собрался отовсюду самый дурной из всех народов-иудейский, распространившийся по всем городам Подолии, Волыни и других плодородных областей, народ вероломный, хитрый, вредный, который портит наши товары, подделывает деньги, подписи, печати, на всех рынках отнимает у христиан средства к жизни, не знает другого искусства, кроме обмана и клеветы».

«Мы держим в беспрерывном рабстве людей своих, добытых не войною и не куплею, принадлежащих не к чужому, но к нашему племени и вере, сирот, неимущих, попавших в сети через брак с рабынями; мы во зло употребляем нашу власть над ними, мучим их, уродуем, убиваем без суда, по малейшему подозрению. Напротив того, у татар и москвитян ни один чиновник не может убить человека даже при очевидном преступлении, – это право предоставлено только судьям в столицах. А у нас по селам и деревням делаются приговоры о жизни людей. К тому же на защиту государства берем мы подати с одних только подвластных нам бедных горожан и с беднейших пахарей, оставляя в покое владельцев имений, которые получают гораздо более с своих владений».

«Ни татары, ни москвитяне не дают своим женам никакой свободы, говоря: кто даст свободу жене, тот у себя ее отнимает. Оне у них не имеют власти; а у нас некоторые владеют многими мущинами, имея села, города, земли, одне на правах временного пользования, другие по праву наследования, и по этой страсти к владычеству живут оне под видом девства или вдовства необузданно, в тягость подданным, преследуя одних ненавистию, губя других слепою любовию».

«Враги наши, татары, смеются над нашей беспечностью, нападая на нас, погруженных после пиров в сон: „Иван! ты спишь, – говорят они, – а я тружуся, вяжу тебя“. Теперь наших воинов погибает среди праздности в корчмах, где они убивают друг друга, больше, нежели самих неприятелей, которые часто опустошают нашу страну, тогда как наши могли бы найдти лучше случай показать свое мужество в боях с врагом трезвым и деятельным на границах Подолии и Киева, могли бы там из рекрутов сделаться храбрыми воинами, и нам не нужно было бы искать таких людей вне отечества».

«Смеются татары, что у нас почетные люди мягко покоятся и спят на скамьях, когда совершается божественная служба, а людей бедного состояния не пускают садиться, сами приходят в храмы со многими провожатыми, и ставят их перед собой, чтоб похвастать их количеством. Греческие монахи воздерживаются от жен; а что священники в древние времена женились, это видно из многих мест св. писания. Если бы и наши поступали теперь также, то были бы непорочнее, чем в этом поддельном монашестве, в котором они живут как изнеженные сибариты, горят всегда страстию и содержат наложниц. Обязанности, возложенные нами на них, слагают они на своих викариев, а сами предаются праздности и удовольствиям, пируют, одеваются великолепно».

Жалобы Михалона на роскошь, изнеженность мужчин в Западной России, на подчинение их женскому влиянию, разделяет, как мы видели, московский отъезжик, князь Курбский. Подробности о жизни князя Курбского в Западной России также содержат в себе любопытные черты тамошнего быта. Начнем с его семейных отношений. Курбский оставил в Московском государстве свою семью, мать, жену и сына-ребенка, которые, как он говорит в предисловии к Новому Маргариту, были заключены царем в темницу и там троскою поморены. В 1571 году Курбский вступил в брак с Марьею Юрьевною Козинскою, урожденною княжною Голшанскою, вдовою после двоих мужей, матерью двоих взрослых сыновей от первого брака с Монтолтом. Сначала Курбский жил согласно с женою, которая записала ему почти все свои имения и эту запись подтвердила в духовном завещании. Но скоро отношения переменились: в марте 1576 года было написано завещание княгини, а в августе 1577 года уже наряжены были возные с шляхтою, добрыми людьми для следствия по жалобе сына княгини, Андрея Монтолта, будто бы князь Курбский избил свою жену, измучил и посадил в заключение и будто бы от этих побоев и мук ее уже нет на свете. Возные нашли князя Курбского больным, в постели, а княгиню здоровою, сидящею подле мужа. Курбский сказал возному: «Пан возный! Гляди: жена моя сидит в добром здоровье, а дети ее на меня выдумывают»-и, обратясь к княгине сказал: «Говори, княгиня, сама». Та отвечала: «Что мне говорить, милостивый князь, сам возный видит, что я сижу». Курбский прибавил: «Давно они мать свою морят, а она все жива и меня еще погребет». Княгиня заметила на это: «Kaк знать? Либо ваша милость меня погребешь, потому что и я плохого здоровья».

Но в тот же самый день, как возный внес в градские книги описанную сцену, князь Курбский подал жалобу, что Недавно жена его взяла из кладовой сундук, в котором хранились привилегии и другие важные бумаги, и передала их сыновьям своим Монтолтам, что один из Них, Андрей, разъезжает близ имений Курбского с слугами и многими помощниками своими, ловя и подстерегая Курбского по дорогам, делая засады, умышляя на его жизнь. Вслед за тем Курбский жаловался, что Андрей Монтолт наехал разбоем на его землю Скулинскую, сжег сторожку, сторожей побил, измучил, потопил, некоторых связал и увел с собою, бочечные доски все сжег. Курбский нашел в сундуке жены своей мешочек с песком, волосами и другими чарами; горничная княгини, Paинка, показала, что все эти вещи дала княгине какая-то старуха, но что это была не отрава, а только снадобье, приготовленное для возбуждения в Курбском любви к жене; а теперь, продолжала Раинка, княгиня старается повидаться с старухою, чтоб получить такое зелье, которое могла бы она употребить не для любви, а для чего-нибудь другого. Наконец, по приговору приятелей, Курбский и жена его положили развестись, причем некоторые имения княгини должны были остаться за Курбским. 1 августа 1578 года подписана была мировая сделка, а 2 числа бывшая княгиня Курбская подала жалобу на мужа, что он обходился с нею не как с женою, посадил безо всякой вины в заключение, бил палкой, принудил к тому, что она дала ему несколько бланковых листов с своими печатями и собственноручными подписями, и совершал акты ко вреду ее; жаловалась, что Курбский, разведясь с нею, удержал движимое ее имущество, силою удержал служанку ее, Раинку, мучил ее, посадил и тюрьму и велел там ее изнасиловать. Курбский с своей стороны подал жалобу, что когда он отправил бывшую жену свою во Владимир со всею учтивостию, в коляске четвернею, то воевода минский, Сапега, бывший при разводе посредником со стороны Марьи Юрьевны, велел слугам своим перебить кучеру Курбского палкою руки и ноги и удержать коляску, бранил Курбского срамными словами. В декабре Марья Юрьевна помирилась с Курбским, объявила, что последний дал ей во всех ее исках законное удовлетворение и что она не будет начинать новых исков ни против него, ни против детей его и потомков; при этом горничная ее, Раинка, объявила также, что все ее прежние показания, как против Курбского, так и против бывшей жены его, ложны, что она делала их по наущению других в гневе, что никогда не была она ни бита, ни мучена, ни изнасилована. Но когда Курбский женился на девице Александре Семашковне, которою, как видно из его завещания, был очень доволен, то старая жена подала опять королю жалобу на незаконное расторжение брака; тогда Курбский выставил законную для церковного суда причину: трое людей показали, что они собственными глазами видели, как бывшая княгиня Курбская нарушала супружескую верность. Дело кончилось опять мировою сделкою.

Кроме этих неудовольствий, Курбский должен был испытать еще много других. В 1575 году князь Андрей Вишневецкий, воевода браславский, собравшись со множеством вооруженных слуг, бояр и крестьян своих, конных и пеших, с пищалями и ружьями, наехал на его земли, захватил два стада, побил четырех пастухов; когда Курбский послал к нему слуг своих и посторонних добрых людей спросить о причине наезда, то Вишневецкий вместо ответа велел схватить и убить их. Курбский поспешил отомстить ему в тот же самый день: несколько сот слуг его и подданных напали на имение Вишневецкого, побили крестьян, пограбили хлеб. Горожане также не удерживались от насильственных поступков; любимый слуга Курбского, москвич Иван Келемет, подал в 1571 году такую жалобу. «Был я во Владимире, чтоб отвечать перед судом по делу господина моего. Когда я выезжал уже из города, то ландвойт, ратманы и мещане владимирские, приказав звонить в колокола и запереть городские ворота, собрались, со множеством мещан, вооруженных разным оружием, намереваясь лишить меня жизни, безо всякого с моей стороны повода, так что я едва успел уехать из города. После того, мещане, ратманы и ландвойт гнались за мною и, догнавши на поле, за милю от города, изранили меня самого, бывших со мною слуг господина моего, моих собственных слуг и коней; рыдван мой растрясли, жену мою истерзали, перстни с рук посрывали; а из рыдвана взяли сундук и шкатулку». В 1575 году сам князь Курбский подал жалобу: «Недавно, когда татары вторгнулись в землю Волынскую, я, по своей шляхетской обязанности, поехал с своим отрядом как можно скорее против неприятеля, а уряднику своему Калиновскому приказал с деньгами ехать вслед за мною как можно скорее. Когда он проезжал между Берестечком и Николаевом, то мещане берестецкие Остаховичи с многими помощниками своими, захватив на большой дороге Калиновского и ехавшего с ним вместе боярина моего Туровицкого, разбойнически, жестоко избили их и изранили и все, что с ними было, побрали; после чего бросили их замертво и возвратились домой в Берестечко. Урядники берестецкие, узнавши об убийстве, поймали злодеев и посадили их в тюрьму; но когда привезен был Калиновский чуть живой в Берестечко и объявил, что он мой слуга, то урядники, посоветовавшись между собою, забрали все имение, отнятое злодеями у слуг моих, самих злодеев из тюрьмы выпустили и неизвестно куда девали, а Калиновского, продержавши не малое время в Берестечке, положив на воз едва живого, в одной рубашке, приказали вывезти вон из города и бросить в дубраве на месте разбоя».

Мы упоминали о верном слуге Курбского, Иване Келемете, о нападении на него горожан владимирских в 1571 году; в следующем 1572 году его постигла насильственная смерть там же, во Владимире. Когда он находился здесь опять по делам господина своего, то к нему на квартиру, под вечер, пришли слуги князя Булыги и уселись незваные; хозяин дома, мещанин Капля, стал их выпроваживать, но они отвечали: «Для чего нам идти? Разве для этого москвитянина?» Один из них, схвативши стклянку с горелкою, бросил ее в Келемета. Тут началась ссора, обнажено было оружие; Келемет выгнал было их из светлицы и заперся, но они начали выбивать двери и окна. Капля в это время выбежал из дому, и когда возвратился туда опять, то увидал, что сам князь Булыга стоит в сенях, а Келемет, уже убитый, лежит в светлице на земле. Деньги и вещи, принадлежавшие Келемету, были пограблены убийцами. Булыга не явился к суду, и местный суд приговорил его к уплате головщины и всех убытков, а самого преступника отослать на суд королевский; но убийца при посредничестве нескольких панов заключил мировую с Курбским, обязавшись заплатить ему за голову убитого и за все убытки и высидеть во владимирском замке год и шесть недель. Другой слуга Курбского, бежавший с ним из Московского государства, Петр Вороновецкий, был также убит неизвестно кем; жена убитого сначала обвинила было в преступлении самого князя Курбского, но потом отреклась от своего обвинения.

После этих случаев Курбский имел право жаловаться, что он, изгнанный без правды, пребывает в странствии между людьми тяжелыми и очень негостеприимными. Из всего видно, что его и его москвичей не любили в новом их отечестве. Но, с другой стороны, посмотрим, как поступал сам Курбский в столкновениях с соседями и людьми, ему подчиненными. Когда соседние с данными ему королем волостями крестьяне смединские обвиняли его в завладении их землею, подрании пчел, насилиях, побоях и грабежах и король прислал ему свой напоминальный лист, то Курбский отвечал: «Я не велю вступаться в землю Смединскую, а приказываю защищать свою землю; если смединцы будут присвоять мою землю, которую они считают своею, то я прикажу ловить их и вешать. А что касается до удовлетворения, которое смединцы требуют от урядников и крестьян моих за обиду и вред, то я им в том суда и расправы давать не обязан, ибо, если что урядники и крестьяне мои сделали, то сделали, защищая мою землю». Курбский по какому-то праву завладел имением панов Красенских; король Сигизмунд-Август решил, что Курбский должен возвратить имение. Курбский получил королевское приказание, когда уже Сигизмунда-Августа не было в живых. Посланец королевский долго разъезжал по имениям Курбского с листом королевским. Слуги Курбского посылали его из одного имения в другое, даже один из них грозил ему палкой. Наконец посланец нашел Курбского и хотел вручить ему лист королевский, но Курбский в присутствии многих знатных особ сказал ему: «Ты ездишь ко мне с мертвыми листами, потому что когда король умер, то и все листы его умерли. Да хотя бы ты и от живого короля приехал, то я тебе и никому другому имения не уступлю». В 1572 году на Курбского подана была жалоба, что он перехватил в своем имении слугу враждебного ему пана, ограбил и мучил; пытал о намерениях последнего против него; а в 1579 году возный, который ездил к Курбскому звать его к суду, подал жалобу, что слуги князя напали на него на дороге, били в шесть киев, бросили едва живого и, бьючи, приговаривали: «Позовов к его милости князю, пану нашему, не носи». Верный слуга Курбского, известный уже нам Иван Келемет, подражал своему пану: в 1569 году владимирские жиды подали жалобу, что Келемет, урядник Курбского в Ковле, который был отдан королем во владение последнему, схватил за долги двоих жидов ковельских и жидовку в субботу, в школе на молитве, посадил в яму, наполненную водою, запечатал в домах их и в домах других жидов лавки и пивницы. Возный, отряженный по этой жалобе в Ковель, доносил, что когда он с понятою шляхтою пришел к воротам замка, то привратник их в замок не пустил. Стоя у ворот, они слышали вопль заключенных в водяной яме жидов, которых сосали пиявки. Наконец вышел Келемет и сказал: «Разве пану не вольно наказывать подданных своих не только тюрьмою или другим каким-нибудь наказанием, но даже смертию? А я что ни делаю, все делаю по приказанию своего пана, его милости князя Курбского, потому что пан мой, владея имением Ковельским и подданными, волен наказывать их, как хочет, а королю, его милости и никому другому нет до того никакого дела». Жиды владимирские, пришедшие вместе с возным, сказали на это: «Вольно пану карать своих подданных, но только согласно с законом, а ты нарушаешь наши права, подтвержденные королевскими привилегиями». Келемет отвечал: «Я ваших прав и вольностей знать не хочу» – и велел всем жидам выбраться из города. По королевскому декрету, Курбский должен был освободить жидов, отпечатать школу их, домы и лавки. Панцырный боярин ковельский, Порыдубский, подал королю жалобу, что Курбский наслал открытою силою слуг, бояр и крестьян своих на его имение и на дом, приказал схватить его самого и со всем семейством и держал шесть лет в жестоком заключении, имение все пограбил. Что касается до сопротивления судным и королевским приговорам, то поведение Курбского и слуг его не составляло исключения: в 1582 году возный доносил, что когда он, по приказанию городского владимирского уряда, ездил к пану Красенскому, чтоб взыскать с него деньги в пользу князя Курбского, то Красенский в панцыре, с несколькими сотнями конных вооруженных людей, загородил ему дорогу к своему селу и сказал: «Будем вас бить и защищаться до смерти», причем действительно прибил двоих слуг Курбского. Король принужден был дать указ, чтоб старосты кременецкий, владимирский и луцкий, ополчив шляхту бсего воеводства Волынского, вооруженною рукою произвели взыскание с Красенского; но многие шляхтичи, вместо того чтоб исполнить королевский указ, присоединились к Красенскому, который, разделивши вооруженных людей своих на три отряда, сам с одним отрядом загородил дорогу к двум своим имениям, а жена его, Ганна, с двумя другими отрядами загородила дорогу к имению Красному.

В 1548 году католический виленский епископ Павел жаловался Королю, что в его епархии многие жены мужей своих покидают, живут с жидами, турками, татарами, забыв свое христианство. Но подле этих известий, которые не могут дать нам выгодного понятия о нравственном состоянии в Западной России в описываемое время, встречаем известия, которые показывают и действия животворного начали, которое будило человека и указывало ему высшие цели жизни: на дороге, по которой проезжал С пира пьяный пан с женою, тоже нетрезвою, оба, как в пьяном, так и в трезвом виде, не уважавшие жизни, чести и собственности меньших братий; на дороге, по которой ехал пан с вооруженным отрядом слуг и крестьян, чтоб напасть на имение своего противника; на дороге, по которой шли слуги и служанки, чтоб сделать пред судом ложное показание или бесстыдно объявить ложным справедливое, – на этой же самой дороге можно было встретить молодого человека, который, испытав беду, признал ее божиим наказанием, за известный грех свой для очищения себя от него предпринял подвиг: идет пешком собирать на церковное строение.

Мы видели нравы, образ жизни, взаимные отношения панов западнорусских; теперь войдем в их жилища, в эти домы, где они пировали, ссорились и мирились. Среди обширного двора находился большой дом с большими сенями; из сеней вход в светлицу, в светлице двери на завесах, четыре окна, стол дубовый на ножках, вокруг четыре скамьи, печь муравленая зеленая; из светлицы ход в кладовую. Из тех же сеней, на противоположной стороне, вход в другую светлицу, в которой такая же мебель, как и в первой, и ход в другую кладовую; из тех же сеней лестница наверх. Кроме большого дома, на дворе еще несколько строений, светлиц с окнами, вправленными в олово, столами разноцветными, дубовыми, липовыми, печами муравлеными зелеными, скамьями при стопах и вокруг светлиц, кроватями дубовыми, камельками, над воротами галерея с окнами; при описании панских дворов встречаем и старое знакомое нам слово гридня: на дворе гридня большая, в ней стол, вокруг четыре скамьи. Дом со стороны пруда и дикого леса огорожен острогом.

Нравственное состояние общества со всеми своими сторонами, светлыми и темными, должно было отразиться в памятниках литературных. Мы видели, что окончательная, доведенная до крайности, борьба между новым порядком вещей и остатками старины не прошла молча. Двое потомков Мономаха, потомок старшей линии, линии Мстиславовой, князь Андрей Курбский-Смоленский-Ярославский, и потомок младшей линии, линии Юрия Долгорукого, Иван Васильевич московский, царь всея Руси и самодержец, сразились в последней усобице, в последней которе, сразились словом, Но одна крайность борьбы, один личный характер борцов не объясняет нам вполне явления; надобно прибавить, что борцы эти воспитались в словесной борьбе, в преданиях о ней, привыкли признавать за этою борьбою важное значение, привыкли уважать это новое оружие-слово. Борьба, которая при Грозном оканчивалась, борьба государей московских с основанными на старине притязаниями княжескобоярскими, началась при Иоанне III и тогда же была уже соединена с литературным движением; борьба Софии Палеолог с Патрикеевыми и Ряполовскими тесно была соединена с церковною борьбою по поводу ереси жидовствующих; одною материальною борьбою, преследованиями и казнями, дело не могло ограничиться: Иосиф Волоцкий, требуя от правительства строгих мер против еретиков, должен был вместе с этим написать книгу для их обличения. Враги Иосифа не оставались безмолвными: заволжские старцы опровергали письменно мнения Волоцкого, старец Вассиан Косой (князь Патрикеев) был представителем этих старцев, считался в Москве одним из самых грамотных и смышленых людей. Является Максим Грек – светило тогдашней науки; около него собираются русские грамотные люди, он образует учеников, в числе которых считает себя и князь Курбский; но около святогорского старца собираются также люди, недовольные новым порядком вещей, принесенным гречанкою Софьею, движение литературное опять тесно соединено с политическим; Максим Грек подвергается опале вместе с Вассианом Косым, их враг-митрополит Даниил-также один из самых плодовитых писателей времени; в борьбе политической постоянно употребляется оружием слово. Таким образом, литература политико-церковно-полемическая, которою обозначается описываемое время, явно ведет свое начало оттуда же, откуда начинается борьба политическая, от борьбы Софии и Волоцкого с Патрикеевыми и жидовствующими.

Мы уже знакомы с произведениями пера Иоаннова; но прежде мы преимущественно должны были обращать внимание на содержание этих произведений; теперь же скажем несколько слов о форме, ибо последняя также послужит нам объяснением характера этого знаменитого исторического лица и средств, которыми владел Иоанн. По тогдашним средствам к умственному образованию Иоанн был начетчик, самоучка, и с ним случилось то же самое, что можно видеть и теперь на подобных начетчиках: формы языка, на котором читал он, формы, имевшие для него важное, священное значение, эти формы густо столпились в его памяти, и когда он хотел употреблять их, то, без изучения особенностей этих форм, руководясь только одною памятью, он часто не мог совладеть с ними, с постройкою речи, накидывал слова, предложения без связи, бросался от одного предмета к другому, не окончивши одного, начинал другое. Сюда же должно присоединить еще страстность Иоанна, которая препятствовала ему спокойно обдумывать то, что он писал.

Что читал Иоанн, это ясно видно из его писем: священное писание, переведенные сочинения отцов церкви, русские летописи, хронографы, из которых брал сведения о римской и византийской истории; но преимущественно он находился под влиянием двух первых, так что послания его наполнены местами из св. писаний и сочинений св. отцов. Талант Иоанна виден в искусном употреблении средств: в переписке с Курбским он ловко обращается к религиозному чувству последнего и выставляет ему на вид ту сторону его поступка, против которой это чувство особенно должно было вопиять: «Князь, зачем ты продал душу за тело; ты озлобился на меня и душу свою погубил, потому что поднял руки на церковное разорение. Не думаешь ли, что убережешься от этого? Никак. Если ты пойдешь вместе с ними (литовцами) воевать, то непременно будешь церкви разорять, иконы попирать, христиан губить. Представь себе, как нежные тела младенцев будут попираемы и терзаемы конскими ногами. Таким образом, твое злобесное умышление разве не уподобляется Иродову неистовству, направленному против младенцев? Неужели ты назовешь это благочестием? Итак, ты ради тела погубил душу, ради славы мимотекущие приобрел бесславие, и не на человека озлобился, но на бога восстал. Разумей, несчастный, с какой высоты и в какую пропасть ты низвергся душою и телом! Могут понять и там, кто поумнее, что ты отъехал, желая славы мимотекущие и богатства, а не от смерти бегал. Если ты праведен и благочестив, то зачем испугался неповинной смерти, которая не есть смерть, но приобретение». Потом Иоанн словами писания доказывает, что и самый отъезд Курбского, даже и без войны против православного отечества, есть грех: «Зачем ты презрел Апостола Павла, который говорит: „Противящийся власти божию повелению противится“. Смотри и разумей: кто богу противится, тот называется отступником, и это величайший грех». Курбский указывает на происхождение свое от святого князя Феодора Ростиславича Смоленского-Ярославского и отдает свое дело на суд этому предку своему. Но Иоанн низлагает его и здесь: «С охотою принимаю в судьи святого Феодора Ростиславича, хотя он тебе и родственник: потому что кто был праведен здесь, в земной жизни, тот тем более творит праведное по смерти, и праведно рассудит он между нами и вами. Этот самый святой князь Феодор исцелил царицу нашу Анастасию, которую вы уподобляли Евдокии: ясно, что он не вам, но нам недостойным милость свою простирает; так и теперь надеемся, что он будет помогать более нам, чем вам. Если б вы были чада Авраамля, то творили бы дела Авраамля: может бог и от камней воздвигнуть чад Аврааму; не все происходящие от Авраама к семени Авраамову причитаются, но живущие в вере Авраамовой. Ты пишешь, что хочешь письмо свое в гроб с собою положить: значит ты отложил уже и последнее свое христианство. Господь повелел не противиться злу; а ты и конечное прощение отвергаешь: так не следует тебя и погребать по христиански». Из св. писания заимствует Иоанн уподобления свои: «Ради временной славы (пишет он к Курбскому) и сребролюбия, и сладости мира сего, ты все свое благочестие душевное с христианскою верою и законом попрал; ты уподобился семени, падающему на камень и выросшему при жаре солнечном, но вдруг ради слова ложного ты соблазнился, отпал и плода не сотворил».

Понятно, что при том недостаточном состоянии просвещения, в каком находилось русское общество в описываемое время, грамотей, начетчик тем большим пользовался уважением, чем больше выказывал свою ученость, начитанносгь в речах и посланиях: понятно, что Иоанн любил выказывать свою ученость, помещая в письмах своих обширные исторические выписки: любят обыкновенно хвастаться тем, что редко и ново; толпа увлекается количеством, обилием; законность вопроса о приличии, о мере признается еще очень немногими, умственно возмужалыми; Иоанн же по природе своей не мог принадлежать к этим немногим, ибо менее других был способен удовлетворять требованиям приличия и меры. Плодовитость речи, неуменье сдержаться, умерить себя, проистекая вообще от страстности его природы, зависели также более или менее и от особенного состояния его духа: так, первое послание к Курбскому, написанное в сильном волнении и гневе, отличается особенным многоречием; второе послание кратко; между другими причинами этой краткости нельзя не признать и ту, что второе послание написано при большем спокойствии духа, при большем довольстве своим положением, от военных удач происшедшим.

Болезненное нравственное состояние в Иоанне всего более выражается в этой насмешливости, в этом желании поймать человека на слове, поставить его в трудное положение и наслаждаться этим, в отсутствии уважения, снисхождения к несчастному положению человека, в желании не утешить человека в беде, но возложить на него вину беды, показать ему, что он не имеет права жаловаться. Неудивительно, что он не щадит в своих насмешках Курбского: «Писал ты себе в досаду, – отвечает он ему, – что мы тебя в дальние города, как бы в опале держа, посылали: теперь мы, по воле божией, и дальше твоих далеких городов прошли, и кони наши переехали все ваши дороги из Литвы и в Литву, и пеши мы ходили, и воду во всех тех местах пили; так теперь уже нельзя говорить, что не везде коня нашего ноги были. И где ты хотел успокоиться от всех трудов твоих, в Вольмаре, и тут на покой твой бог нас принес; и где ты думал, что ушел, а мы тут, по воле божией, догнали. И ты дальше поехал». Неудивительно, что Иоанн находил удовольствие злить крымского хана, напоминая ему о некстати высказанном порыве бескорыстия: «Зачем ты просишь у меня подарков? Ведь ты писал, что все богатства мира для тебя с прахом равны?» Но вот один из самых приближенных и усердных новых слуг Ивана, возвышенный царем вследствие нерасположения к людям более родовитым, Василий Грязной, попался в плен к крымским татарам; к этому Грязному царь писал: «Ты писал, что по грехам взяли тебя в плен: так надобно было тебе, Васюшка, без пути средь крымских улусов не заезжать; а если заехал, так надобно было спать не по-объездному. Ты думал, что в объезд приехал с собаками за зайцами: но крымцы самого тебя в торок завязали. Или ты думал, что так же и в Крыму, как у меня стоя за кушаньем, шутить? Крымцы так не спят, как вы, и умеют вас, неженок, ловить. Только бы такие крымцы были, как вы, женки, так им бы и за реку не бывать, не только что в Москве. Ты сказываешься великим человеком: Правда, что греха таить? Отца нашего и наши бояре стали нам изменять, и мы вас, мужиков, к себе приблизили, надеясь от вас службы и правды. А помянул бы ты свое и отцовское величество в Алексине: такие и в станицах езжали; ты сам в станице у Пенинского был мало что не в охотниках с собаками, а предки твои у ростовских владык служили; мы не запираемся, что ты у нас в приближеньи был, и мы для твоего приближенья тысячи две рублей за тебя Дадим, а до этих пор такие, как ты, по 50 рублей бывали».

Мы видели, что Иоанн, словесной премудрости ритор, любил устно, в ответах послам, выказывать обилие и красоту своей речи. От спора с Поссевином он уклонялся и потому, что опасался оказаться несостоятельным пред ученым иезуитом, и потому, что опасался, говоря против католицизма, оскорбить главу католического мира. Но дошло до нас известие о споре его с протестантом Рогитою, где он уже не боялся никого оскорбить: «Говорил я тебе прежде и теперь повторяю (начал Иоанн), что не хочу я с тобой вести спора потому: тебе хочется только разузнать наши мнения, а не согласиться с нами. Итак, должно поступить по заповеди господней: не давайте святыни псам, не бросайте бисера пред свиньями. Прежде скажу об учителе вашем Лютере, который и по жизни, и по имени своему был лют», и проч. Надобно заметить, что в это время везде, и в Западной Европе, и в ближайшей Литве, в ожесточенных спорах, или, лучше сказать, перебранках, политических и религиозных, не соблюдали никаких приличий и любили, особенно по сходству звуков, давать смешное и обидное значение имени противника: так, в Литве доставалось от католиков имени знаменитого протестантского борца-Волана; в Германии Мюнцер называл Лютера доктор Люгнер, а наш Грозный нашел еще ближайшее созвучие. Что словопроизводства были в ходу, видно также из других известий: рассказывают, что Грозный одно время ласкал очень немцев; это понятно и потому, что он хотел привязать к себе ливонцев, и потому, что подозревал своих русских, и потому, что хотел оправдать собственное поведение недостоинством последних. Он хвалился своим немецким происхождением именно от герцогов баварских, и в доказательство этому приводил название: бояре, где слышалось ему слово Baiern. Флетчер рассказывает, что однажды царь, отдавая золотых дел мастеру, англичанину, слитки золота для сделания из них посуды, велел хорошенько смотреть за весом, прибавя: «Русские мои все воры». Англичанин улыбнулся и, спрошенный о причине улыбки, отвечал: «Ваше величество забыли, что вы сами русский». «Я не русский, – отвечал царь, – предки мои германцы».

Письма Курбского относительно изложения носят иной характер, чем письма к нему Иоанновы, по разным причинам. Во-первых, Иоанн был начетчик, самоучка; Курбский был учеником Максима Грека и поэтому должен был иметь уже другие, высшие понятия о риторстве в словесной премудрости, должен был приобрести большое уменье разбираться в словесном материале и давать своей речи большую стройность. В ответе Иоанну Курбский укоряет его за неприличное многословие, за нестройность речи, за слишком обширные выписки из св. писания и отеческих творений: «Широковещательное и многошумящее твое писание я получил, выразумел и понял, что оно отрыгнуто от неукротимого гнева с ядовитыми словами, что не только царю, столь великому и во вселенной славимому, но и простому, убогому воину было бы неприлично; особенно в нем много из священных писаний нахватано и приведены эти слова со многою яростию и лютостию, не строками и не стихами, как обычай искусным и ученым, которые в кратких словах многий разум замыкают, но сверх всякой меры и перепутано, целыми книгами, и паремьями, и посланиями! Тут же говорится и о постелях, и о телогреях, и о всякой всячине, точно басни баб неистовых, и так все варварски, что не только ученым и искусным мужам, но и простым, даже детям в удивление и смех особенно в чужой земле, где находятся люди, не только в грамматических и риторских, но и в диалектических и философских учениях искусные». Действительно, если сравним по форме письма Иоанна с письмами Курбского, то не можем не отдать преимущества последнему; вот, например, начало одного из писем его к царю: «Если пророки плакали и рыдали о граде Иерусалиме и о церкви преукрашенной, из камня прекраснейшего созданной и о гибели живущих в нем: то как нам не восплакать о разорении града бога живого, или церкви твоей телесной, которую создал господь, а не человек, в которой некогда дух святый пребывал, которая после прехвального покаяния была вычищена и чистыми слезами измыта, от которой чистая молитва, как благоуханное миро, или фимиам, ко престолу господню восходили, в которой, на твердом основании правоверной веры, благочестивые дела созидались, и в этой церкви царская душа, как голубица с посеребренными крылами блисталась, честнее и светлее золота, благодатию духа святого преукрашенная делами, укрепленная и освещенная телом и кровию Христовою. Такова твоя прежде бывала церковь телесная!»

Большей стройности, большему изяществу и спокойствию речи Курбского содействовало еще то, что он был способнее сохранять спокойствие, не был так раздражителен и страстен, не был так испорчен в молодости, как Грозный. Наконец, на форму речи Курбского должно было иметь сильное влияние то положение, в котором он явился писателем, положение изгнанника. Чувство ненависти к гонителю, побуждавшее его к речи гневной, умерялось другим чувством, чувством глубокой скорби о потере отечества, о безотрадности положения своего. Это особенно ощутительно в первом послании, которое состоит из одного болезненного вопля: «Зачем, о царь! ты побил сильных во Израили, и воевод, от бога тебе данных, различным смертям предал, и победоносную и святую кровь их в церквах божиих и на торжествах владычних пролил, и мученическою кровью их праги церковные обагрил! На доброхотов твоих, душу за тебя полагающих, неслыханные мучения, гонения и смерти умыслил, изменами, чародействами и другими неподобными поступками облыгая православных, стараясь усердно свет в тьму преложить и сладкое прозвать горьким? Чем провинились они пред тобою, о царь! Или чем прогневали тебя, христианский предстатель! Не прегордые ли царства храбростию своею разорили и сделали тебе подручниками тех, у которых прежде в рабстве были праотцы наши? Не претвердые ли города германские тщанием разума их от бога тебе даны были? И вот твое нам воздаяние за это: всеродно губишь нас! Или думаешь, что ты бессмертен; или прельщен ересию и думаешь, что не будет суда Иисусова? Он, Христос мой, седящий на престоле херувимском, судья между тобою и мною. Какого зла и гонения от тебя я не претерпел? Каких бед и напастей на меня ты не воздвигнул? Каких лжесплетений презлых на меня не взвел? Приключившиеся мне от тебя различные беды по порядку, за множеством их, не могу теперь исчислить:, потому что объят еще горестию души моей. Но скажу все вместе: всего я лишен и от земли божией понапрасну отогнан!»

Мы уже упоминали в своем месте о значении «Истории князя великого московского», написанной Курбским в изгнании. О цели истории вообще автор рассуждает здесь так: «Славные дела великих мужей мудрыми людьми в историях для того описаны, да ревнуют им грядущие поколения; а презлых и лукавых погубные и скверные дела для того написаны, чтоб остерегались их люди как смертоносного яда или поветрия, не только телесного, но и душевного». Как один из главных участников события, Курбский подробно описывает взятие Казани; любопытно посмотреть, как он понимает значение этого события: «С помощию божиею против супостатов возмогло воинство христианское. И против каких супостатов? Против великого и грозного измаильтянского языка, которого некогда вся вселенная трепетала, и не только трепетала, но и опустошена была; и не против одного царя воинство христианское ополчилось, но зараз против трех великих и сильных, то есть против перекопского царя, казанского и против княжат ногайских. С помощию Христа бога с этого времени отражало оно нападения всех троих и преславными победами украшалось, и в небольшое число лет пределы христианские расширились: где прежде в опустошенных краях русских были зимовища татарские, там города соорудились; и не только кони русских сынов из текущих в Азии рек напились, но и города там поставились». Принадлежа к самым грамотным людям Восточной и Западной России, Курбский не упускал случая хвалить грамотность и красноречие в других; так, говоря о князе Иване Бельском, прибавляет: «Он был не только мужествен, но и разумен и в священных писаниях несколько искусен». О пленном ливонском ландмаршале, Филиппе Белле, говорит: «Был он муж не только мужественный и храбрый, но и словества полон, острый разум и добрую память имущий».

Курбский был ученик Максима Грека и вместе ревностный хранитель патрикеевских преданий. Поэтому неудивительно встретить у него такой отзыв о Вассиане Косом: «Оставя мирскую славу, он в пустыню вселился и препровождал строгое и святое житие подобно великому и славному древнему Антонию, и чтоб не обвинил меня кто в дерзости, Иоанну Крестителю ревностию уподобился, потому что и тот законопреступный брак царю возбранял». О Максиме Греке, по поводу посещения его царем, Курбский отзывается так: «Максим преподобный, муж очень мудрый и не только в риторском искусстве сильный, но и философ искусный, старостию умащенный, терпением исповедническим украшенный». Курбский находился в тесной связи с известным Артемием, игуменом троицким, который, по его словам, был совершенно невинен в неправославных мнениях. Наши церковные историки того мнения, что Артемий был не совсем прав пред собором; был ли совершенно прав Курбский в своих мнениях, в какой степени на правоту его мнений имело влияние сочувствие ко врагам автора-просветителя и всех осифлян-мы не знаем; но известно то, что в Литве Курбский явился самым ревностным защитником православия, как против католицизма, так особенно против протестантизма. Понятно, что самое изгнание, самая тоска по земле святорусской, как он выражается, могли усилить это усердие к вере, которая больше всего связывала его с потерянным отечеством, которая одна в Литве заставляла его думать, что он совершенно не на чужбине: понятно, что, страдая тоскою по земле святорусской, Курбский стал так усерден к поддержанию того исповедания, которое в Литве называлось русским. Курбский испытал то, 6 чем говорит поэт: «Родина-что здоровье: тогда только узнаешь им полную цену, когда пртеряешь!» В пылу гнева Курбский назовет иногда отечество неблагодарным, но тут же невольно выразит тоску об изгнании из земли любимого отечества.

В «Истории князя великого московского» Курбский при всяком удобном случае выражает свое сильное нерасположение к протестантизму. Так, принятию протестантизма приписывает он падение Ливонии. Рассказавши о взятии Нарвы русскими, Курбский прибавляет: «Вот мзда ругателям, которые уподобляют Христов образ, по плоти написанный, и образ матери его болванам поганских богов! Вот икономахам воздаяние! Воистину знамение суда прежде суда на них было изъявлено, да прочие боятся не хулить святыни». Упадок воинственного духа у поляков и литовцев Курбский приписывает также распространению между ними лютеранских ересей: «Когда путь господень оставили и веру церковную отринули, ринулись в пространный и широкий путь, то есть в пропасть ереси лютеранские и других различных сект, особенно самые богатые их вельможи: тогда и приключилось им это».

Переводя с латинского языка на славянский беседу Иоанна Златоустого о вере, надежде и любви, Курбский послал свой труд князю Константину Острожскому, а тот отдал его для перевода на польский язык человеку неправославному. Курбский рассердился и писал князю Острожскому: «Не знаю, как это случилось, что вы отдали мой перевод на испытание человеку, не только в науках неискусному, но и грамматических чинов отнюдь неведущему, к тому еще и скверных слов исполненному, стыда не имущему, глаголы священных писаний нечисто отрыгающему: потому что я сам из уст его слышал искажение слов апостола Павла. Ты пишешь, что отдал перевести на польский язык: верь мне, что если бы множество ученых сошлось и стали ломать славянского языка чины грамматические, перелагая в польскую барбарию, то в точности изложить не смогли бы». При сильном движении и разгорячении страстей, как было тогда в Литве по случаю явления новых учений, Курбский не мог избежать горячих споров с ревнителями последних. Такой спор он имел у князя Корецкого с паном Чаплием, последователем известных нам московских еретиков-Феодосия Косого и товарища его Игнатия. Спор, как видно из слов Курбского, кончился сильным возвышением голоса со стороны Чаплия, причем Курбский, видя, что действует страсть, а не рассудок, не стал отвечать. Но Чаплий не оставил его в покое и прислал письменное изложение своего учения. Курбский отвечал, что его нечего учить, смолоду священному писанию наученного; как апостолы и ученики их не требовали толкований от древних еретиков, так и он, Курбский, не требует толкований Меланхтона, Лютера и учеников его, Цвинглия и Кальвина и прочих, которые еще и при жизни его с ним не соглашались; им последуют теперь и пан Феодосий и пан Игнатий не ради учений, а ради паней своих. «Ты пишешь, – продолжает Курбский, – чтоб я написал тебе о Лютере, почему я называл его лжепророком; но я уже тебе пространно говорил, что он нс только презрел святых всех, но многих книг Ветхого завета и апостольских писаний некоторых не принимает. Ты забыл или хочешь выманить у меня сочинение какое-нибудь и дать пану Игнатию на поругание нашей церкви божией? Нет, это тебе не удастся: мы остережемся, по слову господню, повергать святыню псам». Протестанты любили выставлять на вид богатство епископов и монахов; Курбский отвечает Чаплию: «Что касается до епископов богатых и монахов любостяжательных, которым предки наши дали имения не для корысти, а для странноприимства, на милостыни убогим и на боголепие церковное-как они распоряжаются этими имениями, судит их бог, а не я, потому что у меня самого бремя грехов тяжкое. Мы не о таких говорим, а об истинных апостолоподобных епископах и монахах нестяжательных, которых Лютер вместе смешал с нынешними законопреступниками, похулил и уставы их отвергнул, как ваша милость отвергла Дамаскина. Хулишь его, думаю не читавши, по чужим словам, потому что книга не переведена на славянский язык, а хотя часть некоторая и переведена, только так дурно, что понять нельзя; а у греков и латинов вся есть. Но ваша милость и учитель твой, пан Игнатий, не только по-гречески, но и по-латыни, думаю, не умеете, только хулить и браниться искусны». Сильно обрадовался Курбский, когда один из молодых шляхтичей, Бокей Печихвостовский, обратился из протестантизма снова в православие: два увещательных письма писал он ему, чтоб пребывал твердо на новом, истинном пути.

Но во времена Курбского не против одного протестантизма нужно было ратовать защитнику православия: уже последовало и католическое, иезуитское, противодействие, более опасное чем разделенный протестантизм. Курбский писал виленскому бурмистру Кузьме Мамоничу: «Слышал я от многих людей достойных об этом иезуите, который отрыгал много ядовитых силлогизмов на святую веру нашу, называя нас схизматиками, тогда как сами они совершенные схизматики, напившиеся от мутных источников, истекающих от новомудренных их пап. Но об этом, бог даст, будем пространнее беседовать не только с своим, но, если случится, и с ними; а теперь одно припомяну, чем они наших несовершенных в писаниях устрашают, говоря: кто не повинуется папе, тот не спасется. Это ложное их страшилище обличится; а теперь советуйте нашим, чтоб, без православных ученых не сражались с ними, не ходили бы к ним на проповеди. Не стыдятся они правоверных, в седмостолпных догматах стоящих, ругать и срамить, с еретиками смешивать, лютеранами, цвинглианами, кальвинистами, и отводить от православия к полуверию, к новомысленной и хромой феологии от истинного богословия. Похвально словесности навыкать и действовать, чтоб правду оборонять; а они, смешавши елокуцию с диалектическими софизмами и придав к тому пронунциацию, на правоверных обращают, истину стараются разорить ораторскими штуками, похлебствуя папе своему, превознося грозного вельможного епископа, оружием препоясанного и полки воинов водящего, и хуля наших патриархов, убогих и нищих, смиренномудрием Христовым украшенных, между безбожными турками мученически терпящих и благочестия догматы невредимо соблюдающих». В другом письме к тому же Мамоничу Курбский пишет: «О злохитростях иезуитских я уже тебе писал: не ужасайтесь софизмов их, но стойте только в православной вере крепко. Злохитростями своими супостаты не изгубят восточных церквей! Что они выдали против нашей церкви? Книжки своими силлогизмами ногайскими изукрашенные, софистически превращая и растлевая апостольскую феологию? Но вот, по божией благодати, подана нам книга от Святой Горы, точно самою рукою божиею принесена ради простоты и глубокого неискусства церковников русских церквей, не говорю-по лености и обжорству наших епископов. Об этой книге я уже тебе говорил, что князь Константин Острожский дал переписать пану Гарабурде и мне. В этой книге не теперешние дудки их и пищульки, но все силлогизмы, папою и всеми кардиналами и наилучшим их феологом Фомою (Аквинским) на апостольскую феологию восточных церквей отрыгнутые, опровергнуты боговидными мужами, Григорием и Нилом, митрополитами солунскими. Я советую вам письмо мое это прочесть всему собору виленскому, да возревнуют ревностию божиею по праотеческом родном своем правоверии, да наймут писаря доброго, и переписавши книгу, да читают ее трезво, отлучившись от пьянства: в ней готовые ответы блаженных тех мужей. А если будем растянувшись лежать в давнообычном пьянстве, тогда не только паны иезуиты и пресвитеры римской церкви, сильные в священном писании, силлогизмами и софизмами поганскими могут вас растерзать лежащих, но и дрянные зверки, то есть новоявленные еретики, могут вас растерзать и развести каждый в свою нору. Итак не унывайте, не отчаявайтесь, не ужасайтесь софизмов; но выберите одного из пресвитеров, или хотя из простых людей, словесного и в писаниях искусного, и приняв ту книгу в руки, противьтесь этим непреоборимым оружием».

Княгиня Чарторыйская писала к Курбскому, что сын ее в страхе божием и правоверии праотеческом утвержден, имеет охоту к священному писанию и что она хочет послать его в Вильну учиться, к иезуитам. Курбский отвечал: «Намерение твое похвально; но, как слуга и приятель твой, я не хочу от тебя утаить, что многие родители отдали детей своих иезуитам учиться свободным наукам, но они, не науча, прежде всего отлучили их от правоверия, как сыновей князя Коршинского и других. Впрочем, Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоустый ездили учиться в Афины к поганским философам, а правости душевной и праотеческого правоверия не лишились. Я оставляю это дело на мудрое рассуждение вашей милости и приятелей твоих».

Другой знаменитый ревнитель по православию, князь Константин Острожский, считал позволительным низлагать врагов православия одних другими, пользоваться сочинениями протестантов против иезуитов, Курбский не разделял этого мнения: когда однажды Острожский прислал ему книгу иезуита Скарги и письмо арианина Мотовила, против нее направленное, то Курбский отвечал: «Кто слыхал от века, или в каких хрониках писано, чтоб волка-растерзателя к стаду овец на пажить призывать? Где слыхано, чтоб христианин правоверный от арианина христоненавистного услаждался епистолиями, или принимал от него писания на помощь церкви Христа бога?» Когда в другой раз Острожский прислал Курбскому книгу Мотовила против иезуитов, то он отвечал: «Ваша милость прислал мне книгу, сыном дьявольским написанную, антихристовым помощником сочиненную! Мне, христианину правоверному, брату своему присяжному, ваша милость эту книгу вместо поминка шлет? О беда, плача достойная! О нужда окаяннейшая! В такую дерзость и стултицию (глупость) начальники христианские впали, что не только ядовитых драконов в домах своих питать и держать не стыдятся, но и за оборонителей и помощников их себе почитают! И что еще дивнее: церковь божию оборонять им приказывают и книги против полуверных латин писать им повелевают!» Причину такого поведения князя Острожского Курбский полагает в лености и нерадении, в нежелании самому заняться изучением св. писания: «От лености все это нам приключается, от нежелания читать св. писание; я об этом тебе много и на словах докучал, чтоб ты читал его часто, хотя понемногу, и не перестану тебе докучать до самой смерти своей (потому что очень люблю тебя), пока не увижу, что ты приложишь об этом большее старание».

Религиозная деятельность Курбского не ограничивалась сословным кругом: мы видели, что он обращался с своими увещаниями к Мамоничу и всем виленским горожанам православного исповедания; находим между письмами его и письмо к Семену Седельнику, горожанину львовскому, которого называет превозлюбленным братом, правоверием украшенным. В ответ на вопрос Семена о чистилище Курбский послал ему переведенное им с латинского толкование Златоустого на апостола Павла: «Прими этот мой подарок духовный, – пишет Курбский Семену, – внимательно читай и услаждайся с правоверными восточных церквей, а схизматикам не показывай и не спорь с ними. Навести меня, и тогда побеседуем, как надобно с ними поступать, чтоб не могли противиться правде: у них ведь обычай очень искусными силлогизмами ногайских философов, смешавших их с упорностию своею, истине евангельской сопротивляться; особенно нападают на таких, которые хотя оружие от Священного писания имеют, но действовать им не умеют, сопротивляться врагам не искусны».

Курбский не раз говорит об этом неискусстве русских людей действовать духовным оружием и об искусстве врагов их в этом деле, не раз отклоняет своих собратий по вере от опасных споров с ловкими иезуитами. Ясно понимая недостаточность средств к борьбе, разумеется, он всеми силами должен был стараться о их приобретении, о приобретении книг, доступных по языку своему большинству православных. Для этого нужно было переводить книги св. отцов восточной церкви; как хлопотал Курбский об этом переводе, всего лучше видно из письма его к Марку, ученику известного нам Артемия; по всем вероятностям, это – Марк Сарыгозин, известный также нам московский отъезжик. Курбский говорит в этом письме, что Артемий, находясь уже в Литве, просил его купить все сочинения Василия Великого и добыть такого человека, который бы мог перевести их с греческого или латинского языка. Курбский сказал ему на это: «Если я и добуду человека, знающего по-гречески и по-латыни, то по-славянски не будет уметь?» Артемий отвечал: «Хотя я и стар, но пешком приду из Луцка туда, где мне укажешь, и буду помогать в переводе». «Я, – продолжает Курбский в письме, – услыхавши это из уст преподобного, не только начал отыскивать переводчика, но сам, будучи уже в сединах, не мало лет провел, учась языку латинскому с большим трудом; умолив и благородного юношу, брата моего, князя Михаила Оболенского (также отъезжика), чтобы он изучил высшие науки на языке римском; он послушался меня и три года провел в Краковской школе, и потом для усовершенствования в науках в Италию поехал, оставя дом, жену и детей, и пробыл там два года; теперь возвратился здоров и в праотеческом благочестии невредим, как корабль, преисполненный дорогих корыстей. Я же купил не только все сочинения Василия Великого, но и других некоторых учителей наших, Златоуста, Григория Богослова, Кирилла Александрийского, Иоанна Дамаскина и хронику, с новогреческого на латинский переведенную, очень потребную и премудрую: написана она Никифором Каллистом. Союза ради любовного Христа нашего, так и раба его, старца твоего, а моего отца, святого преподобного Артемия, яви любовь к единоплеменной России, ко всему славянскому языку! Не поленись приехать к нам на несколько месяцев на помощь нашей грубости и неискусству, потому что мы не умеем в совершенстве владеть славянским языком, как ты и князь Оболенский, и потому боюсь пуститься один без помощи на такое великое и достохвальное дело. Посылаю тебе предисловийце одной книги нашего перевода, не за тем чтоб величаться или потщеславиться этим, но для показания недостатка и невежества нашего; искал я себе помощи, обращался туда и сюда и нигде не нашел. Если бог тебя принесет к нам, то я бы сел с одним бакалавром за книгу Павловых посланий, протолкованных Златоустом, а ваша бы милость сел за другую книгу с князем Михаилом. Посылаю к вашей милости в подарок духовный одну речь Григория Богослова и слово Василия Великого нашего перевода». Предисловие к переводу своему слов Златоустовых, который он называет Новым Маргаритом, Курбский начинает жалобами на свое несчастное положение, на изгнание без правды, пребывание в странствии между людьми тяжелыми и негостеприимными, притом в ересях различных развращенными, тогда как в отечестве огонь мучительства прелютый горит: слыша это, объят я жалостию и стесняем отовсюду унынием, съедают нестерпимые беды, как моль, сердце мое. Обращаюсь в скорбях к господу и утешаюсь в книжных делах, изучая разумы древних высочайших мужей. Прочел Аристотеля. Часто обращался и читал родное мое священное писание, которым праотцы мои были по душе воспитаны. При этом случилось мне вспомнить о преподобном Максиме, новом исповеднике, как однажды он мне говорил, что книги великих учителей восточных не переведены на славянский язык, но после взятия Константинополя переведены были на латинский. Вспомнив об этом, я начал учиться по-латыни, чтобы перевести на свой язык то, что еще не переведено: нашими учителями чужие наслаждаются, а мы голодом духовным таем, на свое глядя. Для этого не мало лет потратил я, обучаясь наукам грамматическим, диалектическим и прочим. Научившись языку, купил книги и умолил участвовать в переводе юношу, именем Амвросия, в писании искусного и верха философии внешней достигшего. Прежде всего мы с ним перевели с латинского на славянский язык оглавление книгам Златоустовым, во-первых, для того, чтоб все знали, сколько переведено из них на славянский язык и какое множество еще не переведено; во-вторых, чтоб благоверные мужи возревновали по боге и перевели остальное; в-третьих, потому, что некоторые поэты и многие еретики приписали свои сочинения Златоустому, чтоб удобнее принимались ради его имени: так пусть реестр наш покажет, что принадлежит Златоусту и что нет. По рассмотрении этих глав, я хотел начать перевод посланий Апостола Павла, объясненных Златоустом, и искал мужей, хорошо владеющих славянским языком, но не мог найти. Кого нашел из монахов и мирских, те не хотели помочь мне: монахи отреклись, не похвально уничижая себя, не говорю-лицемерно или от лености; мирские не захотели, будучи объяты суетами мира сего и тернием подавляя семя благоверия. Я боялся, что в молодости не навык славянскому языку, потому что беспрестанно обращался в исполнении повелений царевых, в чину стратилатском, потом в синклитском, исправлял дела, иногда судебные, иногда советнические, часто и с воинством ополчался против врагов креста Христова. И сюда приехавши, принужден был королем к службе военной, а когда освободился от службы, ненавистные и лукавые соседи мешали мне заняться этим делом, желая отнять у меня имение, королем данное мне на пропитание, желая и крови моей насытиться. Несмотря на то, покусился я с означенным юношею Амвросием перевести некоторые из слов Златоустовых, до сих пор еще на славянский язык не переведенные. В предисловии к переводу своему книги Иоанна Дамаскина-Небеса-Курбский указывает на значение просвещения и вооружается против тех, которые в Московском государстве не понимали этого значения: «Да приемлем слова предобрейшие и, бога ради, не потакаем безумным, или, лучше сказать, лукавым прелестникам, выдающим себя за учителей. Я сам от них слыхал, еще будучи в Русской земле, под державою московского царя: прельщают они юношей трудолюбивых, желающих навыкнуть писанию, говоря им: не читайте книг многих и указывают: вот этот от книг ум потерял, а вот этот в ересь впал. О беда! От чего бесы бегают и исчезают, чем еретики обличаются, а некоторые исправляются, это оружие они отнимают, и это врачевство смертоносным ядом называют!» В другом месте говорит: «У нас и десятой части книг учителей наших старых не переведено, по лености, нерадению властителей наших, потому что нынешнего века мнимые учителя больше в болгарских баснях или в бабьих бреднях упражняются, читают их и хвалят, нежели великих учителей разумом наслаждаются: господи Христе боже наш! отвори нам мысленные очи и избави нас от таких». Наконец, чтоб дать опору православным в борьбе с католицизмом, Курбский написал историю Флорентийского собора.

Так действовал для поддержания веры предков в России Западной один из первых грамотеев земли Московской, ученик Максима Грека. Это почетное имя, имя ученика Максимова, принадлежит не одному Курбскому; оно встречается и при имени других писателей второй половины XVI века и всего лучше показывает нам значение знаменитого святогорского инока. Курбский в «Истории князя великого московского» говорит, что митрополит Даниил злою смертию уморил в своем доме преподобного Силвана, Максимова ученика, искусного в любомудрии внешнем и духовном. Этот Силван, сотрудник Максима в переводах, славился как грамматик: в одном сборнике XVII века находится следующее место: «Никому нельзя правильно писать, кто не знает грамматического устроения, ниже родов, ниже чисел, ниже падежей, ниже времен, ниже склонений, ниже окончательных букв по родам во всех падежах, более же в притяжательных именах, как говорит старец Селиван, ученик Максима Грека, преподобного старца».

Третий ученик Максима Грека, Зиновий Отенский, знаменит был на Востоке тем же, чем Курбский на Западе, борьбою с новоявившимися ересями, именно с ересью Феодосия Косого. В начале книги, написанной для обличения этой ереси, Зиновий рассказывает, что однажды пришли к нему в монастырь три человека, двое монахов и один мирянин; на вопрос Зиновия, кто они и откуда? Монахи отвечали, что они клирошане Старорусского Спасова монастыря, одного зовут Герасимом, а другого-Афанасием, мирянин же-иконописец художеством, а зовут его Феодором. «Бога ради, – говорили они Зиновию, – не отринь нас от себя, не скрой пользы, как спастись?» Зиновий отвечал: «Вы называете себя клирошанами, постоянно, следовательно, читаете св. писание, научающее как спастись». Клирошане: «Книги писаны закрыто». Зиновий: «Открыто божественное евангелие и отческие слова всякому хотящему готовы к разумению». Клирошане: «Просвещенным открыто писание, а непросвещенным и очень закрыто». Зиновий: «Всякому и не книжному понятно божественное евангелие и отческие писания». Клирошане: «Есть теперь учение, и это нынешнее учение хвалят многие, потому что открыто, а отческое учение закрыто, и потому отческое учение читать не полезно; умоляем тебя: скажи нам ты истину и не отринь нас бога ради». Зиновий: «Отческое учение знаю хорошо и божественного Василия книгу постническую знаю, а нынешнего учения не ведаю, о котором вы говорите». Клирошане: «Бога ради, скажи нам истину: нынешнее учение как по-твоему? Божественно оно, от бога ли? Ведь хорошо нынешнее учение, потому что возбраняет последовать человеческим преданиям и повелевает последовать писанию, столповым книгам; бога ради, скажи нам истину; многими хвалится и принимается новое учение и многие его любят». Зиновий отвечал, что оценка новому учению готова уже из самого названия его: оно новое, следовательно, беззаконное, ибо апостол Павел сказал: «Аще и ангел с небеси благовестит вам паче еже прияти, анафема да будет». Да скажите, кто это новый учитель? Клирошане: «Новому учению учитель Феодосий, прозвищем Косой». Зиновий: «С самого начала, объявивши только имя учителя, уже вы показали развращенность учения: косое может ли быть прямо? Но скажите, кто и откуда этот учитель?»

Клирошане рассказали судьбу Косого, потом изложили его учение. Тогда Зиновий приступил к опровержению этого учения. Мы оставим богословскую сторону опровержения, как нам не принадлежащую, и обратим внимание на научные средства, какими обладали самые грамотные люди того времени. Доказывая необходимость первой причины, Зиновий говорит: «Не было нигде писано, чтоб произошла когда птица не от яйца, или яйцо не произошло от птицы, кроме так называемого уединенного финика (феникса); также и рыба: нет рыбы не от икры, нет икры не от рыбы. Где же всему этому родоначальник? Скажет ли последователь самобытной ереси, что от воздуха родоначальники явились, потому что из воздушных туч некогда дождило жито, иногда пепел, иногда серебряные крохи, как в летописных книгах пишется, да и на нашей памяти однажды на безводной земле после сильного дождя, были найдены рыбы мертвые: но не воздух родитель всему этому, а снизу облака почерпают с водою рыбу и потом с дождем испускают се опять на землю: ни земля, ни воздух в 7074 году не произвели от себя вновь никаких родоначальников, но воспитывают бывших уже». В книге Зиновия особенно важны для нас указания на связь новой ереси с старою, с ересью жидовствующих, на желание последователей Косого утвердиться на авторитете старца Вассиана (князя Патрикеева) и Максима Грека. Так, клирошане, между прочим, сказали Зиновию: «Монастыри, преступая заповедь нестяжания, имеют села. Об этом очень хорошо писал князь Вассиан, также и Максим Грек много говорил об этом, написал и разговор между любостяжателем и нестяжателем». Зиновий отвечал: «Города и веси ничем не отличаются от монастырей относительно исполнения заповедей господних: почему же Вассиан и Максим осуждают монастыри за преступление евангельских заповедей, а на города и села никакого зазора не положили? Каждая страна имеет свой обычай по климату своему (по особому ее строения чину солнечного ради обхождения и воздушного пошествия): как же можно все страны ввести в один обычай единого гражданства? Василий Великий говорит, что одежда и пища постников должна быть по обычаю каждой земли. Благоговейный Максим, кажется, забыл об этих словах Великого Василия! Я человек грубый, смысла премудрого Максима разуметь не могу, но думаю, что он писал произвольно (хотением своего помысла обносился). Русские монастыри осуждал он за любостяжание, а сам не мог, по примеру пророка Даниила и трех отроков, оставить великого князя трапезу; как монах законоположник нестяжанию в монастырях русских, но был сам из числа многостяжательных. И латинские, и русские монастыри одинаково милостынею питаются; различествуют только тем, что латинский монастырь каждую неделю два раза город проходит, собирая брашно и вино, а русские монастыри, один раз летом пришедши в деревню, данную им в милостыню, соберут плод, а остальное время года безмолвствуют в монастыре, прилежа посту и молитвам. Хотя и высоко любомудрствовал о нестяжании добрый Максим, однако неприлично ему было латинской области и ереси монастырь пред русскими монастырями возвышать. Не показал он, что нестяжание в какой-нибудь стране и что стяжание, потому что разные страны не одинакое устроение от бога имеют. Он писал только для укора, потому и не представил в пример египетских монастырей, которые просияли силами и знамениями, как небеса звездами, но представил в пример латинский монастырь; если б предложил в пример египетский монастырь, то известно, что египетская страна не похожа на русскую. Слезы навертываются на глазах, когда вспомнишь, как живут эти иноки, которых осуждают за то, что они владеют селами: кожа на руках у них растрескалась от работы, лица осунулись, волосы в беспорядке, ноги посинели и опухли; сборщики податей истязуют их немилосердно; денег у них столько, что у нищих, которые приходят к ним за милостынею, больше: у редкого можно найти пять или шесть сребренников. Пища их-хлеб овсяный невеянный, колосья ржаные толченые; питье-вода; горячее кушанье из капустного листа, у богатых-свекла и репа; сладкое кушанье-рябина и калина. А князь Вассиан как жил в Симонове? Не угодно ему было симоновских блюд кушать-хлеба ржаного, щей, свекольника, каши; молока промзглого и пива монастырского, очищающего желудок, не пил потому, что это кушание и пиво с деревень шло, вместо этого он питался кушаньями, которые приносили ему со стола великокняжеского; пил же нестяжатель романею, быстро, мушкатель, рейнское вино».

Ненависть к обличителю первой ереси, Иосифу Волоцкому, отрыгнула у Феодосия Косого и его последователей; клирошане сказали Зиновию: «Косой говорит, что не подобает теперь после седьмого собора писать книг, а Иосиф Волоцкий написал книги свои после седьмого собора законопреступно, и потому читать их не должно». Понятно, что Зиновию легко было отвечать на это, и, между прочим, он заметил: «Косой укоряет книгу Иосифову потому, что в ней, как в зеркале, ересь его обличается». Находим и еще очень важное указание на ересь жидовствующих и ее продолжение. Клирошане говорили: «Некоторые в символе говорят: жду воскресения мертвых, и Максим Грек так велел говорить, что чаять речь не тверда: чаем того, что будет или не будет, а чего ждем, то будет непременно». Зиновий отвечал им: «Максим Грек был очень учен, искусен и в переводе с греческого языка на латинский; когда он пришел из Святой Горы и великий князь Василий велел ему переводить Псалтырь толковую с греческого языка на русский, то он приискал толмачей латинских и перевел Псалтырь с греческого языка на латинский, а толмачи латинские переводили с латинского на русский, потому что Максим русский язык мало разумел. Но во времена великого князя Ивана и сына его Василия возникла ересь безбожная, и многие тогда вельможи и люди чиновные в эту ересь поползнулись. Великие князья суд на нечестие воздвигли, особенно великий князь Василий, и огнем хульников истребили; тогда многие вельможи, страха ради пред самодержцем, отверглись нечестия, только лицом, а не сердцем, они-то умыслили лукавство на святое исповедание веры, потрясли народную речь и ввели новое, говоря, что слова чаю смысла неопределенного, Максим принял это от вельмож. Я думаю, что и это лукавое умышление христоборцев или людей грубых смыслом-возводить в книжные речи от общих народных речей, тогда как по-моему приличнее книжными речами исправлять общенародные речи, а не книжные народными обесчещивать».

После полемических сочинений религиозного и политического содержания, в которых сказался бурный век Грозного, век движения, разного рода попыток и протестов, наше внимание останавливают два памятника, в которых общество старалось собрать свои нравственные средства и представило: в одном своде-правила житейской мудрости, в другом-сокровища церковных учений и образцы высшей духовной жизни; первый памятник-Домострой, второй-Макарьевские Минеи.

Неудивительно, что с Домостроем, собранием правил житейской мудрости, домашнего семейного благочиния, соединено имя Сильвестра, знаменитого руководителя нравственности молодого царя, устроителя благочиния в семействе царском. В Домострое бесспорно принадлежит Сильвестру последняя глава, начинающаяся так: «Благословение от благовещенского попа Сильвестра возлюбленному моему единородному сыну Анфиму». Это поучение сыну, подкрепленное собственным примером, очень напоминающее поучение Мономаха, легко может быть принято за совершенно отдельное сочинение, не имеющее никакой связи с собственно так называемым Домостроем и приложенное к последнему позднейшим составителем или переписчиком по сходству содержания. И потому сначала мы должны обратиться к собственно Сильвестрову поучению и потом к пространному Домострою, имеющему также для нас большую важность по изложению понятий и обычаев времени: «Сын мой! – говорит Сильвестр, – ты имеешь на себе и святительское благословение и жалование государя царя, государыни царицы, братьев царских и всех бояр, и с добрыми людьми водишься, и со многими иноземцами большая у тебя торговля и дружба; ты получил все доброе: так умей совершать о боге, как начато при нашем попечении. Имей веру в бога, все упование возлагай на господа, прибегай всегда с верою к божиим церквам: заутрени не просыпай, обедни не прогуливай, вечерни не пропивай; повечерницу, полунощницу и часы ты должен петь каждый день в своем доме; если возможно, по времени, прибавишь правила: это от тебя зависит: большую милость от бога получишь. В церкви и дома на молитве самому, жене, детям и домочадцам стоять со страхом, не разговаривать, не озираться; читать единогласно, чисто, не вдвое. Священнический и иноческий чин почитай; повинуйся отцу духовному, в дом свой призывай священников служить молебны. В церковь приходи с милостынею и с приношением. Церковников, нищих, малолетних, бедных, скорбных, странствовавших призывай в дом свой, по силе накорми, напой, согрей, милостыню давай в дому, в торгу, на пути. Помни, сын, как мы жили: никогда никто не вышел из дому нашего тощ или скорбен. Имей любовь нелицемерную ко всем, не осуждай никого, не делай другому, чего сам не любишь и больше всего храни чистоту телесную, да возненавидь хмельное питье; господа ради отвергни от себя пьянство: от него рождаются все злые обычаи; если от этого сохранит тебя господь, то все благое и полезное от бога получишь, от людей честен будешь и душе своей просвет сотворишь на всякие добрые дела. Жену люби и в законе с ней живи; что сам делаешь, тому же и жену учи: всякому страху божию, всякому знанию и промыслу, рукоделью и домашнему обиходу, всякому порядку (порядне). Умела бы сама и печь и варить, всякую домашнюю порядню знала б и всякое женское рукоделье: хмельного питья отнюдь бы не любила, да и дети и слуги у ней также бы его не любили; без рукоделья жена ни на минуту б не была, также и слуги. С гостями у себя и в гостях отнюдь бы не была пьяна, с гостями вела бы беседу о рукоделье, о домашнем порядке, о законной христианской жизни, а не пересмеивала бы, не переговаривала бы ни о ком; в гостях и дома песней бесовских и всякого срамословия ни себе, ни слугам не позволяла бы; волхвов, кудесников и никакого чарования не знала бы. Если жена не слушается, всячески наказывай страхом, а не гневайся; наказывай наедине, да наказав примолви, и жалуй, и люби ее. Также детей и домочадцев учи страху божию и всяким добрым делам, домочадцев своих одевай и корми достаточно. Ты видел, как я жил в благоговении и страхе божии, в простоте сердца, в церковном прилежании, со страхом всегда пользуясь божественным писанием; ты видел, как я был от всех почитаем, всеми любим; всякому старался я угодить: ни перед кем не гордился, никому не прекословил, никого не осуждал, не просмеивая, не укорял, ни с кем не бранился; приходила от кого обида-терпел и на себя вину полагал; от того враги делались друзьями. Не пропускал я никогда церковного пения; нищего странного, скорбного никогда не презрел, заключенных в темницы, пленных, должных выкупал, голодных кормил; рабов своих всех освободил и наделил; и чужих рабов выкупал. И все эти рабы наши свободны, и добрыми домами живут и молят за нас бога, и добра хотят нам всегда. Теперь домочадцы наши все свободные, живут у нас по своей воле. Видел ты, сколько я сирот, и рабов, и убогих, мужеского пола и женского, в Новгороде и в Москве вскормил и воспоил до совершенного возраста, научил кто к чему был способен: многих грамоте, писать, петь; иных иконному писанию, других книжному рукоделию; одних серебряному мастерству, других другому какому-нибудь рукоделию, некоторых выучил торговать. Также и мать твоя многих девиц, сирот и бедных воспитала, выучила и, наделив, замуж отдавала; а мужчин мы поженили у добрых людей. Многие из них в священническом и дьяконском чину, в дьяках, подьячих и во всяких чинах, кто чего дородился и в чем кому благоволил бог. Во всех этих наших вскормленниках и послуживцах ни сраму, ни убытка, никакой продажи от людей, ни людям от нас, ни тяжбы ни с кем не бывало; а от кого из них досада и убытки большие бывали, то все на себе понесено, никто того не слыхал, а нам то бог исполнил. И ты, сын, так же делай: на себе всякую обиду понеси и претерпи: бог сугубо исполнит. Гостей приезжих у себя корми; а на соседстве и с знакомыми любовно живи, о хлебе, о соли, о доброй сделке, о всякой ссуде. Поедешь куда в гости, поминки недорогие вези за любовь. А в пути от стола подавай домохозяевам и приходящим, сажай их с собою за стол и питейца также подавай; а маломочным милостыню давай. Если так будешь делать, то везде тебя ждут и встречают, в путь провожают, от всякого лиха берегут, на стану не подадут, на дороге не разобьют. Кормят вот для чего: доброго за добро, а лихого от лиха, чтоб на добро обратился. Во всем этом убытка нет: в добрых людях хлеб-соль заемное дело; и поминки тоже, а дружба вечная и слава добрая. На дороге, в пиру, в торговле отнюдь сам брани не начинай, а кто выбранит, терпи бога ради. Если людям твоим случится с кем-нибудь брань, то ты на своих бранись, а будет дело кручиновато, то и ударь своего, хотя бы он и прав был: тем брань утолишь, также убытка и вражды не будет. Недруга напоить и накормить: то вместо вражды дружба. Вспомни великое божие милосердие к нам и заступление: от юности и до сего времени на поруку я не давал никого, ни меня никто не давал, на суде не бывал ни с кем. Видел ты сам: мастеров всяких было много, деньги я давал им на рукоделье вперед, много было из них смутьянов и бражников: но со всеми с теми в сорок лет расстался я без остуды, без пристава, безо всякой кручины. Все то мирено хлебом да солью, да питьем, да подачею, да своим терпением. А сам у кого что покупал, продавцу от меня милая ласка, без волокиты платеж, да еще хлеб и соль сверх. Отсюда дружба во век: мимо меня не продаст, худого товара не даст. Кому что продавывал, все в любовь не в обман: не понравится кому мой товар, назад возьму и деньги отдам; о купле и продаже ни с кем брани и тяжбы не бывало: оттого добрые люди во всем верили, иноземцы и здешние. Никому ни в чем не солгано, не манено, не пересрочено; ни кабалы, ни записи на себя ни в чем не давывал, ложь никому ни в чем не бывала. Видел ты сам, какие большие сплетки со многими людьми бывали, да все, дал бог, без вражды кончалось. А ведаешь и сам, что не богатством жито с добрыми людьми: правдою, да ласкою, да любовью, а не гордостию, и безо всякой лжи».

В этом наставлении, в этом указании на свой образ мыслей и жизни, Сильвестр обнаруживается перед нами вполне. Мы понимаем то впечатление, какое должен был производить на современников подобный человек: благочестивый, трезвый, кроткий, щедрый, ласковый, услужливый, превосходный господин, любивший устраивать судьбу своих домочадцев, человек, с которым каждому было приятно и выгодно иметь дело, – вот Сильвестр! Таков именно долженствовал быть этот человек, иначе мы не поймем его нравственного влияния над молодым царем, не поймем того, как простой священник мог собрать около себя остатки боярства. Но спросят: как же при этой кротости, уклончивости Сильвестр успел раздражить против себя царя и царицу? Это объясняется очень легко из того же образа мыслей и действий, какой высказывается в Домострое: Сильвестр к Иоанну находился я отношении наставника, руководителя; здесь он считал своею обязанностию поступать строго, требовать буквального исполнения предписанного; мы видели, что Сильвестр предписывает сыну ударить домочадца, хотя бы и правого, лишь бы только предотвратить вражду и убыток; Иоанн был для Сильвестра свой, ученик, сын; как сам Сильвестр при столкновении с другими считал своею обязанностию уклоняться, уступать, предотвращая вражду, так требовал того же самого и от царя в столкновении последнего с боярами: отсюда объясняются нам жалобы Иоанна на это принесение в жертву его выгод выгодам бояр; пользуясь своим нравственным влиянием, Сильвестр позабывал в Иоанне царя и видел в нем только молодого человека, обязанного быть кротким, терпеливым и послушным; в боярах видел он мужей совета и доблести; и вот когда молодой царь решался прекословить им, настаивать на своем мнении, как, например, относительно войны Ливонской, то Сильвестр смотрел на это как на грех и грозил молодому человеку небесною карою за своевольство.

Несмотря на то что наставление Сильвестра сыну носит, по-видимому, религиозный, христианский характер, нельзя не заметить, что цель его-научить житейской мудрости: кротость, терпение и другие христианские добродетели предписываются как средства для приобретения выгод житейских, для приобретения людской благосклонности; предписывается доброе дело и сейчас же выставляется на вид материальная польза от него; предписывая уступчивость, уклонение от вражды и основываясь при этом, по-видимому, на христианской заповеди, Сильвестр доходит до того, что предписывает человекоугодничество, столь противное христианству: «Ударь своего, хотя бы он и прав был, этим брань утолишь, убытка и вражды избудешь». Вот следствие того, что христианство понято не в духе, а в плоти! Сильвестр считает добрым делом освободить рабов, хвалится, что у него все домочадцы свободные, живут по своей воле, и в то же время считает позволительным бить домочадца, хотя бы он и справедлив был: хочет исполнить форму, а духа не понимает, не понимает, что христианство, учение божественное и вечное, не имеет дела с формами преходящими, действует на дух, на его очищение и посредством этого очищения действует уже и на улучшение форм.

Что смешение чистого с нечистым, смешение правил мудрости небесной с правилами мудрости житейской мало приносит и житейской пользы человеку, видно всего лучше из примера Сильвестра; он говорил сыну: «Подражай мне? Смотри, как я от всех почитаем, всеми любим, потому что всем уноровил». Но под конец вышло, что не всем уноровил, ибо всем уноровить дело невозможное; истинная мудрость велит работать одному господину. По всем вероятностям, и во время болезни царя Сильвестр хотел всем уноровить, вследствие чего уклонился, голоса его вначале не было слышно, а потом он хотел помирить князя Владимира с больным Иоанном, говорил присягнувшим боярам: «Зачем вы не пускаете князя Владимира к государю? Он государю добра хочет».

В пространном Домострое говорится об обязанностях к богу, духовным пастырям, ближнему вообще, к царю. Между предписаниями религиозными, общими всем временам, нас останавливают особенные, например: св. крест, образа, мощи целовать перекрестясь, дух в себе удержав, губ не разевая; зубами просвиры не кусать, как обыкновенный хлеб, но ломать маленькими кусочками и класть в рот, есть губами и ртом не чавкать. Если с кем хочешь сотворить целование о Христе, также должен дух в себе удержать и губами не плюскать. «Порассуди человеческую немощь: нечувственного духа гнушаемся – чесночного, хмельного, больного и всякого смрада: коль мерзки пред господом наш смрад и обоняние».

Об обязанностях родителей к детям говорится так: «Иметь попечение отцу и матери о детях: снабдить их и воспитать в добром наказании; учить страху божию, приличному поведению (вежеству) и всякому благочинию; по времени, и по детям, и по возрасту смотря, учить рукоделию, кто чего достоин, кому какую способность (просуг) бог дал. Любить их и беречь и страхом спасать; уча и наказуя, и рассуждая раны возлагать. Казни сына своего от юности, и будет покоить тебя на старости; не ослабевай бия младенца; если жезлом бьешь его-не умрет, но здоров будет; бия его по телу, душу его избавляешь от смерти и проч. т. п. А у кого дочь родится, то рассудительные люди откладывают на нее от всякого приплода: также полотна и прочее каждый год ей в особый сундук кладут, всего прибавляют постоянно понемножку, а не вдруг; дочери растут, страху божию и вежеству учатся, а приданое с ними прибывает, и как замуж сговорят, то все готово».

Относительно обязанностей детей к родителям не встречаем ничего особенного против общих нравственных правил. Обязанности замужней женщины Домострой определяет так: она ходит в церковь по возможности, по совету с мужем. Мужья должны учить жен своих с любовью и благорассудным наказанием. Если жена по мужнему научению не живет, то мужу надобно ее наказывать наедине и, наказав, пожаловать и примолвить: друг на друга не должны сердиться. Слуг и детей также, несмотря по вине, наказывать и раны возлагать, да, наказав, пожаловать, а хозяйке за слуг печаловаться: так слугам надежно. А только жены, сына или дочери слово или наказание неймет, то плетью постегать, а побить не перед людьми, наедине; а по уху, по лицу не бить, ни под сердце кулаком, ни пинком, ни посохом не колотить и ничем железным или деревянным. А если велика вина, то, сняв рубашку, плеткою вежливенько побить за руки держа. Жены мужей своих спрашивают о всяком благочинии и во всем им покоряются. Вставши и помолившись, хозяйка должна указать служанкам дневную работу; всякое кушанье, мясное и рыбное, всякий приспех скоромный и постный и всякое рукоделье она должна сама уметь сделать, чтоб могла и служанку научить; если все знает мужним наказанием и грозою и своим добрым разумом, то все будет споро и всего будет много. Сама хозяйка отнюдь никогда не была бы без дела; тогда и служанкам, смотря на нее, повадно делать; муж ли придет, гостья ли придет-всегда б за рукоделием сидела сама; то ей честь и слава и мужу похвала; никогда не должны слуги будить хозяйку, хозяйка должна будить слуг. С слугами хозяйка не должна говорить пустых речей и пересмешных; торговки, бездельные женки и волхвы чтоб к ней не приходили, потому что от них много зла делается. Всякий бы день жена у мужа спрашивалась и с ним советовалась о всяком обиходе; знаться должна только с теми, с кем муж велит; с гостями беседовать о рукоделье, о домашнем устройстве, примечать, где увидит что хорошее; чего не знает, спрашивать вежливо, кто что укажет-низко челом бить и, пришедши домой, все мужу сказать. С такими добрыми женщинами пригоже сходиться; не для еды, не для питья, а для доброй беседы и науки, внимать себе на пользу, а не пересмехать и никого не переговаривать; спросят о чем про кого другие, отвечать: не знаю, ничего не слыхала и сама о ненадобном не спрашиваю, о княгинях, боярынях и соседях не пересужаю. Отнюдь беречься от пьяного питья; должна пить бесхмельную брагу и квас и дома, и в людях, тайком от мужа ни есть, ни пить; чужого у себя не держать без мужня ведома: обо всем советоваться с мужем, а не с холопом и не с рабою. Безделиц домашних мужу не доносить; в чем сама не может управиться, о том должна сказать мужу вправду.

Об отношениях к слугам Домострой говорит: «Господа должны людей своих жаловать, кормить, поить, одевать, в тепле держать во всяком покое и благоденствии; а если держать у себя людей не по силе, не по доходу, не довольствовать их едою, питьем и одеждою, или держать не рукодельных, которые сами ничего не умеют промыслить: таким слугам по неволе, со слезами, и лгать, и красть и развратничать, мужчинам разбивать и красть и в корчме пить. Таким безумным господам от бога грех и от людей посмех, а с соседями дурное житье. Слугам приказывай: о людях не переговаривать, где в людях были и что видели недобро-того дома не сказывали бы, а что дома делается, того в людях не пересказывали бы; помнили бы о том, зачем посланы, а о другом о чем станут спрашивать-не отвечать, поскорее отделавшись, домой идти; так между господами никакой ссоры не будет. Куда пошлют слугу в добрые люди, то он должен у ворот легонько поколотить; когда будет идти по двору и кто спросит: за каким делом идет? Отвечать: не к тебе я послан, к кому послан с тем и буду говорить; должно сказать только от кого идешь; пусть скажут господину. У сеней, избы или кельи должно ноги грязные вытереть, нос высморкать, выкашляться, искусно молитву сотворить; если аминя не отдадут, то и в другой, и в третий раз молитву сотворить побольше первого раза; если и тут ответа не дадут, то легонько потолкаться; когда впустят, святым иконам поклониться и от господина челобитье и посылку править, и в это время носа не копать пальцем, не кашлять, не сморкать, не харкать, не плевать, если же нужно, то, отшед в сторону, устроиться вежливенько, стоять и на сторону не смотреть, исправить что наказано, ни о чем другом не беседовать и скорее к себе идти. Где случится быть, при господине или без господина никакой вещи не ворошить, не смотреть, ни с места не переложить, еды и питья не отведывать; что куда послано, того также не подсматривать и не отведывать».

Вот идеал семейной жизни, как он был создан древним русским обществом! Женщина поставлена здесь на видном месте; ее деятельность обширна, она-хозяйка, то есть раньше всех встает она, будит слуг и до ночи не перестает работать, указывает, распоряжается; минуты она нс может быть праздна; муж должен каждый день ходить в церковь ко всем службам, жена-по возможности, сколько позволяли ей хозяйственные заботы. Женщина-мать не на первом плане: кратко, в общих выражениях, говорится, что она вместе с мужем должна воспитывать детей в страхе божием и благочестии, должна учить дочерей рукодельям; гораздо подробнее говорится, как со дня рождения дочери она должна копить ей приданое; материальные, хозяйственные заботы должны поглощать все существо женщины, начиная с двенадцатилетнего возраста, когда она могла по закону выходить замуж. Но вот она переступает порог дома, едет в гости; чего же требует от нее здесь Домострой? С гостями она должна беседовать о рукоделье и о домашнем строении: как порядок вести и какое рукодельице сделать. Необходимого для восстановления нравственных сил развлечения, перемены занятия, перемены предмета для разговора нет и быть не должно по общественным условиям. Домострой совершенно прав, предписывая женщине заниматься только хозяйством и говорить только о хозяйстве, ибо другого приличного для нее занятия, другого приличного для нее разговора нет: если она не будет говорить о хозяйстве, то она будет пересмехать, переговаривать; дома она должна постоянно сидеть за работою или распоряжаться работами других, развлечения, каким она может предаться, – все это развлечения постыдные, вредные: пустые, пересмешные разговоры с слугами, разговоры с торговками, женками бездельными, волхвами. Повторяю, что мы не имеем никакого права упрекать Домострой в жестокости к женщине; у него нет приличных, невинных удовольствий, которые бы он мог предложить ей, и потому он принужден отказать ей во всяком удовольствии, принужден требовать, чтоб она не имела минуты свободной, которая может породить в ней желание удовольствия неприличного или, что всего хуже, желания развеселить себя хмелем. Сколько женщин по доброй воле могло приближаться к идеалу, начертанному Домостроем; скольких надобно было заставлять приближаться к нему силою и скольких нельзя было заставить приблизиться к нему никакою силою; сколько женщин предавалось названным неприличным удовольствиям? – На этот вопрос мы отвечать не решимся.

Много глав посвящено в Домострое подробностям хозяйственным: как всякое платье кроить, остатки и обрезки беречь, всякую посуду и снасть ремесленную в порядке держать, чтоб все было свое, не нужно было идти ни за чем на чужой двор; как всякое платье носить бережно, как запас годовой и всякий товар покупать; покупать все, чему привоз, что дешево; как огород и сад водить и пр. т. п. В главе о том, как избу устроить хорошо и чисто, видим только перечисление посуды, которую должно держать в чистоте и порядке; предписывается мыть избу, стены, лавки, скамьи, пол, окна, двери; у нижнего крыльца класть сено для обтирания ног, перед дверями-рогожку или войлок. Об иконах говорится, что их должно ставить на стенах, устроив благолепно, со всяким украшением, светильниками и завесою.

Всякий день муж с женою, детьми и домочадцами поет на дому вечерню, повечерницу, полунощницу. После правила отнюдь не пить, не есть, не разговаривать; в полночь должно тайно вставать и со слезами богу молиться.

Когда предлагается трапеза, то вначале священники прославляют отца и сына и св. духа, потом богородицу, пречистый хлеб вынимают, по окончании стола пречистый хлеб воздвизают и, отпев достойно, едят и чашу пречистой пьют; а потом о здравии и за упокой. Когда перед тобой поставят пищу, то не смей хулить, а с благодарностию ешь. Очень любопытно наставление, как вести себя на свадьбе, показывающее нравы и обычаи времени: «Когда зван будешь на брак; то не упивайся до пьянства и не засиживайся поздно, потому что в пьянстве и долгом сиденье бывает брань, свара, бой, кровопролитие. Не говорю не пить вовсе, нет! Но говорю не упиваться; я дара божия не хулю, но хулю пьющих без воздержания».

Что касается знаменитого сборника, известного под именем Макарьевских Миней, то об нем всего лучше можно получить понятие из предисловия (летописца) самого составителя: «1553 года, месяца ноября, дал я эту святую великую книгу Минею Четию, месяц ноябрь и прочие 12 великих книг. В этих Четиих Минеях все книги чтомые собраны: св. евангелие-четыре евангелиста толковых, св. Апостол и все св. апостольские послания и деяния с толкованиями, и три великих псалтири разных толковников и Златоустовы книги, Златоструй и Маргарит, и Великий Златоуст, и Великий Василий и Григорий Богослов с толкованиями и великая книга Никонская с прочии посланиями его, и прочие все святые книги собраны и написаны в них пророческие и апостольские и отеческие и праздничные слова и похвальные слова и всех святых отец жития и мучения святых мученик и святых мучениц, жития и подвиги преподобных и богоносных отец и святых жен страдания и подвиги; и все святые патерики написаны, азбучные, иерусалимские, египетские, синайские, скитские, печерские и все святые книги собраны и написаны, которые в Русской земле находятся, и с новыми святыми чудотворцами. Написал я эти святые книги в Великом Новгороде, когда был там архиепископом, а писал и собирал их в одно место двенадцать лет многим имением и многими различными писарями, не щадя серебра и всяких почестей, особенно много трудов и подвигов подъял от исправления иностранных и древних речений, переводя их на русскую речь, и сколько нам бог даровал уразуметь, столько и смог я исправить».

До нас дошли и подробности, как трудился Макарий при составлении своих Миней; дошли имена грамотеев, которым он поручал написание житий святых: так, под 1537 годом летописец говорит, что приехал в Новгород из Москвы сын боярский, храбрый воин, Василий Михайлович Тучков для сбора ратных людей; узнавши, что этот Тучков из детства навык св. писанию, Макарий начал благословлять его на духовное дело, чтоб написал житие Михаила Клопского, оно и прежде было написано, но очень просто, потому что тогда люди в Новгороде еще не были искусны в писании. По благословению же Макария, уже митрополита, инок Варлаам (в миру Василий) написал страдание пресвитера Исидора Нового и 72 русских людей, замученных немцами в Юрьеве Ливонском (Дерпте), в княжение Иоанна III, при митрополите Филиппе и новгородском владыке Ионе: Исидор был священником при церкви св. Николая и св. Георгия Каппадокийского в Юрьеве в Русском конце, возбудил против себя немцев обличениями их веры, был схвачен с своими прихожанами во время крестного хода на реку Омовжу в день Богоявления, заключен в темницу, на увещания принять латинство отвечал сильнейшими обличениями и утоплен в той же реке Омовже вместе с 72 русскими. Тот же Василий (Варлаам) написал несколько житий других святых, в том числе и житие Евфросина Псковского, о котором уже выше было сказано. Летописец говорит, что в 1536 году, по приказанию владыки Макария, была переведена толковая Псалтирь с латинского языка на русский; перевел Димитрий Толмач в глубокой старости.

К описываемому времени относится составление Степенной книги-изложения церковных и гражданских событий русской истории с религиозной точки зрения. В описываемое время, как мы видели, явилась потребность писать украшенным языком; Макарий не был доволен древним житием св. Михаила Клопского, ибо оно было очень просто написано. Степенная книга представляет образец того слога, который считался красивым, например в похвале великому князю Василию: «Поистинне убо царь нарицашеся, иже царствуяй над страстьми и сластем одолевати могий, иже целомудрия венцом венчанный и порфирою правды облеченный. Таков убо бысть сей: истовый велеумный правитель, вседоблий наказатель, истинный кормчий, изящный предстатель, молитвенник крепок, чистоте рачитель, целомудрия образ, терпения столп, князем русским и болярам и прочим вельможам и всем людем о благочестии твердый поборник, архиереям и всему освященному собору благоразумный соглагольник, и проч.»

Составление летописей продолжалось по-прежнему: в дошедших до нас списках легко усмотреть два рода составления-правительственное и частное; что в описываемое время летописи составлялись правительственными лицами, под высшим надзором-в этом не может быть сомнения: в описи царского архива читаем: «Списки черные, писал память, что писати в Летописец лет новых, которые у Алексея (Адашева) взяты», или: «Ящик 224, а в нем списки, что писати в Летописец, лета новые прибраны от лета 7068 до лета 7074 и до 76». Но в то же время частными людьми составлялись в Москве и других городах другого рода летописи, в которых находим неодобрение казням и опричнине. В своем месте были приведены эти отзывы летописей, как видно, в Москве составленных. Псковский летописец очень сильно вооружается против московских распоряжений; говоря о переводе немцев из Юрьева в московские города, он прибавляет: «Свели их не ведаем за что, бог весть, изменивши прямое слово, которое воеводы дали им как Юрьев отворили, что не выводить их из города». Псковский летописец так объясняет причину гнева Иоаннова на бояр: «Пришел царь и великий князь Иван Васильевич с великою опалою в Великий Новгород и многих нарочитых людей погубил, многое множество людей на правеже побито было, иноческого и священнического чина и монахинь; и была туга и скорбь в людях большая, святые обители и церкви божии и села запустели. Кроме того царь велел править посоху под наряд и мосты мостить в Ливонскую землю, зелейную руду сбирать, и от этого налога и правежа все новгородцы и псковичи обнищали и в посоху пошли сами, а давать стало нечего, и там в чужой земле померли от голода и холода, от мостов и наряда; в Пскове байдаки и лодки большие посохой тянули под ливонские города, и потянувши немного, покинули по лесам, тут они сгнили, а людей погубили. Взяв 24 города у немцев, своих людей посадил с нарядом и запасами, запасы возили из дальних городов из замосковных, наполнил чужие города русскими людьми, а свои пусты положил. Когда царь возвратился в Русь, то немцы собрались из-за моря, да литва пришла из Польши и все эти города себе побрали, русских людей в них побили, а к царю прислали немца, лютого волхва, именем Елисея (Бомелия), и был он у него в приближеньи, любимцем. Навел Елисей на царя страхованье, стал тот бегать от нахождения неверных и совсем было отвел царя от веры: на русских людей царю свирепство внушил, а к немцам на любовь преложил. Безбожные немцы узнали по своим гаданиям, что быть им до конца разоренным: для этого они такого злого еретика и подослали к царю, потому что падки русские люди на волхвование. И наустил Елисей царя на убийство многих родов княжеских и боярских, напоследок и самому внушил бежать в Английскую землю и там жениться, а своих остальных бояр побить. Но Елисея не допустили до этого, самого смерти предали, да не до конца разорится Русское царство и вера христианская. Такова была держава грозного царя Ивана Васильевича». Бомелий был медиком, родом голландец: и, по иностранным свидетельствам, это был, негодяй, получавший Иоанна на убийства и составлявший отравы, но потом обвиненный в сношениях с Баторием и сожженный всенародно, в Москве.

В некоторых летописных сборниках наших попадается повесть о начале Царя-града и взятии его турками. Думают, что повесть эта неизвестного сочинителя могла быть принесена скоро после описываемого в ней события греками, которые начали приходить в Москву за милостынею. Но в естественной связи с нею помещается рассказ о распоряжениях султана Магомета, рассказ, помещаемый и отдельно, и приписываемый Ивану Пересветову, о котором мы уже упоминали. Рассказ этот имеет политическое значение и непосредственное отношение к обстоятельствам Иоаннова времени. Распоряжения Магомета II, почерпнувшего мудрость из христианских книг, представляются в образец: «Царь Магомет салтан велел со всего царства все доходы к себе в казну собирать и ни в одном городе вельможам своим наместничества не дал, чтоб они не прельщались судить неправедно, а давал им жалованье ежегодно из казны своей царской, кто чего достоин, и во все царство суд дал прямой». Следует описание жестокой казни судьям за неправду: с них живых сдирали кожу. «Магомет салтан так говорил: нельзя царю царство без грозы держать: царь Константин (Палеолог) дал волю вельможам, и бог разгневался на него, на вельмож его и на все царство за то, что они правдою гнушались. Магомет велел принести книги полные и докладные и сжечь их; постановил, что раб должен служить только семь лет, а если дорого куплен, то девять; царь Магомет выписал из христианских книг ту мудрость, что в котором царстве люди порабощены, в том царстве люди не храбры… Греки хвалятся государевым царством благоверного царя русского, другого христианского царства вольного и закона греческого нет; и в спорах с латинами греки на Русское царство указывают: если бы к той истинной вере христианской да правда турецкая была, то с русскими людьми ангелы беседовали бы».

Выше приведен был рассказ псковского летописца и свидетельства иностранцев-современников о лекаре Бомелии. По этому поводу явилась повесть некоего боголюбивого мужа, что был царь православный, боголюбивый и милостивый, ходивший по заповедям божиим; но, по действу дьявольскому, явился при нем один из синклитов, чародей злой, который вошел к нему в милость и начал клеветать на людей неповинных; оскорбил царь неповинных различными печалями и сам от них печаль имел и страх. Но приспело время мести божией: встали окрестные города и попленили его земли, города разорили, людей поразили и до царствующего града дошли; царь, видя беду, покаялся и сжег чародея с товарищами его.

События царствования Грозного перешли и в народные предания: в древних русских стихотворениях встречаем песню о взятии Казанского царства; согласно с настоящим делом, и в песне говорится, что город взят был подкопом; говорится, что великий князь московский только по взятии Казанского царства воцарился и насел на Московское царство, что тогда только Москва основалась и с тех пор пошла великая слава: мы видели, что сам Иоанн одним из прав своих на царский титул считал покорение царства Казанского. В песне, как Ермак Сибирь взял, говорится, что три донских атамана собрались в устье Волги и старший из них, Ермак, говорил товарищам: «Не корыстна у нас шутка зашучена: гуляли мы по морю синему, убили мы посла персидского и как нам на то будет ответствовать! В Астрахани жить нельзя, на Волге жить-ворами слыть, на Яик идти-переход велик, в Казань идти-грозен царь стоит, в Москву идти-перехватанным быть: пойдемте мы в Усолья к Строгановым!» Песня разнится с летописью в том, что посылает самого Ермака в Москву бить челом царю Сибирью. В песне о Мастрюке Темрюковиче описывается борьба черкасского князя Мастрюка, шурина Грозного, с двумя московскими богатырями: последние остаются победителями. Как в этой песне, так и в песне об Ермаке, самым приближенным к царю лицом является большой боярин Никита Романович. Предания о грозном царствовании, богатом казнями, о любимом опричнике Малюте Скуратове, скором исполнителе кровавых приказаний, о ненависти Годуновых к Романовым, о сыноубийстве, за которым следовало горькое раскаяние убийцы, – все эти предания, перемешавшись, исказившись в памяти народной, отозвались в песне: «Никите Романовичу дано село Преображенское». Иоанн является в народной памяти грозным царем, покорителем Казани, Астрахани, Рязани, выводчиком измены из Киева и Новгорода, Любопытно видеть, как народные сказания и песни, искажая главные события, верно сохраняют некоторые мелкие черты. Известно, что Иоанн в припадке гнева, увидавши человека ему неугодного, вонзал ему в ногу острый жезл свой; так он поступил с слугою Курбского, подавшим ему письмо от своего господина. В песне Иоанн делает то же самое с Никитою Романовичем, на которого Годуновы донесли, что он веселится во время скорби царя о потере сына. Мы упоминали о донском атамане Мишке Черкашенине, который был грозою для Азова; в песне сохранилось предание об этом польском (степном) атамане: «За Зарайском городом, за Рязанью за Старою, издалеча из чиста поля, из раздолья широкого, как бы гнедого тура привезли убитого, привезли убитого атамана польского, атамана польского, а по имени Михайла Черкашенина».

Что касается вообще состояния просвещения в Московском государстве в царствование Грозного, то мы не могли не заметить усиленного литературного движения против прежнего. Движения, и политическое и религиозное, возбуждали умственную деятельность, вызывали на борьбу словом, к которой нельзя было приступить без приготовления, без начитанности; пример царя в словесной премудрости ритора и людей к нему близких не мог не иметь влияния; духовное оружие собиралось, складывалось в одно место, чтоб удобнее можно было им пользоваться; митрополит Макарий собрал все известные на Руси духовные книги в двенадцать громадных фолиантов; монастыри продолжали собирать книги, а какую важность придавали они своим библиотекам, видно из того, что при них были особые книгохранители; в Иосифовом Волоколамском монастыре было более 1000 книг. Несмотря, однако, на усиление литературной деятельности, на распространение грамотности, общество, уважая грамотность, было еще далеко до убеждения в необходимости ее даже для членов своих, занимавших первые места в государстве; если в боярине князе Курбском видим замечательного по тогдашним средствам писателя, то к соборной грамоте 1566 года двое вельмож, Иван Шереметев Меньшой и Иван Чеботов, рук не приложили, потому что грамоте не умели. В поручной записи по боярине Иване Петровиче Яковлеве находим припись: «Которые князья и дети боярские в сей записи написаны, а у записи рук их нет: и те князья и дети боярские, ставши перед дьяком, сказали, что они Ивана Петровича ручали, а у записи рук их нет, потому что они грамоте не умеют». Были и такие, которые отвращали молодых людей от учения, стращая их помешательством ума и ересями. В Домострое не видим увещания отцам учить детей грамоте, которая признается необходимостию только для духовного сословия и людей приказных. Мы видели, какие средства для распространения грамотности в Московском государстве употребил собор 1557 года. В житии св. Гурия казанского говорится, что господин посадил его в темницу; друг приносил ему сюда бумаги и чернил, и святый писал книжицы в научение детям, продавал их и вырученные деньги раздавал нищим. В Западной России были школы при церквах. В 1572 году Димитрий Митурич просил у князя Константина Острожского участка пустой земли, с тем чтоб не нести с нее никаких повинностей, а только служить при церкви, держать школу и быть уставником. Поссевин пишет, что князья Острожский и Слуцкий имеют типографии и школы, которыми шизма питается.

К царствованию Иоанна IV относится и введение того могущественного средства, которое окрылило мысль человеческую-введение книгопечатания. Еще в XV веке появилось книгопечатание в славянских странах: именно в Кракове с 1491 года; с 1525 года видим книгопечатание и в Вильне. Царь Иоанн в 1548 году между другими мастерами выписал из Германии и типографов; но их не пропустили в Россию. В 1552 году датский король Христиан III присылал в Москву Ганса Миссенгейма с предложением царю принять протестантизм; Миссенгейм привозил с собою библию и две другие книги, в которых содержалась сущность христианской веры по новому учению. Если бы царь согласился на предложение королевское, то Миссенгейм, переведя привезенные им книги на русский язык, должен был напечатать их в нескольких тысячах экземпляров. Неизвестно, как принят был Миссенгейм Иоанном; невероятно, чтоб царь поручил устроение типографии человеку, присланному явно с целию распространения протестантизма. По русским известиям, царь, нуждаясь в церковных книгах для вновь строящихся многих церквей, велел скупать их на торгах, но оказалось очень мало исправных; это привело Иоанна к мысли о необходимости книгопечатания; митрополит Макарий одобрил эту мысль, и с 1553 года приступили к делу, построили дом царскою казною, в котором только с 1563 года начали заниматься книгопечатанием два мастера – дьякон от Николы Гостунского, Иван Федоров, да Петр Тимофеев Мстиславец; кроме них, мы уже прежде встречали имя мастера печатных книг Маруши Нефедьева под 1556 годом. 1 марта 1564 года окончено было печатание первой книги-Деяний апостольских и соборных посланий с посланиями апостола Павла. В XVII веке ходили слухи, что эти первые мастера печатного дела научились своему искусству у немцев:, некоторые же говорили, что сначала русские мастера печатали книги малыми и неискусными начертаниями, а после выучились печатать лучше у немцев (у фрягов).

Хотя книгопечатание было заведено с целью прекратить порчу книг, однако при тогдашнем состоянии просвещения не было средств поверить славянского текста греческим и из славянских текстов выбрать лучший. Доказательством отсутствия просвещения служит то, что издатели текст Нового Завета называют текстом 70 толковников! Правописание в первой печатной нашей книге очень плохое, но внешность, по времени, очень удовлетворительна. Первые мастера, напечатавши в 1565 году Часовник, принуждены были бежать из Москвы за границу, обвиненные в ереси; они сами потом объясняли это гонение завистию многих начальников, священноначальников и учителей, которые на них многие ереси умышляли, желая благое претворить во зло, не потому, чтобы навыкали грамматической хитрости или были исполнены духовного разума, но так, понапрасну злое слово пронесли. Есть известие, что типографский дом был сожжен неблагонамеренными людьми. В 1568 году была напечатана Андроником Невежею псалтирь в Москве, в 1578 она же напечатана в Александровской слободе; но в известии XVII века о книгопечатном деле говорится, что Андроник Невежа с товарищами печатал часовники и псалтири, апостолы и евангелия, триоди, октоих и прочие божественные книги. Московские изгнанники Иван Федоров и Петр Тимофеев, удалившись в Литву, напечатали там много книг: оба трудились в Заблудове, у гетмана Ходкевича; потом Иван Федоров печатал во Львове, Петр Тимофеев-в Вильне, наконец, Иван Федоров перешел в Острог к князю Константину, и в 1581 году напечатал там целую славянскую библию. Хотя к этому важному изданию приступлено было, по-видимому, с достаточным приготовлением, однако острожская библия заключает в себе важные ошибки; князь Константин жалуется, что у него было мало помощников, а один из этих немногих помощников сознается, что никогда не видел училища.

Первая книга-Апостол, была напечатана на плотной голландской бумаге. Летописцы оставили нам известия о дороговизне бумаги, что, разумеется, должно было их занимать: так, в новгородской летописи под 1545 годом находим известие: в этом году была бумага дорога, десть два алтына книжная; под 1555: бумага дорога была, лист полденьги писчей.

Считаем приличным окончить обзор внутреннего состояния русского общества при Иоанне IV словами одного наблюдательного иностранца: «Что будет из русских людей, если они к способностям переносить суровую жизнь и довольствоваться малым присоединят еще искусство воинское? Если бы они сознавали свою силу, то никто не мог бы соперничать с ними и соседи не имели бы от них покою». Иностранцы смотрели односторонне: им все казалось, что наука увеличит только материальные средства русских людей, которые употребят эти средства против соседей. Наука дает сознание не одних материальных, но и нравственных сил, дает народу средства умерять силы материальные, направлять их ко благу своему и ко благу других народов.

## ГЛАВА ВТОРАЯ. ЦАРСТВОВАНИЕ ФЕОДОРА ИОАННОВИЧА

Положение царского дома. – Будущие династии. – Смуты при утверждении Феодора на престоле. – Царское венчание Феодора. – Смерть боярина Никиты Романовича; Годунов и его борьба с Шуйскими. – Образ царя и правителя.


Иоанн Грозный, собственно говоря, был последний московский государь из Рюриковской династии. Собирание земли, уничтожение прежних родовых отношений между князьями и коренившегося на этих отношениях положения дружины не обошлись без насильственных, кровавых явлений, которые, усиливаясь все более и более, под конец достигли страшных размеров и принесли свои плоды: боковые линии в потомстве Василия Темного пресеклись: князья этих линий перемерли беспотомственно в темницах или погибли насильственною смертию; наконец, вследствие страшной привычки давать волю гневу и рукам, Грозный поразил смертельно старшего сына, поразивши, как говорят, и внука в утробе материнской. Отчаяние сыноубийцы должно было увеличиваться сознанием того положения, в каком он оставлял свое потомство: младший сын Феодор был не способен к правлению; потом родился у Иоанна от пятой жены еще сын, Димитрий; но этот при смерти отца был еще в пеленках. Таким образом, и по смерти Грозного государство находилось в таком же положении, как и по смерти отца его: хотя сын Грозного, Феодор, вступил на престол и возрастным, но был младенец по способностям, следовательно, нужна была опека, регентство и открывалось поприще для борьбы за это регентство. Но так как младенчество Феодора было постоянно и он умер, не оставя кровных наследников, то борьба бояр за регентство в его царствование получает уже новое значение: здесь должны были выставиться не могущественнейшие только роды боярские, но будущие династии: две из них погибли в борьбе, в бурях Смутного времени, третья утвердилась на престоле Рюриковичей.

Из князей Гедиминовичей большим почетом пользовалась фамилия князей Мстиславских; при смерти Иоанна князь Иван Федорович Мстиславский занимал первое место между боярами, но члены этой фамилии не отличались никогда значительными способностями, энергиею; гораздо виднее в этом отношении была младшая линия знаменитого Патрикеевского рода, линия князей Голицыных, и представитель ее, князь Василий Васильевич, является искателем престола в Смутное время.

Князей – потомков Рюрика было много, и южных и северных, и племени Святослава Черниговского, и племени Всеволода III Суздальского, но князья эти в борьбе с младшею линиею Невского, с князьями московскими, потеряли своё значение: отношения родственные, происхождение от одного родоначальника, были забыты, когда эти князья назвались холопями государей московских; сами князья хорошо помнили свое прежнее значение, но народ забыл об нем: мы видели, как слаба была связь этих князей с областями, которыми прежде владели их предки, и как Иоанн Грозный отобранием в казну и переменою вотчин старался окончательно порвать всякую связь; притом и название князь не напоминало более народу о происхождении от древних властителей России, ибо подле Рюриковичей с этим же титулом явились и Гедиминовичи литовские, и выходцы из Орды и с Кавказа.

Между князьями Рюриковичами по-прежнему первое место по родовым преданиям, по энергии и выдающимся достоинствам своих членов занимала фамилия Шуйских. Опала, постигшая эту фамилию при совершеннолетии Иоанна, не могла сломить ее: князь Петр Шуйский, как полководец, является на самом видном месте и хотя погиб без славы во второй Оршинcкой битве, но защита Пскова, в которой прославился сын его, князь Иван Петрович, восстановила с лихвою славу фамилии. Известно, как дорог бывает для народа один успех среди многих неудач, как дорог бывает для народа человек, совершивший славный подвиг, поддержавший честь народную в то время, когда другие теряли ее; неудивительно потому встречать нам известие, что князь Иван Петрович Шуйский пользовался особенным расположением горожан московских, купцов и черных людей.

Но подле княжеских фамилий Рюриковских и Гедиминовских, являются две боярские московские фамилии, приблизившиеся к престолу посредством родства с царями, фамилии Романовых-Юрьевых и Годуновых. Конечно, ни потомки удельных, представители отжившей старины, ни литовские выходцы не имели такого исторического права наследовать собирателям земли, государям московским, как представители древнего, истого московского боярства, которое так усердно послужило собирателям земли при их деле. Ни одна из этих старых, истых боярских, фамилий так устойчиво не удерживала за собою видного места, так неуклонно не присутствовала при деле государственного созидания, совершаемого Москвою, как фамилия Романовых-Юрьевых. Менее значительна была фамилия Годуновых: Борис Федорович Годунов приблизился к царю Иоанну посредством брака своего на дочери любимца царского, известного опричника Малюты Скуратова-Бельского; потом Годунов еще более приблизился к царскому семейству через брак сестры его Ирины с царевичем Феодором; личные достоинства давали Борису средства сохранить и усилить значение, приобретенное им посредством этих связей. Источники говорят согласно, что умирающий Иоанн поручил сыновей своих, Феодора и Димитрия, некоторым из самых приближенных вельмож; но источники сильно разногласят относительно имен и числа этих вельмож. Одни называют только двух старших членов Думы: князя Ивана Федоровича Мстиславского и Никиту Романовича Юрьева; другие называют Никиту Романовича и князя Ивана Петровича Шуйского; по некоторым, Иоанн приказал Феодора Шуйскому, Мстиславскому и Никите Романовичу; иные упоминают неопределенно о четырех главных советниках, а иные, наконец, о пяти. прибавляя к трем означенным лицам еще двух-Богдана Бельского и Бориса Годунова. Сначала из этих вельмож самым сильным влиянием пользовался дядя царский, Никита Романович, но уже от августа 1584 года мы имеем известие о тяжкой болезни этого боярина.

Феодор утвердился на престоле не без смут: как по смерти великого князя Василия началась немедленно смута по поводу удельного князя, так и теперь смута началась также по поводу удельного князя, брата Феодорова, Димитрия, хотя этот удельный и был младенец. Как видно, смута началась еще при жизни Иоанна, потому что в первую же ночь по его смерти, 18 марта, приверженные к Феодору вельможи обвинили в измене Нагих, родственников Димитрия по матери, велели их схватить, держать под стражею, схватили и многих других, которых жаловал покойный царь, и разослали по городам, иных по темницам, других за приставами; домы их разорили, поместья и отчины роздали в раздачу. Волновались вельможи и горожане; для охранения порядка отряды войска ходили по улицам и пушки стояли на площадях. Потом Димитрий с матерью, отцом ее и родственниками, Нагими, отослан был в свой удел-Углич. Иностранцы пишут, что главным заводчиком смуты в пользу Димитрия был Богдан Бельский, человек славившийся умом, досужеством ко всяким делам, беспокойный, честолюбивый, склонный к крамолам. По отъезде Димитрия в Углич Бельский остался в Москве и продолжал крамолы, вследствие чего противные ему бояре с народом осадили его в Кремле и принудили к сдаче. Русские летописцы также говорят о восстании московского народа против Бельского. По их словам, в народе разнесся слух, что Бельский с своими советниками извел царя Иоанна, а теперь хочет побить бояр, хочет искать смерти царю Феодору, после которого быть ему самому на царстве Московском. Чернь взволновалась, возмутила и ратных людей, пришли с великою силою и оружием к городу, и едва успели затворить от них Кремль. К черни пристали рязанцы-Ляпуновы, Кикины и другие городовые дети боярские, оборотили пушку к Фроловским (Спасским) воротам и хотели выбить их вон. Тогда царь Феодор выслал к народу бояр, князя Ивана Федоровича Мстиславского, Никиту Романовича Юрьева и двоих дьяков, братьев Щелкаловых, велел уговаривать народ милостиво, что возмутил его кто-нибудь не по делу, хотя пролития крови христианской, и расспросить, что их приход в город и на кого? На этот вопрос в народе раздался крик: «Выдай нам Богдана Бельского: он хочет извести царский корень и боярские роды». Тогда царь велел объявить народу, что Богдана Бельского он велел сослать в Нижний Новгород; и народ, слыша слова государевы и видя всех бояр, разошелся по домам. По другим известиям, в народе ходили слухи, что Бельский прочит царство Московское советнику своему Борису Годунову и что заводчиками Смуты были рязанцы Ляпуновы и Кикины, по внушению князей Шуйских. Наконец, по одному известию, поводом к Смуте было следующее обстоятельство: между боярами были две стороны: к одной принадлежали: князь Мстиславский, Шуйский, Голицын, Романов, Шереметев, Головин; к другой-Годуновы, Трубецкие, Щелкалов (?); Богдан Бельский хотел быть больше казначея, Петра Головина, и за Петра стал князь Мстиславский, а за Богдана – Годунов; Бельского хотели убить до смерти, и едва ушел он к царице; в это время один сын боярский выехал из Кремля на торг, начал скакать и кричать, что бояр Годуновых побивают до смерти; народ взволновался и двинулся к Кремлю; увидевши, что Кремль заперт, всколебался еще сильнее и стал придвигать пушки к воротам; тогда бояре помирились, выехали и уговорили народ разойтись. По некоторым известиям, в этом деле было убито 20 человек и около 100 ранено.

Как бы то ни было, верно одно, что приверженцы Феодора опасались неприязненных движений со стороны приверженцев Димитрия, что Богдан Бельский своими честолюбивыми стремлениями возбудил против себя сильную ненависть многочисленной и могущественной стороны в Думе и должен был ей уступить вследствие случайного или подготовленного его врагами мятежа народного. Летописец говорит, что Борис Годунов, мстя за приход на Богдана Бельского, велел схватить и разослать по городам и темницам дворян Ляпуновых, Кикиных и других детей боярских, также многих посадских людей; но мы знаем, как летописцы любили приписывать Годунову всякий насильственный поступок: они приписывают ему же и отдачу под стражу Нагих тотчас по смерти царя Иоанна; мы знаем также, что в это время он вовсе не имел того могущества, которым обладал после.

По словам летописца, пришли изо всех городов в Москву именитые люди и молили со слезами царевича Феодора, чтоб был на Московском государстве царем и венчался царским венцом. Это известие очень любопытно: зачем явились именитые люди из городов в Москву? Был ли обычай прежде, что именитые люди из городов являлись в Москву поздравлять нового государя и теперь они, устрашенные смутами, умоляют Феодора поскорее принять царский венец? Или положение дел было так смутно и опасно, или действительно рождался вопрос, кому быть царем-возрастному, но неспособному Феодору или младенцу Димитрию – и было так много людей на стороне последнего, что Дума сочла за нужное вызвать именитых людей из городов? Англичанин Горсей, бывший в это время в Москве, говорит о соборе, бывшем 4 мая, на котором присутствовали митрополит, архиепископы, епископы, игумены и все дворянство.

В 1584 году 31 мая Феодор венчался на царство по прежним обычаям; митрополит Дионисий говорил поучение, увещевал царя иметь веру ко святым церквам и честным монастырям, ему, митрополиту, и всем своим богомольцам повиноваться, ибо честь, воздающаяся святителю, к самому Христу восходит; братью свою по плоти любить и почитать; бояр и вельмож жаловать и беречь, по их отечеству, и ко всем князьям и княжатам, к детям боярским и ко всему воинству быть приступну, милостиву и приветну; всех православных христиан блюсти, жаловать и попечение о них иметь от всего сердца, за обидимых стоять царски и мужески, не давать обижать не по суду и не по правде; языка льстивого и слуха суетного не принимать, оболгателя не слушать и злым людям веры не давать; быть любомудру или мудрым последовать, потому что на них, как на престоле, бог почивает: раздавать саны безвозмездно, ибо купивший власть мздоимцем бывает, и проч.

В 1586 году в апреле умер боярин Никита Романович, и на его место, по словам летописей, стал правителем брат царицы, Борис Годунов, хотя, как видно и прежде, при жизни Никиты Романовича, особенно пользуясь болезнию последнего, Борис не упускал случаев все более и более усиливать свое влияние на царя посредством сестры; Ирина же, как говорят современные свидетельства, была способна сама иметь влияние и проводить влияние брата. Но понятно, что утверждение на месте правителя не могло обойтись для Годунова без борьбы с людьми, которые считали за собою большие права на занятие этого места. Была вражда между боярами, говорят летописцы; разделились они на две стороны: на одной – Борис Годунов с дядьями и братьями, с некоторыми князьями, боярами, дьяками, духовными и многими служилыми людьми; на другой стороне – князь Иван Федорович Мстиславский, а с ним Шуйские, Воротынские, Головины, Колычевы и другие служилые люди, и чернь московская. Говорят, что сначала Годунов привлек на свою сторону князя Мстиславского, так что тот назвал его себе сыном, но потом Шуйские, Воротынские, Голицыны, другие бояре, служилые люди и чернь московская стали уговаривать Мстиславского, чтоб он, соединясь с ними, извел Бориса. Мстиславский долго отказывался, но потом согласился: положили убить Годунова «на пиру в доме Мстиславского. Известие вероятное: мы знаем, как действовали Шуйские в малолетство Иоанна, а потом в грозное царствование от насильственных, кровавых поступков некогда было отвыкнуть; родовой характер, т. е. родовая бесхарактерность Мстиславских, изображена также верно: сперва князь Иван отказывается, а потом соглашается на убийство названного сына. Как бы то ни было, свидетельства согласны, что на этот раз борьба с Годуновым велась во имя первенствующего боярина, князя Мстиславского, и Годунов, соединясь с дьяками Щелкаловыми, назвавши их себе отцами, осилил противников: князь Иван Мстиславский был схвачен и пострижен в Кириллове монастыре; Воротынских, Головиных и многих других схватили и разослали по городам, некоторых заключили в темницы; один из Головиных, Михайла, услыхав об опале родичей, ушел из своей медынской отчины в Литву к Баторию».

Но Шуйские, искусно действуя через других, остались нетронутыми. Годунов с своими советниками держал на них большой гнев; они с своей стороны ему противились и ни в чем не поддавались; гости все и московские торговые черные люди стояли за Шуйских и, говорят, хотели побить Годунова камнями, что заставило его искать мира с Шуйскими. Митрополит Дионисий хотел быть посредником: он позвал и Годунова, и Шуйских к себе, умолял помириться, и они послушались его увещаний. Но в то время, как бояре были у митрополита, у Грановитой палаты собралась толпа торговых людей; князь Иван Петрович Шуйский, вышедши от митрополита, подошел к купцам и объявил им, что они, Шуйские, с Борисом Федоровичем помирились; тут из толпы выступили два купца и сказали ему: «Помирились вы нашими головами: и вам от Бориса пропасть, да и нам погибнуть». В ту же ночь эти два купца были схвачены и сосланы неведомо куда. Любопытно это сильное участие торговых людей московских в борьбе Шуйских с Годуновым; мы не можем не видеть здесь следствия поступков Грозного, который, враждуя к боярам, поднял значение горожан московских, призывая их на собор, обращаясь к ним с жалобою на бояр по отъезде в Александровскую слободу. Понятно, что поступок Годунова с купцами не мог поддержать мира между ним и Шуйскими. Последние придумали самое удобное средство-сломить в корню могущество Годунова, убедивши Феодора развестись по примеру деда с неплодною Ириною и вступить в новый брак; князь Иван Петрович Шуйский и другие бояре, гости московские и все люди купеческие согласились и утвердились рукописанием бить челом государю о разводе. Митрополит, которого голос больше всех имел. значения в этом деле, также был согласен действовать заодно с ними. По Годунов узнал о замысле врагов и постарался уговорить Дионисия не начинать дела. Между прочим, говорят, Борис представлял митрополиту, что и лучше, если у Феодора не будет детей, ибо в противном случае произойдет междоусобие между ними и дядею их, Димитрием Углицким. Естественно, что, отклонивши эту беду, Годунов не мог долго оставлять в покое Шуйских, давать им время еще что-нибудь придумать против него; естественно, что и Шуйские также не могли долго оставаться в покое. Летописцы говорят, что Борис не умягчил своего сердца на Шуйских и научил людей их, Феодора Старого с товарищами, обвинить господ своих в измене. Вследствие этого в 1587 году Шуйских перехватали; князя Ивана Петровича схватили на дороге, когда он ехал в свою суздальскую вотчину; вместе с Шуйскими схватили друзей их, князей Татевых, Урусовых, Колычевых, Бакасывых и других; людей их пытали разными пытками и много крови пролили; пытали крепкими пытками и гостей московских, Феодора Нагая с товарищами, и на пытках они ничего не сказали. По окончании следствия князя Ивана Петровича Шуйского сослали в отчину его, село Лопатничи, с приставом, из Лопатнич отправили на Белоозеро и там удавили; князя Андрея Ивановича Шуйского сослали в село Воскресенское, оттуда – в Каргополь и там удавили; князя Ивана Татева сослали в Астрахань, Крюка-Колычева – в Нижний Новгород, в тюрьму каменную, Бакасывых и других знатных людей разослали по городам, а гостям московским, Феодору Нагаю с шестью товарищами, в Москве на пожаре отсекли головы, других торговых людей заключили в тюрьмы, некоторых разослали по городам на житье. Не знаем, верить ли безусловно показанию летописца об участи двоих князей Шуйских, Ивана и Андрея? Действительно ли они были удавлены и именно по приказанию Годунова? Или это был только слух? Дело Романовых научает нас осторожности. Любопытно, как само правительство, т. е. Годунов с своею стороною, старалось представить это дело правительствам иностранным. В наказах послам, отправлявшимся в Литву, находим: спросят, за что на Шуйских государь опалу положил? И за что казнили земских посадских людей, отвечать: государь князя Ивана Петровича за его службу пожаловал своим великим жалованьем, дал в кормленье Псков и с пригородами, с тамгою и кабалами, чего ни одному боярину не давал государь. Братья его, князь Андрей и другие братья, стали пред государем измену делать, неправду, на всякое лихо умышлять с торговыми мужиками, а князь Иван Петрович им потакал, к ним пристал и неправды многие показал пред государем. То не диво в государстве добрых жаловать, а лихих казнить. Государь наш милостив: как сел после отца на своих государствах, ко всем людям свое милосердие и жалованье великое показал; а мужики, надеясь на государскую милость, заворовали было, не в свое дело вступились, к бездельникам пристали; государь велел об этом сыскать и, которые мужики воры такое безделье учинили, тех пять, или шесть, человек государь велел казнить; а Шуйского князя Андрея сослал в деревню за то, что к бездельникам приставал, а опалы на него никакой не положил; братья же князя Андрея, князь Василий, князь Димитрий, князь Александр и князь Иван, в Москве; а князь Василий Федорович Скопин-Шуйский, тот был на жалованье на Каргополе, и теперь, думаем, в Москве; боярин князь Иван Петрович поехал к себе в отчину новую, в государево данье, на Кинешму: город у него большой на Волге, государь ему пожаловал за псковскую осаду; а мужики, все посадские люди теперь по-старому живут. Если спросят: зачем же в Кремле-городе в осаде сидели и стражу крепкую поставили? – отвечать: этого не было, это сказал какой-нибудь бездельник: от кого, от мужиков в осаде сидеть? А сторожа в городе и по воротам не новость-так издавна ведется: сторожа по воротам, и дети боярские прикащики живут для всякого береженья.

Лилась кровь на пытках, на плахе; лилась кровь в усобице боярской; и вот митрополит Дионисий вспомнил свою обязанность печалования: видя многое убийство и кровопролитие неповинное, он вместе с крутицким архиепископом Варлаамом начал говорить царю о многих неправдах Годунова. Но какое действие могли произвести слова архиереев на ребенка, привязанного к своей няньке? Годунов оболгал царю архиереев, говорит летописец: Дионисий и Варлаам были свергнуты и заточены в новгородские монастыри; в митрополиты возведен был Иов, архиепископ ростовский, человек, вполне преданный Годунову.

О митрополите Дионисии существует мнение, что он, будучи честолюбив, умен, сладкоречив, действовал против Годунова в союзе с Шуйскими вследствие оскорбленного честолюбия, вследствие того, что Годунов мешал его влиянию на набожного царя. Дионисий мог быть умен и сладкоречив; во многих хронографах он называется мудрым грамматиком, но, чтобы он действовал против Годунова из честолюбия, на это нет никаких современных свидетельств. Дионисий является вначале миротворцем между Годуновым и Шуйским; потом, когда тотчас же после примирения Годунов опять начал вражду, сославши неизвестно куда двоих приверженцев Шуйского, митрополит соединяется с последним, но позволяет уговорить себя Борису не начинать дело о разводе, ибо это дело долженствовало быть очень тяжело для совести святителя; Дионисий не мог не помнить, каким нареканиям подвергался митрополит Даниил за развод великого князя Василия. Наконец, когда, по прямому свидетельству летописца, Годунов, преследуя Шуйских, пролил много крови неповинной, Дионисий является явным обличителем неправд его пред царем и страдает за это. Душа человеческая темна; Дионисий мог действовать по разным побуждениям; но мы считаем непозволительным для историка приписывать историческому лицу побуждения именно ненравственные, когда на это нет никаких доказательств.

Годунов освободился от всех соперников; после падения Шуйских и свержения Дионисия с Варлаамом никто уже не осмеливался восставать против всемогущего правителя, который был признан таковым и внутри и вне государства. Годунов величался конюшим и ближним великим боярином, наместником царств Казанского и Астраханского; правительствам иностранным давалось знать, что если они хотят получить желаемое от московского правительства, то должны обращаться к шурину царскому, которого просьбы у царя без исполнения не бывают; правительства иностранные поняли это, и мы видим, что Годунов переписывается и передаривается с императором, королевою английскою, с ханом крымским, с великим визирем турецким, принимает у себя послов. По известиям иностранцев, бывших в Москве, Борис был правителем государства по имени и царем по власти; ежегодный доход его вместе с жалованьем простирался до 93700 рубл. и больше; он получал доходы с области Важской, с Рязани и страны Северской, с Твери и Торжка, с бань и купален московских, с пчельников и лугов по обоим берегам Москвы-реки на 30 верст вверх и на 40 вниз по течению; говорят, что Годунов и его родственники могли выставлять с своих имений в 40 дней 100000 вооруженных людей.

Мы видели, как Борис достиг значения правителя и какими путями избавился от всех своих противников. Теперь мы должны перейти к его правительственной деятельности; но прежде взглянем на образы и царя и правителя, как они начертаны современниками.

Феодор был небольшого роста, приземист, опухл; нос у него ястребиный, походка нетвердая; он тяжел и недеятелен, но всегда улыбается. Он прост, слабоумен, но очень ласков, тих, милостив и чрезвычайно набожен. Обыкновенно встает он около четырех часов утра. Когда оденется и умоется, приходит к нему отец духовный с крестом, к которому царь прикладывается. Затем крестовый дьяк вносит в комнату икону святого, празднуемого в тот день, перед которою царь молится около четверти часа. Входит опять священник со святою водою, кропит ею иконы и царя. После этого царь посылает к царице спросить, хорошо ли она почивала? И чрез несколько времени сам идет здороваться с нею в средней комнате, находящейся между его и ее покоями; отсюда идут они вместе в церковь к заутрени, продолжающейся около часу. Возвратясь из церкви, царь садится в большой комнате, куда являются на поклон бояре, находящиеся в особенной милости. Около девяти часов царь едет к обедне, которая продолжается два часа; отдохнувши после службы, обедает; после обеда спит обыкновенно три часа, иногда же-только два, если отправляется в баню или смотреть кулачный бой. После отдыха идет к вечерне и, возвратясь оттуда, большею частию проводит время с царицею до ужина. Тут забавляют его шуты и карлы мужеского и женского пола, которые кувыркаются и поют песни: это самая любимая его забава; другая забава-бой людей с медведями. Каждую неделю царь отправляется на богомолье в какой-нибудь из ближних монастырей. Если кто на выходе бьет ему челом, то он, избывая мирской суеты и докуки, отсылает челобитчика к большому боярину Годунову.

Об этом большом боярине современники говорят, что он цвел благолепием, видом и умом всех людей превзошел; муж чудный и сладкоречивый, много устроил он в Русском государстве достохвальных вещей, ненавидел мздоимство, старался искоренять разбои, воровства, корчемства, но не мог искоренить; был он светлодушен и милостив и нищелюбив; но в военном деле был неискусен. Цвел он, как финик, листвием добродетели, и если бы терн завистной злобы не помрачал цвета его добродетели, то мог бы древним царям уподобиться. От клеветников изветы на невинных в ярости суетно принимал и поэтому навел на себя негодование чиноначальников всей Русской земли: отсюда много напастных зол на него восстали и доброцветущую царства его красоту внезапно низложили.

## ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ПРОДОЛЖЕНИЕ ЦАРСТВОВАНИЯ ФЕОДОРА ИОАННОВИЧА

Состояние Польши в начале царствования Феодора. – Посольство Измайлова к Баторию. – Посольство князя Троекурова и Безнина. – Слухи о замыслах Австрийского дома на престол московский. – Приезд в Москву Баториева посла Гарабурды и переговоры его о престолонаследии. – Вторичное посольство князя Троекурова к Баторию. – Смерть Батория. – Королевские выборы в Польше. – Избрание Сигизмунда Вазы. – Сношения с Швециею. – Война с нею. – Сношения с Польшею. – Мир с Швециею. – Сношения с Австриею. – С папою. – С Англиею. – С Даниею. – С Крымом; нашествие хана Казы-Гирея на Москву. – Сношения с Турциею. – Донские казаки. – Дела кавказские. – Переговоры с Персиею. – Утверждение русских в Сибири.


В то время, когда на престоле московском воцарился последний из Рюриковичей и в глазах его боролись две фамилии, Годуновы и Шуйские, которым суждено было на короткое время занимать престол московский и погибнуть в бурях Смутного времени, – в то время Европа приготовляясь к решению великого религиозного вопроса, поднятого в XVI веке. Южные полуострова – Аппенинский и Пиренейский – оставались верны католицизму; на севере, наоборот, в Англии, Шотландии, Нидерландах, Дании, Северной Германии, торжествовал протестантизм; в Швеции, несмотря на колебания короля Иоанна, торжество протестантизма также было несомненно. В государствах Средней Европы борьба продолжалась: во Франции, среди кровавых волнений, пресекалась царственная линия Валуа, но Генрих Бурбон, начавший борьбу под знаменем протестантизма, скоро должен был убедиться в необходимости уступить католическому большинству; Германия готовилась к Тридцатилетней войне, которою должно было запечатлеться ее раздвоение. В Польше брал верх католицизм; здесь оканчивал свое царствование Баторий.

Баторий принадлежал к числу тех исторических лиц, которые, опираясь на свои личные силы, решаются идти наперекор уже установившемуся порядку вещей, наперекор делу веков и целых поколений, и успевают вовремя остановить ход неотразимых событий; эти люди показывают, какое значение может иметь в известное время одна великая личность, и в то же время показывают, как ничтожны силы одного человека, если они становятся на дороге тому, чему рано или поздно суждено быть. Явившись случайно на польском престоле, Баторий предположил себе целию утвердить могущество Польши, уничтожив могущество Московского государства и, по-видимому, достиг своей цели: победил, унизил Иоанна IV, отнял у него балтийские берега, обладание которыми было необходимым условием для дальнейшего преуспения, для могущества Московского государства; по когда он вздумал нанести этому государству решительный удар, то внутри собственной страны встретил тому препятствия, приготовленные веками и сокрушить которые он был не в состоянии: то было могущество вельмож, преследующих свои личные цели и согласных только в одном стремлении – не давать усилиться королевской власти. Баторий действовал не один: он приблизил к себе, в сане гетмана и канцлера, самого даровитого и самого образованного из вельмож польских Яна Замойского; но и соединенные усилия этих двух знаменитых людей не могли ничего сделать.

Дело Зборовских, напоминающее римских Катилин, Клодиев и Милонов, даст нам ясное понятие о состоянии Польши в описываемое время. В 1574 году, при короле Генрихе, у самого королевского замка произошла схватка между двумя врагами, Самуилом Зборовским и Яном Теньчыньским, из которых каждый был окружен своею дружиною; вместе с Теньчыньским находился приятель его, Андрей Ваповский, который был смертельно ранен в схватке. Зборовский приговорен был за то к вечному изгнанию из отечества; но он мало думал об: исполнении приговора: набравши наемную дружину, он разъезжал с нею по польским областям, правители которых или не смели, или не хотели остановить его. С ним в сношениях были братья его, Христоф и Андрей, которые, видя нерасположение к себе Батория и Замойского и грозимые разорением вследствие своей расточительности, обнаруживали явно враждебные умыслы против короля и гетмана: два раза давали знать Баторию о замыслах Зборовских на его жизнь.

В таком положении находились дела, когда Замойский в звании старосты краковского отправился в Краков для отправления судных дел; на дороге получил он весть, что Самуил Зборовский другим путем приближается также к Кракову и явно хвалится, что въедет в город в одно время с Замойским. Когда Замойский остановился в Прошовицах, месте, принадлежавшем уже к Краковскому староству, Зборовский остановился в Подоланах, в миле от Прошовиц, и при солнечном заходе отправился в Печму, к одной из своих родственниц; а в Кракове между тем толпа буйной молодежи собиралась ударить на Замойского при его въезде в город в то самое время, как Зборовский ударит на него с тылу. Узнавши, что Зборовский один в Печме, Замойский отправил отряд пехоты под начальством верных людей захватить его там ночью, что и было легко исполнено; опираясь на права старост приводить в исполнение судные приговоры, Замойский велел казнить смертию Зборовского, ибо за нарушение приговора о вечном изгнании нарушителю назначена была смертная казнь.

Этот поступок канцлера возбудил страшную бурю, потому что у Зборовских была большая партия да и, кроме них, было много недовольных королем и Замойским. Выставляли сомнение относительно права 3амойского казнить смертию Самуила; говорили, что хотя король Генрих и осудил последнего на вечное изгнание, однако чести у него не отнял, следовательно, его нельзя было казнить смертию; на это возражали, что если осужденному на вечное изгнание не будет грозить смерть за нарушение приговора, то что будет мешать ему возвращаться на родину? Что на изгнание осуждают именно тех, которые по вине своей дошли до смертной казни. Между прочим, Зборовским удалось привлечь на свою сторону Станислава Гурку, воеводу познаньского, пользовавшегося самым сильным вдняняем в Великой Польше. Гурка до сих пор был в неприязни с Зборовскими и в дружбе с Замойским, но в это время умер брат его, после которого он просил себе у короля староства Яворовского; того же староства просил Замойский и получил: тогда раздосадованный Гурка перешел на сторону Зборовских.

Приближался сейм. На предварительных сеймиках уже обнаружились волнения. На сеймик в Прошовицы приехал Христоф Зборовский из Моравии; когда Николай Зебржидовский, родственник Замойского, входил в церковь, раздались выстрелы; когда начались совещания, Зборовский с приятелями подняли громкие голоса против Батория: с нeгoдoвaнием указывали на могущество Замойского, оплакивали смерть Самуила Зборовского, называли неслыханным тиранством суд, которым правительство грозило двоим другим Зборовским. Христоф Зборовский прямо взводил на Замойского обвинение, что тот хотел его отравить: но человек, на которого Зборовский указывал, как на подосланного Замойским отравителя, высвободившись из-под власти Зборовского, объявил, что последний обещаниями, угрозами и пытками заставил его признать себя виновным в умысле и указать на Замойского как на подстрекателя к преступлению. В Великой Польше на сеймике, когда Ян Зборовский, каштелян гнезенский, в речи своей осыпал бранью Замойского, а краковский каноник, Петровский, говорил за последнего, то воевода познаньский, Гурка, прервал Петровского, за ним подняла крик вся сторона Зборовских и раздались выстрелы. На других сеймиках происходили подобные же волнения. Вследствие этого на большой сейм съехались толпы в полном вооружении, как на войну. Король приехал в сопровождении дружины Замойского, большей части сенаторов литовских и князя Константина Острожского. Начался суд над Христофом Зборовским, который почел за лучшее не явиться на него лично: кроме означенных обвинений в посягательстве на жизнь королевскую, его обвинили еще в сношениях с Московским двором, клонившихся ко вреду Польши, и в подобного же рода сношениях с козаками. Ян Зборовский и Ян Немоевсиий, объявившие себя защитниками обвиненного, так слабо его защищали, что суд приговорил Христофа к лишению чести, прав шляхетства и имущества. Но этот приговор, разумеется, не утишил, а только еще более раздражил сторону Зборовских.

Несмотря на эти внутренние волнения, Баторий не оставлял своего замысла – нанести решительный удар Московскому государству, отнять у него по крайней мере Смоленск и Северскую землю. Вступление на престол слабого Феодора и смуты, раздоры боярские, немедленно обнаружившиеся, представляли, по его мнению, самый удобный к тому случай. Посол его, Лев Сапега, с целию застращать новое московское правительство, объявил, что султан приготовляется к войне с Москвою; требовал, чтоб царь дал королю 120 тысяч золотых за московских пленников, а литовских освободил без выкупа на том основании, что у короля пленники все знатные люди, а у царя простые; чтоб все жалобы литовских людей были удовлетворены и чтоб Феодор исключил из своего титула название Ливонского. Новое московское правительство наследовало от старого сильное нежелание воевать с Баторием и потому решено было употребить все усилия, чтоб продлить перемирие. Государь приговорил с боярами, как венчался царским венцом: литовских пленников всех что ни есть отпустить в Литву даром, а о своих пленниках положить на волю короля Стефана: если Стефан король государевых пленников и не отпустит, то государева правда будет на нем и явна будет всем пограничным государям; а захочет Стефан король пленных продавать, то их выкупить. Сапеге объявили об этом решении, объявили что 900 пленных уже освобождены и что ждут такого же поступка и от Стефана что новым жалобам литовских подданных будет удовлетворено, но что касается до жалоб, относящихся еще ко временам царя Иоанна, то это дела старые, о них припоминать непригоже, были в то время обиды и русским людям от Литвы, но об них государь не упоминает; Сапеге объявили тоже, что название Ливонского Феодор наследовал от отца своего вместе с царством. Посол уехал, заключив перемирие только на 10 месяцев, и новости, привезенные им к королю, конечно, не могли сделать последнего миролюбивее: Сапега в письме своем к папскому легату Болоньетти из Москвы, от 10 июля 1584 года, так изображает особу нового царя и положение дел в Москве: «Великий князь мал ростом; говорит он тихо и очень медленно; рассудка у него мало, или, как другие говорят и как я сам заметил, вовсе нет. Когда он во время моего представления сидел на престоле во всех царских украшениях, то, смотря на скипетр и державу, все смеялся. Между вельможами раздоры и схватки беспрестанные; так и нынче, сказывали мне, чуть-чуть дело не дошло у них до кровопролития, а государь не таков, чтобы мог этому воспрепятствовать. Черемисы свергли иго; татары грозят нападением, и ходит слух, что король шведский собирает войско. Но никого здесь так не боятся, как нашего короля. В самом городе частые пожары, виновниками их, без сомнения, разбойники, которыми здесь все наполнено». Королю доносили также, что между четырьмя вельможами, которых покойный царь назначил правителями, господствует несогласие и что они часто спорят о местах в присутствии государя. Доносили, что первый по месту боярин, князь Мстиславский, очень расположен к польскому королю И если из противной партии умрет Никита Романович, который не может долго жить по причине тяжкой болезни, то король будет иметь много приверженцев между боярами.

Еще до отъезда Сапеги отправлен был к Баторию посол Андрей Измайлов с известием о воцарении Феодора; Измайлову дан был наказ вести себя очень умеренно, уступать относительно церемоний: к панам не ходить, грамоту отдать самому королю; но если будут упрямиться, станут непременно требовать, чтоб ему быть у панов, то ему к панам идти, только речей не говорить и грамоты верющей не давать. Прежде наказывалось настрого послам, чтоб они сначала речь говорили и грамоту подали, а потом уже шли к руке королевской, но теперь Измайлову позволено было согласиться идти наперед к руке. Если король не спросит о здоровье царском и против поклона Феодора не встанет, то посол должен сказать: царь Иван Васильевич при поклоне королевском встает, а Стефан король не встает, и то ведает Стефан король, что так делает мимо прежнего обычая, а больше того ничего не говорить.

Король действительно против государева имени и поклона не встал; Измайлов заметил, как ему было приказано, и тогда Стефан встал и шапку снял. Измайлов представил опасную грамоту на великих литовских послов, которые должны были ехать в Москву для заключения мира, но паны радные отвечали ему: «Король к государю вашему послов своих слать не хочет, потому: государя нашего посол Лев Сапега и теперь у государя вашего в Москве, а теснота ему великая, где стоит, тот двор огорожен высоко, и малые щели позаделаны, не только что человека нельзя видеть, и ветру провеять некуда; с двора литовского человека никакого не спустят, корм дают дурной; литовского посла держат хуже всех других послов; в такое государство никто не захочет идти в послах, а государь наш силою никого не пошлет». Измайлов отвечал: «Это слово пронес какой-нибудь недобрый человек; послы разных государств, которые теперь на Москве, стоят по разным дворам и береженье к ним крепкое для того, чтоб между ними ссоры не было; а если б других государств послов на Москве не было, то вашему послу было бы всех вольнее; крымский посол и гонцы стоят за городом не близко, двор для них особый сделан, и с двора их никуда не спускают». Один из панов, молодой Радзивилл Сиротка, говорил с запальчивостию: «Государя нашего посол теперь на Москве и государь бы ваш отпустил его, да за ним бы своего посла к королю прислал, и государь наш станет советоваться со всею радою и землею, как ему с государем вашим вперед быть. Государь ваш молод, а наш государь стар, и государю вашему пригоже к нашему государю писаться младшим братом, да и Смоленска и северских городов государь ваш поступился бы». Измайлов отвечал, что таких безмерных речей говорить непригоже. Когда все паны вышли, остался старик Гарабурда, он подошел к Измайлову и сказал: «Видел, как молодые-то паны чуть-чуть дела не разодрали, а старых слушать не хотят». Измайлов отвечал, что старики должны наводить молодых на доброе дело, на мир; а если король, послушавшись молодых, мира не захочет, то государь, надеясь на бога, воевать готов. Гарабурда, зная хорошо расположение умов в сенате и шляхте, уверял посла, что будет мир, хотя король не переставал обнаруживать неприязненное расположение к Москве; на отпуске Измайлову объявили, что Баторий опасной грамоты не принимает, новых послов в Москву для переговоров о мире не отправит; обедать Измайлова король не позвал, отговариваясь множеством дел. Измайлов доносил своему правительству, что король тотчас по смерти Иоанна IV хотел объявить войну Москве; но Рада отсоветовала; а земля на военные издержки давала только половину против того, чего требовал Баторий, потому что в Польше неурожай. Из пленников московских король прислал царю только двадцать человек; их привез посланец Лука Сапега, которому бояре велели объявить: «Царь Феодор освободил пленных литовцев до 900 человек, а король прислал ему за это двадцать человек, самых молодых людей, только один между ними Мещерский князь получше, да и тот рядовой, а доброго сына боярского нет ни одного». Посланец отвечал на это, что король после отпустит и всех пленных, только оставит на окуп 30 человек. Царь написал по этому случаю Баторию: «И вперед бы между нами этого не было с обеих сторон, что христиан продавать из плена на деньги и на золотые», – и приводил в пример свой поступок по смерти отцовской.

Но Баторий не уступал ни в чем; в Москве также не хотели уступать, но не хотели и раздражать короля, ускорять опасный разрыв. Приставу, бывшему при Луке Сапеге, дан был такой наказ: если литовский посланник начнет речи о раздоре, станет говорить о войне, то отвечать ему: «Не хитро разодрать, надобно добро сделать; а тем хвалиться нечем, что с обеих сторон начнет литься кровь христианская; Москва теперь не старая; и на Москве молодых таких много, что хотят биться и мирное постановление разорвать, да что прибыли, что с обеих сторон кровь христианская разливаться начнет?» Не надеясь дождаться послов от Батория, отправили к нему в начале 1585 года великих послов, боярина князя Троекурова и думного дворянина Безнина, которым дали наказ: к руке королевской прежде поклона не ходить; но если принудят, то идти, сказавши: «Это делается новою причиною, не по прежнему обычаю». От всяких людей уклоняться, чтоб ни с кем не говорить ни про что, кроме приставов да тех, кого с ответом вышлют; но и с ответчиками речей не плодить, а говорить гладко, чтоб к делу было ближе. Если станут государя укорять, то говорить: «Того судит бог, кто государя укоряет», – и пойти прочь. Проведывать: рижские немцы королю послушны ли и королевы люди теперь в Риге есть ли, кто именно и много ли их и что рижские люди королю с себя дают и Лифляндская земля на какой мере устроена у Стефана короля, и как ее вперед строить хочет? Когда спросят о шведском короле, отвечать: государю нашему над шведским королем и впредь промышлять, сколько бог помощи подаст. Относительно главного дела, заключения перемирия, послам было наказано: заключите перемирие до того срока, до какого было заключено при царе Иване; если паны станут говорить высоко, и вы отвечайте им высоко же, говорите, что теперь Москва не по-старому, государю у них мира не выкупать стать, государь против короля стоять готов; это большая мера: делайте по ней, как узнаете, что у короля с панами рознь есть. Если же почаете, что у короля с панами розни большой нет и уговорить панов по первой мере будет невозможно, то делайте по другой мере, чтоб непременно перемирие с королем взять; если же и по другой мере уговорить будет нельзя, то настаивайте на обсылку, чтоб вам с государем о деле обослаться; если же и на обсылку не приговорите и отпуск вам скажут, то по конечной неволе объявите и последние меры, чтоб непременно, хотя на малое время, заключить перемирье. Послам было наказано также, чтоб они постарались уговорить Тимофея Тетерина и других московских отъезжиков возвратиться в отечество по опасной грамоте, за исключением одного Голосина, отъехавшего в последнее время, вследствие торжества Годунова над Шуйскими.

Этот Головин сначала очень было затруднил посольское дело, наговоривши королю, и без того сильно желавшему войны, что Московское государство вследствие слабости царя и раздора между боярами находится в самом бедственном положении, что войскам его сопротивления ниоткуда не будет: «Никто против него руки не поднимет для того: рознь в государевых боярах великая, а людям строенья нет, и для розни и нестроения служить и биться никто не хочет». Головин уверял также короля, что Троекуров и Безнин присланы заключить мир на всей королевской воле. Вследствие этих речей король запросил у послов Новгорода, Пскова, Лук, Смоленска, Северской земли и прибавил: «Отец вашего государя не хотел меня знать, да узнал, и он меня не знает, а потом узнает; когда ему буду знаком, тогда с ним и помирюся, а теперь он меня не знает и мне зачем с ним мириться?» Но по-прежнему Баторий встретил сопротивление в сенате и сейме: «Король, – доносили Троекуров и Безнин в Москву, – просил у панов радных и у послов поветных наемных людей и грошей и говорил им: „Не потеряйте сами у себя, пустите меня с московским воеваться, бог даст вам государство в руки даром“». Послы поветовые не согласились дать королю денег; притом же Троекуров и Безнин распустили слух, что Головину верить нельзя; ибо это – лазутчик, подосланный нарочно боярами к Баторию. Паны и шляхта, и без того не желавшие войны, охотно поверили этому слуху. Послы поветовые, по донесению Троекурова и Безнина, говорили королю: «Как такой нелепости верить, что король куда ни пойдет все его будет? А люди-то на Москве куда девались? Еще бы Головин приехал к тебе от старого государя, тогда можно было бы верить: старый государь жесток был; а от нынешнего зачем ехать! Теперь государь у них милостивый; ты теперь помирись да рассмотри: если объявится, что Головин сказал правду, то у тебя война с московским государем и вперед не уйдет». Баторий сердился на послов поветовых, сердился на московских послов, подарков их не взял, обедать не звал, со столом к ним не посылал, стояли они далеко и тесно: но принужден был согласиться на двухлетнее перемирие. Лука Новосильцев, отправленный к императору через Польшу, доносил, что на дороге архиепископ примас Карнковский зазвал его к себе обедать и на обеде говорил: «Король наш Стефан с вашим государем мириться не хотел, а верил словам Михайлы Головина. А слышал я от пленников литовских, что государь ваш набожный и милостивый, и государыня разумна и милостива не только до своих людей, но и до пленных милостива; пленников всех государь ваш освободил и отпустил даром. И мы, и послы со всех уездов королю отказали, что с земель своих поборов не дадим, на что рать нанимать, а захочешь с государем московским воеваться идти, нанимай ратных людей на свои деньги, и уговорили, чтоб пленников отпустил, так же как и государь московский; а пленников много на папских имянах, и паны для своей корысти короля не слушают. Король наш нам не прочен, а впредь думаем быть с вами вместе под государя вашего рукою, потому что государь ваш набожный, христианский. Сказывали нам пленники наши, что есть на Москве шурин государский, Борис Федорович Годунов, правитель земли и милостивец великий: к нашим пленникам милость оказал, на отпуске их у себя кормил и поил, и пожаловал всех сукнами и деньгами, и, как были в тюрьмах, великие милостыни присылал, и нам за честь, что у такого великого государя такой ближний человек разумный и милостивый; а у прежнего государя был Алексей Адашев, и он Московским государством также правил». Новосильцев сказал ему на это: «Алексей был разумен, а этот не Алексеева верста: это великий человек, боярин и конюший, государю нашему шурин, государыне брат родной, а разумом его бог исполнял всем и о земле великий печальник». Пристав говорил Новосильцеву тоже, что король непрочен и не любят его всею землею, с королевою живет не ласково; теперь он болен, на ноге старые раны отворились, а доктора заживлять не смеют потому: как заживят, так и будет ему смерть.

Новое обстоятельство еще более усиливало в это время миролюбивое расположение панов и шляхты к Москве, не могло не действовать и на самого короля. До сих пор Москва должна была со вниманием следить за избранием королей в Польше, хлопотать о соединении государств или по крайней мере о том, чтоб не был избран государь враждебный; но теперь, казалось, наступала очередь Польше и Литве принять такое же положение относительно Москвы: во владениях Батория пронесся слух, и слух очень крепкий, будто австрийские эрцгерцоги хлопочут, чтоб Максимилиан, брат императора, занял престол московский вместо неспособного Феодора, будто бояре московские уже отправляли по этому делу посольство к императору. Валерию дано было знать из Данцига, что не только Австрийский дом хлопочет об этом, но что в Регенсбурге собрались курфюрсты для совещания о средствах, как бы достигнуть Максимилиану престол московский. Если бы это дело удалось, то Польше грозила опасность быть окруженною владениями Австрийского дома, тогда в случае смерти Батория она по неволе должна была бы так же выбрать кого-нибудь из принцев этого дома, чего не хотели Баторий, Замойский и очень многие вместе с ними. Вот почему решено было отправить в Москву известного уже и приятного здесь, притом же и православного, Гарабурду с предложениями, которые должны были противодействовать предложениям австрийских принцев.

Гарабурда начал посольство жалобами на притеснения, которые терпели литовские купцы в московских областях, и на то, что царь не выпускает из плена немцев ливонских. Ему отвечали жалобами, что король Стефан выпустил из плена только молодых людей, детей боярских, стрельцов, пашенных мужиков; относительно ливонских немцев отвечали, что некоторые вступили в службу царскую и живут на поместьях, а иные торговые люди торгуют вместе с торговыми людьми московскими, что ни тех, ни других отпустить непригоже. Когда начались переговоры о мире, начались обычные запросы, то Гарабурда сказал: «Еще о Новгороде, да о Пскове можно речь (говорю) оставить, но за Смоленск и Северскую землю государю нашему стоять крепко». Бояре отвечали: «И прежде такие слова много раз говорились, да потом эти речи оставляли же: и драницы с одного города государь наш не поступится». После этого Гарабурда приступил к выполнению главного своего поручения и сказал боярам: «Паны радные прислали со мною к преосвященному отцу, Дионисию митрополиту, и к вам, Думе государской, грамоту. Что идут речи между нами о городах и волостях, и те речи ни к чему не поведут: как можно этому статься? Чего мы у вас просим, то можно ли вам отдать без кровопролития? А чего вы будете у нас просить, того нам без кровопролития ничего отдать нельзя. И потому нам бы эти речи с обеих сторон оставить, и был бы государь ваш с нашим государем в докончанье на том: кто что теперь за собою держит, тот то и держи, и никто бы ни у кого ничего не просил, чего без кровопролития взять нельзя, и чем быть кровопролитию, лучше брат у брата ничего не проси. Дай господи многолетия обоим государям; но если бог по душу пошлет Стефана короля, и потомков у него не останется, то Корону Польскую и Великое княжество Литовское соединить с Московским государством под государскую руку: Краков против Москвы, а Вильну против Новгорода. А пошлет бог по душу вашего царя, то Московскому государству быть под рукою нашего государя, а другого государя вам не искать. Это великое дело мне поручено приговорить и записи написать». Бояре отвечали: «Нам про государя своего таких слов, что ты говорил, и помянуть непригоже; это дело к доброму делу не годится». Бояре доложили о своих переговорах государю: решено было в Думе, что государю пригоже помириться с Стефаном на том, что теперь за кем есть; но что вести переговоры о смерти государевой непригоже. Гарабурда, однако, не отставал от своего предложения, причем начал уже переменять условия, убедившись, вероятно, на месте, что Феодору не грозит близкая смерть: «Пошлет бог по душу государя вашего, то государство Московское соединить с королевством Польским и Великим княжеством Литовским и быть им вместе под рукою государя нашего; государства разные, а главу бы одну над собою имели. Если же Стефана короля не станет, то нам, полякам и литовцам, вольно выбирать себе в государя вашего государя, вольно нам его и не выбрать». Бояре отвечали на это: «Мы с тобою об этом и не говорили: как нам про государя своего говорить? У нас государи прирожденные изначала, и мы их холопи прирожденные, а вы себе выбираете государей: кого выберете, тот вам и государь. Ты теперь говоришь мимо прежней своей речи, что третьего дня с нами говорил: ворочаешь речь иным образцом, и нам с тобою об этом говорить нечего. Мы про твои речи митрополиту и всему собору сказывали, и митрополит со всем собором нам запретил духовно, чтоб мы отнюдь об этом не говорили. Как нам про государя своего и помыслить это, не только что говорить? Мы и про вашего государя говорить этого не хотим; а вам воля говорить и мыслить про своего государя. Ты посол великого государя, пришел к великому государю нашему и такие непригожие слова говоришь о их государской смерти? Кто нас не осудит, когда мы при государе, видя его государское здоровье, будем говорить такие слова?» Гарабурда отвечал: «Вижу, что вы сердитесь; сказываете, что митрополит и попы запрещают вам говорить о том деле, что я вам объявил; но я говорю то, что со мною наказано. И если это дело не сойдется, то мне на докончанье без уступок с вашей стороны делать не наказано». Бояре повторили, что и драницы государь не даст, а просит государь у короля искони вечной вотчины своей – Киева с уездом и пригородами и прочих вотчин своих; бояре говорили Гарабурде с сердцем: «Если с тобою только и дела, что ты говорил, то не зачем было тебе с этим и ездить; если посол не однословен, то чему верить?» А приставу было наказано говорить послу: «Теперь Москва не старая: надобно от Москвы беречься уже не Полоцку, не Ливонской земле, а надобно беречься от нее Вильне».

Гарабурда, видя неудачу и видя, что его заискивания произвели перемену в тоне у бояр московских и у пристава, чтоб сделать что-нибудь, предложил съезд великих людей на границах для постановления вечного мира. Бояре, имея постоянно в виду выиграть время, соглашались на съезд, но с условием продолжения срока перемирия; они говорили Гарабурде: «Михайла! это дело великое для всего христианства; государю нашему надобно советоваться об нем со всею землею; сперва с митрополитом и со всем освященным собором, а потом с боярами и со всеми думными людьми, со всеми воеводами и со всею землею; на такой совет съезжаться надобно будет из дальних мест». Гарабурда отвечал, что для продолжения перемирия ему наказа нет; тогда бояре сказали ему: «Так какое же с тобою дело? Приехал с бездельем с бездельем и отъедешь». Гарабурда действительно поехал ни с чем; он сказал боярам о слухе, что они посылали к эрцгерцогу Максимилиану с предложением престола; в ответ на это бояре написали к панам: «Сильно раздосадовало нас, что какой-то злодей изменник затеял такие злодейские слова».

Но продлить перемирие считали по-прежнему необходимым в Москве, и князь Троекуров вторично отправился к Баторию, которого нашел в Гродне. Паны теперь в свою очередь осердились на бояр за отказ принять их предложение о соединении государств; они обратились к Троекурову с бранчивою речью: «Мы бояр государя вашего, братью твою, кормили хлебом, а они нам против нашего хлеба мечут камень. Рассуди сам, не камень ли это? Мы усердно просили нашего государя, и по нашим просьбам он по сие время с государем вашим не воюет. Вперед мы государю вашему, боярам и всей земле добра хотим, точно так же как и всей земле; а бояре пишут: кто начнет недружбу, против того государь ваш стоять готов, да пишут, чтоб государь наш поотдавал вашему государю свои искони вечные вотчины и что внове взял, и после этих статей пишут, чтоб мы государя своего наводили на вечную приязнь! Рассуди сам, как мы можем такую грамоту поднесть своему государю? Мы и между собой такой грамоте дивуемся, как это бояре не знают, что над вашим государством по грехам сделалось? Потомков у государя вашего нет; а каков ваш государь от природы, мы знаем: есть в нем набожность, а против неприятелей биться его не станет. На Москве что делается, то мы также знаем; людей нет, а кто и есть и те худы, строенья людям нет, и во всех людях рознь. Бояре думают, что они себе пособляют, а они только дело портят: в нашей земле давно ведомо, что бояре ваши посылали к цесареву брату от себя посла. Но цесарю с вашим государством что сошлось? Цесарь теперь и сам себе пособить не умеет; и смотря на эту пересылку с цесаревым братом, многие государи домогаются и промышляют о вашей земле; а турскому у вас же просить Астрахани и Казани, и перекопский вас же всегда воюет и вперед воевать хочет; а черемиса ваша вам же недруги. И у бояр где ум? Пишут, что государь ваш против всех недругов стоять готов и просить запросов не стыдятся! Речи ваши государю нашему ничего доброго не принесли; только лишь сердцу его надсада. Теперь мы не только государя своего не будем просить, чтоб был с государем вашим в покое, еще будем ему напоминать, чтоб, по присяге своей, земель при предках его у государства отнятых отыскивал, и не только что дадим ему денег на наемных людей, но и сами своими головами из обеих земель идти с ним готовы. А вы с чем приехали, с тем вам и уезжать». Посол отвечал: «На боярские речи вам досадовать непригоже и в дело того ставить нечего; и прежде в ссылках и разговорах бывало: о стародавних делах с обеих сторон говорят, да что к делу пригодится, то с обеих сторон оставляют, да говорят о делах, как чему статься пригоже. Дивимся мы вашему разуму, что вы бога не боитесь и людей не стыдитесь, говорите такое, чего было вам и мыслить непригоже. Рассказываете, что над государством государя нашего по грехам учинилось; но мы над государством нашим никакого греха не видим, а только милость божию и благоденствие. Вы еще с богом не беседовали; а человеку того не дано знать, что впредь будет. По писанному, кто злословит царя, тот смертию да умрет: государь наш дородный государь, разумный и счастливый, сидит он на своих государствах по благословению отца своего и правит государством сам и против всех недругов стоять готов так же, как отец, дед и прадед его; людей у него много, вдвое против прежнего, потому что к людям своим он милостив и жалованье дает им, не жалея своей государской казны, и люди ему все с великим раденьем служат и вперед служить хотят и против всех его недругов помереть хотят; в людях розни никакой нет; это вам такие бездельные речи говорят собаки изменники: таким людям вам потакать нечего и говорить изменничьих речей непригоже; нам про государя вашего и про государство ваше и про вас много что есть говорить, да, по государеву наказу, говорить не хотим, присланы мы на доброе дело, а не на раздор. Государю нашему у вашего государя мира не покупать стать: захочет государь ваш доброго дела, и наш государь доброго дела хочет, а не захочет ваш государь доброго дела, то наш государь против него стоять готов». В переговорах, когда дело пошло о взаимных требованиях известных земель, разумеется, не могли согласиться; паны по-прежнему настаивали на пограничный съезд вельмож, послы, сообразно с своими целями, требовали для этого съезда продолжения перемирия хотя на один год; паны отвечали им: «И на полгода мы перемирья не заключим: вы говорите о съезде не для дела, а только чтоб время проволочить; зачем вам для съезда еще целый год перемирья?» Послы отвечали, что нужно много времени для совещания со всею землею; паны на это возражали: «У вас в обычае ведется: что сдумает государь да бояре, на том и станет, а земле до того и дела нет». По конечной неволе послы должны были согласиться только на двухмесячную прибавку к прежде заключенному перемирию, и в это время положено быть съезду великим послам между Оршею и Смоленском для переговоров о том, как быть обоим государствам под одною державою в случае кончины того или другого государя и как определить границы их, если они не захотят соединиться.

Но Баторий не дождался съезда. 2 декабря 1586 года он умер, не успев довершить ни одного из своих начинаний ни внутри, ни вне; он задержал только на время усиление Московского государства, отнявши у него прибалтийские области, но сокрушить могущество этого государства, раздвинуть Литву до границ Витовтовых он не успел: тому помешала ограниченность средств, ограничение власти королевской, подозрительность могущественных вельмож к воинственному королю. Сломить могущество вельмож, установить наследственное правление или по крайней мере установить лучший способ избрания королевского, сдержать своеволие он также не успел. Найдя государства свои в сильном религиозном разъединении, Баторий, хотя не был по природе своей фанатиком, не воздвигал гонения на диссидентов, однако, благоприятствовал утверждению иезуитов, потому что это знаменитое братство могло обещать ему деятельную помощь в замышляемых им внутренних переменах. Какого рода была эта помощь, какого рода были внушения, которые должно было принимать от иезуитов воспитывавшееся у них юношество, видно из проповедей самого талантливого из них, Петра Скарги Повенского. Скарга громко восставал против существующего порядка вещей в Польше: проповедуя, с одной стороны, подчинение светской власти власти духовной, королей папе, он, с другой стороны, твердил о необходимости крепкой, неограниченной власти королевской: «Естественный порядок, – говорил он, – состоит в том, чтоб одна голова управляла телом: и если в государстве не одна, а много голов, то это знак тяжкой, смертельной болезни». Скарга утверждал, что Римская империя тогда только вошла в исполинские размеры свои, когда в ней утвердилось монархическое правление; вооружался против послов сеймовых за то, что они присваивают себе могущество, вредное для власти королевской и сенаторской, и спасительную монархию превращают в демократию, самый дурной из образов правления, особенно в таком обширном государстве, как Польша и Литва. Право, по которому шляхтич, не уличенный в преступлении, не мог быть схвачен, Скарга называл источником разбоев, измен и т. п. Но все эти внушения остались тщетными: иезуиты не могли переменить политического строя Польши и Литвы; они успели только в одном, чего, конечно, не хотел Баторий: они успели воспламенить в католическом народонаселении Польши и Литвы религиозную нетерпимость, которая повела к гонению на несходные исповедания, к гонению на православное русское народонаселение, а это гонение повело к отложению Малороссии, нанесшему самый сильный удар могуществу Польши. Таким образом, орудие, приготовленное для утверждения крепости, могущества Польши, стало орудием ее падения.

События, происходившие в конце царствования Батория, обещали сильные волнения после его смерти: ненависть между стороною Зборовских и стороною Замойского могла теперь разыграться на свободе. Волнения начались на сеймиках: даже во Львове, где было так сильно влияние Замойского, нашлись приверженцы Зборовских, в числе которых стал Николай Язловецкий, староста снятыньский. Язловецкий начал провозглашать, что пора положить предел возвышению одного человека над всеми, что всем ведомы замыслы Замойского, который, во что бы то ни стало, хочет посадить на престоле одного из Баториев; что для охранения государства необходимо отнять у Замойского гетманство, ибо со смертию королевскою все правительственные лица должны сложить с себя свои должности. Замойский отвечал, что все саны и почести получил он за прямые отечеству заслуги, что слух о замыслах его относительно Баториев – клевета, что утверждать, будто со смертию королевскою должны прекратиться все правительственные отправления, противно здравому смыслу, ибо именно во время междуцарствия государство и не может обойтись без начальства военного, без гетмана. Во Львове дело кончилось в пользу Замойского, но не так было в Варшаве на конвокационном сейме: Карнковский, архиепископ гнезненский, примас, который занимал первое место в государстве во время междуцарствия, поддался совершенно влиянию Зборовских и Гурки; по их внушению, он написал к Замойскому, чтоб тот для охранения границ королевства не покидал войска; отсутствие Замойского дало в сенате верх Зборовским. Андрей Зборовский явился в сенат с требованием управы на Замойского, и когда один из сенаторов, Лесновольский, хотел защищать последнего, то голос его был заглушен криками и угрозами приятелей Зборовского; один из них даже нацелил ружье на Лесновольского и спрашивал Зборовских: прикажут ли стрелять? За стенами Варшавы также едва дело не дошло до усобицы между обеими сторонами. Наконец назначили день избирательного сейма – 30 июня 1587 года.

Зборовские явились на избрание с 10000 войска, в числе которого находилось не мало наемников французских, немецких, италиянских, чешских; толпы эти были наняты на австрийские деньги, ибо Зборовские, поддерживаемые папским нунцием, Аннибалом ди Капуа, хотели избрать эрцгерцога Максимилиана, брата императора Рудольфа II. Замойский, опираясь преимущественно на шляхту и поддерживаемый деньгами вдовы Батория, королевы Анны, держал сторону племянника ее, шведского принца Сигизмунда, сына короля Иоанна и Екатерины Ягеллон. Замойский и Гурка с Зборовскими расположились военными станами, каждый в назначенном себе месте под Варшавою (на равнинах Воли), готовясь в случае нужды с оружием в руках поддерживать своего избранника; но на противоположном берегу Вислы, под Каменкою, расположились особым станом литовцы, у которых был свой кандидат – царь московский.

20 декабря 1586 года в Москве узнали о смерти Батория. Недавний опыт показал, как важно было для Московского государства избрание короля в Польше: Иоанн IV не хотел употребить деятельных мер для получения польского престола, допустил сесть на нем Баторию и потерял прибалтийские области, принужден был заключить постыдный мир с Литвою; но Иоанн во время избрания не знал еще характера Батория и мог презирать этого бедного средствами князька трансильванского; теперь же бояре Феодора не могли не видать страшной опасности, которая грозила их государству в случае, если б избран был на престол королевич шведский и два соседние и враждебные Москве государства соединились под одним гла1вою. Вот почему в Москве решили деятельно хлопотать о приобретении в Польше и особенно в Литве приверженцев царю Феодору.

20 января 1587 г. уже отправлен был дворянин Ржевский в Литву с царскою грамотою к панам, в которой говорилось: «Вы бы, паны рада, светские и духовные, смолвившись между собою и со всею землею, о добре христианском порадели, нашего жалованья к себе и государем нас на Корону Польскую и Великое княжество Литовское похотели, чтоб этим обоим государствам быть под нашею царскою рукою в общедательной любви, соединении и докончании; а мы ваших прав и вольностей нарушать ни в чем не хотим, еще и сверх прежнего во всяких чинах и вотчинах прибавлять и своим жалованьем наддавать хотим». Кроме этой общей грамоты, посланы были отдельные к каждому вельможе: каждого царь приглашал стараться об его избрании с братьею своею, племянниками и целым родом. Потом каждый боярин писал к соответствующему себе по месту пану литовскому с тем же предложением. Ржевскому дан был такой наказ: «Если паны литовские станут говорить, что они государя царя к себе на государство хотят, но польские паны не хотят, и если они от королевства Польского отложатся, то государь будет ли за них стоять? – отвечать: сами знаете, что поляки верою с христианами розны, а вы, паны рада литовские и вся земля Литовская, с нашею землею одной веры и одного обычая, так вы бы пожелали себе государя нашего, христианского государя, а если будет Литовское государство соединено с Московским, то государю нашему Литовской земли как не оберегать? Если будут оба государства на всех недругов заодно, то Польская земля поневоле будет присоединена к Московскому и Литовскому государствам, а государю то и любее, что Литовское великое княжество будет вместе с его государствами. И как нашему государю за это не стоять? Начальное государство Киевское от прародителей следует нашему государю, а теперь изневолено, от Литовского государства оторвано к Короне Польской; и не одним Киевом польские люди завладели у вас, панов литовских, да присоединили к Польской земле насильством; так государю нашему как всего этого у поляков не отнять и к вам и к государству Московскому не присоединить?» Ржевскому наказано было также: «Увидится с ним Тимоха Тетерин, Давид Бельский, Мурза Купкеев и другие отъезжие в Литву и станут спрашивать, есть ли к ним государев приказ, то отвечать, чтоб они государева жалованья к себе поискали, государю послужили и доброхотали; а что они пред государем проступили, дерзость сделали, в Литву отъехали, и они б в том себе никакого сомненья не держали: государь эту вину отдаст им, если на государствах Польском и Литовском будет и во всем их пожалует по отечеству; которые из них захотят быть в Русском государстве, тех государь пожалует вотчинами и поместьями, устроить велит в Московском государстве по их достоинству; а они бы теперь государю службу свою показало: что проведают у панов рад о государском деле – которые паны захотят к себе государя на государство и которые не захотят, – о том бы проведывая, послам сказывали и государю доброхотали. Если паны станут говорить, чтоб государь дал им на государство брата своего, царевича Димитрия, то отвечать: „Это дело не сходное: царевич еще молод, всего четырех лет; а вам чего лучше, как быть под царскою рукою в обороне и жить по своим обычаям, как у вас ведется и как вам захочется“».

Паны литовские отвечали на посольство Ржевского, что дело избрания должно решиться на общем сейме в Варшаве, куда царь должен отправить своих послов. Богатый купец литовский, Лука Мамонич, имевший торговые связи с Москвою, говорил Ржевскому от имени трех панов – Николая Радзивилла, Льва Сапеги и Федора Скумина: «Паны эти государю радеют и говорят, чтоб государь ваш непременно отправил послов своих великих на елекцию (олекцею); к панам радам и к рыцарству обеих земель прислал бы свои грамоты с любовию и ласкою, не так бы высоко было выписано в грамотах, как теперь, потому что паны польские люди сердитые и упрямые, к ним надобно писать ласково, а государю великому какой в том убыток будет? Рыцарству бы написать, что государь их пожалует, заплатит им все жалованье из своей казны, чего король Стефан им не заплатил, а всего денег будет немного: тысяч с пять или шесть, да и этих денег рыцарство не возьмет на государе, только было бы в грамоте написано, для того чтоб они за государя вашего стояли. Стефан король обещал рыцарству все деньги заплатить и присягал, но ни одного пенезя на нем не взяли. Да и к панам бы государево жалованье было: теперь к панам присылают цезарь и другие княжата с поминками большими и с ласкою, доискиваясь государства». Ржевский отвечал на это, что государю послов своих на большой сейм к панам посылать непригоже.

Но сношения этим не кончилось. В Литве не боялись от Феодора того, чего боялись от Иоанна, и тем сильнее желали избрания московского царя; притом литовские паны не хотели порвать с последним из боязни, чтоб он не воспользовался междуцарствием и не послал войска в их пределы. Вот почему еще в апреле того же года двое знатных послов литовских, Черниковский и князь Огинский, приехали в Москву с просьбою о продолжении перемирия до конца 1588 года. Просьба эта была принята очень охотно, причем бояре говорили: «Мы все бояре и думные люди со всею землею хотим и у бога просим, чтобы государство Московское, Польское и Литовское были под одною царскою рукою. Выехали недавно к нам выезжие литовские люди на Псков и сказывали, будто некоторые паны для денег, что раздает королева, выбирают шведского королевича, пишут и выставляют большие прибытки, которые Польша и Литва от этого получат. Но кто выбирает шведского королевича, тот христианству убыток замышляет, а не прибыток, будет такое же кровопролитие, что и при Стефане короле: как скоро шведского выберете, то между нами и вами, да и между всеми христианами пойдет кровопролитие и не перестанет». Послы захотели напомнить, что войны Стефана не были невыгодны для его государства, и спросили: «Что же дурного при Стефане короле делалось?» На это им отвечали: «Мы вам про Стефана правду и про его к вашему государству доброхотство расскажем подробно, только вы не подосадуйте. Со стороны нашего государя прибыток и нам, и вам, и всему христианству будет: государь наш – государь христианский, богобоязливый, милосердый, ласковый до всего христианства, а другие рядовые государи выбираются на государство, а любви к нему не имеют, как, например, Стефан король, который присягал султану привести поляков и литовцев к нему в подданство; писал он к турскому султану в тайных своих грамотах, чтоб султан рать готовил на литовских и польских панов, таковы-де есть в Польше и Литве люди богатые, денег тысяч до пяти сот золотых ефимков и всякой казны много без числа, их надобно протрясти, чтоб они гордости своей посбавили, а то они очень спесивы теперь. У нашего же государя у самого богатства бесчисленные, и, казны своей не жалея, хочет он защищать как Московское государство, так и Польское и Литовское от татар и турок: от Крыма по Дону, Донцу и Днепру поставят своих людей, города поделает и на Крым наступит своею казною, чтоб на Подолье и на Волынскую землю, и на Польскую, и на Литовскую вперед те поганые никто не приходил, в доходы и прибытки королевские государь вступаться не хочет, обещает все это отдать панам радным и всему рыцарству, да еще из своей казны польским и литовским панам радным и всему рыцарству хочет наддавать, и в своих государствах у новых городов в степи хочет польских и литовских людей землями жаловать. За грехи всего христианства у вас к нам ненависть, и эта ненависть всему христианству вредит, покой и любовное соединенье во всем христианстве разоряется, и для того надобно вам, всем панам, советовать то, что к прибытку всему христианству, да неповинны будете в крови христианской пред вседержителем богом. И то пригоже знать всякому христианину, что за приязнь христианам с погаными? Если бы государства ваши с царством православного государя нашего соединились, то все поганские государи руки бы свои опустили: пришлось бы им тогда уже себя беречь, а не христианство пленить: Молдавия, Валахия, Босния, Сербия и Венгрия, которые за турками достались бы Польше и Литве, а что поближе к нам Крым, Азов, Кафа, Черкасы и другие орды достались бы Москве, потому что и теперь трое крымских царевичей со многими людьми уже на стороне нашего государя, готовы в Астрахани. А только будет избран шведский королевич, то этих татар, которым было из Астрахани и из-за Волги идти на Крым, поворотят на Литовскую землю. Если же выберете нашего государя, то он будет стоять на бусурманов сам своею царскою персоною (парсуною) и со всеми своими людьми, станет помогать своею казною, а панских обычаев и вольностей ни в чем не нарушит, и ничего у них не захочет; а что какие доходы собираются с Польской и Литовской земли, то все государь наш уступит панам радным, и что у них старая казна прежних королей и что вновь к ней прибавлено, и что из Венгрии привезено, из того ничего государю нашему не надобно, много у государя нашего и своей всякой казны, и столько пожитку всякого, как в его государстве, ни в каком государстве нет, встреч многих, что Польше и Литве были в убыток, государю, нашему не надобно: он приедет с своим кормом и с своими всякими государскими обиходами, а вашего ничего государю нашему не надобно, кроме ласки; государь наш с своею казною к вам приедет, чтоб из своей казны можно было всяким тамошним людям давать».

В Москве так опасались соединения Польши и Литвы с Швециею под одним государем, что не находили более непригожим отправить великих послов на сейм; эти послы были двое бояр: Степан Васильевич Годунов и князь Федор Михайлович Троекуров с знаменитым дьяком Василием Щелкаловым. В Литве также сильно хотели избрания Феодора: перехвачены были грамоты жителей Вильны к царю; но в Литве московские приверженцы хорошо понимали, какие важные препятствия этому избранию встретятся на польском сейме. Литовский подскарбий, Федор Скумин, говорил московскому послу Ржевскому: «Я христианин вашей греческой веры, и отец с матерью у меня были христиане, так я вам говорю по своему христианству: мы все хотим, чтоб нам с вами быть в соединении на веки, чтоб ваш государь пановал на наших панствах, только бы дал бог нам три колоды пересечь, за что все паны радные стоят и стоять будут: 1) чтоб государю вашему короноваться у нас в Кракове; 2) писаться в титуле прежде королем польским и великим князем литовским; 3) чтоб государю веру переменить; вы говорите, что не только государю, и вам о том мыслить нельзя, это правда, я с панами радными говорил: христианину как веру свою оставить? Если мы эти три колоды, даст бог, перевалим, то будем с вами в вечном соединении».

Кроме обещаний, которые бояре давали в Москве послам литовским, Годунов и князь Троекуров должны были предложить еще на сейме, что государь платит из собственной казны до 100000 золотых венгерских ратным людям, которым остался должен Стефан Баторий; что по изгнании шведов из Эстонии все города ее будут уступлены Литве и Польше, кроме Нарвы, что купцам польским и литовским открыт будет путь во все московские области и дальше во все восточные страны; что между жителями соединенных государств будет позволено свободное сообщение и сватовство. Насчет пребывания царя в Польше (четвертой колоды, о которой забыл Скумин) послы должны были сказать: побыв немного в Польше и Литве, государь опять поедет в Москву и будет жить на своем прежнем государстве; в Польше же и Литве всем управляют паны радные по прежнему обычаю, по своим правам и вольностям. Послав, которые придут с неважными делами, отправлять панам радным, обославшись с государем, а которые придут с великими земскими делами, тем быть у государя в Москве, а у государя в то время быть из Польши и Литвы по два пана радных, да по писарю.

В случае, если сейм не согласится на избрание Феодора, послы должны были говорить, чтоб избрали цесарева брата Максимилиана: «Государю царю то будет любо же потому что Максимилиан великого государя сын и на таких великих государствах быть ему пригоже; а выбирать шведского и других поморских непригоже: это государи непристойные, о христианстве не радеют и всегда кроворазлития христианского желают». Желание помешать выбору Сигизмунда шведского и трудность соглашения в мерах относительно управления двумя государствами, из которых ни одно не хотело уступить другому ни в чести, ни в выгодах, привели московское правительство к мысля предоставить Польшу и Литву полному самоуправлению, лишь бы они по имени только признавали своим государем царя московского; в этом смысле Годунову и Троекурову было наказано: «Выберут ли нас себе государем или приговорят быть под нашею царскою рукою, а управляться самим – все равно, соглашайтесь, только пусть будут с нами в соединении и докончании на всякого недруга заодно; только этим промышляйте, этим свою службу и раденье нам покажите, чтоб дал бог вам, не сделавши дела, не разъехаться».

В Литве обрадовались, что московский государь согласился действовать решительно для достижения короны польской и литовской, согласился отправить великих послов на сейм, и послы эти оказывали большую учтивость, не спорили, как прежде, о мелких церемониях. Выезжавшие навстречу литовцы говорили послам: «Теперь мы встречаем вас, великих послов государя православного; и дал бы нам бог всею землею встретить самого вашего государя к себе. В Литовской земле во всех поветах все рыцарство и вся земля уложили на том: хотят выбирать себе государем вашего государя». Приставы говорили послам: «Вы показали уступчивость большую против прежних обычаев: прежде, когда приставы приезжали к послам вашего государя и от короля, то послы о шапках спор поднимали, и против королевского имени шапок не снимали тотчас; а вы теперь, великие послы, против речи панов радных, братьи своей, шапки сняли: и паны радные, братьи ваши, принимают это от вас за великую учтивость».

Но в Литве скоро увидали, что московские послы по-прежнему разнятся от всех других послов, приехавших на сейм хлопотать об избрании своих государей; по-прежнему московские послы приехали без денег. Паны радные литовские послали писаря сказать им: «Надобно вам промыслить сейчас же, выдать тысяч с двести рублей, для того, чтоб всех людей от Зборовских, и от воеводы познаньского, Гурки и от канцлера, Яна Замойского, приворотить к себе на выбор вашего государя: как увидят рыцарские люди государя вашего гроши, то все от Зборовских и от канцлера к нам приступят; а только деньгами не промыслить, то доброму делу никак не бывать, и будут говорить про вас все: „Что ж это за послы, когда деньгами не могут промыслить!“ – Послы отвечали, что обо всем будут говорить с самими панами на посольстве. Потом ночью тайно приехал к ним воевода троцкий. Ян Глебович, с стольником коронным, князем Василием Пронским, и говорил: „Я государю вашему службу свою хочу показать, воеводу познаньского и Зборовских уговариваю, чтоб были с нами вместе и выбирали вашего государя и на то уже их и навел: только у них люди наемные, которым срок приходит, и надобно воеводе познаньскому и Зборовским помочь деньгами, чтоб им было что наемным людям давать и против канцлера стоять“. Послы отвечали, что об этом им наказа нет, да и казны с ними нет».

Несмотря, однако, на недостаток этого могущественного на избирательных сеймах средства – денег, сторона московская была очень сильна, не только между Литвою, но и между поляками, ибо для большинства избрание Феодора казалось самым верным выходом из борьбы двух сторон, Зборовских и Замойского. Когда выставлено было в поле три знамени: московское – шапка, австрийское – немецкая шляпа и шведское – сельдь, то под шапкою оказалось огромное большинство. 4 августа Годунов и Троекуров правили посольство в рыцарском коле: поставили послам скамью против больших панов, а кругом того места сидели паны же радные и послы поветовые. Увидавши, что для них приготовлена скамья, что паны и послы поветовые все сидят, московские послы начали говорить панам радным: «В обычае не ведется ни в каких государствах, что послам, пришедши от государя своего, речь говорить сидя, и нам как это сделать, что посольство государя своего сидя править? Мы станем от государя посольство править стоя, и вам пригоже государя нашего речь от нас слушать стоя же». Папы отвечали: «Мы вам сказываем, как у нас в обычае ведется, не спорьте об этом, правьте посольство сидя, а мы при имени государя вашего будем вставать». Послы продолжали спорить; наконец паны сказали: «Мы вам обычай здешний сказываем; вы не слушаете, так делайте как хотите: мы сядем, а вы как хотите, так посольство и правьте, на вашей воле». Сказавши это, паны сели, и послы правили посольство сидя.

Для рассуждения о подробностях условий выбора назначили 15 панов духовных и светских, которые должны были съехаться с московскими послами в селе Каменце, близ Варшавы. Здесь тотчас же обнаружились те колоды, пересечь которые Скумин считал таким трудным делом. Паны спросили послов: соединит ли государь свое Московское государство с королевским так, как Литва соединена с Польшею, навеки и неразрывно? Приступит ли к вере римской? Будет ли послушен папе? Будет ли венчаться в Кракове в латинской церкви от архиепископа гнезненского? Причастие опресночное примет ли и церковь греческую с римскою соединит ли? Приедет ли в Варшаву через 10 недель после избрания? Напишет ли в своем титуле королевство Польское выше царства Московского? Бояре отвечали: королевство Польское и Великое княжество Литовское соединятся с Московским государством навеки так, чтоб им против всякого недруга стоять заодно, чтобы жители их могли свободно ездить из земли в землю, жить, свататься и жениться с позволения государя.

Государь останется в православной вере; венчаться на королевстве будет или в Москве, или в Смоленске; будет уважать папу, не будет препятствовать ему в управлении польским духовенством, но не позволит мешаться в дела греческой церкви. Корона Польская будет под царскою шапкою Мономаховою; титул будет: царь и великий князь всея Руси, владимирский и московский, король польский и великий князь литовский: «Хотя бы, – сказали послы, – и Рим старый и Рим новый, царствующий град Византия, начали прикладываться к нашему государю, то как ему можно свое государство Московское ниже какого-нибудь государства поставить?» Относительно времени приезда в Польшу послы объявили: «В том волен бог да государь: как захочет, так к вам и приедет, нам того угадать нельзя и наказа нам государь об этом не дал».

Паны отвечали, что на этих условиях Феодор не может быть избран, и особенно настаивали на вопросе о деньгах, которые царь как можно скорее должен выдать для подкрепления стороны своей на сейме и для найму войска, потому что в случае царского избрания враги с разных сторон нападут на Польшу; приводили в пример щедрость императора и короля испанского. Послы говорили на это: «Государь наш на наемных людей казны своей даст, что будет пригоже. Вы говорите, что цесарь и король испанский для своего избрания дают вам казну большую, да еще на много лет: но государь наш хочет быть королем польским и великим князем литовским не для своего прибытка и чести, а только для покоя христианского, для избавления и расширения этим государствам. Приводит государь наш то себе на память, что давно уже Московское государство и Корона Польская, и Великое княжество Литовское между собою в неприятельстве, и кровь христианская с обеих сторон лилась: так его бы государским смотреньем кровь литься перестала и были бы христиане в покое; а вы на такое государя нашего раденье о покое христианском не смотрите, указываете на цесареву да на испанского короля казну. Ваша воля, если вам деньги христианского покоя лучше. А государю нашему ваши государства зачем покупать? С божиею помощью государь наш сидит на своих государствах. Государь наш хочет, чтоб между всеми христианами утвержден был покой и стоять бы всем христианам на бусурман заодно; но если вы говорите, что государь наш должен дать свою казну, должен велеть 6иться с теми людьми, которые не захотят его выбрать, то, значит, он должен воздвигнуть еще больше кровопролития между христианами, а не покой христианам сделать». Паны отвечали: «По всем этим статьям, которые между нами в разговоре были, государю вашему у нас в государстве быть нельзя». Тогда послы, исполняя наказ, объявили, что царь, если не может быть избран сам, желает избрания эрцгерцога Максимилиана. На это паны отвечали: «Непригоже государю вашему, да и вам государя нам указывать; знаете сами, что мы ни по чьему указу государя себе не выбираем; выбираем, кого нам бог укажет по нашим вольностям». На втором съезде паны опять начали дело о деньгах, спросили: «Даст ли им государь на скорую оборону 200000 рублей? Без чего об избрании Феодора говорить нельзя». Послы отвечали, что государь государства не покупает; но если будет избран, то они, послы, занявши, дадут до 60000 золотых польских. Паны возразили, что этого мало; послы прибавили до 100000; паны не согласились и на это; они говорили: «Царь обещает давать шляхте землю по Дону и Донцу; но в таких пустых местах какая им прибыль будет? Да далеко им туда и ездить. У нас за Киевом таких и своих земель много. Как вам не стыдно о таких землях и в артикулах писать! Будет ли государь давать нашим людям земли в Московском государстве, в Смоленске и северских городах?» Послы отвечали: «Чья к государю нашему служба дойдет, того государь волен жаловать вотчиною и в Московском государстве». Паны спрашивали: «Заплатит ли государь войску долги королей Сигизмунда-Августа и Стефана?» Послы отвечали, что государь заплатит за одного Стефана что пригоже, но за Сигизмунда-Августа платить не будет. Паны говорили: «Что эта за вольность, что нашим людям к вам ездить вольно, а вашим людям к нам ездить можно только с доклада государя? Но если государь ваш не позволит никому ездить, то ездить и не станут?» Паны говорили долго, чтоб было вольно ездить людям с обеих сторон, как захотят; но послы им решительно в этом отказали: «У вас, – говорили они, – в ваших государствах людям вольность ездить во все государства; а в Московском государстве того в обычае не живет, что без государева повеленья ездить по своей воле и вперед тому быть непригоже, о том вам много говорить не надобно». Между тем шли споры между панами духовными и светскими, приверженцами Максимилиана, Сигизмунда и Феодора. Кардинал Радзивилл говорил, что «избрание московского царя очень выгодно для республики, но препятствием непреодолимым служит религия. Притом это наследственный враг нашего народа: недостойно было бы нам неприятеля взять в государи. Опричнина его также была бы нам тяжела. Если при покойном короле нам тяжелы были несколько сот гайдуков, то опричнина будет еще тягостнее. Но, что всего важнее, московский не способен к правлению, не имеет достаточного к тому разума». Христоф Зборовский также указывал на неспособность Феодора, выставлял сомнения, будут ли исполнены обещания? «По-моему, невозможное дело, – говорил он, – чтоб этот гордый народ москвитяне, который придает важность даже снятию шапки, мог согласиться, чтоб государство его было присоединено к короне, скорее захотят они приставить Польшу к Московскому государству, как рукав к кафтану». Приверженцы Феодора возражали, что насчет умственных способностей его ходят разные слухи, а дела его неразумия не показывают: он укротил внутренние раздоры, что гораздо труднее, чем вести удачно внешние войны, как внутреннюю рану труднее вылечить, чем наружную. Пленных выпустил без окупа: все это показывает в нем человека разумного и милосердного. Особенно приверженцы Феодора хвалили его за отпуск пленных без окупа.

В то время как происходили эти опоры и переговоры с московскими послами, которые не вели ни к чему решительному, сторона австрийская, то есть сторона Гурки и Зборовских, слабела ежедневно и вследствие народного нерасположения к Австрийскому дому, к немцам, и вследствие явного стремления вождей партии к мерам насильственным, желания решить дело поскорее междоусобною битвою. Сильный удар нанес австрийской партии примас королевства Карнковский, открыто перешедший на сторону Замойского. Папский нунций и другие члены австрийской партии, видя затруднительность своего положения, не раз пытались помирить Зборовских с Замойским, чтобы отвлечь последнего от Сигизмунда, предлагали сделку, обещали, что Максимилиан австрийский, ставши королем польским, женится на Анне шведской, сестре Сигизмунда. Замойский колебался, ибо сам находился в затруднительном положении: несмотря на то что сильное большинство панов и шляхты было на его стороне, денежные средства его истощились; около Варшавы съестные припасы были страшно дороги, вследствие чего паны и шляхта, не имея возможности кормиться, разъезжались с сейма: таким образом, материальные силы Замойского уменьшались, тогда как у Зборовских было наемное войско, содержавшееся на австрийские деньги. В одну ночь, когда Замойский волновался тяжелыми мыслями о своем положении, о невозможности достать денег для удержания своих приверженцев, а с другой стороны, об унижении, о безотрадном будущем в случае избрании австрийца и торжества Зборовских, которые во всяком случае останутся на первом месте при Максимилиане, вдруг вошел к нему примас Карнковский и объявил, что медлить более нечего и что он готов провозгласить королем Сигизмунда. Замойский согласился, и 19 августа (нового стиля) Сигизмунд был избран стороною Замойского; но сторона Зборовских не согласилась уступить противникам и 22 августа провозгласила королем эрцгерцога Максимилиана. Литва не участвовала ни в том, ни в другом избрании; по свидетельству современников, нс мало было и поляков, которые оба избрания считали неправильными.

Вследствие этого разъединения к московским послам приехали опять депутаты от панов и объявили, что Замойский с товарищами избрали Сигизмунда, а Литва вся и большая половина поляков хотят избирать московского царя, но не могут провозгласить его, ибо не решено еще дело об условиях избрания, и потому пусть послы объявят решительно: приступит ли государь к римской вере? Можно ли ему приехать в 10 недель? Каким обычаем государю титул свой описывать, ибо корона не может быть под шапкою, которая называется царскою? Даст ли государь сейчас же на скорую оборону 100000 рублей? Послы отвечали, что на все это ответ дан и другого не будет.

Этим ответом дело было кончено с Польшею, но не с Литвою. Литовские паны послали сказать послам: «Замойский выбрал шведского королевича, воевода познаньский Гурка, да Зборовские выбрали цесарева брата; а мы все, литва и поляков большая половина, хотим государя вашего, да стало дело за верою и за приездом, что государь ваш скоро не приедет: только б нам государя вашего приезд был ведом вскоре, и мы бы, избравши вашего государя, тотчас все своими головами рушились к Кракову и короны не дали бы ни шведу, ни цесареву брату. Теперь нам приезд государя вашего не ведом, и за этим да еще за верою нам государя вашего выбрать нельзя, а шведа и цесарева брата мы также не выбрали и вперед их не хотим, елекцию мы разорвали и хотим назначить новый съезд для избрания государя. Вечного мира теперь нам с вами заключить нельзя, потому что время коротко, да и нас, панов-рад мало, многие уже разъехались: заключим теперь перемирие». Послы согласились, и заключено было перемирие на 15 лет, причем каждое государство осталось при своем. Когда перемирие было заключено, заехали к послам на подворье воевода виленский Христоф Радзивилл да воевода троцкий Ян Глебович и говорили им тайно, выславши всех людей: «Через пять недель будет у нас, у литвы, съезд всем людям в Вильне, и у поляков, которые шведа и цесарева брата не выбирали, также съезд будет; все мы хотим того, чтоб у нас государем был ваш царь, если же не будет у нас ваш государь, то разве потому только, что сам не захочет. Вы теперь с гонцом отпишите к государю наскоро, что если он хочет быть у нас государем, то прислал бы на съезд в Вильну гонца с грамотами наскоро, а в грамотах к панам литовским и ко всей Литовской земле хвалил бы их и благодарил, что они его себе государем выбрать хотели и имя его выставляли, и просил бы их, чтоб и вперед так делали. А о вере бы написал так: вы бы меня на государство выбрали, а за верою не останавливались: от греческой веры отступить и к римской приступить мне нельзя; а как меня на государство выберете, то я сейчас же отправлю посла своего к папе с прошеньем, чтоб меня в том не нудил; о приезде своем написал бы государь, что будет после того, как его провозгласят, через три месяца или немного позднее; да на скорую оборону дал бы 100000 рублей, и мы тотчас государя вашего обеими землями выберем. О цесареве же брате государь бы ваш к нам не писал: если будет писать, то всех людей от себя отгонит; мы уже лучше приступим все к шведу. Цесарева брата и помянуть у нас никто не хочет, потому что он не богатый государь, да и весь в долгах; а цесарь, брат его, и сам должен, и дань дает турскому султану; и как только цесарев брат у нас на государстве будет, то он тотчас захочет богатеть и долги платить, а все это станет с нас лупить. Захочет с турским воевать, все с нас же сбирать станет; а своего ему на войну дать нечего: мало ли что сулит чтоб только его выбрали, а на самом деле нет ничего. Да и потому цесарева брата не хотим: которые государства поддались цесарю, и он у них все права поломал, и дань на них наложил такую, что стянуть нельзя. У нас писанное дело, что немецкий язык славянскому языку никак добра не смыслит: и нам как немца взять себе в государи? Если уже государь ваш не захочет у нас быть на государстве, то написал бы в грамотах, чтоб мы выбрали себе государя из своего народа, что у нас слывет пяст: это нашим людям всем будет любо. Да и то у нас, у литвы, есть в разговорах; если поляки с нами на избрание вашего государя не согласятся, то мы: Литва, Киев, Волынь, Подолье, Подляшье и Мазовия, хотим от Польши отодраться: так государь ваш нас возьмет ли и на одной Литве без Польши у нас государем будет ли, и за нас своею силою станет ли?»

С ответом на этот важный вопрос отправлен был в Литву дворянин Ржевский, который повез также богатые подарки для каждого пана, ценою на 20000 нынешних рублей. В грамоте своей к панам царь писал: «Мы у вас государем быть хотим: только нам теперь к вам ехать нельзя, потому что вы себе не одного государя выбрали, и многие хотят того, чему статься нельзя, чтоб мы, оставя свою истинную православную христианскую веру, пристали к римской вере; сами подумайте, как этому можно статься? А если бог даст вперед, как нам будет время, то мы к вам ехать хотим». По тайному наказу Ржевский должен был сказать панам: «Только возьмите себе в государи нашего государя и будьте под его царскою рукою, а всем управляйте сами в Короне Польской и Великом княжестве Литовском по своим правам и вольностям. А потам государь наш, когда рассмотрит вас и вашу к себе ласку увидит, а вы государскую милость к себе увидите, то государь поедет к вам короноваться по своей государской воле, как ему время будет; короноваться ему по греческому закону, а к римской вере приступить и помыслить ему нельзя. Надобно будет вам теперь на скорую оборону денег, то, как скоро выберете нашего государя, он даст вам русскими деньгами до 70000 рублей, а польскими золотыми до 230000». Паны отвечали на это, что царь не может быть королем без принятия римской веры: «Государь ваш, – говорили они Ржевскому, – сам порвал дело тем, что писал в своих грамотах; у нас никогда не бывало, чтоб король короновался по греческому закону; хотя бы мы все паны радные на это согласились, то архиепископы и епископы никак не согласятся, а видите и сами, что у нас в Раде они большие люди и стоят крепко за то, чтоб король у них был римской веры, и никому против них в том устоять нельзя; государю вашему вовсе не надобно было писать в грамотах, что ему короноваться по греческому закону». Ржевский доносил, что государево жалованье паны приняли с большою благодарностию, много челом били и обещали заслужить за него государю; не взял соболей один Николай Христоф Радзивилл, сказавши, что дал богу обещание не брать даров ни у которого государя. Но и отпустивши Ржевского с решительным отказом, литовские паны велели везти его тихо, все поджидая вестей из Польши, и велели везти не мешкая только тогда, как узнали, что Сигизмунд уже короновался.

Паны литовские имели право медлить и ждать вестей из Польши, потому что оба соперника – Сигизмунд и Максимилиан не хотели уступить друг другу без кровопролития. Максимилиан приблизился к Кракову, но принужден был отступить, после неудачной попытки овладеть городом. Сигизмунд беспрепятственно вступил в Краков и короновался; Замойский двинулся за удалившимся Максимилианом, и при Бычине, в Силезии, взял его в плен после кровопролитного сражения. Так исполнились, по-видимому, замыслы Замойского, грозившие бедою Москве. Но у Замойского была одна судьба с Баторием. Стремления Батория шли наперекор всей истории того государства, где он призван был царствовать; стремления Замойского шли наперекор великому движению, господствовавшему тогда во всей Европе, и понятно, что дело знаменитого канцлера и гетмана обратилось немедленно против него самого. Замойский надеялся, что при соединении двух могущественных государств, Польши и Швеции, «Сигизмунд если не всем Московским государством овладеет, то по меньшей мере возьмет Псков и Смоленск, а военными кораблями шведскими загородит морскую дорогу в Белое море, отчего Московскому государству великий убыток будет». Но на первом плане тогда в Европе было религиозное движение; новый король польский, наследный принц шведский, долженствовавший поэтому соединить оба государства под одною державою, был подобно Фердинанду II австрийскому, вполне человек своего времени, человек, которым господствующий интерес времени владел неограниченно. Сигизмунд был ревностный католик и хотел доставить торжество своему исповеданию всюду, во что бы то ни стало, все поступки его естественно и необходимо вытекали из того положения, в какое он, по убеждениям своим, поставил себя относительно господствующего интереса времени. Как ревностный католик, Сигизмунд стал одним из главных деятелей католического противодействия и потому сильно сочувствовал учреждению, имевшему целию торжество католицизма над всеми другими христианскими исповеданиями, сильно сочувствовал иезуитам, подчинялся их внушениям. Будучи похож на Фердинанда II и нисколько не похож на Генриха IV, французского, Сигизмунд не был способен к сделкам в деле веры: ставши королем шведским, он не хотел позволить, чтоб в Швеции господствовал протестантизм, вследствие этого потерял отцовский престол и вмести соединения произвел ожесточенную борьбу между Швецией и Польшею: также точно потом он не мог позволить сыну своему Владиславу принять православие и тем самым заставил жителей Московского государства встать как один человек против поляков; в областях польских и литовских он не мог быть равнодушен относительно диссидентов и, поддерживая унию, приготовил отпадение Малороссии: в отношении к западным соседям он не мог не сочувствовать католическим стремлениям Австрийского дома, и потому из соперника немедленно сделался ему другом и союзником. Так жестоко обмануты были все надежды Замойского.

В Москве скоро могли увериться в разрушении замыслов Замойского и освободиться от страха, который внушало сначала избрание шведского королевича на польский престол. Подьячий Андрей Иванов, отправленный в Литву для вестей, писал, что нового короля Сигизмунда держат ни за что, потому что промыслу в нем нет никакого: и неразумным его ставят, и землею его не любят, потому что от него земле прибыли нет никакой, владеют всем паны. Нужно было ласкать этих панов, особенно литовских, и Годунов писал к самому могущественному из них, виленскому воеводе Христофу Радзивиллу: «Ведомо тебе, брату нашему любительному, что я, будучи у великого государя в ближней Думе, всегда радею, и с братьями своими, со всеми боярами, мудрыми думами мыслим и промышляем и государя всегда на то наводим, чтоб между ним и вашим государем была любовь. Послал я к тебе от своей любви поминок, платно – кизильбашское (персидское) дело, а прислал ко мне это платно в поминках персидский Аббас-шах с своего плеча». Потом Годунов писал к Радзивиллу, что за его Борисовым челобитьем с литовских купцов пошлин в Москве не брали и благодаря ему же опалы на них не положено за то, что они подрались с приказными людьми.

Всего важнее для Москвы было то, чтоб Польша и Литва не действовали заодно с Швециею, война с которою считалась необходимостию: Баторию при Иоанне уступлена была спорная Ливония, но в руках у шведов остались извечные русские города, возвратить которые требовала честь государственная. В начале царствования Феодора, при жизни Батория, о войне с Швециею думать было нельзя, ибо с часа на час ждали разрыва с Литвою. Эстонский наместник, известный Делагарди, узнав о смерти Грозного, спрашивал у новгородского воеводы, князя Скопина-Шуйского, будет ли соблюдаться Плюсский договор, заключенный при покойном царе, и приедут ли московские послы в Стокгольм для заключения вечного мира? Делагарди прислал и опасные грамоты на послов. Требование, чтоб московские послы ехали в Стокгольм, было большим оскорблением для московского правительства, не привыкшего соблюдать даже и равенства в сношениях с шведским, притом в письме Делагарди титул царский был написан не так, а король назван великим князем Ижорским и Шелонской пятины в земле Русской. Не получая долго ответа, Делагарди прислал вторую грамоту, снова приглашая московских послов приехать в Швецию. На эту грамоту отвечал ему второй новгородский воевода, князь Лобанов-Ростовский: «Ты пришлец в Шведской земле, старых обычаев государских не ведаешь, как отец государя вашего ссылался с новгородскими наместниками. Государю нашему опасные королевские грамоты на послов ненадобны, то дело непригожее, и я эту опасную грамоту отослал с твоим же гончиком назад. А что ты писал государя нашего титул не по-пригожу, так это потому, что ты при государях не живал, государя нашего титула и не знаешь, как его описывать». Делагарди обиделся этим ответом, обиделся и тем, что отвечал ему не первый новгородский воевода, а второй, и потому писал к Скопину-Шуйскому: «Я всегда был такой же, как ты, если только не лучше тебя», а к Лобанову-Ростовскому писал: «Вы все стоите в своем великом русском безумном невежестве и гордости; а пригоже было бы вам это оставить, потому что прибыли вам от этого мало. Будь тебе ведомо, что я издавна в здешнем высокохвальном государстве Шведском не иноземец, и не называют меня иноземцем. Пишешь, что некоторое время я не был при дворе своего государя – это правда: думаю, что об этом узнал твой государь и ты, и другие его подданные, потому что я ходил с шведскою ратью в вашей земле и ее воевал. Знай, что мой король никак не пошлет своих послов в землю твоего государя до тех пор, пока все дела постановятся и совершатся на рубеже».

Переговоров на рубеже требовал и сам король Иоанн в грамоте к царю; но и эта королевская грамота заключала в себе также оскорбление для Феодора, потому что король не удержался, чтоб не высказать своей ненависти к отцу Феодорову; он писал: «Отец твой владел своею землею и подданными своими немилостиво, с кровопролитием; и сосед он был лихой и непокойный». Феодор отвечал: «Нам было непригоже отпустить к тебе твоего гонца: на гонцов, которые с такими укорительными словами приезжают, везде опалы кладут. Но мы государи христианские, за челобитьем бояр своих, для своего милостивого христианского обычая, на твоего гонца никакой опалы не положили. Мы твоему гонцу наших царских очей видеть не велели, потому что он с такою грамотою приехал: в грамоте написаны укоры нашему отцу, чего нигде не слыхано. А что ты писал, чтоб нам послов своих послать на съезд, и нам мимо прежних обычаев и за такие твои слова послов своих посылать было непригоже: но для своего царского милосердого обычая, по челобитью бояр, мы послов своих на съезд отправить велели».

В октябре 1585 года боярин князь Федор Шестунов и думный дворянин Игнатий Татищев съехались на устье Плюсы, близ Нарвы, с шведскими сановниками Класом Тоттом и Делагарди. Не имея возможности начать войну, московское правительство наказало своим послам не разрывать мира ни под каким видом; требовать сначала возвращения русских городов даром и, если не согласятся, предложить за них деньги, именно за Иван-город, Яму, Копорье и Корелу 15000 рублей. Если шведские послы непременно будут требовать, чтоб царь писал себе короля братом, то по конечной неволе согласиться и на это; если же Иван-города отдать не захотят, то помириться и без него, давши за три другие города 6000 рублей. На требование московских послов возвратить города даром шведы отвечали: «Где слыхано, чтоб города отдавать даром? Отдают яблоки, да груши, а не города. Если отдавать города, то лучше отдать их литовскому: он присылал просить у нашего государя с большим челобитьем, и денег дает за них много, хочет помириться с нашим государем вечным миром и стоять заодно на вашего государя, да он же государю нашему в свойстве». Шведы требовали только за Яму и Копорье 400000 рублей! Соглашались также менять земли на земли: уступали Яму и Копорье, но требовали за них Орешка или земель за Невою и Сумерского погоста; за вечный мир с братством предлагали даже деньги, только чтоб все спорные города остались за ними. На это предложение московские послы отвечали: «Велено нам говорить о городах: Иван-городе, Яме, Копорье, Кореле, чтоб государь ваш отдал государю нашему его вотчину, а государь наш христианский хочет монастыри и церкви христианские воздвигнуть по-прежнему, чтоб имя божие славилось, потому что теперь все эти места разорены. Государь наш в своей вотчине, в дальних местах на степи, по Дону и за Тихою Сосною, поставил 12 городов и в них воздвиг монастыри и церкви; а были те места пусты лет по триста и по четыреста. А деньги государю нашему не надобны; много у нашего государя всякой царской казны и без вашего государя».

Во время переговоров Делагарди утонул при переезде через Нарову. Шестунов и Татищев дали знать об этом в Москву и получили ответ от царского имени: «Писали вы нам, что Пунтус Делагарди утонул; сделалось это божиим милосердием и великого чудотворца Николы милостию». Несмотря, однако, на то, что страшного Делагарди не было более, послам было предписано: давать за Иван-город, Яму и Копорье до 15000 рублей и уже по конечной неволе заключить перемирие без городов, только ни под каким видом не разрывать. Послы видели конечную неволю, ибо переговоры не вели ни к чему, и в декабре 1585 года утвердили перемирие на четыре года безо всяких уступок.

Сношения возобновились летом 1589 года опять бранчивою перепискою: король Иоанн писал Феодору, что русские вторгнулись в шведские владения, жгли, грабили, били и мучили молодых и старых, что таким образом перемирие нарушено со стороны царя, и он, король, с воинскою силою стоит уже в Ливонии: если царь хочет мира, то пусть высылает великих послов ко дню св. Лаврентия; если же не хочет, то пусть знает, что он, король, не будет держать своих воинских людей без дела до перемирного срока. Царь отвечал: «Твоя грамота пришла к нам за день до св. Лаврентия, 9 августа. Мы грамоту твою выслушали и такому безмерному задору твоему подивились. Нам было за такие твои гордые слова и ссылаться с тобою непригоже; да мы великие государи христианские для своего царского милосердого обычая тебе объявляем». Отвергнувши известие о нападении русских на шведские области и укоривши в свою очередь шведов за нападения на московские владения, царь продолжает: «Ты писал, что не хочешь ждать до срока мирного постановления: таких гордых слов тебе было писать непригоже. А у нас у великих государей благочестивых русских царей изначала ведется: где наши послы и посланники не только переговоры закрепят крестным целованием, хотя где и слово молвят, и то неизменно бывает. Если ты начнешь до срока войну, то кровь будет на тебе, а наши рати против тебя готовы. А что ты писал о послах: и нам было за такие задоры и за такие твои гордые письма ссылаться с тобою непригоже; но мы государи христианские, за челобитьем бояр наших и чтоб разлития крови христианской не было, послов своих великих на съезд, на реку Нарову, к устью Плюсы-реки послали».

Эти послы были: окольничий князь Хворостинин и казначей Черемисинов. Они получили наказ: требовать Нарвы, Иван-города, Ямы, Копорья, Корелы, за эти города заключить договор с братством и заплатить до 20000 рублей, а без Нарвы давать только до 15000; заключить вечный мир с братством даже за три города – Яму, Копорье и Корелу; если же шведы будут уступать только два города, то не решать дела без обсылки с государем. Когда уже послы отправились и переслались с шведскими послами насчет времени начатия переговоров, то получили новый царский наказ: «Говорить с послами по большим, высоким мерам, а последняя мера: в государеву сторону Нарву, Иван-город, Яму, Копорье, Корелу без накладу, без денег; если же не согласятся уступить этих городов без денег, то ничего не решать без обсылки с государем: если же согласятся, то заключить вечный мир без братства». Дело, разумеется, не уладилось. Шведские послы объявили, что они не уступят ни одной пяди земли, не только городов; русские отвечали им: «Государю нашему, не отыскав своей отчины, городов Ливонской и Новгородской земли, с вашим государем для чего мириться? Теперь уже вашему государю пригоже отдавать нам все города, да и за подъем государю нашему заплатить, что он укажет».

Такая перемена происходила оттого, что Батория уже не было более, и хотя на престоле польским сидел сын шведского короля, однако отношения его к подданным нисколько не обещало тесного союза между ними и шведами. В Москву давали знать, что Сигизмунд непрочен в своих государствах, что Литва по крайней мере легко может поддаться царю. В грамоте своей к королю Иоанну Феодор грозил союзом с императором Рудольфом, с шахом персидским, прямо объявлял, что литовцы хотят ему поддаться. Иоанн отвечал: «Пришла к нам твоя грамота, писанная неподобно и гордо; мы на нее не хотим больше отвечать, а полагаемся на волю божию. Ты пишешь, что ждешь помощи от императора и других государей: и мы рады, что теперь стал ты бессилен и ждешь от других помощи. Увидим, какая помощь от них тебе будет! Пишешь, что Литва хочет под твою руку поддаться: все это ложь! Мы знаем подлинно, что Литва клятвы своей не нарушит. Знай, что мы оба, я и милый мой сын, можем наших подданных, которые нам не прямят, унять, и тебе за великую твою гордость отомстить. Отец твой в своей спесивости не хотел покориться, и земля его в чужие руки пошла. Хочешь у нас земель и городов – так попытайся отнять их воинскою силою, а гордостию и спесивыми грамотами не возьмешь».

В Москве решили не упускать благоприятного времени и попытаться возвратить государеву отчину воинскою силою. В январе 1590 года многочисленное русское войско выступило к шведским границам; сам царь находился при нем; воеводами были: в большом полку – князь Федор Мстиславский, занимавший после ссылки отца первое место между боярами, в передовом полку – князь Дмитрий Хворостинин, считавшийся лучшим полководцем; при царе, в звании дворовых, или ближних воевод, находились Борис Годунов и Федор Никитич Романов. Яма была взята; двадцатитысячный шведский отряд под начальством Густава Банера был разбит князем Хворостининым близ Нарвы; несмотря на неудачный приступ к Нарве, отбитый с большою для русских потерею, шведы видели невозможность продолжать с успехом войну и 25 февраля заключили перемирие на один год, уступив царю Яму, Иван-город и Копорье, обещая уступить и больше на будущем съезде посольском. Съезд не повел ни к чему, потому что шведы уступали Корельскую область, но русские не хотели мириться без Нарвы. Военные действия, однако, кончились на этот раз неудачною осадою Иван-города шведами. Московское правительство не решалось предпринимать нового похода: приступ к Нарве показал, что осада больших крепостей не может обещать верного успеха; а правитель Годунов по характеру своему всего менее был способен прельщаться предприятиями, не обещавшими верного успеха; с другой стороны, несмотря на все нежелание Литвы заступаться за Швецию и нарушать перемирие с Москвою, нельзя было надеяться, что Сигизмунд польский останется долго спокойным зрителем успехов Москвы в войне с отцом его; Швеция одна не казалась опасною; от нее не трудно было получить желаемое, да и немногого от нее требовалось; чего наиболее должны были желать в Москве – удачного похода, этого достигли: и Швеции, и Польше, а главное, Литве, было показано, что Москва теперь не старая и не боится поднять оружия против победителей Грозного, и царь, которого называли не способным, водит сам полки свои; до сих пор приверженцы Феодора в Польше и Литве могли указывать только на успехи его внутреннего управления, теперь могли указывать и на успех воинский, а усилить приверженцев государя московского в Литве было важнее всего при том смутном состоянии, в котором находились владения Сигизмунда III. В Москву дали знать, что крымцы повоевали Литву, а Сигизмунд поехал к отцу и не возвратится в Польшу; тогда решили послать панам грамоты, припомянуть о соединенье, да и вестей проведать; посланы были грамоты от князя Мстиславского к кардиналу Раздвиллу, от Бориса Годунова к воеводе виленскому Радзивиллу, от Федора Никитича Романова к воеводе троцкому, Яну Глебовичу. Бояре извещали панов, что хан снова хочет идти на Литву, приглашали и царя воевать ее, но царь не согласился, что необходимо соединиться Литве с Москвою против неверных. Но эта задирка не повела ни к чему: паны благодарили за доброе расположение к ним царя, но прибавили, что по вестям из Крыма сам царь поднимает хана на Литву. В то же время московское правительство должно было двинуть войско к Чернигову и требовать удовлетворения за обиду, нанесенную ему, впрочем, без ведома польско-литовского правительства. И твердый Баторий принужден был горько жаловаться на своевольство запорожцев, которых он величал разбойниками: в 1585 году они посадили в воду Глембоцкого, которого он послал уговаривать их, чтоб не тревожили крымского хана, не нарушали договоров, с ним заключенных. Понятно, что своевольство козаков не могло укротиться по смерти Батория: собравшись из Канева, Черкас, Переяславля, они явились перед Воронежем, объявив тамошнему воеводе, что пришли стоять заодно против татар с донскими козаками; воевода поверил, давал им корм и поставил их в остроге у посада; но козаки ночью зажгли город и побили много людей. На жалобу московского правительства киевский воевода, князь Острожский, отвечал: «Писали паны радные к князю Александру Вишневецкому, велели ему схватить атамана запорожского, Потребацкого с товарищами, которые сожгли Воронеж; паны грозили Вишневецкому, что если он козаков не переловит, то поплатится головою, потому что они ведут к размирью с государем московским. Вишневецкий Потребацкого схватил и с ним 70 человек козаков».

Осенью 1590 года в Москву дали знать, что едут послы Сигизмундовы – Станислав Радоминский и Гаврила Война; затем пришло известие из Смоленска о странном поведении послов: побыв немного в этом городе, они вдруг вернулись назад. Смоленский воевода Траханиотов послал сына боярского Андрея Дедевшина сказать им, что никогда так не водилось: не бывши послам у государя, возвратиться назад, и почему они возвращаются? Послы отвечали: «От прежних королей литовских к вашим государям послы хаживали, а такого бесчестья им не бывало: с голоду нас поморили, корму нам не дают, поставили нас с стрельцами, и мы нынче стали не послы, а пленники, приставы нас бесчестят. И мы идем назад: мы хотим с вами биться за такое бесчестье; побьем мы вас и пройдем назад – укору нам в том не будет; а вы нас побьете, то во всех землях отзовется, что московские люди побили послов». Воевода назад их не пустил, но и своим детям боярским биться с ними не велел. Послы пробили булавами головы двоим детям боярским; но когда наехали стрельцы и козаки, то Радоминский и Война, увидев многих людей, возвратились, только в отведенную им Богданову околицу не поехали, а стали на лугу в шатрах, корму от приставов не брали, а послали людей своих по деревням брать корм силою, и эти люди их начали жечь изгороды и ломать мельницы. В Можайске собирали для них корм губные старосты и городовой прикащик. Годунов, не упускавший случая выставить себя с выгодной стороны, заискать расположение иностранцев, послал от себя корм на Вязему, в свое село Никольское, и пристав должен был сказать послам: «Надобно было вам стоять на Вяземе, а тут деревни в стороне от дороги, и дворцы худы, по боярским селам у великих людей не ставятся: но вот ко мне указ пришел от конюшего боярина, велит нам с вами стоять в своем селе на Вяземе; делает он это, желая между великими государями любовь братскую видеть, а вам, великим послам, почесть оказывая».

Чего особенно не желали в Москве, то и случилось: послы объявили, что царь нарушил перемирие, взявши шведские города, и должен возвратить их. Бояре отвечали, что государь таких безмерных речей и слушать не захотел. Бояре выставляли на вид, что царь вследствие челобитья панов велел двинуть войско в северские города на помощь Польше против турок, послы отвечали, что король и они об этом ничего не знают. Месяца два толковали об условиях вечного мира; послы просили Смоленска, потом просили хотя какой-нибудь уступки: «Хотя бы одну деревню государь ваш уступил нашему; а то как ничем не потешить на докончанье?» Бояре отвечали: «Деревня дело пустое, нашим братьям можно уступать друг другу деревни для любви; но великим государям не деревня дорога, дороги государское имя да честь; как государю нашему отдавать от любви и от соединенья города? Государю нашему не только города не давать, и деревни». Насчет вечного мира согласиться не могли, большое затруднение, и для заключения перемирия представляли отношения шведские; московское правительство хотело получить от Швеции Нарву; польское, поставившее условием избрания Сигизмундова присоединение Эстонии к Польше, никак на это не соглашалось. 1 января 1591 года государь велел быть у себя на соборе духовенству, всем боярам, думным дворянам и думным дьякам и говорил, что послы без Нарвы никак перемирья закрепить не хотят, а шведский перед государем ни в чем не исправится. И только теперь на шведского послать войско, а с литовском перемирья не закрепить, то литовский шведскому станет помогать, и в том государеву делу и земскому, надобно думать, будет не прибыльно. И приговорил государь с собором, чтоб теперь Нарвы не писать в обеих перемирных грамотах, ни в государеву сторону, ни в королевскую; да написать о Нарве боярам с послами договорные записи: с обеих сторон не воевать и города не доступать, пока государевы послы будут у короля и об нем договорятся. Заключено было перемирие на 12 лет; послы требовали, чтоб царь не воевал с Швециею, и царь согласился не воевать с нею год; согласился в продолжение всех 12 перемирных лет не трогать, кроме Нарвы, тех городов ливонских, которые теперь за шведским, но которые шведский уступает Короне Польской. В заключение бояре говорили послам; «Написано в перемирных грамотах: татя, беглеца, холопа, рабу, должника, по исправе, выдать; это пишется исстари, а не соблюдается, беглецов никогда не выдают с обеих сторон: и этого слова в грамотах теперь не писать бы?» Послы отвечали: «Это слово старинное, отставить нам его нельзя; ведь это не те беглецы, что отъезжают от государя к государю: бывают беглецы по украйнам, которые живут близ рубежа, от шляхты и от детей боярских бегают мужики своровавши, да перешед за рубеж, живут невдалеке, и таких, сыскивая, отдают».

Послы Сигизмундовы выговорили, чтоб царь целый год не воевал с королем шведским; но не успели они еще выехать из Московского государства, как Иоанн в надежде на союз с крымским ханом велел своим воеводам возобновить военные действия. Зимою шведы пожгли села близ Ямы и Копорья; летом выслана была против них рать – в большом полку воевода Петр Никитич Шереметев, в передовом – князь Владимир Тимофеевич Долгорукий; этот передовой полк был разбит, Долгорукий попался в плен; с другой стороны, шведы нашали на берега Белого моря, но здесь не имели успеха. А между тем великие московские послы – Салтыков и Татищев отправились в Литву взять с Сигизмунда клятву в ненарушении перемирия, ибо всего больше боялись иметь в одно время дело и с Польшею, и с Швециею. Послам дан был наказ: о корме с приставами не браниться, говорить гладко; объявить, что, несмотря на дурное поведение польских послов в Смоленске, по их жалобе для Сигизмунда короля, государь велел приставов посадить в тюрьму, а воеводу с Смоленска свел и опалу на него положил. Наказано было: беречь накрепко, чтоб король на обеих грамотах крест целовал в самый крест прямо губами, а не в подножье, и не мимо креста, и не носом. В тайном наказе говорилось: «Если захотят Нарву писать в королевскую сторону, то, по самой конечной неволе, давать за Нарву до 20 и до 30000, а по самой неволе и до 50000 золотых венгерских, только бы перемирье закрепить и Нарву написать в государеву сторону; а по самой конечной неволе написать, что и Нарву государю не воевать во все перемирные 12 лет». С послами отправлены были в запас две опасные грамоты на случай, если какие-нибудь именитые люди из Польши или из Литвы захотят отъехать на государево имя. В грамотах говорилось: «Как у нас будешь, и мы тебя пожалуем своим великим жалованьем, устроить велим поместьем и вотчиною и денежным жалованьем по твоему достоинству». Послана была опасная грамота и на доктора, который захочет ехать к государю; в ней заключалось то же обещание и, кроме того, обещался свободный выезд назад. Наконец, послам велено было жаловаться на малороссийских козаков (черкес), которые в степи побивают и в плен берут московских станичников и сторожевых голов, не дают наблюдать за крымцами.

Салтыков и Татищев встретили дурной прием, их задерживали на дороге. Чтоб узнать причину задержки, они напоили шляхтича, князя Лукомского, и тот проговорился, почему их не пускают: король живет в Кракове, и поляки миру не хотят, а литовские паны и шляхта миру рады и хотят, чтоб послы были у короля в Литве, а не в Польше. Из Варшавы послы доносили царю, что король искал причины разорвать перемирие с Москвою для отца своего, короля шведского, и они, послы, по самой конечной неволе дали договорную запись не посылать войска к Нарве во все продолжение перемирия с Польшею. Салтыков и Татищев настаивали, чтоб сначала король подтвердил это перемирие, а потом они поведут переговоры о тех делах, которые не были решены в Москве. Но паны радные сказали им на это: «Мы знаем, для чего вы этого хотите, обманываете нас что глупых пташек: одну поймав, после и всех переловите. Мы вам говорим, что не постановя о всех тех делах, о которых не договорено, перемирья государь сам писать не велит и креста целовать не будет». Паны согласились писать Феодора царем только тогда, когда он уступит королю Смоленск и Северскую землю. На предложение денег за Нарву паны отвечали: «Это не товар; государи великих городов не продают; вот у вашего государя Псков и Смоленск: только б их продали, и мы бы собрали с своего государства деньги большие да за Псков и Смоленск дали».

Московское правительство обязалось не действовать против Нарвы; но это обязательство не препятствовало ему отомстить шведам опустошением Финляндии около Выборга и Або зимою 1592 года. В ноябре того же года умер король Иоанн; Сигизмунд стал королем шведским, но не надолго: во время кратковременного пребывания своего в Швеции для коронации он возбудил против себя народ явною враждебностию к протестантизму, явным нарушением условий, вытребованных у него чинами перед коронациею. Когда Сигизмунд возвратился в Польшу, правителем Швеции остался дядя его Карл, который успел привлечь любовь народную поведением, противоположным Сигизмундову. Король сильно охладел к интересам протестантской, явно враждебной ему Швеции; правитель был занят внутренними делами, приготовлениями к разрыву с племянником; это, разумеется, заставляло обоих желать скорейшего заключения мира с Москвою. Еще в январе 1593 года заключено было двухлетнее перемирие с условием, чтоб каждый владел тем, чем владеет. Послы московские, отправляемые в Литву, давали знать государю, что Сигизмунда бояться нечего, несмотря на то, что он по имени король шведский. Посол Рязанов, бывший у короля в 1592 году, доносил, что Сигизмунда не любят за женитьбу на австрийской принцессе и за то, что несчастлив: как начал царствовать, все голод да мор, что его ссадят с престола и все рады видеть королем царя; только паны боятся, что царь повыкупит у них все города королевские и, которая у них шляхта теперь служит, та у них служить не будет, все будут служить государю. Когда королевский посол Хребтович потребовал, чтоб царь возвратил Сигизмунду города, взятые у шведов, то бояре ему отвечали: «Ты своими безмерными речами большое кроворазлитие всчинаешь; мы идем к государю, а слушать твоих слов нечего, говоришь безделье, напрасно было тебе с этим и приезжать». Тогда Хребтович объявил, что ему велено заключить перемирие на том, что за кем есть, и на то время, на какое заключено перемирие с Польшею. Но царь отвечал Сигизмунду, что относительно Швеции будет держать перемирие только на то время, на какое оно было заключено в 1593 году, то есть на два года.

Пред истечением этого срока, в конце 1594 года, шведские послы – Стен Банер, Горн, Бое – съехались с московскими – князем Турениным и Пушкиным на русской земле у Тявзина, близ Иван-города. Дело началось письменною перебранкою: шведы грозили тем, что у них теперь с Польшею один король; Туренин отвечал: «Хотя Корона Польская и королевство Шведское и в соединенье будут, но нам не страшно, да и писать вам про это с угрозами к нам не годится». Шведские послы требовали опять тех городов, которые были взяты недавно при Феодоре; русские отвечали, чтоб они оставили эти свои непригожие слова, от которых многие крови движутся, и поискали бы в себе дороги к доброму делу. Русские послы требовали сперва Нарвы и Корелы, но потом ограничились одною последнею. Когда шведы упомянули, что в Кореле их правительством сделаны большие укрепления, которые дорого стоили, то московские послы отвечали: «А вам кто велел чужое брать неправдою и, взявши, еще укреплять? Чужое сколько за собою ни держать, и хотя золотым сделать, а потом отдавать же с кровию, да и своего прибавить». Шведы просили за Корелу денег и требовали разорения Иван-города: «И многие жестокие разговорные слова о Кореле с обеих сторон были». Наконец шведы отдали Корелу без денег. Начались переговоры о торговле. Московские послы говорили: «Сотворил бог человека самовластна и дал ему волю сухим и водяным путем, где ни захочет, ехать: так вам против воли божией стоять не годится, всех поморских и немецких государств гостям и всяким торговым людям, землею и морем задержки и неволи чинить непригоже». Шведские послы отвечали: «Мимо Ревеля и Выборга торговых людей в Иван-город и Нарву с их товарами нам не пропускать, потому что море наше и в том мы вольны». Наконец уговорились: для иностранных купцов торговые пристани будут только Выборг и Ревель; одни шведские подданные могут приезжать в Нарву, и торгу быть на нарвской, а не на ивангородской стороне. Между подданными обоих государств торговля вольная; путь чист через шведские владения московским послам в другие государства и послам других государств в Москву; шведы обязаны пропускать без задержки тех купцов, которые из иностранных земель пойдут к царю с товарами, годными для его казны; обязаны пропускать также докторов, лекарей и всяких служилых людей и мастеров, которые пойдут к царю; пленные освобождаются с обеих сторон без окупа и без обмены, кроме тех, которые по своей воле останутся; русским людям вольно посылать людей своих в Шведскую землю отыскивать русских пленных; королю брать дань с лопарей на восточной стороне (Остерботнии) к Варанге, а царю брать дань с лопарей, которые к Двинской и к Корельской земле и к Коле-городу. На этих условиях заключен был вечный мир 18 мая 1595 года.

Сношения с Сигизмундом, как польским королем, были не важны, зная о сильном неудовольствии на Сигизмунда в Польше, московское правительство считало нужным еще усиливать это неудовольствие, указывая панам на унижение, которое терпят их государства от короля. Так, гонец московский в 1594 году говорил панам: «Великий государь наш и все бояре очень удивляются, каким образом Сигизмунд король такие непригожие дела начинает, что такие великие государства, Корону Польскую и Великое княжество Литовское, под Шведское королевство в титуле своем подписал. Ведомо всем, как велики государства Польское и Литовское перед Шведским королевством; Корона Польская и Великое княжество Литовское издавна в равенстве с великими государствами бывают, а Шведская земля не великая, изначала бывала в подданных у датского короля, и были в ней правители, а не короли; короли в ней недавно стали, а ссылались прежние правители с боярами и наместниками новгородскими. Бояре думают, что Сигизмунд король так пишется без совету панов рад, по совету шведских думцев, а шведских немцев неправда вам самим ведома, неправда их во всей вселенной явна».

Отношения польские по-прежнему поддерживали сношения московского двора с австрийским. Лука Новосильцев, отправленный к императору Рудольфу с известием о воцарении Феодора, доносил, что приходили к нему нарочно вельможи и говорили наедине, чтоб великих государей сердца были вместе и как выйдут перемирные лета с королем Стефаном, то царь с братом своим Рудольфом цесарем сослался бы и стали бы они заодно на короля Стефана, потому что король Стефан сидит не на своем государстве, а государь московский и цесарь – прирожденные государи и довелось бы им Стефаново государство между собою разделить. По смерти Батория брат Рудольфа, эрцгерцог Максимилиан, прислал в Москву посла своего с просьбою к царю хлопотать о польской короне или для себя, или для него, Максимилиана; писал о том же к Годунову, называя его дражайшим особенно любительным своим, приятеля своего царя начальным, тайной думы думцем и властелем; писал и к думным дьякам Щелкаловым, прося их помощи, называя избранными, любительными. В январе 1588 года царь приговорил с боярами послать к Рудольфу цесарю и брату его Максимилиану гонца с грамотами о литовском деле, что на Короне Польской и на Великом княжестве Литовском государя нет, так об этих государствах промышлять бы сообща, чтоб они мимо них, великих государей, к другому государю не прошли. Ехать гонцу через Литовскую землю; грамоты о большом деле везти тайно, а другие везти явно – о персидском деле, о торговых людях, о заповедных товарах. Персидское дело состояло в том, что шах просил царя, императора Рудольфа, королей испанского и французского быть с ним в союзе на всякого недруга заодно, и царь пожелал быть с ним в крепком докончанье. Относительно торговых людей и заповедных товаров царь писал: «Из давных лет, при деде и отце нашем торговые люди изо всей Немецкой земли во Псков, Новгород и Нарву со всякими товарами приходили, и что годно нам к ратному делу, медь, олово, свинец, серу, селитру и всякий товар привозили и с нашими гостями торговали на всякий товар без вывета, и прибытка себе искали с обеих сторон. Но когда, но смерти отца моего, я напомнил тебе об этом, то ты отвечал, что от предков ваших, Карла V и Фердинанда, по прошенью и совету курфюрстов и князей, заповедано годные к воинскому делу товары из Римского государства вывозить и тебе без совета с курфюрстами и князьями переменить этого нельзя. Мы очень подивились, что в прежние года торговые люди ходили на обе стороны со всякими товарами без вывета, а теперь, по твоему закону, ваши торговые люди не вывозят к нам товаров, надобных к ратному делу».

Гонец дал знать из Смоленска, что он встретил государева посланника Ржевского, который сказывал ему, что шведского короля сын теперь в Кракове, сажают его на королевство не многие паны, и со всею землею он не укрепился, а цесарев брат Максимилиан стоит в Польше и с ним многие люди. Гонцу велено продолжать путь, а из опасения, что его через Литву не пропустят, отправлена была другая грамота к императору, тайно, на Ригу с немцем Лукашем Павлусовым, третья – с московским торговым человеком Тимохою Выходцем также на Ригу или на которые места пригоже, куда проехать можно; четвертая – с гонцом Загрязским. Русские гонцы возвратились с литовского рубежа по вестям, что Сигизмунд утвердился в Польше, а Максимилиан разбит и взят в плен Замойским; Тимоху Выходца в Риге схватили и посадили в тюрьму; дошла грамота, посланная с немцем Лукашем. Император отвечал через посла Николая Варкоча, похождения которого на дороге описаны в грамоте к царю Лукаша Павлусова, возвращавшегося вместе с Варкочем: «Как приехали мы в Поморскую землю, в город Штетин, то нашли тут любского торгового человека Крона и с ним тайно договорились, что ему нас провезти через Немецкую землю (Ливонию). И поехали мы врознь для того, чтоб про нас не проведали; поехал цесарский посол в торговом платье с одним своим человеком, да со мною и с Кроном через Прусскую землю. Когда мы были уже близко от московского рубежа, в Новгородке Ливонском, то нам сказали, что про нас заказ есть и стерегут по всем дорогам; на нас напал страх великий: не ведаем, как ехать? Ни назад, ни вперед не смеем. Положа упование на бога, забыв свой живот, пошли на смерть; вооружились пищалями, самопалами, кортами и сквозь заставу под Новым-городом пробились силою. За нами погонь была великая, крик, шум необычайный, в городе звон, хотели нас поймать; но бог помиловал, ушли; гнался за нами державца новгородский на пятнадцати конях за три версты до Печоры, но бог нас унес». Варкоч приехал с благодарностию от императора и всего Австрийского дома за раденье в пользу Максимилиана на избирательном сейме и с вопросом, какой помощи от царя может ждать император в войне в Польшею и Турциею? О заповедных товарах посол объявил очень неопределенно: цесарь радеет о вольной торговле, чтоб торговым людям из Римского государства вольно было приезжать торговать в Русскую землю, а русские торговые люди ездили бы в Римское государство. Посол привез грамоту и к Годунову, который принял его по-царски: сидя, звал к руке, потчевал вином и медами, потом посылал ему на подворье вместо стола корм с своими людьми. Посол правил от императора челобитье Годунову за старание о союзе царя с Рудольфом, просил, чтоб он и больше еще промышлял об этом, говорил, что Борис Федорович за свои добрые дела у цесаря и короля испанского в великой славе, чести и похвале и из ласки их никогда не выйдет. Годунов о всех этих делах докладывал государю, и государь приговорил с боярами, что к цесарю римскому и к брату его Максимилиану от конюшего и боярина Бориса Федоровича Годунова грамоты писать пригоже ныне и вперед: это царскому имени к чести и прибавленью, что его государев конюший и боярии ближний станет ссылаться с великими государями; да и к иным ко всем государям, которые станут к Борису Федоровичу грамоты писать, ответные от Бориса Федоровича грамоты писать в Посольском приказе вместе с государевыми грамотами. На все речи Варкоча был дан ответ от царского имени: «Государь хочет, чтоб брат его дражайший Рудольф цесарь, сославшись и укрепившись с папою римским, с королем испанским и со всеми поморскими государями христианскими, был с ним в соединенье и докончанье на турского. А персидский шах с государем ссылается о любви братской и хочет с ним стоять на турского заодно: как будут шаховы послы у государя и обо всем договорятся, то государь объявит об этом подлинно цесарскому величеству. Говорил ты о Максимилиане, чтоб ему подать помощь при отыскании короны польской: послы государевы затем вечного мира и дальнего перемирия с Польшею не заключили, чтобы и вперед приводить панов на избрание Максимилиана». Годунов писал императору: «Я принял, государь, твое жалованье, грамоту с покорностию любительно выслушал, и тебя, великого государя, выславлял перед государем нашим, при многих государевых царях, царевичах и государских детях разных государств, которые под государя нашего рукою, при боярах, князьях и всяких служилых людях, что ты, великий государь, своею великою милостию и ласкою меня навестил, свою грамоту ко мне прислал; и вперед хочу тебя, великого государя, выславлять. Я и прежде о твоих делах радел, а теперь и больше того радею и вперед радеть и промышлять хочу». Максимилиану, который прислал ему грамоту и часы в подарок, Годунов отвечал: «Я ваш поминок принял в покорности, с великою любовию, и за то вашему величеству челом бью и вперед тебя, великого государя, буду выславлять, и вашему пресветлейшеству много челом бью: примите мой легкий поминок, сорок соболей».

Варкоч был отправлен назад чрез новый холмогорский город (Архангельск) морем-океаном. Приставу дан был наказ отпустить его на кораблях известного нам Ивана Белоборода в Гамбург, непременно дня в три или четыре, чтоб английские купцы, которые поедут с Вологды, цесаревых людей на Холмогорах не застали. А если английские корабли придут раньше кораблей Ивана Белоборода, то держать цесарева посла тайно на дворе Ивана же Белоборода и, как его корабли придут, отпустить Варкоча тайно ночью или с утра рано.

Летом 1590 года Максимилиан известил царя, что он выпущен из плена под условием отречения от польской короны, что это освобождение совершилось вследствие переговоров императора с Сигизмундом, против воли его, Максимилиана, и потому он хочет мстить полякам за свою обиду войною; но так как для войны нужно много денег, то просит царя прислать их ему. Максимилиан просил денег на войну с Польшею, и Варкоч в 1591 году также прислал к царю с просьбою о жалованье, потому что выдавал дочь свою замуж. Варкоч просил также принять в государеву службу графа Шкота, человека славного рода из Италиянской земли, наученного великим разным наукам свыше иных всяких людей. Годунов отвечал ему: «Пишешь ко мне о таком невеликом деле, а о большом деле, которое началось между нашим и вашим государем, не пишешь. Государь наш, желая быть в соединении с Рудольфом цесарем, по твоим же речам, с турецким султаном и с крымским царем не ссылался и с литовским королем вечного мира заключать не велел. А теперь к нам слух дошел, что Рудольф цесарь с турским султаном ссылается о перемирье, а с литовским королем о вечном мире и сватовстве. И я тому очень подивился, как такое великое дело, годное всему христианству, начать и покинуть. Что ты писал о Шкоте, то такой рыцарский и великий человек достоин быть при государе нашем, только теперь ехать ему к государю не время, а как время будет, то я к тебе отпишу. Посылаю к тебе для любви, на свадьбу дочери твоей, сорок соболей: столько же посылаю к графу Шкоту, отдай их ему».

Великое дело, годное всему христианству, было только на словах да на бумаге. К московскому двору обращались только тогда, когда его помощь нужна была австрийскому дому, когда нужно было помочь Максимилиану взойти на польский престол, когда Рудольф нуждался в помощи против турок. Осенью 1593 года в Москву дали знать, что идет цесарев посол, опять тот же Варкоч. Московское правительство было очень озабочено в это время внешними отношениями, смертию шведского короля Иоанна, вследствие которой польский король получил и престол шведский, родственным союзом Сигизмунда с австрийским домом, делами турецкими. Приставу, который должен был встречать посла, дан был наказ: проведать, на какой мере положено у цесаря и брата его Максимилиана с Сигизмундом польским? Каким обычаем цесарь отдал за Сигизмунда племянницу свою? Какие слухи у них о Сигизмунде: быть ему назад на Польском королевстве или быть ему на одном Шведском королевстве? И если не быть ему вперед на Польском королевстве, то кого будут выбирать в польские короли? И как теперь у цесаря дела с турским? Поминки большие цесарь к турскому посылает ли по-прежнему?

Посол объявил, что император от брата своего дражайшего и любительного, государя царя, ожидает крепкой любви и соединения. Теперь они государи сильные, великие, всему христианству надежда, и вся вселенная на них смотрит, а неверные турки и татары всеми своими лихими умыслами на них, великих государей, стоят, христианство потоптать хотят. Теперь время, чтоб все христианские государи руки свои распростерли для братской любви и стояли б заодно против гонителя христианского. Цесарь старается, чтоб был мир между государем царем и Сигизмундом, королем польским и шведским; цесарь просит у его царского величества, чтоб его пресветлейшество братскую помощь оказал, руку свою распростер к обороне цесарского величества и всего христианства и свою царскую мысль объявил, как промышлять над бусурманством? В тайном разговоре с Годуновым Варкоч просил, чтоб царь отводил крымских татар, мешал им проходить вместе с турками на Венгрию, чтоб уговаривал также персидского шаха не мириться с турками; объявил, что Сигизмунд на Польском королевстве быть не хочет, а хочет быть на Шведском королевстве, потому что паны-рада польские и литовские – самовольные люди и делают по своей воле, как хотят, и ни в чем его не слушают, за государя не имеют и воли ему нет никакой: держат его, как невольника, а не как государя. Канцлер Ян Замойский умышляет взять на королевство брата Стефана Батория и привезти его в Краков тотчас, как весть об отречении Сигизмунда короля будет. Посол объявил также, что низовские (запорожские) козаки бьют челом цесарю, хотят быть в Венгрию и служить против турок; цесарь наказал Варкочу опросить у Годунова: эти козаки государю царю верою и правдою служат ли и смирно ли живут по границам. Если они государя царя ничем не разгневали, служат правдою и с царскими людьми не ссорятся, то цесарь думает принять их и послать против турок. Годунов обещал бить челом царю, чтоб с Рудольфом цесарем против неприятелей веры христианской стал заодно и помощь во всем оказал. Потом Варкоч просил, чтоб ему позволено было снестись с бывшим тогда в Москве персидским послом Ази Хозревым; государь велел цесареву послу с персидским обослаться дворянами и проведать над ними, что они станут говорить между собою о соединении на турского. Дворянин, посланный Варкочем, объявил Ази Хозреву, что цесарь желает союза с шахом, который может отправить к нему послов чрез царские владения. Ази Хозрев отвечал: «Шах Аббас прислал меня сюда с великим молением, чтоб великий государь царь принял его к себе в любовь и стоял бы на своих и на его недругов заодно. А положил всю надежду шах на шурина царского, Бориса Федоровича Годунова, потому что он много разумен и справедлив, радеет между государями о всяком добром деле, и имя его и слава во всей восточной и полуденной стране сияет. Если я по здорову доеду до шахова величества, то все государю своему расскажу, и государь наш тому очень обрадуется. Если три великие государя будут в союзе и станут заодно на турского, то турского житье с час не будет».

После всех этих сношений Варкочу было объявлено: государь с цесарем быть в соединенье хочет, только хочет знать, как Рудольф цесарь против турского намерен стоять и кто с ним будет в союзе? Папа римский, король испанский, король датский, князь венецианский и другие поморские государи с цесарем все ли в соединенье будут и с литовским королем ссылка о союзе была ли? Государь для брата своего, Рудольфа цесаря, и по челобитью шурина своего, Бориса Федоровича Годунова, наскоро отправит послов своих к крымскому хану, чтоб он с турским в Венгерскую землю войною не ходил; персидскому шаху также накрепко накажет, чтоб он с турским не мирился. А что посол говорил тайно Борису Федоровичу о Сигизмунде короле, то Рудольфу цесарю прежде всего надобно промышлять, чтоб брат его Максимилиан был на королевстве Польском, а великий государь хочет помогать этому делу всячески. Варкоч отвечал, что цесарь, папа и король испанский о союзе против турок между собою утвердились и положили все дело на Рудольфе; а к другим государям цесарь еще не посылал: датский король молод, а люди его думные хотят жить в покое; к Сигизмунду не посылал потому, что паны живут с королем несогласно и его ни в чем не слушают. Бояре сказали на это: «Ты был уже здесь прежде и государь отпустил тебя с тем, чтоб цесарь, сославшись с другими государями, присылал сюда послов своих великих о вечном мире, и чтоб испанские и папины послы шли к государю с цесаревыми вместе. Донес ли ты об этом цесарю?» Посол отвечал, что «донес, но отправление послов замешкалось, потому что началась война между Испаниею, Англиею и королем Наварским (Генрихом IV), английская королева на море велит крепко беречь, чтоб от цесаря к государю никто морем не проезжал». Хорошо было б, продолжал Варкоч, если б государь со мною отправил своих послов к цесарю для окончательных приговоров и закрепления, а испанские и папины послы тут же будут. Бояре отвечали: «То дело не статочное, что великому государю посылать к цесарю послов своих наперед». Варкоч сказал на это: «Воля государева; я только об этом припомянул, а много не говорю». Наконец Варкоч высказал главную цель своего посольства: «Вы мне объявили, – сказал он боярам, – что великий государь хочет быть с Рудольфом цесарем в любви и на всякого недруга помогать; так цесарь вот чего просит теперь у вашего государя: если гонитель христианский, турский султан, наруша перемирие, наступит на государя нашего, то ваш государь пожаловал бы Рудольфу цесарю помощь оказал своею государевою казною, соболями, куницами и другою рухлядью, а государь наш наймет на это людей и будет против турского стоять, пока все государи христианские соединятся». Бояре отвечали, что государь Рудольфу цесарю поможет своею казною и турскому его не выдаст.

Находясь в затруднительном положении, принужденная просить казны у московского государя для войны с турками, Австрия никак, однако, не могла освободиться от властолюбивых замыслов и старалась заранее обеспечивать приобретения вовсе неверные. Варкоч объявил боярам: «Рудольф цесарь велел мне сказать государю вашему тайно, что он хочет доступать Лифляндской земли, привести ее под свою цесарскую руку, а от Литвы и Шведского отвести. Только о том государь наш хочет знать: захочет ли ваш государь, чтоб цесарь Лифляндскую землю под свою руку приводил?» Бояре отвечали, что государь для братской любви Лифляндскую землю Рудольфу уступает, кроме Юрьева с пригородами да Нарвы с пригородами.

Мы видели, что Австрийский двор, ища отовсюду помощи против турок, обратил свое внимание на козаков и спрашивал об них у московского правительства; последнему не было никакого дела до черкас запорожских; но, желая искренне успеха императору против страшных турок, оно сочло нужным описать Варкочу характер козаков: козаки, по этому описанию, были очень полезны для захвата добычи, для опустошения земли неприятельской, для внезапных наездов, но, с другой стороны, это народ неукротимый, жестокий И непостоянный, они лучше других войск переносят голод, но им нельзя вверять крепостей, пусть они ищут себе корму в земле неприятельской.

Польский шляхтич Станислав Хлопицкий взялся набрать осьми – или десятитысячный отряд козаков для императорской службы и в 1594 году явился в Москву с грамотою от Рудольфа, которая была написана вместе на имя царя Феодора, Аарона, воеводы волошского, князя Збаражского, воеводы браславского и всех честнейших и удалых рыцарей, которые живут в войске запорожском. Император просил жаловать Хлопицкого и его войско и всюду пропускать; козаки, по словам грамоты, должны были залечь все дороги крымским людям, чтоб им Нельзя было пройти к турскому на помощь, также идти в Турецкую землю и опустошать ее. Из этого мы видим, что московскими указаниями на козацкий характер уже воспользовались. В Москву приехал Хлопицкий для того, как сам говорил, что запорожцы издавна слуги царские и без ведома царя идти не хотят; он просил, чтоб царь, прибавивши к запорожцам своих людей, послал все это войско под своим знаменем и помог ему своею казною: тогда у неприятелей креста Христова сердце упадет, как услышат такую силу царского величества. Кроме желания выпросить у царя денег, в этой просьбе могла заключаться хитрость, желание вовлечь Москву в войну с турками и таким образом отвлечь силы последних от Австрии.

Но государь указал, что Хлопицкому у него быть непригоже, потому что цесарь писал в одной грамоте к государю и к князю Збаражскому, а князь Збаражский – холоп литовского, и к государю великому писать в одной грамоте с холопом не годится. За это Хлопицкий достоин был большой опалы: но государь для Рудольфа цесаря опалы на него не положил и отпускает к цесарю, а что приказывал цесарь о запорожских черкасах, то сказать Хлопицкому, что государь повеление свое к запорожским черкасам, к гетману Богдану Микошинскому послал, велел им идти к цесарю на помощь.

В конце 1594 года приехал в третий раз Варкоч в Москву напомнить царю обещание его помочь цесарю казною: «Если хотите помогать, – говорил он, – то помогите теперь, потому что турский пришел на нас со всею своею силою». Годунову Варкоч говорил: «Цесарь прислал тебе свои любительные поминки, какие посылает к братьям своим и к курфюрстам: две цепи золотые, одна с персоною (портретом) цесарскою, да часы золоченые с планитами. Его царское величество, государь мой, ваше пресветлейшество просит, чтоб вы умилосердились, о кровопролитии христианском пожалели и были бы печальником его царскому величеству, чтоб государь казны своей послал, которой имеет от господа бога очень много, и пожаловал бы послал скоро, потому что теперь пора. Господь бог на сем свете всякими потехами и радостию надарит тебя и детей твоих, а на том свете вечный платеж будет; а у всех государей и людей христианских великую и вечную славу иметь будешь». Бояре дали ему ответ, что государь, жалея о христианстве, по братской любви к цесарю Рудольфу, по прошению и челобитью шурина своего, Бориса Федоровича Годунова, Рудольфу цесарю против неприятеля всего христианства, турского султана, своею царскою казною вспоможенье учинил, мягкою рухлядью, соболями и другими мехами, и с этою казною отправляет к цесарю посланников своих. Услыхав это, Варкоч бил челом и говорил: «Это будет государю нашему и всем государям христианским и всему христианству в великую радость, и будет за это цесарь сам собою и со всеми своими землями и областями служить и благодарность воздавать. А сделалось это ходатайством, раденьем и промыслом царского шурина, Бориса Федоровича Годунова, и цесарское величество за то его пресветлейшеству своею любовию всячески воздавать будет и ни за что не постоит».

Не знаем, в какой степени на решение помочь императору казною имело влияние честолюбие Годунова, обольщенного ласкательствами императора и посла его, обольщенного мыслию, что приобретает благодарность первого государя христианской Европы; очень может быть, что честолюбие Годунова играло в этом деле большую роль; но должно заметить, что в собственных глазах и в глазах других Годунов мог легко оправдывать свой поступок: по смерти Батория и после того, как увидали, что избрание Сигизмунда шведского на польский престол вовсе не имеет таких следствий, каких опасались прежде, в Москве больше всего боялись могущества турок, и помочь косвенным образом против них Австрийскому дому могло считаться делом благоразумия.

Варкоч уверял Годунова в благодарности императора, в том, что Рудольф ни за что не постоит при изъявлении этой благодарности, и вот приставу, провожавшему посла, было наказано поговорить с ним к слову: «У царского шурина Бориса Федоровича, по его дородству и храбрости, многих государств лошади есть, а цесарской области дородных лошадей больших, которые бы пригодились под его седло, нет: и если цесарь захочет прислать Борису Федоровичу лошадей добрых, то Борису Федоровичу это будет очень любительно».

В апреле 1595 года отправлены были к цесарю с казною на вспоможение против турского думный дворянин Вельяминов и дьяк Власьев; они повезли соболей, куниц, лисиц, белки, бобров, волков, кож лосинных на 44720 рублей. Приехавши в Прагу, где жил Рудольф, Вельяминов и Власьев потребовали, чтоб им указали место, где разложить меха. Им дали у цесаря на дворе двадцать палат, где они разложили соболей, куниц, лисиц, бобров и волков налицо, а белку в коробьях. Когда все было изготовлено, сам император с ближними людьми пришел смотреть посылку, государеву вспоможенью обрадовался и удивлялся, как такая великая казна собрана? Говорил, что прежние цесари и советники их никогда такой большой казны, таких дорогих соболей и лисиц не видывали, и расспрашивал послов, где такие звери водятся, в каком государстве? Послы отвечали, что все эти звери водятся в государевом государстве, в Конде и Печоре, в Угре и в Сибирском царстве, близ Оби реки великой, от Москвы больше 5000 верст. На другой день цесаревы советники присылали к послам с просьбою, чтоб государевы собольники положили цену присылке, как ее продать. Послы отказали: «Мы присланы к цесарскому величеству с дружелюбным делом, с государевою помощию, а не для того, чтоб оценивать государеву казну, оценивать мы не привыкли и не знаем; а собольники присланы с нами для переправки, ценить они такой дорогой рухляди не умеют, такими товарами не торгуют». После сказывали послам, что цесарь велел оценить присылку пражским купцам, и те оценили ее в 400000 рублей, а трем сортам лучших соболей цены положить не умели по их дороговизне.

Весною 1597 года приехал в Москву знатный посол императорский Авраам, бургграф донавский, привез царю подарки: мощи чудотворца Николая, окованные золотом и серебром, с каменьем; два возка со всем прибором, а у возков по шести санников, шесть серых и шесть гнедых; часы с перечасьем, с людьми, трубами, накрами и варганами: как перечасье и часы забьют, в то время в трубы, накры и варганы заиграют люди как живые; другие часы с перечасьем: как перечасье забьют, в то время часы запоют разными голосами; два сосуда для питья хрустальные золотом окованные. Поблагодаривши государя за присылку мехов, посол объявил, что меха эти до сих пор в казне у императора, на деньги променять их не случилось, и потому просил, чтоб вперед государь прислал серебром и золотом, просил объявить, сколько еще государь намерен прислать казны своей императору и в какое время? Годунову посол говорил: «Государь наш велел тебе бить челом, чтоб великий государь ваш оборонил его от крымского царя, чтоб крымский царь не ходил войною на Венгерскую землю». Годунов отвечал на это очень хитро: «У великого государя рати много, можно ему Рудольфа цесаря оборонять от недругов: только бы дал дорогу нашей рати король польский через Литовскую и Польскую земли рекою Днепром; тогда государь послал бы на крымского рать свою плавную, а из Северской земли послал бы рать конную, и крымскому от такой рати где было бы деться? Не стало бы крымского царя ни на один час». Годунову прислал Рудольф поминки: кубок двойчатый серебряный, позолоченный, жемчугом да изумрудом саженый; часы стоячие боевые с знаменами небесными; два жеребца с бархатными попонами; два попугая. Сыну Борисову Федору: часы стоячие боевые, а приделан на них медведь, четыре попугая, две обезьяны.

Печатнику и посольскому дьяку, Василию Яковлевичу Щелкалову, поручено было вести переговоры с послом. Щелкалов начал с того, что император несколько раз присылал к царю с просьбою о союзе, с обещанием прислать великих послов для его заключения: «Теперь, – продолжал Щелкалов, – цесарь прислал тебя, великого человека; так объяви, какой дал тебе цесарь наказ о заключении союза?» Посол отвечал, что испанский король воюет с английскою королевою, с королем французским и Нидерландами и потому о союзе к цесарю послов не присылывал, и цесарь потому же не приказывал ему, послу, заключать союза с царем, ибо с папою и королем испанским еще не укрепился. «Как же, – возразил Щелкалов, – прежний посол, Варкоч, объявил здесь, что цесарь уже заключил союз с папою и королем испанским?» «Это Варкоч соврал, – отвечал посол, – здесь говорил не по приказу, а приехавши к цесарю, сказал не так, как здесь делалось». Щелкалов продолжал: «Главное дело в том, чтоб укрепить братскую любовь и союз между нашим государем и Рудольфом цесарем, а все другие дела после сделаются: цесарь укрепится с испанским, наш государь с персидским. А теперь ты прислан сюда, именитый человек, и от папы римского посол здесь же; так это великое дело закрепить бы теперь для общего добра христианского». Посол отвечал: «Я сам знаю, что это дело между великими государями очень годное, да если со мною от государя нашего наказа нет, то как мне сделать? Только были бы у меня крылья, так я бы полетел, наказ у царя взял и здесь это дело сделал». «Если такое великое дело годно всему христианству, – сказал на это Щелкалов, – и ты его желаешь, то побудь здесь, а к государю своему за наказом пошли дворянина». «Это дело не статочное, – отвечал посол, – да и не смею я так сделать мимо наказа государя своего».

Этим переговоры кончились. Австрийский двор показал ясно, чего он добивался от московского царя, которого считал очень богатым. Один из дворян посольской свиты потребовал также переговорить с Щелкаловым от имени эрцгерцога Максимилиана и объявил, что Максимилиан хочет всякими мерами промышлять, чтоб быть на королевстве Польском, и держит крепкую надежду, что государь поможет ему в том. Щелкалов отвечал: «Великий государь радел и промышлял об этом, что вам и самим ведомо: да если на то воли божией не было, и то не сталось? И теперь государь наш хочет, чтоб Максимилиан был на королевстве Польском, да ведь сам знаешь: на государство силою как сесть? Надобно, чтоб большие люди, да и всею землею захотели и выбрали на королевство; а только землею не захотят, и того государства трудно доступать. Ты мне объяви, есть ли ссылка Максимилиану с панами радными, которые бы его хотели на государство, и многие ли паны хотят?» Дворянин отвечал: «Есть тайная ссылка панов-рад с Максимилианом, хотят его князь Острожский, воевода познаньский, Зборовские и другие паны и рыцарство многое до 7000 человек. И только царского величества вопоможение будет, то Максимилиану Польское государство можно получить». Щелкалов спросил: «Какого же вспоможения хочет Максимилиан?» Дворянин отвечал: «Теперь государю вашему помогать людьми нельзя, потому что до исхода перемирья вашего с Литвою еще пять лет: так государь бы пожаловал, помог своею царскою казною; пожаловал бы, прислал эту казну в Любек, а наперед прислал бы в Любек послов своих, и Максимилиан туда же послов своих пришлет для укрепления». Щелкалов сказал на это: «Дело не статочное, чтоб государю посылать послов своих в Любек к таким мужикам торговым». Этим кончилось сношение с Австрийским домом в царствование Феодора.

Имя папы упоминалось постоянно в сношениях с Австрийским двором, в толках о союзе всех христианских держав против турок, и папа не упускал случая давать знать о себе московскому правительству, давать знать о своем влиянии. И Григорий XIII, и Сикст V уведомляли царя, что они хотят отправить в Москву опять Антония Поссевина; Сикст объявлял, что Стефан Баторий в исполнение своей клятвы, данной при вступлении на престол польский, хочет возвратить земли, отшедшие от Литвы к Москве при прежних королях, и потому папа отправляет Поссевина, чтоб воспрепятствовать войне. Но смерть Батория сделала это посредничество ненужным. Потом два раза, в 1595 и 1597 году, приезжал в Москву посол Климента VIII, иллирийский священник Комулей: славянин был избран именно потому, что мог объясняться с русскими без посредства переводчика. Комулею было наказано склонять царя к войне с турками, склонять внушением страха пред могуществом турок, указанием выгод, которые могут получить русские от приобретения счастливых южных стран в сообществе с народами, искусными в деле ратном, напоминанием, что Византия есть наследственное достояние государей московских, что народы, угнетаемые турками, родственны русским по языку и вере. Комулей должен был также хлопотать о соединении церквей; внушать, что один папа может утверждать государей в королевском достоинстве, что истинная церковь в Риме, а не в Константинополе, где патриархи рабы султана. Ход переговоров и следствия их нам неизвестны.

Мы видели, что Грозный перед смертию вел переговоры с английским послом Боусом, который сердил его тем, что никак не хотел войти в виды его относительно союза Москвы с Англией против Польши и Швеции. Мы видели также, что Боус главными врагами своими считал Никиту Романовича, Богдана Бельского и дьяка Андрея Щелкалова. Последний, по жалобе посла, был удален от сношения с ним и, если верить Боусу, был даже прибит царем. По смерти Иоанна посол (как он сам говорит) впал в руки врагов своих, Никиты Романовича и Андрея Щелкалова: девять недель держали его в заключении в его доме, содержали строго, обходились дурно, и каждый день ждал он еще худшего. После прекращения восстания против Бельского послу велено было явиться во дворец, при входе в который у него отняли меч: «Если б я не вооружился терпением, то погиб бы, – писал Боус, – большие услуги оказал мне Борис Федорович Годунов и сделал бы еще больше, но он не имел еще власти до коронации царя; несмотря на то, он часто присылал ко мне и дарил дорогими подарками». Боуса отпустили с грамотою, в которой царь писал Елисавете, что английские купцы будут пользоваться и при нем теми же выгодами, которые были даны им последнею грамотою отца его; но взамен требовал, чтоб королева позволила московским купцам ходить торговать в Англию и через Англию в другие государства, также чтоб позволила иностранным купцам ходить чрез Англию в Россию со всякими товарами, с доспехами, медью, оловом, серою, нефтью, свинцом, селитрою и всяким оружием, чтоб пропускала мастеров всяких ратных и рукодельных, каменного дела и городовых мастеров, пушечных литцев и колокольников. По озлобленный Боус бросил в Холмогорах царскую грамоту и дары. Тогда отправили в Англию в легких гончиках, толмача Бекмана, родом ливонца.

Вследствие жалоб Боуса королева долго не принимала Бекмана, наконец приняла и спросила: «Для чего нынешний государь ко мне не так любовен как был отец его? Всяким людям иных земель велит на Русь ездить торговать, а моим людям для чего не велит?» Бекман отвечал, что такого запрещения нет. Тогда призван был Боус, и Елисавета спросила его: зачем он ей сказал, что царь не велит англичанам ездить торговать в его землю? Боус отвечал, что он не то говорил, говорил он, что с других иноземцев пошлин не берут, а с англичан берут. Бекман возражал: «Это неправда: с англичан берут половинную пошлину, а с других полную, и если б Боус государевых грамот в Холмогорах не покинул, то ты бы, государыня, подлинно проведала, какую нынешний государь хотел держать к тебе любовь, больше старого». Бекмана отпустили с грамотою, в которой Елисавета соглашалась позволить русским купцам торговать в Англии, с условием, чтоб царь дал Английско-Русской компании право исключительной торговли в своих областях. Но при отпуске Бекман не был допущен к Елисавете. Этим оскорбились в Москве, и приговорил государь с боярами отписать к королеве Елисавете с вычетом о после ее и о гостях и что толмача Бекмана не по-пригожу отпустил дьяк ее, а не сама она, о том подлинно выписать, а грамоту послать с англичанином, В грамоте говорилось: «Дело не схожее указывать нам в наших государствах – тому торговать, а иному не торговать; гости твои бьют тебе челом не по делу, хотят одни корыстоваться, а других мимо себя пускать не хотят; в наших государствах с божиею помощию всяких товаров довольно и без твоих гостей, государства наши великие и людей в них, и всяких товаров много».

Англичанин, с которым приговорили послать эту грамоту к Елисавете, купец Горсей, должно быть, объяснил в Лондоне состояние дел при московском дворе, указал, к кому нужно обратиться, чтоб получить желаемое. Елисавета прислала с Горсеем грамоту к царице Ирине, где писала, что часто слышит о ее мудрости и чести, что слава об этой мудрости разнеслась по многим государствам; прислала к ней опять лекаря Якоби, знатока в женских болезнях. Но главное, Елисавета прислала грамоту к Годунову, в которой называла его кровным любительным приятелем, как переводили в Москве. В грамоте к царю Елисавета оправдывала поведение посла своего Боуса тем, что его очень рассердили, приказывая снимать меч при входе к царю: «Такое недоверие нас очень опечалило, – писала Елисавета, – в наших землях это великое бесчестие, когда велят меч снять, и за такое бесчестие в сердце нашего посла великая кручина была, и что ни делал, все с кручиною. А теперь сказал нам Горсей, что меч отнимают у послов по вашему обычаю, как у вас всегда ведется в царстве, и мы, узнав это, перестали кручиниться и надеемся, что между нами будет вечная любовь». Горсей сказал Елисавете, что в Москве недовольны тем, что она приняла Бекмана в саду, который он назвал огородом; королева писала об этом царю: «Место, где Бекман был перед нами, есть место честное, близко нашей палаты, и туда никого не пускают, только великих и любительных слуг для чести, и в огороде этом нет ни луку, ни чесноку; Бекман сказал неправду. Так пригоже тебе Бекмана гонца за его лживые и бездельные ссорные слова не только понаказать, и побить пригоже».

Годунов оправдал надежды своей кровной любительной приятельницы: в 1587 году позволено было английским купцам торговать вольною торговлею, пошлины с их товаров – таможенной, замытной, свальной, проезжей, судовой, с голов, мостовщины, перевозов – брать не велено. Только запрещено было им брать с собою в Московское государство чужие товары; русским людям от англичан английскими товарами не торговать; закладней русских людей англичанам за собою не держать, закупней своих по городам не посылать, товар на товар менять и продавать должны они местным делом, а в розницу, вразвес и в аршин на своем дворе не продавать и не менять: сукна продавать кипами и поставами, камки и бархаты поставцами, вина куфами. Если английские купцы захотят ехать в иные государства или в свою землю, то брать им с собою товары из царской казны, продавать и менять их на товары, которые Московскому государству потребны, и в царскую казну отдавать. Выезжая из Москвы, английские купцы должны являться в Посольском приказе к дьяку Андрею Щелкалову. Разобьет английский корабль и принесет к русским берегам, то царь велит сыскать товары вправду и отдать англичанам. Английские купцы живут по старине на дворе своем у св. Максима за торгом, держат одного дворника русского или своего немца, а других русских людей не держат; да у них же дворы – в Ярославле, в Вологде, на Холмогорах и у пристанища морского. На людей своих, посылаемых из Московского государства, англичане берут проезжие грамоты из Посольского приказа; кому будет дело до англичан, судят их царский казначей и посольский дьяк, а чего сыск не возьмет, присуживают им веру с жребия: чей жребий вынется, тому и веру учинить.

Годунов дал знать Елисавете в своей грамоте, что государь «для тебя, сестры своей, и для нашего печалования твоих подданных пожаловал больше прежнего. А я об них вперед буду государю своему печаловаться и держать их под своею рукою, буду славить перед государем и государынею твои к себе милость и ласку». Благодаря кровному, любительному приятельству Елисаветы к Годунову английские купцы освободились от платежа пошлин, простиравшихся более чем на 2000 фунтов стерлингов в год. Но доходили жалобы других иностранных купцов, что англичане не пропускают кораблей их к Московскому государству. Вследствие этих жалоб царь писал Елисавете: «Бьют нам челом многие немцы разных земель, англичане (не из компании), французы, нидерландцы и других земель на твоих гостей, что они кораблей их к нашему государству пропускать не хотят. Мы этому и верить не хотим; а если так делается в самом деле, то это твоих гостей правда ли, что за наше великое жалованье иноземцев отгоняют? Божию дорогу, океан-море как можно перенять, унять и затворить?» С другой стороны, министры Елисаветины прислали на имя Годунова и Щелкалова грамоту, в которой прописаны были жалобы английских купцов на московских приказных людей. Щелкалов отвечал один: «К такому великому человеку (Годунову) писали вы многие непригожие слова, поверя непрямым людям, ворам. Пишете в своей грамоте с укоризною к такому честному и великому человеку, к шурину государскому, будто вашим торговым людям и жить нельзя, потому что им от приказных людей жесточь великая, и торговать перестать хотят, и если торговать перестанут, то будет бесчестно государю нашему и его приказным людям. За такие слова боярин Годунов сам в своей грамоте писать к вам не захотел, словам вашим очень подивился и приказал мне вам отписать».

Сношения возобновились по делу англичанина Антона Мерша, который набрал в долг денег у Годунова, бояр, служилых людей, у купцов, монахов и объявил, что эти деньги на общий расход, в общие товары; но товарищи его отказались платить долги, объявили, что Мерш брал деньги без их ведома, на себя. Годунов в 1588 году велел известному уже нам Бекману отвезти этого Мерша в Англию. Королева не скоро приняла Бекмана: «Я долго не пускала тебя до своих очей, – сказала она ему, – потому что была нездорова, очень грустила о смерти своего дворецкого (графа Лейстера); да великая досада была у меня на тебя за то, что ты в речах своему государю применил наш потешный сад к капустному огороду, где сеют лук да чеснок; за такое дело ты достоин был пени, но мы тебе не мстили». Бекман отвечал: «Бью челом вашему величеству, вели безопально выговорить». Елисавета позволила, и Бекман стал говорить: «Я этого не думал, не только что не говорил, в чем бог свидетель; если в царской грамоте об этом написано, или кто сможет на имя довести, то я у вашего величества милости не прошу, хочу за мою вину терпеть наказанье; нанес на меня это лихой человек, который хотел моей доброй славе поруху учинить, и я надеюсь, что тот камень упадет на его голову». Елисавета отвечала, что она об этом деле забудет. Мерш, позванный к допросу, объявил, что он заплатил деньги, взятые им из царской казны; в частных долгах – в одних винился, в других запирался и сказал, что его собственных денег задержано в Москве 15000 рублей. Когда лорд казначей сказал об этом показании Бекману, тот отвечал, что надобно верить царской грамоте, а не бездельным речам Мерша. «Это правда, – возразил казначей, – но зачем было Мершу давать такие деньги? Он был гость небольшой, скорей был простой слуга у гостей, а большие гости кабал не подписывали». Бекман отвечал: «Мерш был на гостином дворе, покупал, продавал, деньги занимал и сам в долг давал, не как слуга, а как большой гость, на котором все положено; сверх того, он умеет по-русски читать и писать, и ваши большие гости не объявили, что ему не верить».

Еще до возвращения Бекмана, осенью 1588 года, приехал в Москву посол от Елисаветы – Флетчер. Он объявил царю, что с королевною Елисаветою многие государи в братстве, дружбе и любви, но ни с кем не имеет она такой дружбы и любви, как с ним, царем. «Если некоторые англичане, – продолжал Флетчер, – поступили здесь нехорошо, то его величество за немногих виновных на других невинных нелюбья не держал бы, не велел оглашать и поругать всей земли за одного человека, потому, что нет такой земли и торговли, где бы не было лихих людей; хотя бы подданные королевины и лихие люди были, то все в них столько худого не было бы, если б государевы люди с ними в безделье не мешались. Королева надеется, что государь последует примеру отца своего, будет продолжать сердечное приятельство к ней; да чем ему следовать примеру отцовскому, лучше смотреть на свой собственный образец, потому что он сам подданных королевиных жаловал своею государскою ласкою». Флетчер подал длинный список статей, в которых заключались просьбы Елисаветы к царю: Елисавета просила, чтоб государь подтвердил ее купцам последнюю жалованную грамоту с прибавлением некоторых новых статей из прежней грамоты Грозного; купцы английские прекратили бы торговлю с Россиею, если бы не надеялись вперед на государево жалованье, что государь не отнимет у них грамоты из такого небольшого дела, как Мершево. На это Флетчеру отвечали: «Английским гостям государево жалованье стало ни во что; а тем нечем грозить, что они не поедут торговать в наше государство: много гостей, и кроме англичан, приезжают к нам торговать». Королева просила, чтоб приказные люди не отнимали силою товаров у английских купцов, как недавно случилось. Ответ: насилия никакого никаким гостям казначеи и дьяки не делают, английских же гостей больше других берегут; а если кто взял товар у английского гостя и денег не заплатил или кто-нибудь его обидел, то ты скажи, кто это сделал именно, и государь велит расправу учинить. Королева просила, чтоб английские купцы не платили долгов за Мерша, потому что он набрал денег взаймы, когда не был с ними в товарищах, а торговал сам по себе, и дана была ему от царских приказных людей особенная грамота на торговлю за морем во всех местах; об этой грамоте купцы английские и прикащики их не знали; притом эти купцы и прикащики их сказывали русским людям, которые теперь ищут на Мерше своих денег, чтоб они ему не верили и с ним не торговали, а русские люди отвечали, что они с ним не торгуют; королеве известно также, что Мершевы деньги остались на сохраненье в государевой земле и они не отданы его заимодавцам. Чтоб вперед в таких делах царю докуки не было, королева бьет челом, чтоб приказные люди считали членами компании только тех англичан, которых имена принесет к ним прикащик. На это отвечали: сыскано подлинно, что, в то время как Мерш занимал деньги, английские купцы жили на своем дворе все вместе и торговали заодно; на то, чтоб считать принадлежащими к компании только тех англичан, о которых прикащик даст знать, согласились. Королева просила, чтоб позволено было английским купцам покупать все товары без вывета; на это отвечали, что позволение уже дано, исключая воск, который позволено променивать только на селитру, порох и серу. Елисавета просила, чтоб не пытать англичан, которые будут обвинены в каком-нибудь преступлении; на это отвечали, что англичан никогда не брали и за недельщика не давали, о пытке же никогда и помину не было и вперед не будет. Елисавета просила, чтоб суд над англичанами поручен был самому Годунову; на это отвечали: дело несходное судить купеческие дела Борису Федоровичу; Борису Федоровичу приказаны дела государственные, которыми государство держится; английских купцов будут судить приказные люди, а вершить дела будут, докладывая Борису Федоровичу. Елисавета просила, чтоб царь позволил английским гостям проезжать чрез свою землю в Бухарию, Шемаху, Казбин, Персию, а другим гостям туда ездить запретил бы, кроме своих посланников; на это отвечали, что государь велит пропускать английских купцов в эти страны беспошлинно, но и государевы люди в те земли будут также ходить: как тому можно статься, чтоб государевым людям туда не ходить? И то велико государево жалованье к английским гостям, что им позволено ходить в такие дальние государства, а другим иноземцам за версту дальше Москвы ходить не велено. Елисавета просила, чтоб позволено было англичанам на Вычегде двор поставить, руды железной искать и железо выделывать, и лесу дать им верст на семь или на восемь около тех мест, где станут дворы и мельницы железные ставить, за что англичане будут платить тамги по московке за каждый фунт. Отвечали, что царь этим англичан пожалует. Королева просила, чтоб английским купцам позволено было держать у себя и нанимать барышников и скупщиков, которым они будут платить наем по договору. Ответ: тому быть непригоже; в этих барышниках и наймитах большая смута и воровство бывает. Прежде с такими барышниками английские гости, Роман Романов с товарищами, дошли до большой вины: был у них на дворе в купчинах торговый человек, ярославец Вахруш Семенов, и когда английские гости посылали людей своих тайком чрез Литовскую землю, без проезжих грамот, то Вахруш этим промышлял, извощиков нанимал под тех воров, которые от гостей ездили с грамотами, а в грамотах Роман писал непригожие дела про наше государство. Елисавета просила, чтоб позволено было денежным мастерам во всех мостах переделывать на английских гостей ефимки в деньги беспошлинно, гости будут платить только за уголье и мастерам за работу. На это согласились, но пошлина оставлена общая. Елисавета опять просила, чтоб царь запретил торговать в своей земле англичанам, не принадлежащим к компании и другим иноземцам. Ответ: это дело нестаточное и ни в каких государствах этого не ведется; если Елисавета королевна к государю об этом приказывает, то этим нелюбье свое объявляет царскому величеству, к убытку государевой земле хочет дорогу в нее затворить. Елисавета просила, чтоб вольно было купцам английским, их прикащикам и слугам жить по своей вере; на это отвечали: государю нашему до их веры дела нет; многих вер люди живут в нашем государстве, и никого государь от веры отводить не велит, всякий живет в своей вере. Наконец Елисавета просила, что если английские гости пошлют искать Китайской земли, то вольно было бы им брать проводников, судовых людей, суда, корм на людей и всякие другие запасы. Ответ: это дело нестаточное; государю нашему чрез свое государство пускать на отыскивание других государств непригоже.

Вместе с этими ответами Флетчеру дали роспись, что взять на английских купцов по кабалам Мерша; всего приходилось более 23000 рублей, но потом объявлено было послу, что государь, любя сестру свою Елисавету королевну, приказал взыскать только половину этих денег. Между тем Антон Мерш объявил министрам Елисаветиным, что все деньги, которые он занял на имя компании, заняты были по наущению дьяка Андрея Щелкалова, который велел ему и печать сделать такую же, какая была у него, когда он еще служил у гостей, дал слово во всем этом его очистить и помочь собрать все долги, что он, Мерш, не смел ослушаться Щелкалова, который был канцлер и один из самых больших людей у государя, притом же у него, Мерша, не было никакого другого приятеля. Елисавета переслала эти показания в Москву, давая им полную веру, прислала назад и самого Мерша. Но Флетчеру, который представил об этом деле государю, дан был ответ, что Мерш, вор ведомый, сказал ложные слова на государского дьяка Андрея Щелкалова и то диво великое, что люди честные, королевнины думные люди, не умели такого ведомого вора обличить в своей земле, обыскать об его воровстве его же товарищами.

Елисавета продолжала льстить Годунову в своих грамотах; Годунов повторял ей в своих, что государь оказал разные милости английским купцам, «любя тебя, сестру свою любительную, а за моим челобитьем и печалованием». Королева присылала ему подарки; однажды он их не взял и извинился в этом таким образом: «Ты, государыня, прислала ко мне свое жалованье, поминки, и я твоего жалованья не взял, потому что посол твой привез от тебя к государю нашему в поминках золотые – в половицу золотой, и в четверть золотой, и в деньгу золотой. Такие поминки между вами, великими государями, прежде не бывали. Государь наш этих поминков брать нс велел, и я поэтому твоего жалованья взять не посмел, а за твое жалованье тебе, великой государыне, челом бью. Я вперед хочу видеть и государя своего умолять и на то наводить, чтоб между вами любовь братская утвердилась навеки и больше прежнего; твое жалованье вперед хочу на себе держать и твоих гостей хочу держать под своею рукою во всяком береженье». Знаменитый министр Елисаветин, Сесиль (который в русских грамотах величается: Вилим Сисель, честнейшего чину рычард подвязочной, то-есть кавалер ордена Подвязки), писал Годунову: «Вздумали было наши гости не торговать больше в вашем государстве для многих обид; но теперь они хотят торговать многими всякими товарами, если ты, Борис Федорович, станешь их беречь, вперед они другого помощника себе не ищут». Сесиль просил уничтожения остающихся кабал, данных Мершем, и беспошлинной торговли. Борис отвечал: «На английских гостях и то взяли только половину долгов, не велю брать и другой половины, убытков им никаких не будет и во всем их стану беречь, по всем приказам от всяких убытков, и торговля им будет повольная по-прежнему, государь не велел брать с дворов их никаких пошлин». Но Сесиль продолжал жаловаться на обиды: «Как приедут английские гости в вашу землю, то им не велят торговать никакими товарами, а велят им покупать государев товар по указной цене, а не по той, чего стоит; и если наши гости не захотят покупать этого товару по такой высокой цене, то их задерживают долгое время в устье Двинском, и они живут в большом страхе, как им идти назад в морозы и бури. Тебе известно, что насилье не годится над торговыми людьми: если будут вперед делать им насилие, навязывать им товары, которые им ненадобны, а надобным товарам цену указывать высокую, то это будет не вольная торговля, а насилие». Борис в ответе своем говорил, что жалобы на насилия несправедливы, и по-прежнему обещал, что торг будет повольный еще больше прежнего.

С Даниею были в царствование Феодора неважные сношения по поводу определения границ с Норвегиею. Гораздо больше внимания московское правительство должно было обращать на юг, где из Крыма ежечасно ожидали нападения и где Турция не переставала грозить отнятием завоеваний Грозного. С 1584 до 1588 года крымцы несколько раз нападали на Украйну; но счастьем для Москвы было то, что в это время, когда ждали войны с Баторием, в Крыму происходили усобицы: хан Магмет-Гирей был убит братом Ислам-Гиреем; сыновья Магмет-Гирея, Сайдет и Мурат, прогнали было дядю, причем опустошили весь Крым, ханскую казну всю разграбили, жен и детей русских и литовских в плен побрали; но были прогнаны опять дядею Исламом и отдались в покровительство московского царя: Сайдету позволено было кочевать с ногаями близ Астрахани, а Мурат стал жить в самой Астрахани. Ислам, боясь племянников, которых любили в Крыму, должен был опираться на турок, позволять им всякого рода насилия, что еще больше ожесточило против него крымцев: «Мы всем Крымским юртом желаем, – говорили они, – чтоб был царем Сайдет-Гирей, царевич, а Ислам-Гирея все люди не любят. Турецкими людьми Крымский юрт опустошил, от янычар насильство и убийство великое». До чего дошел Крым во время этих усобиц, видно из слов калги Исламова, Алп-царевича, московскому гонцу: «Государь ваш прислал мне поминки легкие; но мы не думали, чтоб государь ваш в такое время захотел и сноситься с нами». Ислам писал Феодору: «Если захочешь с нами в самом деле быть в дружбе, то ты бы наших недругов, Сайдета и Мурата, у себя не держал, хотя они тебе и в руки попались; ты бы сослал их туда, где бы их не слыхать, не видать; а денег и казны не годится им давать. Если ты с нами подружишься, то мы непременно станем над неверною Литвою промышлять». Московский посол должен был поручиться хану, что Сайдет и Мурат не пойдут на Крым, если только сам хан не пойдет на московские украйны, царевичей не отпустит, султану поход на Астрахань отговорит, а в Москву весть пришлет о замыслах турецких людей.

Большую услугу также оказывали Москве запорожские козаки, которые не давали покоя туркам и татарам, раздражали султана и хана против Литвы, отвлекали внимание их от Москвы. Козаки то приходили войною на крымские улусы, то присылали к хану с предложением своей службы и потом опять нападали на Крым. Так, в 1585 году козаки с атаманом своим Яном Ярышевским два раза приходили на крымские улусы, отогнали лошадей и всякого скота больше 40 000 и людей многих в плен взяли. А потом от этого же Ярышевского и от всех атаманов приехали к хану четыре козака и говорили ему: «Прислали нас атаманы днепровские, чтоб ты, государь, их пожаловал, с ними помирился и давал им свое жалованье; атаманы же и все черкасы тебе хотят служить: куда их пошлешь на своего недруга, кроме литовского короля, и они готовы». Хан отвечал: «Я атаманов и всех черкас рад жаловать, и как они будут мне надобны, то я им тогда свое жалованье пришлю, и они бы были готовы». Но вместо службы хану козаки взяли Очаков, а в 1588 году, в числе 1500, пришли морем в судах на крымские улусы в Туптарахань, между Козлевом и Перекопью, взяли 17 сел. Султан присылал к Ислам-Гирею с угрозою, что если все так будет, то он выгонит его из Крыма. Ислам умер в 1588 году; преемник его, Казы-Гирей, в исполнение воли султана должен был мстить Литве за козацкие опустошения и потому дружелюбно сносился с Москвою; царь отвечал ему таким же образом: «Прежде, как был на крымском юрте Ислам-Гирей, то мы послали рать свою большую на Дон и Волгу со многими воеводами, а идти было им с Мурат-Гиреем царевичем на Ислам-Гирея царя за его неправды. Да и на Днепр за пороги к князю Кирику и к князю Михайлу Ружинским, к атаманам и черкасам послали мы голов Лихарева и Хрущева, велели им идти со всеми черкасами на Крым. Но когда услыхали мы, что ты воцарился, то поход отложили и послали к тебе языка – татарина, которого прислали к нам с Днепра головы Лихарев и Хрущев и князья Ружинские». В Москве считали нужным оказывать хану услуги, по крайней мере на бумаге, услуги в татарском вкусе: Казы-Гирей писал к царю, чтоб тот велел извести одного татарина, Аталык Муслы, попавшегося в плен к русским, потому что он негодный человек; царь отвечал, что просьба ханская исполнена, Аталык изведен.

Впрочем, из тона царских грамот и из небольшого количества поминков видно было, что в Москве не очень боялись хана: царь писал хану только поклон, а не челобитье, а хан в грамотах к Годунову обращался таким образом: «Брата нашего, многого крестьянства государя, большому визирю и доброму карачею и в боярах начальнейшему и в крестьянском законе в своей стране между своих сверстников честнейшему, другу нашему Борису множеством мног поклон». Не посылая в Крым богатых подарков, правитель не хотел кормить и дарить многочисленную толпу татар, которые обыкновенно приходили с гонцами, чтоб попользоваться государевым жалованьем; гонцу Мишурину, отправлявшемуся в Крым, было наказано: царю, царевичам и царевым ближним людям говорить накрепко, чтоб посылали к государю гонцов своих немногих, больше 30 человек не посылали бы, а что посылают многих гонцов, от того государеву и цареву делу поруха. Вот теперь прислал Казы-Гирей царь гонца своего, а с ним пришло 80 человек, чего никогда не бывало. Вперед бы царь велел посылать гонцов немногих, а станут гонцы ходить многие, то им государева жалованья и корму не будет.

Мы видим, что царь в грамоте к хану упоминал о сношениях своих с запорожцами, которые должны были вместе с московскими войсками идти на Крым при Ислам-Гирее. Какого рода отношения были у московского правительства к черкасам, видно из наказа, данного гонцу Петру Зиновьеву, отправлявшемуся в Крым; как пойдет Петр с Ливен, и весть будет, что пришли на Донец с Днепра, из Запорожья, черкасы, Матвей Федоров с товарищами, стоят смирно и государевым людям от них зацепки нет никакой, то Петру послать наперед себя станицу к запорожским черкасам и велеть про себя сказать, что есть с ним от государя к ним ко всем грамота и речь, и Матвей бы Федоров и товарищи его с ним виделись, и черкасам своим всем по всему Донцу заказали бы, чтоб они над Петром и над крымскими гонцами и над провожатыми их ничего не сделали, а он, Петр, идет в Крым с крымскими гонцами легким делом наскоро и поминков с ним ничего не послано. Да как с ним атаманы и молодцы запорожские съедутся, и Петру от государя поклон им исправить и грамоту от государя подать; а говорить им от государя, чтоб они его, Петра, и крымских гонцов пропустили и провожатых ничем не тронули, а государево к ним жалованье будет сейчас же с государским сыном боярским. А государь, увидя их перед собою службу, пришлет к ним на Донец большое свое жалованье. Службу свою запорожцы показывали по-прежнему; гонец Мишурин в 1589 году доносил, что черкасы взяли турецкий корабль на море близ Козлова; потом дали знать Казы-Гирею, что пришли в Козлев, в посад, ночью литовские люди, атаман черкасский Кулага и с ним черкас 800 человек, пришли они морем в малых стругах. Казы-Гирей тотчас пошел в Козлев со всеми людьми, но черкас в городе уже не застал: они выграбили здесь лавки, выбирая из них лучшее, турок и жидов одних били, других забирали в плен, но тут напал на них калга Фети-Гирей и был бой в самом посаде, татары взяли у черкас человек с тридцать в плен, Кулага был убит, остальные ушли. Кроме того, черкасы вокруг Белгорода (Акермана) все посады пожгли, воевали в Азове посад, взяли в плен 300 человек, бухарских купцов побили. После этого султан прислал три каторги (судна), в каждой по 500 янычар, с огненным боем, да по четыре пушечки, за ними будет еще пять каторг с янычарами, велел им турский султан при устье Днепра беречь от черкас проходу на море, а к хану турский писал, чтоб шел на Литву.

Козаки донские и терские также беспокоили татар и турок, хотя и не в такой степени, как запорожцы. Хан писал Годунову: «Ваши козаки донские Азову городу досаждают; ваши же козаки с Дона и с Самары к Овечьим водам приходят украдкою к нашим улусам, воруют скот. Султан ко мне писал, что казну свою потратил, взял город Дербент, а теперь из Азова в Дербент людям его прохода нет: русские козаки, которые на Тереке живут, на перевозах и топких местах на них нападают; султан не может этого терпеть с большою ратью и нарядом хочет города брать и Москву воевать». Султан приказывал хану наблюдать за Литвою; Казы-Гирей хотел, чтоб царь московский платил ему за это; он писал Феодору: «Хотим этою зимою зимовать на Днепре и караулить, а у вас просим, чтоб вы за этот караул прислали нам наем». Казы-Гирею хотелось, с одной стороны, чтоб царь отпустил к нему Мурат-Гирея, который продолжал жить в Астрахани, а с другой, выманить побольше денег, и потому он написал очень ласково: «Русские козаки приходили на наши стада и отогнали с 700 лошадей; наши люди вместе с азовскими козаками пошли за ним в погоню; но мы за этими погонщиками послали людей своих, велели их перехватать и опалу на них положили; да привели было они одного сына боярского, мы его у них взяли и послали к вам, брату нашему». Но в Москве, не трогались этими учтивостями, не присылали ни Мурат-Гирея, ни денег. Легко понять, как это раздражало хана, особенно последнее. Мурат-Гирей умер в Астрахани; русские утверждали, что он был отравлен людьми, подосланными из Крыма, а в Крыму утверждали, что его отравили русские – новое побуждение к вражде и мести; побуждал хана к этой вражде и султан, который сердился на Москву за нападение донских и терских козаков; наконец, побуждал хана к нападению на Москву король шведский Иоанн, обещал ему богатые поминки, если он извоюет московского царя, давая знать, что сопротивления татарам не будет, потому что войска царские находятся на севере, у границ шведских. Хан решился посмотреть берегов Оки и, если можно, пробраться дальше. В конце 1590 года приехал в Крым русский посол Бибиков; когда он правил поклон и посольство от государя, а потом правил челобитье от боярина Бориса Федоровича, подал грамоту и поминки, то хан против государева поклона и здоровья не встал. 11 января 1591 года приехал в жидовский город Кыркор, где стоял посол, Ахмет-ага, велел Бибикова позвать к себе и говорил ему царевым словом: «Посылал царь к тебе просить пятидесяти шуб бельих, да пяти шуб куньих, что не прислано муллам, да списков, наказов и росписей, а ты царева слова не послушал, и царь у тебя велел взять все твое имение». Приставы ограбили Бибикова и толмачей, взяли у них все – шубы, шапки, платье, деньги, запасы, вино. Весною орда собралась в поход, и 5 мая хан послал сказать Бибикову, что он идет не на государеву Украйну, а на литовского короля.

Но в июне в Москве узнали, что татары идут не на Литву, а на государеву Украйну; тогда, 26 числа, велено было воеводам изо всех полков, расположенных по обычаю на берегу Оки, и из городов украйных идти в Серпухов в сход к боярину князю Федору Ивановичу Мстиславскому; но когда узнали подробно, что идет сам хан с большим войском прямо к Москве, то велено было боярам и воеводам со всеми полками спешить к столице, чтоб предупредить хана. 1 июля к вечерни пришли полки к Москве и стали против Коломенского; 2 числа им велено было идти к обозу, устроенному против Данилова монастыря; в этот день приезжал к ним сам царь: бояр, воевод, дворян и детей боярских жаловал, о здоровье спрашивал, по полкам смотрел. 3 июля приехал в Москву с берегу оставленный там для вестей голова Колтовской и объявил, что хан перешел Оку под Тешиловом, ночевал в Лопасне и идет прямо к Москве. По этим вестям отправили на Пахру 250 человек детей боярских – смольнян, алексинцев, тулян под начальством князя Бахтеярова-Ростовского; им велено было стать на реке и промышлять над передовыми крымскими людьми; эти передовые люди сбили их с Пахры, ранили воеводу и много детей боярских побили и взяли в плен. Тогда велено было боярам и воеводам стать со всеми людьми в обозе; в большом полку был воеводою князь Феодор Иванович Мстиславский, в правой руке – князь Никита Романович Трубецкой, в передовом полку – князь Тимофей Романович Трубецкой, в левой руке – князь Василий Черкасский; у каждого из трех первых воевод были в товарищах по Годунову: у Мстиславского – сам Борис, у Никиты Трубецкого – Степан Васильевич Годунов, у Тимофея Трубецкого – Иван Васильевич Годунов; кроме того, у Мстиславского и Бориса Годунова в прибылых в Думе были кравчий Александр Никитич Романов, окольничий Андрей Клешнин, казначей Черемисинов, оружничий Богдан Яковлевич Бельский, думный дворянин Пивов.

4 июля, утром в воскресенье, пришел к Москве хан, сам стал против Коломенского, а к обозу, где сидели русские воеводы, выслал царевичей; против них воеводы выслали изо всех полков голов с сотнями, ротмистров с литовскими и немецкими людьми, велели им травиться с крымцами, по тогдашнему выражению. Эта травля продолжалась до ночи, без решительного исхода; татары не любили таких встреч: травиться с русскими безо всякой пользы им не нравилось; идти на обоз, где сосредоточены были московские силы с нарядом, – еще менее, между тем пленники объявили, что пришло к Москве новое войско, новогородское и из других областей и воеводы хотят ударить на крымцев ночью. Казы-Гирей не стал дожидаться рассвета и побежал, бросив обоз. Утром 5 числа воеводы послали за ним скорые полки; но те не могли его нигде нагнать, потому что он бежал, не останавливаясь ни у одного города; задние отряды его были нагнаны и разбиты под Тулою, остатки истреблены в степях. Главная царская рать двинулась также из обоза и шла до Серпухова: сюда 10 июля приехал из Москвы князь Козловский и объявил Мстиславскому опалу за то, что в отписках к государю он писал одно свое имя, не упоминая о конюшем боярине Борисе Федоровиче Годунове. Но в тот же день приехал стольник Иван Никитич Романов, правил боярам и воеводам от государя поклон, спрашивал всю рать о здоровье, подал князю Мстиславскому и Борису Годунову золотые португальские, другим боярам и воеводам – по два золотых корабельных; иным – по одному, другим – золотые венгерские. Младшие воеводы остались на берегу, старшие возвратились в Москву. Здесь Годунов получил шубу в тысячу рублей с плеч государевых, цепь золотую также с государя, сосуд золотой, который называли Мамай, потому что был взят в Мамаевом обозе после Куликовской битвы, три города в Важской земле, звание Слуги, которое, как должны были объяснять наши послы в Литве, было честнее боярского; князь Мстиславский получил также шубу с царских плеч, кубок с золотою чаркою и пригород Кашин с уездом; другие воеводы и ратные люди получили шубы, сосуды, вотчины, поместья, деньги, камки, бархаты, атласы, меха, сукна. Несколько дней были пиры у государя в Грановитой палате; в благодарность богу построили Донской монастырь.

В конце июля возвратился в Крым с войны калга, стали спрашивать его: где хан? А он ничего не знает, прибежал калга скорым делом, войска возвратилось только треть, пришли пешком, полону привели немного. 2 августа приехал сам хан в Бакчисарай, ночью, в телеге, раненый; после видели, что левая рука у него была подвязана. В конце августа позвали к хану московского посла Бибикова; хан велел ему сесть и начал говорить: «Был я на Москве, и меня не потчевали, гостям не ради». Посол отвечал: «Вольный человек царь! Ты у государя нашего украл, ходил в его землю через свое слово, да и был ты в нашей земле и у Москвы постоял немножко, а если б ты постоял побольше, то государь наш умел бы потчевать». Хан не отвечал на это ничего, позвал Бибикова обедать и после обеда велел положить на него платно золотное. Бибиков проведывал, для чего хан ходил в государеву землю? Ему отвечали, что хану хотелось показать себя, потому что он, как сел на царство, на московской украйне не бывал, а у них это бесчестно, умысел ханский был уже давно. Объяснили ому, почему хан побежал от Москвы: пленники сказали, что новгородская и псковская сила пришла и хочет государь выслать на хана воевод своих; Казы-Гирей спросил: «Кто главный воевода?» Пленные отвечали, что Борис Федорович Годунов. Тогда князья и мурзы стали говорить: «Если Бориса пошлют, то с Борисом будет много людей». Хан и побежал. Один из князей крымских говорил Бибикову: «Зачем государь ваш много городов ставит на украйнах, на Тереке, на Волге, около Крыма?» Бибиков отвечал: «В земле государевой людей умножилось, взяла теснота, государь сильный, для того и города ставит». Князь сказал на это: «Ваш государь также хочет сделать, как над Казанью: сначала город близко поставил, а потом и Казань взял; но Крым не Казань, у Крыма много рук и глаз, государю вашему надобно будет идти мимо городов в середку».

Хан первый начал сношения с царем и через два месяца по возвращении из похода прислал гонцов своих в Москву. На вопрос от бояр: зачем они приехали? – гонцы отвечали: «Царь у государя вашего ни Казани, ни Астрахани не просит, только поминки бы ваш государь прислал по царевой грамоте». Бояре велели сказать им: «Если познал царь неправду свою, то должен принести покорение большое; поминки посылают за дружбу, а, видя цареву неправду и такую недружбу, поминков посылать не за что». Гонцы отвечали: «Если б царь своей неправды нс узнал, то нас к государю вашему не послал бы; а государь бы ваш Казы-Гирею царю приход его под Москву простил: ведь царь ходил войною и большой досады ему не учинил, которою дорогою пришел, тою же дорогою и назад вышел». Но это наглое смирение оказалось хитростию: хану нужно было оплошать московское правительство, как тогда выражались; в Москве действительно оплошали; думали, что крымцы после несчастного похода своего не в состоянии скоро напасть на украйны, и обманулись жестоко: в мае 1592 года калга Фети-Гирей ворвался в Украйну безвестно, в рязанские, каширские и тульские земли; татары побили много людей, пожгли много сел и деревень, много побрали в плен дворян и детей боярских, которые, не ожидая нападения, не перебирались с семействами в города; полону сведено было так много, говорит летописец, что и старые люди не запомнят такой войны от поганых.

Хан поправился и переменил тон, сказал гонцу царскому, отправленному к нему еще до нападения калги: «Дивлюсь я больше всего тому, что около Троицына дня у вас прибылых больших людей ни на берегу, ни на Украйне не было, а которые украинские люди и собрались, и они были все в лесу, на поле не вышли и с нашими людьми не бились, только и побились немного литовские люди. Сказывали мне царевичи и все князья: такой войны нашим людям не бывало никогда: наши люди ни сабли, ни стрелы не вынимали, загоняли пленных плетьми». Гонец отвечал: «Ты присылал к государю гонцов своих с любовными грамотами, и от того людей на Украйне в сборе не было; если теперь так оплошали, то вперед уже так не будет, не оплошится государь наш, положась на твое слово». Но хан, довольный тем, что мог переменить тон и снова запрашивать, не думал более о войне с Москвою, ибо должен был участвовать в войнах султана в Молдавии, Валахии, Венгрии. На запросы ханские и обычные уверения, что калга нападал на московские украйны своевольно, царь велел отвечать ему: «Посылаем к тебе посла с большими поминками, а на тебе хотим еще правды посмотреть. Одного из послов твоих Аллабердея мурзу мы оставили у себя для большого дела, чтоб без доброго человека у нас не было и ссылка между нами не порвалась. Когда наш посланник Семен Безобразов и твои гонцы в Крым к тебе придут, то ты тотчас отпусти к нам своего гонца легкого и отпиши, какого своего доброго человека нарядишь к ним в послах и какого большого своего человека пошлешь с ним в провожатых, который с нашим добрым человеком у Ливен будет говорить о вечном мире; напиши, к какому сроку быть им к Ливнам и взять нашего посла и твоего посла Аллабердея с большими поминками и запросными деньгами: мы к этому сроку пришлем при своем после, князе Меркурии Щербатом, и своего доброго человека, который с твоим ближним великим человеком о всяких делах приговорит и разменяется послами по прежнему обычаю: наш посол князь Щербатый и твой посол Аллабердей пойдут к тебе, а твой новый посол и наш старый посланник Безобразов пойдут к нам». Посланнику Безобразову был дан наказ: «Послано с ним 1000 золотых, и ему те золотые держать у себя тайно; как он придет в крымские улусы и проведает, что царь в Крыму не по-старому и походу на московские украйны не чаять, или царь ждет себе перемены от турского, или есть на нем какая-нибудь иная худоба, или будет у него поход на Литву, по приказу турского, то ему, Безобразову, никак не давать золотых и держать их у себя тайно, чтоб никто не знал, и толмачи. А если он проведает, что царь наготове, собрался на государевы украйны и худобы на нем нет никакой, то дать золотые: царю 700, калге 200, Нурадину царевичу 100». Посланнику наказано было также выкупать пленных: обыкновенно платили за детей боярских от 50 до 100 рублей, за сотника стрелецкого – 50, за попадью – 25 рублей, за дочь княжескую – 50; в последний набег попались в плен несколько людей значительных: так, Безобразов должен был непременно выкупить Никифора Ельчанинова, дать за него 200 рублей; непременно же должен был выкупить жену Тутолмина, дать за нее 200 рублей, да от мужа до 200 рублей; за мать Щепотьевых давать до 70 рублей, да от детей ее – до 40 рублей.

Прежде отправления посла и знатного человека для переговоров о вечном мире хан прислал гонца с требованиями от своего и султанова имени, чтоб сведены были терские и донские козаки, чтоб царь прислал ему 30000 рублей на постройку города на Днепре, на Кошкине перевозе, что по-русски Добрый перевоз выше порогов, и велел бы отпустить в Крым жену умершего Мурат-Гирея. Дьяк Андрей Щелкалов отвечал гонцу: «Это дело нестаточное, государь наш в этом крымского и турского не послушает, мало ль что турский пишет! Прежде писывал турский о Казани и Астрахани, и тому чему верить? Как было тому статься? А теперь также не схожее дело. Терского города государю нашему не снашивать. Терский город поставил государь в своей отчине, в Кабардинской земле для того: из давних лет кабардинские черкасы холопи государевы; а бежали из рязанских пределов в горы, и служили отцу государя нашего и теперь служат; они били челом, чтоб для их обереганья город велел на Тереке поставить, а теперь государю нашему от своей вотчины как отступиться?» Гонец стал опять говорить: «Царь со мною приказывал тайно, чтоб государь города сносить и козаков сводить с Терки (Терека) не велел, только б велел поманить и к царю отписать, что Терку очистить, а царь об этом отпишет к турскому, чтоб турский дал покой; на государя ходить ему не велел; а царь в это время город на Кошкине Перевозе у Днепра поставит, все крымские улусы к Днепру переведет и Перекоп разорит; а на городовой бы харч государь послал к Казы-Гирею 30000 рублей» – Щелкалов отвечал: «Как этому верить? Как царю от турского отстать? И можно ли ему против турского стоять? И каким обычаем Город поставить и укрепить? И наряд у царя есть ли и знает ли турский про город?» Гонец отвечал, что хан пришлет в заложники сына и по человеку из каждого большого рода. С теми же речами гонец был у Годунова; тот отвечал ему о Тереке также отказом, прибавив: «Сам рассуди: если кто поставит деревеньку, хотя и не на своей земле, да устроит ее, то даром не отдаст без крови, да без бою». На тайный наказ о строении города и присылке 30000 рублей Борис отвечал: «Такой великий запрос как можно выполнить? Столько денег и собрать нельзя, просить бы так, как чему можно статься; да чему и верить; царево слово, что ни приказывал к нашему государю, прямо никогда не бывало». После этих переговоров в Думе решились отправить в Крым князя Щербатова, послать с ним поминки, примерясь к прежнему, до 40000 рублей или больше, да хану послать 10000 рублей, Мурат-Гирееву жену отпустить.

В ноябре 1593 года вместе с князем Щербатовым отправились в Ливны боярин князь Федор Яковлевич Хворостинин да оружничий Богдан Иванович Бельский для переговоров о вечном мире с ханским уполномоченным Ахмет-пашою. Приехавши в Ливны, Хворостинин послал сказать Ахмет-паше, чтоб тот ехал к ним за реку Сосну на переговоры; Ахмет отвечал, что ему за реку ехать невместно: прежде приезжал в Путивль большой его брат Мурат князь, а с Москвы приезжал тогда на размену послов Андрей Нагой, который приезжал за реку Сейм к Мурату князю в шатер, потому теперь он, Ахмет-паша, государя своего имени потерять и прежнего обычая нарушить не хочет. Хворостинин возражал, что Андрей Нагой был дворянин обычный и великого такого дела тогда не было, а теперь для великого дела посланы люди великие. Ахмет отвечал, что и он у своего государя человек именитый же, да и служба его к царю Феодору Ивановичу ведома, и ему от хана приказ – за Сосну не ездить. Когда Хворостинин дал знать об этом затруднении царю, то получил грамоту: «Сами знаете, что по ту и по сю сторону Сосны все наша земля, и вы бы приказали к Ахмет-паше, что вы для доброго дела и мимо нашего указа свой съезжий шатер на их стороне велите поставить, только бы Ахмет-паша приезжал к вам на съезд в ваш шатер». Но Хворостинин урядился с Ахмет-пашею иначе: положили съезжаться на середине реки на мосту. Ахмет дал шерть за хана и царевичей – быть в прямой дружбе и братстве с царем, а Хворостинин обещал: «Если хан, калга и все царевичи в своей правде устоят, летом 1594 года на московские украйны воевать не будут, то государь осенью послов своих и другую половину запроса к хану пришлет (первую половину вез Щербатов), и вперед поминки станет посылать ежегодно, государя нашего слово инако не будет, в том верьте нам». Ахмет отвечал: «Я вашим словам верю». Потом Ахмет стал говорить, чтоб государь велел козаков с Дона свести, а к Дербенту и Шемахе дорогу велел очистить. Хворостинин отвечал: «На Дону живут козаки воры, беглые люди и, живучи на Дону, сложась с запорожскими черкасами, Азов теснят без государева ведома и государевых посланников не слушают. А теперь как ваш государь с нашим государем укрепятся, то государь наш пошлет на Дон рать свою и велит тех воров, донских козаков, перехватать и перевешать, остальных с Дону сослать, и вперед на Дону не будет ни одного человека; а на Терку государь пошлет воеводам крепкий наказ, чтоб турецким людям тесноты и помешки нигде не делали».

Несмотря на эти соглашения князя Хворостинина с Ахмет-пашею, дело не вдруг уладилось в Крыму, когда приехал туда князь Щербатов с поминками: князья, мурзы и уланы приехали к послу в стан брать государево жалованье, и некоторые взяли поминки, а другие не взяли и говорили: «Государь ваш царь писал к нашему государю, что послал к нам свое жалованье большое, а нам и с гонцами присылалось больше этого: кому прежде присылалось платен по десяти, тому теперь прислано пять – шесть, а шапки худые». Посол говорил, что хану прислано 10000 рублей, а калге и всем князьям, мурзам и уланам – 17000 деньгами и платьем; на это мурзы отвечали: «Нам до запросных ханских денег дела нет, эти деньги идут на городовое строение, платья и наших денег с ханскими запросными деньгами нельзя мешать». Царевич-калга рассердился, что ему прислано денег мало: если хану, говорил он, прислали 10000, то ему должны были прислать 5000. Калга побранился с ханом: «Ты, – говорил он ему, – денег много взял, завладел всем один и идешь теперь на Венгрию, а я останусь в Крыму и пойду на московскую украйну». Хан также не хотел давать шерти, требовал, чтоб царь ежегодно присылал ему по 10000 рублей; но Ахмет-паша говорил хану: «Если ты теперь перед московским послом клятвы в вечном мире не дашь и пойдешь на султанову службу в Венгрию, а государь московский с королем литовским помирится, то вперед тебе от него ничего не видать». Хан призадумался, ничего не сказал на это, наконец дал шерть, согласился написать в шертной грамоте полный царский титул, согласился приложить печать внизу грамоты, что делал он для одного турецкого султана. «Скажи брату моему, – говорил он Щербатову, – что я ему за великую честь не постоял, чего при прежних царях не бывало». Щербатов настаивал на безденежное освобождение пленных с обеих сторон; хан отвечал: «Которые пленники у князей и у мурз, тех мне взять нельзя; у меня ни одного пленника нет, а если б были, то я бы за них брату моему никак не постоял; в Крымском юрте не ведется, чтоб царю отнимать пленных у князей и мурз: они тем живут; а у которых татар братья и племя в плену у вашего государя, тех они окупают и меняют сами, а мне до них дела нет». Любопытно донесение Щербатова о том, как он разузнавал о нужных ему вестях: «У нас, – писал он, – полоняники старые прикормлены для твоего государева дела»; о распре калги с ханом, например, Щербатов узнал от старого русского пленника Сеньки Иванова, который жил в мельниках у одного мурзы. Щербатов доносил также о том, как хан и царевич-калга угощались на его счет: однажды калга ехал от хана мимо посольских станов и заслал к Щербатову татарина, велел ему сказать, чтоб он выслал к нему на поле вина, меду и чего-нибудь поесть; Щербатов послал вина, меду, коврижек, черных хлебцев и пастил. Также угощал он и самого хана.

В Москве, при переговорах с крымским послом, встретилось также затруднение. Посол требовал возвращения Пашая-мурзы, который выехал с Мурат-Гиреем в нужде, казачеством, как он выражался, и по смерти Мурат-Гирея, вступил в службу московскую; государь дал ему на волю: хочет едет в Крым, хочет остается в Москве. Посол просил свидания с Пашаем и говорил ему, чтоб ехал в Крым к хану и к отцу своему. Пашай отвечал, что ему от царского жалованья в Крым не ехать, здесь он пожалован великим государевым жалованьем, вотчинами и поместьями большими, селами и деньгами, чего всему родству его в Крыме у хана не видать, и пожаловал его государь, велел за него дать царевну, дочь Кайбулину. Тогда крымские послы и гонцы начали говорить с сердцем, что он глупит, говорит не гораздо, а дьяку Андрею Щелкалову говорили: только государь пожалует, велит его отдать, и они его возьмут силою, и к хану в Крым отведут, связавши. Дьяк отвечал: «Если он ехать сам не хочет, то государю в неволю его не отдавать, а сердиться вам и в брань говорить о том непригоже». Один из крымских гонцов сказал на это: «Только государь не велит отдать Пашая-мурзу, то за этим все доброе дело порушится». Дьяк отвечал: «Такие непригожие речи и раздорные слова к доброму делу непригодны: великому государю нашему не только что хана, и никого не страшно; только хану за такие невеликие дела раскидывать, то государю его дружба не под нужду, надобно хану о том стараться, чтоб государь наш захотел быть с ним в дружбе и любви». Посол окончил дело, сказавши: «так промолвилось с сердца, а хан за такие невеликие дела с государем не раскинет, будет в дружбе и в любви во веки».

Ясно было, что Крыму мир был нужен, и в Москве это понимали. Война с Австриею отвлекла татар от московских украйн; она же мешала и султану обращать большое внимание на Москву, хотя он и не переставал враждебно смотреть на нее; причиною были: жалобы ногайских владельцев на притеснения от Москвы и особенно действия козаков. Вот что говорил московским толмачам в Крыму ногайский посол, приехавший к Ислам-Гирею: «Государь ваш князь великий завоевал с нами, послов Уруса-князя велел обесчестить и отпустил их с Москвы не пожаловав, а козаки волжские сильно обижают нас, много улусов у нас повоевали, много городков поставили на Яике и за Яиком, тесноту нам сделали большую. Меня отправил Урус-князь к турскому царю просить, чтоб турский послал людей своих под Астрахань, а мы пойдем с ними». Толмачи отвечали, что ногаи, забыв жалованье царя Ивана, московских послов велели грабить и бесчестить и людей своих посылали на московские украйны ежегодно. Но турский людей своих к Астрахани не посылал, и ногаи принуждены были подчиниться Москве. Ногаи верно и простосердечно объясняли причины, принуждавшие их к этому подчинению; посол ногайского князя Уруса говорил московскому послу в Крыму: «Меня Урус-князь послал к турскому султану, чтоб турский султан на Уруса-князя и на всех мурз не пенял, что учинились в воле государя московского: чья будет Астрахань, Волга и Яик, того будет и вся Ногайская орда». Потом московский посол доносил из Крыма царю: «Поехали мурзы ногайские и все лучшие люди в Крым от неволи, заплакав, пометали отцов и матерей, жен и детей и все имение, говорят: „Просили у нас Мурат-Гирей царевич и воеводы астраханские лучших людей, братью нашу и детей в заклад: но наши отцы, деды и прадеды век свой жили, а закладов не давали, в воле государя московского бывали и присягали, но никогда над ними такой неволи не бывало, что над нами делает теперь Мурат-Гирей царевич“». Мурзы и все лучшие люди вследствие этого послали к турскому царю бить челом, чтоб принял в подданство.

Султан, разумеется, не мог слушать равнодушно этих жалоб; не мог равнодушно слушать и донесений, что донские козаки приходят под Азов беспрестанно, корабли и каторги громят и людей турецких побивают.

В июле 1584 года отправлен был в Константинополь к султану Амурату посланник Благов известить султана о восшествии на престол Феодора, объявить, что новый царь не велел с турецких купцов брать пошлины и тамги, что покойный царь для султана Селима велел вывести своих ратных людей из Терской крепости, где живут теперь волжские козаки, без государева ведома; что вере магометанской нет нигде тесноты в России: в Касимове мечети владеет там магометанин Мустафалей; что на Дону и близко Азова живут козаки все беглые люди, иные козаки тут и постарели живучи, а ссора идет оттого, что азовские люди с крымцами и ногаями ходят на государевы украйны войною, много русских людей берут в плен и возят в Азов, а козаки этого не могут терпеть и на них приходят, потому что их род и племя на украйнах. Благов настаивал, чтоб султан отправил с ним своего посланника в Москву; это, собственно, считалось нужным для того, чтоб заявить пред другими государями дружественные сношения страшного и надменного султана с царем. Паши долго не соглашались на это, говорили: «Султан государь великий; послы его ездят к великим государям, к цесарю, королю французскому, испанскому, английскому, потому что те присылают ему казну; а с вами у нас одни дела торговые». Благов отвечал: «Государи наши никогда к турскому казны не посылывали; государь бы ваш послал для братской любви со мною вместе посланника своего чауша доброго: а только государь ваш со мною его не пошлет, а пошлет после меня, то нашему государю эта присылка учинится не в любовь и султанова посланника ко своему царскому лицу пустить не велит». Паши говорили: «Вот тому будет 14 лет, как приходил от отца государя вашего посланник, и с ним поминки присланы были большие, а с тобою поминки присланы малые не по-прежнему, и государю нашему теперь для чего посылать своего посланника». Благов отвечал: «Разве тот посланник делал чрез государев наказ и прибавлял свои поминки? И государь наш за то и опалу свою на него положил; а со. мною что послано, то я и довез». Когда пришли к Благову приставы и сказали, что паши велели взять с него деньги за проезд на корабле Черным морем, то посланник отвечал: «Это где водится, чтоб послам не давали подвод или корабля?» Приставы говорили: «Паши нам сказывали, что султан на тебе деньги велел взять за то, что с тобою поминков прислано мало». Благов отвечал: «Я привез то, что мне дано, и Амурат султан писал бы о том к нашему государю; если на мне султан деньги за корабль велит взять, то я от этого у государя своего в убытке не буду; но от такого малого дела между государями братская любовь и дружба порушится и ссылки между ними вперед не будет». Благов настоял на своем: султан отпустил с ним в Москву посланника своего Ибрагима. И этот посланник, как прежний. отказался от переговоров с боярами о союзе между султаном и царем, но требовал, чтоб ему выдали Мурат-Гирея царевича и уняли донского атамана Кишкина, нападавшего на Азов. Ибрагима отпустили с ответом, что на Дону разбойничают больше козаки литовские, чем московские, что Кишкин отозван в Москву и остальным козакам запрещено нападать на Азов, а о Мурат-Гирее будет наказано султану с новым царским послом.

Благов говорил в Константинополе всем одно о терских и донских козаках: «Сами знаете, что на Тереке и на Дону живут воры, беглые люди, без ведома государева, не слушают они никого, и мне до козаков какое дело?» Благов уже, кроме царского наказа, мог делать подобные отзывы о козаках по собственному опыту. Когда он ехал Доном, то козаки приходили на него, бесчестили его, суда отнимали, много запасов пограбили. Когда в Москве узнали об этом и узнали, что Благов возвращается вместе с посланником султановым, то навстречу к ним отправлен был Василий Биркин. Этот Биркин, приехав на Дон, должен был вместе с атаманом Кишкиным и другими атаманами и козаками, которые государю служат, сыскать и перехватать грабителей, лучших трех-четырех из них привести к государю, а других за воровство бить кнутом на Дону; если же над ними так промыслить нельзя, то промыслить над ними обманом, уговорить их да и перехватать, чтоб другим, на них смотря, было не повадно воровать. В Москву дали знать, что перешел с Волги на Дон атаман Юшка Несвитаев с товарищами и хочет воровать, приходить на Благова; Биркину и Кишкину велено было его схватить и привести в Москву; если же Юшка исправится и станет служить и прямить, то над ним ничего не делать. Биркин доносил, что козаки на море захватили черкес рыболовов; Биркин стал им говорить, чтоб они отпустили черкес, ибо от этого может пострадать царский посланник в Константинополе, Благов; козаки отвечали ему, что за Благова не только не отпустят пленников, но и волоса не дадут сорвать у себя; козаки, которые служили государю, говорили Биркину, что другие козаки непременно хотят громить Благова и турецкого посланника, и не отпустят ни одного человека живого, чтоб в Москве вести не было. О намерении козаков громить Благова и турецкого посланника узнали и в Азове, куда принес эти вести бусурманин Магмет, который был прежде донским козаком; тогда турецкий посланник не захотел ехать из Азова, и Благова долго здесь задерживали, требуя, чтоб донские козаки дали клятву не громить посланников; за плененных козаками черкес взяли у Благова толмача да подьячего.

Не ранее апреля 1592 года отправлен был второй посланник из Москвы в Константинополь, дворянин Нащокин. В Думе решили: пригоже к турскому послать посланника, чтоб ссылки не порвались; пригоже прежние ссылки припомянуть и про то объявить, отчего посланник позамешкался, да о присылке персидского шаха объявить, что присылал просить союза и рати, но государь ему рати не дал и послов его отпустил ни с чем; о цесаревой присылке также приказать устно, что цесарь и союзники его, папа, короли испанский и польский, уговаривают царя воевать с султаном, но царь их не слушает; проведать на султане: в дружбу ли ему это будет? Да и вестей всяких проведать.

Нащокин должен был сказать султану, что государь так долго не отправлял к нему посланника потому, что король польский не пропускал послов чрез Литву, а на Дону живут литовские козаки, сложась с нашими изменниками, донскими козаками, наконец, потому, что зашли многие дела, поход на шведов. Между прочим, Нащокину дана была такая память: приезжал к государю терновский митрополит Дионисий и сказывал приказным людям, что у турского султана ближний человек Иван Грек, родственник ему, митрополиту; митрополит обещал государю служить и всякими делами промышлять и, что проведает, государевым посланникам приказывать, и к Ивану Греку послано с ним государево жалованье. Так, когда посланник в Царь-град приедет, то ему с митрополитом терновским и с Иеремиею патриархом обослаться тайно, чтоб митрополит вместе с патриархом государю служил, султановых ближних людей на то приводил, чтоб государю служили и султана на всякое добро наводили, чтоб он с государем захотел быть в крепкой дружбе и в любви; посланника государева отпустил бы с добрым делом и с ним вместе отправил бы своего посланника, доброго человека. Если патриарх и митрополит станут государю служить и станут просить списка с государевой грамоты, которая послана к султану, чтоб им знать государево дело, чем промышлять, то Нащокину список дать и отослать его тайно и государево жалованье Ивану Греку отослать тайно же.

К донским козакам, «которые атаманы и козаки на Дону вверху и которые на низу близко Азова», послана была царская грамота с убеждением, чтоб они в то время, как Нащокин пойдет в Азов, жили с азовскими людьми мирно и, которые азовские люди будут ходить на Дон по-прежнему для рыбных ловель и дров, тех не задирали бы, чтоб пленных турок и черкес отдали, за что царь пожалует их великим жалованьем; козакам было объявлено также, что, в то время как Нащокин будет в Турции, на Дону будет жить сын боярский Хрущев, с которым они не должны пропускать воинских людей на государевы украйны.

Когда Нащокин объявил козакам волю государеву, то они отвечали: «Тебя, посланника, провожать и государю служить мы готовы; но пленников нам отдать нельзя: взяли мы их своею кровью, а ходили эти черкесы за нами сами и наших голов искали, а не мы на них ходили; которых нашу братью атаманов и козаков берут азовские люди, тех на каторги сажают, и не только что не отдают даром, и на окуп не дают, во время мира перехватали козаков 24 человека и на каторги посажали, а эту зиму больше 100 человек по городкам азовские люди с черкесами взяли и на каторги распродали; и то к нам государево нежалованье, что хочет взять у нас пленников, которых мы добыли своею кровью». Сказавши это, козаки отошли от Нащокина, стали в круг и начали читать государевы грамоты; прочтя их, все атаманы и козаки говорили между со. бою шумно, что им пленников не отдавать; потом некоторые подошли опять к послу и начали говорить:

«Прежде государь нас жаловал, писывал к нам в грамотах; низовым атаманам, и лучших называл по имени, а потом приписывал: и всем атаманам низовым и верховым; а теперь писано наперед атаманам и козакам верховым, и потом уже нам, низовым, и то не поимянно; но верховые козаки государевой службы не знают. Если государь теперь с вами прислал окуп, то мы пленников отдадим, а без окупу нам их отдать нельзя: только нам теперь отдать их без окупу, и нам тех окупов не видать и в 10 лет, а к Москве нам по те окупы не ездить; если же вам велел государь тех пленников взять у нас силою, то вы у нас возьмите их из крови, а мы, пересекши их, пойдем, куда очи несут, уже то у нас готово пропало». Нащокин отвечал: «Отъездом вам государю грозить непригоже, холопы вы государевы и живете на государевой отчине». Козаки на это сказали: «Если к нам государево нежалованье, то нам вперед на Дону как жить, что уж вперед у нас пленников окупать не станут? Кого возьмем, а турский станет писать к государю, и государь станет у нас даром брать и к турскому отсылать: и нам на Дону чем жить?» Когда Нащокин стал им говорить, чтоб жили в мире с Азовом, пока он сходит в Константинополь, то козаки отвечали: «Нам теперь через прежние обычаи самим о миру задирать непригоже, а вот наши товарищи на море, Василий Жегулин с товарищами 300 человек, и нам их не выждав, как мириться?» Посланник привез козакам государево жалованье, сукна, и хотел раздавать их по наказу: лучшим – хорошие, а рядовым – похуже; но козаки сказали, что у них больших нег никого, все ровны и разделят сами на все войско, по чему достанется. Когда, наконец, Нащокин стал им говорить, чтоб они служили государю с Хрущевым, то они отвечали: «Прежде мы служили государю и голов у нас не бывало, служивали своими головами, и теперь ради государю служить своими головами, а не с Хрущевым». Но одними словами не кончилось: по возвращении с моря атамана Жегулина козаки в числе 600 человек пришли к посольскому шатру с саблями и ручницами и кричали, чтоб Нащокин показал им государев наказ. Посланник отвечал, что наказ дан о многих делах и показывать его нельзя; если же они пришли грабить государеву казну, то он, посланник, с своими людьми готов помереть за нее. Козаки шумели много, селитру и запасы государевы взяли силою; потом схватили донского атамана Васильева, приехавшего с Нащокиным из Москвы, били его ослопами и посадили в воду перед шатром посольским. Этот Васильев уговаривал их, чтоб они измены свои покрыли, государю не грубили и пленников выдали.

Нащокин после многих затруднений достиг Константинополя и справил свое посольство; султан уже отпустил его и решил вместе с ним отправить своего посланника в Москву, как вдруг пришли вести, что донские козаки взяли у азовцев в плен 130 человек и что царь московский поставил на Дону и на Тереке четыре новых города. Тогда великий визирь сказал Нащокину: «Это ли любовь вашего государя к нашему? За это ведь пригоже за сабли да воеваться, а не дружиться! Если государь ваш велит с Дону козаков свести, и государь наш также крымского хана, азовских и белгородских людей велит унять. Вы говорите: донские козаки вольные люди, воруют без ведома вашего государя; крымские и азовские люди также вольные. Вперед только государь ваш не сведет с Дону козаков, и я вам говорю по богу: не только крымскому и ногаям велим ходить, но сами пойдем своими головами со многою ратью сухим путем и водяным, с нарядом и городом, хотя и себе досадим, а уж сделаем это, и тогда миру не будет». Нащокин отвечал: «Дал бы бог, чтоб между государями вперед братская любовь утвердилась; а теперь если крымский хан и пойдет на государевы украйны, то воля божия: государя нашего рать против него готова, и не угадать, кому что бог даст. Лучше бы крымского унять, чтоб вперед между государями братская любовь не рушилась». Визирь сказал на это: «Правда: когда люди с людьми сшибутся, то будет убыток на обе стороны, да уже не воротишь. А нам стало досадно, что сделали ваши козаки. За такие дела над послами опала бывает; но государь наш над вами за это ничего сделать не велел, потому что у нас того в обычае не ведется, и отпустит вас к вашему государю по прежнему обычаю, а с вами вместе посылает своего посланника».

Когда Нащокин дал знать об этом в Москву, то на Дон отправлена была царская грамота: «Если вы начнете с азовскими людьми какой-нибудь задор и между нами и турским сделаете этим недружбу, то вам от нас быть в опале и в Москве вам никогда уже не бывать; пошлем на низ Доном к Раздорам большую свою рать, велим поставить город на Раздорах и вас сгоним с Дону: тогда вам от нас и турского султана где избыть? Так вы бы службу свою показали: перебрав лучших атаманов и молодцов конных, послали на Калмиус, на Аросланов улус, улус его погромили бы, языков добрых добыли и к нам с этими – языками товарищей своих прислали, чтоб нам про ханское умышленье и про его поход ведомо было. Если же до приходу в Азов нашего и турского посланников хан или царевичи его пойдут на наши украйны и с ними азовские люди, то вы бы все на конях шли под них на перевоз и на дороги и на Донец Северский, и над ними нашим делом промышляли; а где сойдетесь на Донце с нашими людьми путивльскими и с запорожскими черкасами, которые придут по нашему указу под хана на Донец (а велено черкасам запорожским, гетману Христофу Косицкому и всем атаманам и черкасам быть на Донце на дорогах и за ханом идти к нашим украйнам), то вы бы промышляли с ними, с нашим дворянином, который с ними будет вместе заодно».

Но козаки не только не хотели показать своей службы по царским требованиям, даже не хотели дать провожатых для послов. Князь Волконский, отправленный встречать турецкого посланника под Азов, доносил царю: «Донские атаманы и козаки о провожанье нам отказали, что им неволею послать провожатых нельзя, а которые охотники сами захотят ехать, то они им не запрещают; но охотников с нами идет только человек с тридцать. Хотели с нами идти в провожатых атаманы и козаки многие: но приехал с Украйны на низ в войско козак Нехорошко Картавый, который сбежал с твоей государевой службы из Серпухова, и сказывал козакам, что на Москве их товарищам нужда большая, твоего государева жалованья им не дают, на Дон не пускают, служат на своих конях, корму им не дают, а иных в холопи выдают. Услыхавши это, многие атаманы и козаки с нами ехать раздумали, а которые охотники с нами едут, и тем мы не верим, потому что побежали от донских козаков 40 человек, думаем, что пошли к черкасам».

Турецкий посланник, Резван, приехавши в Москву, объявил те же требования, о которых Нащокин слышал уже от визиря в Константинополе, то есть, чтоб донские козаки были сведены и крепости на Дону и Тереке разрушены. Государь приговорил с боярами: «Турского посланника отпустить, а с ним вместе к Амурату султану отправить своего посланника для того, чтоб ссылка вперед не порвалась; против грамоты султановой отписать, что государь чрез Кабардинскую землю турецким людям, которые станут ходить в Дербент и Шемаху, дорогу отворяет; а про козаков отписать по-прежнему, что на Дону живут воры, беглые люди и, соединясь с литовскими черкасами, турецким городам тесноту делают без государева ведома; а городов государевых на Дону нет». Новым послом был назначен дворянин Исленьев, который отправился в июле 1594 года. Исленьев должен был отдать грамоту и жалованье терновскому митрополиту и сказать ему: «Как был посланник Нащокин, то ты государю служил, и эта твоя служба государю известна, послужи и теперь». К патриарху повез Исленьев паробка для наученья греческому языку. Подробности переговоров этого посла нам неизвестны; из сношений с Австрийским двором узнаем, что Исленьев был задержан в Константинополе новым султаном, Магометом III.

Изо всех этих переговоров мы видим, что султан, кроме сведения козаков с Дону, требовал еще уничтожения крепости московской на Тереке. Мы видели, как после взятия Астрахани Московское государство должно было войти в сношения с народцами кавказскими, которые, враждуя друг с другом, боясь турок и крымцев, требовали его покровительства, предлагали подданство; Иоанн IV вошел в родственный союз с черкесскими владетелями и построил крепость на Тереке, которую потом оставил по требованию султана. При Феодоре, в 1586 году, явились в Москве послы от кахетинского князя Александра, который, угрожаемый с одной стороны турками, с другой – персами, бил челом со всем народом, чтобы единственный православный государь принял их в свое подданство, спас их жизнь и душу. Царь принял Александра в подданство: отправлены были в Кахетию учительные люди, монахи, священники, иконописцы, чтоб восстановить чистоту христианского учения и богослужения среди народа, окруженного иноверцами; дана была и помощь материальная: отправлен снаряд огнестрельный. Терская крепость исправлена и занята стрельцами. Из Москвы требовали, чтоб Александр доставил в эту крепость запасы на 2500 человек, но он отказался: «Для дальней дороги, для гор высоких, да и запасу собрать столько нельзя». Московскому войску легко было защитить Александра от владельца тарковского (Шевкала), сделать последнему утеснение великое и отнять у него реку Койсу, вследствие чего он и бил челом государю, но нельзя было решиться за Кахетию вступить в явную борьбу с страшными турками: турки требовали от Александра запасов и пропуска войскам их чрез его землю в Дербент и Баку; Александр отвечал: «С запасом чрез свою землю не пущу, и своих запасов не дам: я холоп царя русского, а турского не боюсь». Но из Москвы дали ему знать, чтоб он жил с турским, переманивая его, пока промысл над ним учинится. Александр видел, что чрез подданство Москве он не достиг главной цели своей, не может надеяться скорой и сильной обороны, видел, что ему советуют по-прежнему, как слабому, хитрить с сильными, переманивать их, и потому не мог быть усерден. Он бил челом, чтоб государь опять послал на Шевкала большую рать, взял Тарки и посадил тут из своих рук свата Александрова, Крым-Шевкала. Из Москвы отвечали, что рать будет отправлена, но чтоб и он с своей стороны послал туда же свою рать с сыном и сватом; московский воевода, князь Хворостинин, действительно вошел в землю Шевкалову и взял Тарки, но понапрасну дожидался полков кахетинских; вместо них явились неприятели, разные горские народцы; Хворостинин принужден был разорить Тарки и выступить оттуда; но он возвратился на Терск с немногими людьми: 3000 человек было у него истреблено горцами. Было ясно, что Московское государство в конце XVI века еще не могло поддерживать таких отдаленных владений; но Феодор уже принял титул государя земли Иверской, грузинских царей и Кабардинской земли, черкасских и горских князей.

Ведя переговоры с императором немецким о союзе всех христианских государей против турок и приказывая послам говорить султану, что царь из дружбы к нему не слушает предложений императора, королей и папы, Годунов в то же время вел переговоры с Персиею о том же самом союзе против турок, и также московские послы утверждали в Константинополе, что царь не слушает предложений шаха. Неудачная борьба с турками заставила шаха Годабенда в 1586 году предложить царю союз против султана; шах не щадил обещаний, говорил, что отдаст русским Баку и Дербент, если даже и сам возьмет их у турок. Сын его, Аббас Великий, продолжал сношения все с тою же целию; этот, кроме Дербента и Баку, уступал царю Кахетию, владение русского присяжника Александра; посол его, склоняя Годунова к союзу, говорил, что такие два великие государя, как царь и шах, не только смогут стоять против турского, но и сгонят его с государства. От этого нового союзника московскому правительству нечего было позаимствовать хорошего в нравственном отношении. Аббас велел сказать Годунову, что перемирие, заключенное им с султаном, есть только хитрость, что он отдал туркам в заложники шестилетнего племянника своего – и это ничего: «Ведь племянника своего мне убить же было». Посол персидский также говорил Годунову: «Один племянник шахов у турского, а двое у шаха посажены по городам и глаза у них повынуты; государи наши у себя братьев и племянников нс любят». И переговоры с Персиею о союзе против турок кончились так же, как и переговоры с Австриею), ничем.

Но если Московское государство не могло утвердить свою власть на юго-востоке, в странах кавказских, по условиям местным и по столкновению там с государствами магометанскими, бывшими тогда еще во всей силе: то оно могло беспрепятственно распространять свои владения в обычном направлении, к северо-востоку. В бывшем Казанском царстве и при Феодоре, как при отце его, волновались черемисы, но были укрощаемы; главным средством к их усмирению служили постройки городов, населенных русскими людьми: Цывильска, Уржума, Царева-города на Кокшаге, Санчурска и других. Русские люди успели утвердиться и за Уралом, в Сибири, куда при Иоанне IV проложили дорогу козаки с Ермаком. Мы видели, что Грозный, узнав об успехах последнего, послал в Сибирь воевод, князя Волховского и Глухова. Эти воеводы соединились с Ермаком осенью 1583 года, были приняты с большою честию, козаки надарили им дорогих мехов, но не озаботились главным, собранием съестных припасов на зиму для гостей. Сделался голод между русскими, и много померло козаков и московских служилых людей, в том числе и воевода князь Волховской. Весною 1584 года голод прекратился, но постигли несчастий другого рода: Карача, который покинул Кучума после плена Маметкулова, стоял с своим улусом на реке Таре; он прислал к Ермаку просить помощи против Ногайской орды; Ермак, поверив одной шерти, не взявши заложников, отправил к нему Ивана Кольцо с сорока человеками козаков, которые все были изменнически истреблены Карачею); другой атаман, Яков Михайлов, подошедший к улусу на разведку, был также убит. После этого Карача облег малочисленных козаков в городе и стоял с половины июня, желая выморить русских голодом; но в одну ночь, когда улусники спали, ничего не подозревая, атаман Мещеряк вышел из города и ударил на неприятельский стан: Карача, потерявши двоих сыновей, побежал из стана; на рассвете улусники собрались и дали битву козакам в надежде подавить их числом, но Мещеряк, засевши в стану Карачи, отбивался до полудня и заставил неприятеля отступить; Карача потерял надежду одолеть козаков и ушел за Ишим. Но торжество козаков не было продолжительно; бухарские купцы дали знать Ермаку, что Кучум не пропускает их в город Сибирь; Ермак с небольшим отрядом (50 человек) отправился по Иртышу к ним навстречу, не нашел их и с 5 на 6 августа расположился ночевать на берегу реки; козаки, утомленные путем, крепко заснули, а на другом берегу не спал Кучум. В глубокую ночь, под проливным дождем, он переправился через реку, напал на сонных козаков и истребил их; Ермак, как носился слух, желая достигнуть своего струга, утонул в Иртыше.

После голода и трех поражений козаков осталось так мало в Сибири, что атаман Мещеряк счел невозможным оставаться здесь долее и выступил по дороге на Русь. Сибирь снова была занята Кучумом, который, однако, скоро был выгнан из нее соперником своим Сейдяком. Но эти князьки недолго могли на свободе выгонять друг друга. Новое правительство московское высылало в Сибирь воеводу за воеводой. Осенью 1585 года пришел воевода Мансуров, который поставил городок на Оби, при устье Иртыша. Остяки пришли осаждать его и принесли с собою славного идола, к которому на поклонение ходили из дальних мест, но пушечное ядро, вылетевшее из русского городка, разбило его, и остяки, потерявши надежду на свое божество, не беспокоили больше русских; мало того, Лугуй, князь двух городов и четырех городков на Оби, приехал в Москву с челобитьем, чтоб русские ратные люди, которые сидят в городе на устье Иртыша, не воевали его племени и людей, а он будет давать дань в Вымской земле приказным людям. За то, что он приехал прежде всех бить челом, государь его пожаловал, велел привозить дань ему самому или его братьям, или племянникам по семи сороков соболей лучших. Воеводы Сукин и Мясной основали на берегу Туры город Тюмень, а воевода Чулков в 1587 году основал Тобольск; Сейдяк вздумал было приступить к этому городу, но был разбит и взят в плен. Соперник его, Кучум, держался в Барабинской степи и нападал на русские владения; в 1591 году воевода князь Кольцов-Мосальский разбил его близ озера Чили-Кула, взял в плен двух жен его и сына, Абдул-Хаира. После этого Кучум обратился к царю с просьбою, чтоб тот отдал ему юрт и отпустил племянника Магмет-Кула, а он, Кучум, будет под царскою высокою рукою; три года ему не было ответа, а на четвертый, как видно, Кучум опять показался опасен, и в 1597 году отправлена была к нему царская грамота, в которой, перечисливши все грубости Кучума при царе Иоанне и после, Феодор писал: «Теперь в нашей отчине, в Сибирской земле, города поставлены, в них осадные люди с огненным боем устроены, а большой своей рати в Сибирскую землю на тебя послать мы не велели для того, что ожидаем от тебя обращенья: а если б наша большая рать послана была в Сибирь, то тебя бы нашли, где б ты ни был, и неправды твои тебе отомстили бы. Мы, великий государь, хотели тебя пожаловать, устроить на Сибирской земле царем, а племянник твой Магмет-Кул устроен в нашем государстве, пожалован городами и волостями по его достоинству и служит нашему царскому величеству. А как ты козаком кочуешь на поле с немногими людьми, то нам известно. Ногайские улусы, которые кочевали вместе с тобою, на которых была тебе большая надежда, от тебя отстали; Чин-Мурза отъехал к нашему царскому величеству, остальные твои люди от тебя пошли прочь с двумя царевичами, а иные пошли в Бухары, ногаи, в козацкую орду, с тобою теперь людей немного, – это нам подлинно известно; да хотя б с тобою было и много людей, то тебе по своей неправде против нашей рати как стоять? Знаешь сам, какие были великие мусульманские государства Казань и Астрахань, и те отец наш, пришедши своею царскою персоною, взял, а тебе, будучи на поле и живучи козаком, от нашей рати и огненного боя как избыть? Теперь за твои прежние грубости и неправды пригоже было нам на тебя послать свою рать с огненным боем и тебя совсем разгромить. Но мы, истинный христианский милостивый государь, по своему царскому милосердому обычаю смертным живот даем и винным милость кажем, видя тебя в такой невзгоде, наше жалованное и милостивое слово тебе объявляем, чтоб ты ехал к нашему царскому величеству безо всякого сомнения: захочешь быть в нашем государстве Московском, при наших царских очах, и мы тебя устроить велим городами и волостями и денежным жалованьем по твоему достоинству; а если, бывши у нас, захочешь быть на прежнем своем юрте, в Сибири, и мы тебя пожалуем на Сибирской земле царем и станем тебя держать милостиво». Кучум отвечал требованием Иртышского берега, писал к тарским воеводам: «До сих пор я пытался против вас стоять, Сибирь не я отдал, сами вы взяли. Теперь попытаемся помириться: на конце не будет ли лучше? С ногаями я в союзе, и только с обеих сторон станем, то княжая казна шатнется; а хочу помириться правдою, и для мира на всякое дело уступки сделаю». О дальнейших сношениях мы не знаем; по всем вероятностям, они прекратились вследствие несогласия Кучума ехать в Москву. Не скоро успокоились и другие князьки: так, в июле 1592 года царь писал Строгановым, чтоб они собрали с своих городов сотню ратных людей, давали им найму помесячно и запасов дали бы на всю осень и зиму: из них 50 человек пеших, которые должны были идти в Сибирь с воеводою Траханиотовым, и 50 конных, назначенных на войну против пелымского князя. Но самым верным средством укрепления Сибири за Москвою было построение городков, население их и мест окрестных русскими людьми; в царствование Феодора были построены: Пелым, Березов, Сургут, Тара, Нарым, Кетский острог.

## ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ПРОДОЛЖЕНИЕ ЦАРСТВОВАНИЯ ФЕОДОРА ИОАННОВИЧА

Царская власть. – Соборы. – Приказы. – Финансы. – Торговля. – Города. – Береговая служба. – Козаки. – Местничество. – Укрепление крестьян. – Холопи. – Переселения. – Церковь. – Учреждение патриаршества. – Нравы и обычаи. – Искусство.


Царствование Грозного было тяжело не для одного только сословия, которое особенно испытывало гнев царский, не для одних только тех мест, которые были разгромлены Иоанном: кроме того, что земщина должна была испытывать от опричнины, страшно изнурительны были беспрерывные войны, и государство при восшествии на престол Феодора находилось в самом незавидном положении. На соборе, созванном в июле 1584 года, было положено отставить тарханы для воинского чина и оскудения, «пока земля поустроится и помощь во всем учинится царским осмотрением». В тринадцатилетнее царствование Феодора земля имела возможность поустроиться, потому что продолжительных войн не было, а правитель Годунов там, где дело не шло о его личных выгодах, любил показывать свое попечение о благе общем, свою вражду к злоупотреблениям лиц правительственных, свое милосердие, и потому современники имели право прославлять царствование Феодора как счастливое, безмятежное, в которое и начальные люди, и все православное христианство начали от бывшей скорби утешаться.

Годунов действовал именем царским, был силен властию, от царя истекавшею, властию, которая давала ему средство осиливать людей знатнейших: естественно, что в выгодах Годунова было поддерживать царское значение на той высоте, на которую оно было возведено государями предшествовавшими. В важнейших делах, как, например, для временного прекращения тарханов, по поводу переговоров с Польшею и т. п., созывались соборы, или чрезвычайные собрания Думы, где, кроме бояр и думных людей, присутствовало духовенство. По свидетельству Флетчера, царь приказывал призывать на собор тех из принадлежавших к Думе вельмож, которых сам заблагорассудит, патриарх же приглашал, кроме митрополитов и архиепископов, тех епископов, архимандритов я монахов, которые пользовались особенною известностию и уважением. Соборы обыкновенно созывались по пятницам, в Столовой палате; царь садился на троне, недалеко от него, за небольшим четырехугольным столом, за которым могло поместиться человек двенадцать, садился патриарх с духовенством и некоторые из знатнейших членов Думы с двумя дьяками, которые записывали все, что происходило; прочие члены садились на скамьях около стены. Потом один из дьяков излагал содержание дела, для рассуждения о котором созван собор; спрошенные о мнении духовные лица обыкновенно отвечали, что государь и Дума его премудры, опытны, гораздо способнее их судить о том, что полезно для государства, потому что они, духовные, занимаются только служением богу и предметами, относящимися до религии, и потому просят государя и думных людей сделать нужное постановление, а они вместо советов будут помогать им молитвами.

Для управления делами внешними и внутренними существовали приказы, и некоторые из них носят название четвертей, или четей: первый – Посольский, находившийся в ведении думного дьяка Андрея Щелкалова, получавшего 100 рублей жалованья; второй – Разрядный – в ведении Василия Щелкалова, за которого управлял Сапун Абрамов; жалованье и здесь было то же – 100 рублей; третий – Поместный – в ведении думного дьяка Елизара Вылузгина, получавшего 500 рублей жалованья; четвертый – Казанского дворца – в ведении думного дьяка Дружины Пантелеева, человека замечательного по уму и расторопности; он получал 150 рублей в год. В царских грамотах четверти называются по имени дьяков, ими управлявших, например: «Четверть дьяка нашего Василья Щелкалова». В других же приказах сидели бояре и окольничие: так, в 1577 году царь приказал сидеть в Разбойном приказе боярину князю Куракину и окольничему князю Лобанову. При областных правителях находились по-прежнему дьяки, помощники, или, лучше сказать, руководители их, потому что эти дьяки заведовали всеми делами. Областные правители обыкновенно сменялись через год, за исключением некоторых, пользовавшихся особенным благоволением: для них срок продолжался еще на год или на два; они получали жалованья по 100, по 50, по 30 рублей; народ, по свидетельству Флетчера, ненавидел их за взятки, и русский летописец говорит, что Годунов, несмотря на доброе желание свое, не мог истребить лихоимства; правители областей брали взятки и потому еще, что должны были делиться с начальниками четей или приказов. В четыре самые важные пограничные города назначались правителями люди знатные, по два в каждый город: один – из приближенных к царю лиц. Эти четыре города: Смоленск, Псков, Новгород, Казань. Обязанностей у правителей этих городов было больше, чем у других, и им давалась исполнительная власть в делах уголовных. Их также сменяют каждый год, исключая особенные случаи; жалованья получают они от 400 до 700 рублей.

Дворцовый приказ, или приказ Большого дворца, управлявший царскими вотчинами, находился при Феодоре в заведовании дворецкого Григория Васильевича Годунова, отличавшегося бережливостию: при Иоанне IV продажа излишка податей, доставляемых натурою, приносила Приказу не более 60000 рублей ежегодно, а при Феодоре – до 230000; Иоанн жил роскошнее и более по-царски, чем сын его. Четверти собирали тягла и подати с остальных земель до 400000 рублей в год: область Псковская доставляла 18000 рублей, Новгородская – 35000; Торжокская и Тверская – 8000; Рязанская – 30000; Муромская – 12000; Холмогорская и Двинская – 8000; Вологодская – 12000; Казанская – 18000; Устюжская – 30000; Ростовская – 50000; Московская – 40000; Костромская – 12000; Сибирь – 20000. Пошлины торговые, судные и другие и остатки сумм из разных приказов, шедшие в приказ Большого прихода, доставляли ежегодно 800000 рублей; с Москвы торговых пошлин сходило 12000 рублей, Смоленска – 8000, Пскова – 12000, Новгорода – 6000, Старой Русы – 18000 (от солеварения), Торжка – 800, Твери – 700, Ярославля – 1200, Костромы – 1800, Нижнего Новгорода – 7000, Казани – 11000, Вологды – 2000. Таким образом, ежегодно поступало в казну чистого дохода до 1430000 рублей. Торговые пошлины собирались целовальниками и отдавались на откуп из наддачи; в грамотах, которые давались откупщикам, говорилось: «Отказать ему пошлину до сроку за два месяца, а не откажет до сроку за два месяца и станет отказывать на срок, то вперед брать откуп на откупщике и на его поручниках, а наддача вдвое». Срок откупа назначался год. По грамоте, данной двинским таможенным целовальником в 1588 году, ведено брать с судна, какое бы оно ни было, судовой подъемной грузовой пошлины с 1000 пуд по два рубля и по две гривны; со ста пуд – по семи алтын и по две деньги; с того же судна посаженного брать по десяти алтын и головщины по деньге с головы; с людей брать побережное по 22 алтына с ладьи. Кто приедет в санях или верхом, или пешком придет, с того брать явку. Тут же упоминается пошлина свальная: с 1000 пуд – по полтине, с воза – по две деньги и проч.; подъемная пошлина – с подъему по две деньги, «а поднимать в весу товар под оба конца», кто же станет продавать в развес меньше пуда, с тех подъема не брать; рукознобная пошлина: с пудом ходить и товар всякий весчий у гостей весить, пошлину рукознобную брать с купца и продавца с подъема по деньге, да с припуску по деньге. Целовальники доносили, что у них многие люди пошлин не платят: так, не платят их английские гости, не платят суда Троицкого, Кириллова и других монастырей; суда Федора Кобелева большой иногородней пошлины не платят, а платят только туземную, двинскую, на том основании, что у Кобелева есть на Двине промыслы и угодья; на том же основании не платят пошлин суда Данилы Строганова и Данилы Бренкова. Царь отвечал, чтоб пошлину брали с русских людей со всех без исключения, с двинян – двинскую, а с иногородцев – иногородную, также и с иноземцев, кроме англичан, которые имеют жалованную грамоту. В 1592 году торговые пошлины в селах Чаранде и Коротком были пожалованы боярину Дмитрию Ивановичу Годунову.

В 1588 году староста и рыболовы переяславской рыболовской слободы били челом, что берут с них во дворец оброки и пошлины за посошной корм, с рыбных ловель, за закорных щук, с рек, пошлины дворецкого и дьячьи, ключничьи, ямские деньги, сенные деньги, присудные деньги, всего до 50 рублей, и от того у них рыболовская слободка пустеет. Царь с царицею пожаловали, не велели два года брать с них ямских и присудных денег. В 1590 году были освобождены от торговых пошлин и земских повинностей жители Кольской волости, также волостей Керети и Ковды по случаю разорения их шведами. В 1591 г. крестьяне Глотовой слободки били челом, что вычегжане, вымичи и сысоличи самовольством велят им всякие подати платить с собою вместе, сбавя с себя; а у них в Глотовой слободке живут все молодшие люди, кормятся пиктою да зверем, а хлеба не пашут и не торгуют ничем, а на Вычегде и на Сысоле живут прожиточные, торговые люди, торгуют всякими товарами и хлеб пашут. Государь пожаловал, велел крестьянам Глотовой слободки привозить подати в Москву самим по-прежнему, а с вымичами, сысоличами и вычегжанами ни в какие подати им не тянуть.

Количество торговых пошлин должно было уменьшиться в царствование Феодора, если верить показаниям Флетчера, по словам которого вывоз почти всех товаров уменьшился очень значительно против прежнего. Мехов вывозилось на 400000 или 500000 рублей; воску вывозилось до 10000 пудов, тогда как прежде отправлялось до 50000; о меде Флетчер говорит неопределенно, что вывозили в довольно большом количестве; сала вывозилось до 30000, а прежде – до 100000. Льном и пенькой прежде нагружалось в Нарвской пристани до 100 судов, а во Флетчерово время – не более 5. Причины этого уменьшения вывоза объяснены у Флетчера неудовлетворительно: первою причиною, говорит он, полагают отнятие у русских Нарвской пристани; второю – закрытие сухопутного сообщения чрез Смоленск и Полоцк по случаю войны с Польшею; в-третьих, наконец, упадок внешней торговли зависит от того, что купцы и крестьяне с недавнего времени были обременены невыносимыми налогами и не были обеспечены в собственности. Вторую причину нельзя принять, по крайней мере в том виде, как она высказана Флетчером, ибо в царствование Феодора войны с Польшею не было; если разуметь так, что война с Польшею должна была уменьшить сухопутный вывоз в царствование Иоанна и в царствование Феодора дело еще не успело поправиться, то в таком случае под словом прежде мы должны разуметь первую половину века и выражение: купцы и крестьяне с недавнего времени обременены невыносимыми налогами, должно также отнести к царствованию Иоанна, а не Феодора, ибо мы знаем, что при последнем особенного обременения не было. Мы видели причину, почему уменьшился вывоз воску: зная, как этот товар требуется иностранцам, и видя, что последние не хотят к нам возить военных запасов, московское правительство постановило: менять воск только на селитру, порох и серу. В царствование Феодора торговля производилась с Польшею, московские купцы ездили в Варшаву и Познань; но по-прежнему встречаем сильные жалобы купцов на притеснения, обманы и разбои. Торопецкий купец Рубцов ездил торговать в Витебск; и, сторговавшись, поехал назад на Велиж, и здесь его ротмистр Дробовский прибил, взял два челна ржи, а в них 35 четвертей, куплена четверть по 20 алтын с гривною, да 10 литр золота и серебра, ценою по 5 рублей литра, да 25 литр шелку разных цветов, по 40 алтын литра, да постав сукна лазоревого в 14 рублей, да двум челнам цена 5 рублей с полтиною. Двое смоленских купцов били челом на двоих оршанских купцов: торговали они с ними товар на товар и договорились, чтоб оршане дали им за их товары 40 пуд квасцов и 2 пуда ладану; оршане привезли в Смоленск две бочки и сказали, что в них квасцы; но когда смоленские купцы при целовальниках разбили эти бочки, то оказалось, что на верху только квасцы, а в середине всякая всячина. Два других смоленских купца били челом, что ездили они с хмелем в Оршу и договорились с тремя литовскими купцами менять хмель на сукна, оценивши сукно по 30 алтын без гривны аршин, а хмель – по 30 алтын пуд, но литовцы стали им давать сукна худые полуанглийские. Двое торговых людей, московские жильцы, били челом, что ездили они в Польшу, в Варшаву и Познань и отдали познаньским купцам соболей на 1500 рублей, взявши с них кабалу за руками и печатями; в это время Познань вся сгорела и должники отказали, что им платить долгу нечем. Купцы московские, новгородские, псковские, смоленские, бельские, торопецкие, вяземские и всех городов били челом: ездят они торговать в Литву Смоленскою дорогою, и с них берут державцы и урядники поборы, головщины, мостовщины, явки, перевозы по всем городам и большим селам до Вильны, да с них же берут по городам подарки большие, в котором городе торгуют они или не торгуют, все берут с них тамгу; где ни остановятся, урядники, мытники и поборцы держат их по неделе и по две для своей корысти, а они им подарки поневоле дают; в Вильне им с приезжими людьми торговать не велят; извощиков им под товар самим нанимать не позволяют, нанимают извощиков литовские люди, а провоз с московских купцов берут вдвое. А в Смоленске с литовских купцов берут одну пошлину, которые из них захотят ехать в Москву, то их туда пропускают беспошлинно, и в Москве пошлину берут малую, всего со 100 рублей – по 4 рубля, с рубля – по 8 денег, и всякие приезжие люди, устюжане и двиняне, пермичи и холмогорцы, с литовскими купцами в Москве торгуют свободно. Купцы жаловались также на пограничные разбои: беглые крестьяне приходили из-за рубежа разбоем, во Ржевском уезде славился разбоями какой-то Мухорт.

Любчане хлопотали о восстановлении своей торговли в Новгороде, Иван-городе и Пскове и в 1593 году выпросили у царя позволения завести здесь свои дворы и платить только половину пошлины; но ревельцы настаивали, чтоб ганзейские корабли не могли проходить мимо их города, жалуясь, что в противном случае они останутся без пропитания.

Флетчер говорит о невыносимых налогах, которыми были обременены купцы и крестьяне; но московские послы так обязаны были прославлять Годунова в Литве: «Это человек начальный в земле, вся земля от государя ему приказана, и строенье во всей земле такое, какого никогда не бывало, города каменные на Москве и в Астрахани поделал, что ни есть земель в государстве, все сохи в тарханах, во льготе, даней никаких не берут, ни посох ни к какому делу, городовые дела всякие делают из казны наймом, а плотников устроено больше 1000 человек».

Разумеется, мы не обязаны верить, что в царствование Феодора правительство не брало никаких податей; что же касается до постройки новых городов и укрепления старых, то в это царствование действительно было сделано довольно. Углубление в степь было необходимо для безопасности государства: подвижные разъезжие станицы не вполне помогали, необходимы были станицы неподвижные, города, мимо которых нельзя было бы проходить безнаказанно хищным толпам татарским. Но, с другой стороны, построение города в степи означало взятие во владение всей окружной страны; так незаметно, ибо беспрепятственно, распространялась и без того уже обширная государственная область; город с своим военным населением вытягивал в степь и другого рода насельников, которые могли быть безопасны под его защитою; таким образом, все далее и далее двигалась русская колонизация. Мы видели, как хорошо понимали татары опасность, грозившую им от этого движения; мы видели также, что построением города московское правительство грозило козакам. В царствование Феодора построены были в степи Курск, Ливны, Кромы, Воронеж, Белгород, Оскол, Валуйки; в волжской области, на луговой стороне, в Черемисе поставлены города Шанчурин, или Санчурск, Саратов, Переволока, Царицын, наконец, поставлен город и на отдаленном Яике. В 1584 году основан был Архангельск с деревянными стенами; в Астрахани в 1589 году построена крепость каменная, такая же основана в Смоленске в 1596 году. В начале царствования, в 1586 году, сочли нужным укрепить Москву, заложили Белый, пли Царев, город; строителем был церковный и палатный мастер Феодор Конь. Как производилось это городовое строенье, видно из наказа, данного князю Звенигородскому с товарищами, ехавшему строить крепость в Смоленске: «Приехав в Смоленск, сыскать на посаде и в уезде сараи и печи все, владычни и монастырские и всяких людей, где делывали кирпич, известь и кирпич жгли, и все эти сараи и печи отписать на государя, потом велеть их починить и покрыть, также поделать новые сараи и печи, лес и дрова приготовить, а если можно, то и камень на известь, и бутовый камень велеть ломать. Для этого дела послана с ними государева казна, и все те дела им делать наймом, нанимать охочих людей, уговариваясь с ними, а сваи велеть делать государевыми дворцовыми селами, росписать на выть по сту свай и велеть вывезти эти сваи в Смоленск зимою по пути дворцовых же сел крестьянам. Ко всему делу взять у смоленского воеводы 10 человек целовальинков из смольнян, посадских лучших людей, и велеть им ведать денежные расходы и писать их в книги подлинно, порознь, по статьям, и к этим книгам, ко всем статьям целовальники должны руки прикладывать, чтоб в деньгах кражи не было. А на рассылку взять у воеводы детей боярских 20 человек; и над этими детьми боярскими, целовальниками и подмастерьями беречь, чтоб они посулов не брали и не корыстовались ничем, и самому князю Звенигородскому с товарищами посулов и поминков не брать, не норовить никому и не корыстоваться ничем. А кто не станет запасами промышлять или кому поноровить, или посул возьмет, или чем покорыствуется, тот будет от государя казнен смертию».

Война с Баторием при Иоанне, значение, какое приобрел во время этой войны крепкий Псков, должны были навести на мысль о необходимости укрепить Смоленск, тем более что войско оставалось в прежнем ненадежном положении: и против крымцев оно билось из обоза под Москвою. По известиям Флетчера, войско, кроме неопределенного числа ратников, набираемых в важных случаях, состояло при Феодоре из 80000 конницы дворянской и из 12000 пехоты – стрельцов, из которых 5000 должны были находиться в Москве, 2000 (стременные) – при особе государя; остальные 5000 размещались по важнейшим городам; дворяне большие получали жалованья от 70 до 100 рублей в год, середние – от 40 до 60; дети боярские – от 20 до 30; стрельцы получают по 7 рублей в год, кроме того, 12 мер ржи и столько же овса; упоминаются и конные стрельцы. Наемных солдат из иностранцев при Флетчере было 4300 человек, из них 4000 черкас, или малороссийских козаков, 150 голландцев и шотландцев и смешанный отряд из 150 человек: греков, турок, датчан и шведов; кроме этих иностранцев, в походы выступали по-прежнему толпы татар, черемис, мордвы. Полки выступали под начальством воевод; под воеводами находились головы, предводительствовавшие 1000, 500 и 100 человеками, пятидесятники, начальники 50, десятские – 10 человек; литовские и немецкие люди выступали в поход под начальством своих ротмистров. Когда государь выступал в поход, то при нем находились: дворовые воеводы, оружничий, воеводы для посылок, окольничий перед государем, дворяне с пищалями, со шлемами, с доспехом, дворяне у знамени; рынды: с большим саадаком, с другим саадаком, с меньшим копьем да с сулицею, с меньшим саадаком, с рогатиною; рынды имели поддатней.

Главною обязанностию войска была береговая служба: каждую весну полки собирались на берега Оки стеречь крымских татар; в связи с береговою службою находилась сторожевая и станичная. Воеводам, строившим города Ливны и Воронеж, было приказано: «Какие будут вести на Ливнах про приход воинских людей на государевы украйны, то с Ливен присылать с вестями на Воронеж, а с Воронежа на Ливны; ездить дорогами, которые поближе и бережнее. Сторожи воеводам ставить, присмотря, в которых местах пригоже, и станицы посылать, также присмотря». С Ливен расписано было ставить 13 сторож, с Воронежа – 12. В 1591 году писал путивльский воевода, что черкасы во многих местах ходят на поле, путивльские большие станицы и сторожевые все погромили, проезду из Путивля большим станицам к устью Айдара, а сторожевым к устью Боровой нет. Бояре приговорили: учредить на Ливнах две станицы добрые, выбрать вожей из козаков или из кого пригоже, одну послать к Донцу Северскому большим Муравским шляхом, а другую – к Северскому же Донцу до Изюм-Кургана, между Донцом и Осколом. С Ельца ставили 9 сторож по Быстрой Сосне и за Сосною, с Кром – семь сторож. В 1594 году было постановлено: путивльским, ливенским и елецким станичным головам, станичникам и вожам, за службу, изрон и полон давать государево жалованье: за коня – по 4 рубля, за мерина – по 3 рубля; а которых станичников или вожей на поле в станице убьют, то за их службу, убийство и за изрон давать жалованье женам и детям их по 4 рубля.

Мы имели уже случай говорить о поведении степных козаков в описываемое время. Как поступало государство издавна с татарами, принимая их в службу и употребляя против враждебных себе соплеменников их, так точно поступало оно и с козаками, заставляя верных себе козаков преследовать козаков непокорных или воровских. В 1591 году бил челом царю волжский атаман Болдырь вместо товарищей своих, 40 человек, и сказывал: в прошлом, 1589 году громили его на Волге черкасы, ранили, держали в плену 6 недель; но он из плена ушел и взял три человека козаков воров и привел на Переволоку к воеводе; его же, Болдыря, посылали с Царицына за воровскими атаманами и козаками, за Андрюшею Голощапом с товарищами, и он Голощапа поймал; посылали его на Медведицу за воровскими козаками, и он на Медведице поймал четыре человека; посылали его из нового города Саратова, и он поймал воровского атамана Щеголева; так государь за его службу пожаловал бы, как его бог известит. Волдырю дали сукно да рубль денег. В 1591 же году астраханскому воеводе ведено было для похода на Шевкала собрать 1000 человек волжских козаков и 500 яицких и дать им по осмине муки человеку, да десяти человекам четверть круп и толокна, или и больше, смотря повремени, сколько они останутся в Астрахани, конным дать по четверти овса человеку, если же они, для нужды, станут просить денег, то дать им по полтине на человека. Точно так же государство употребляло и малороссийских козаков, черкас, вступавших в его службу, против их прежних товарищей. В этом отношении очень любопытна отписка царю путивльского воеводы Борисова в 1589 году: «Приехал с поля в Путивль на твое государево имя черкашенин Василий Андреев с двумя донецкими козаками и в расспросе сказал: был он на Донце с черкасами, с атаманом Евлашовым и громили донецких козаков, Власа Яковлева и Семейку Новгородца, взяли их в плен и привели к себе в стан; здесь Влас уговорил Василья Андреева, чтоб он отстал от своих; тот отправился в стан ко Власовым товарищам, подвел их на своего атамана Евлашова, погромил его, а Власа и Семейку отгромил и вместе с ними явился в Путивль». Воевода немедленно употребил его в дело, послал на государеву службу с путивльскими нововыезжими черкасами за черкасами же, и он ходил дважды с другим атаманом и громил черкас, именье и лошадей путивльских севрюков у них отгромил. В этом отношении любопытны также царские наказы Афанасью Зиновьеву: в апреле 1589 года царь писал ему, чтоб он с путивльцами, черниговцами, с рыльскими и стародубскими козаками шел на поле, на Донец или на Оскол, укрепился там в крепких местах и посылал станицы проведывать про хана. Должен послать и к запорожским черкасам, к атаману Матвею с товарищами, проведать, будут ли они государю прямы? Как хотят стоять и промышлять государевым делом? Станичников, сторожей, путивльских козаков и севрюков государевых, которые по Донцу стоят, берегут ли? Крымских гонцов пропускают ли? Не пойдут ли вместе воровать с ворами черкасами, Мишуком и его товарищами, или станут над ними промышлять? Если проведает, что черкасы, атаман Матвей с товарищами, прямы, то вместе с ними должен промышлять над крымскими людьми. Если о татарах вестей не будет, то Зиновьеву идти промышлять над ворами черкасами, Мишуком с товарищами (а был Мишук путивлец козак), воров этих переловить и перевешать. По царскому указу, к Зиновьеву собрались из Путивля 20 человек детей боярских, белодворцев 57, черкас 45, из Рыльска 20 человек детей боярских, да козаков 47, из Чернигова пришло детей боярских 70 человек с 93 лошадьми; ведено было также в Путивле, Рыльске и Стародубе прибрать охочих козаков 277 человек и дать им жалованья по 2 рубля, с тем чтоб они были о двух конях и о двух меринах, но в Путивле и Рыльске головы не могли прибрать ни одного человека, а из Стародуба привели только пять человек. Велено было также из путивльскпх стрельцов из 100 человек выбрать 25 человек лучших, да из пушкарей и затинщиков 20 лучших, но стрельцы объявили, что у них лошадей нет, а Пушкари и затинщики объявили, что у них пищалей нет, и царского указа не послушались. Когда Зиновьев донес об этом, то государь приказал на стрельцах, пушкарях и затинщиках лошадей и пищали доправить тотчас, охочим же козакам давать по три рубля, и были бы они о двух конях или о двух меринах, а по нужде у двоих могут быть три лошади. Зиновьев нашел запорожского атамана Матвея на Донце и увидал, что черкасы служат государю прямую службу, и так как они били челом, что на Донце они терпят голод, едят траву, то царь послал им запасы, муку и толокно и 100 рублей денег в раздел на 620 человек, атаманам послал подарки.

Местничество вредило московскому войску все более и более вследствие увеличения и осложнения родовых и служебных счетов. Степень интереса, который принимало служилое сословие в местничестве, и характер этого явления обнаруживается в выражениях челобитных: «Вели, государь, мне свой царский суд дать, вели в нашем отечестве счесть, чтоб я, холоп твой, вконец не загинул!» Или: «Милостивый царь государь, покажи холопу своему милость! Не вели отнять отца и деда у меня, холопа своего, вели суд вершить». В 1589 году, во время представления турецкого посла, четвертым рындою был назначен Гаврила Вельяминов; один из трех других рынд подал челобитную на деда Вельяминова и писал: «Если я, холоп твой, не утяжу деда Гаврилова, то я всему роду Вельяминовых бесчестье плачу».

В 1588 году государь велел быть на Туле против крымцев в большом полку воеводами князю Тимофею Романовичу Трубецкому да князю Димитрию Ивановичу Хворостинину; в то же время князь Хилков был воеводою в Орле, князь Кашин – в Новосиле и Кривой-Салтыков – в Белове; эти воеводы украинских городов, по обычаю, должны были при вестях о неприятеле идти в сход к главным воеводам, и вот Хилков, Кашин и Салтыков бьют челом: «Если грамоты будут приходить к одному боярину и воеводе, князю Т. Р. Трубецкому с товарищи, то мы на государеву службу готовы, а станут грамоты приходить к князю Трубецкому и к князю Хворостинину, то нам меньше князя Хворостинина быть невместно». В следующем году опять Трубецкой и Хворостинин были назначены в Тулу воеводами большого полка, а в передовом – князь Андрей Голицын: последний разболелся, будто болен, не хотя в меньших быть у князя Трубецкого. Князья Ногтев и Одоевский сказали: «На государеву службу готовы, а меньше князя Ивана Голицына быть нам невместно»; князь Петр Буйносов сказал: «Меньше мне князя Одоевского быть невместно»; князь Туренин сказал: «Меньше мне князя Буйносова быть невместно». Князь Михайла Одоевский, приехав на службу, списков с именами служилых людей не взял для князя Ивана Голицына; князь Иван Туренин списков не взял для князя Буйносова, а князь Буйносов на службу не поехал для Одоевского. В 1597 году высланы были на берег (Оки) для предосторожности от крымцев знатнейшие бояре: Мстиславский, Годунов (Борис), Шуйские, Трубецкой, Голицын, и вот князь Тимофей Романович Трубецкой, воевода сторожевого полка, бьет челом на князя Василия Ивановича Шуйского, воеводу правой руки; Иван Голицын, воевода левой руки, бьет челом на князя Трубецкого, князь Черкасский бьет челом на князя Ноготкова, Буйносов – на Голицына, Шереметев – на Ноготкова и Буйносова, Кашин – на Буйносова и Шереметева.

Когда дело было неясное, правительство назначало суд: судили обыкновенно боярин и дьяк; в разрядных книгах встречаем известия, что иногда бояре решали дела по пристрастию: так, в 1586 году Федор Колычев был оправлен пред Романом Алферьевым, и разрядная говорит: «Тем судом промышлял боярин князь Иван Петрович Шуйский для Крюка Колычева». В судьи по делу князя Тимофея Трубецкого с князем Андреем Голицыным назначен был первенствующий боярин – князь Феодор Мстиславский. Когда Трубецкой подал память, то Мстиславский сказал: «Князь Тимофей Романович Трубецкой в памяти написал, что дед мой, князь Феодор Михайлович, был с князем Микулинским; но дед мой меньше князя Микулинского не бывал, тем меня князь Т. Р. Трубецкой бесчестит». Да стал о том сердитовать, да, встав с места, пошел вон. Князь Трубецкой говорил ему: «Не сердитуй, князь Федор Иванович! По деде твоем с тобою можно было в отечестве считаться, но по отце твоем с тобою местничаться нельзя, потому что государь отца твоего жаловал и учинил его велика». Бояре также стали уговаривать Мстиславского, и он сел в суде опять. Князь Трубецкой ссылался на свадьбу короля Магнуса, на которой князь Вас. Юр. Голицын был меньше брата его, князя Федора Трубецкого. Для поверки спросили ящик с свадебными чинами, нашли списочек о свадьбе короля Магнуса, где имени князя Трубецкого не было, а написаны были только князь Шейдяков, князь Голицын да дьяк Василий Щелкалов. Бояре спросили последнего, где у него книги о свадьбе короля Магнуса? Тот отвечал, что свадьбу приказал государь ему, но он разболелся, и государь приказал свадьбу брату его Андрею. Андрей же отвечал, что он книг о королевой свадьбе у себя не упомнит. Тогда князь Трубецкой бил челом, что Андрей и Василий Щелкаловы своровали, свадьбу переделали, брата его не написали, дружа Голицыным, потому что Голицыны Щелкаловым друзья и сваты. Щелкаловы оправдывались тем, что списочек был написан рукою подьячего Яковлева, который не мог переделать его в их пользу, потому что он и все разрядные подьячие им недруги. На другой день дьяк Сапун Абрамов принес к боярам черный список королевой свадьбе и сказал, что он этот список нашел в ящике Василья Щелкалова; в этом списке дьяк Василий Щелкалов написал сам себя в сидячих с боярами, а помарки сделаны рукою брата его Андрея. Тогда бояре спросили Василия Щелкалова: почему он сам себя написал в сидячих на свадьбе, а вчера сказывал, что был болен? Щелкалов отвечал: «Да моя ли это рука: боюсь, чтоб кто-нибудь не подделал мою руку». Бояре велели ему смотреть, и он должен был признаться, что рука его. Дело было решено в пользу Трубецкого. Иногда суд не вершался, потому что служба заняла. Когда челобитные казались явно несправедливыми, то правительство употребляло понуждения и наказания: в 1588 году князь Тюфякин бил челом на князя Хворостинина; царь суда не дал и велел Тюфякина посадить в воровскую тюрьму на четыре недели. Когда князь Андрей Голицын не поехал на службу из местничества с князем Трубецким, то царь велел отправить его на службу с приставом; но князь Андрей и тогда списков не взял; царь велел посадить его в тюрьму, а корм давать из его же денег, по алтыну на день; Голицын просидел в тюрьме две недели и все же списков не взял; царь велел освободить его из тюрьмы и отпустить со службы. Подобное же упорство обнаружил в 1596 году Петр Шереметев, назначенный третьим воеводою в большом полку; он бил челом на Феодора Никитича Романова, второго воеводу правой руки, у царской руки не был и на службу не поехал; царь велел Шереметева вывесть скованного в телеге за посад и послать на службу; и приехав на службу, он два раза отговаривался взять списки, наконец уступил и взял. В 1589 году стольник князь Гвоздев бил челом на стольника же князя Одоевского: царь велел Гвоздева без суда бить батогами и потом выдать головою Одоевскому. В том же году в Алексине были посажены в тюрьму воеводы, князья Одоевский и Туренин, за то, что списков не взяли и детей боярских в приезде не переписывали. В 1591 году воевода князь Борятинский был послан в Сибирь за местничество с князем Долгоруким. Иногда правительство не ограничивалось только угрозою наказания, ибо это мало помогало с некоторыми лицами, но угрозою еще большего понижения родовой чести: так, в 1592 году, когда известный уже нам князь Андрей Голицын, назначенный воеводою передового полка, бил челом на князя Ивана Михайловича Глинского, воеводу большого полка, то царь велел сказать ему: «Что дуришь, бьешь челом не по делу! Велю на отца дать правую грамоту». Иногда дело ограничивалось тем, что государь челобитья не принимал и не приказывал его записывать.

Местничались не одни воеводы, но и станичные головы: в 1595 году Захар Ляпунов, брат знаменитого впоследствии Прокофья, не захотел быть в станичных головах вместе с Кикиным и сбежал со службы из Ельца; рязанскому воеводе ведено было взять Ляпунова из его поместья, скованного привезти в Переяславль Рязанский, бить батогами перед всеми людьми, посадить в тюрьму и потом отправить на службу с приставом.

Под 1586 годом упоминается любопытный случай местничества по отношению к городовому управлению: в Торопец был назначен воевода Елизарий Сабуров, но там уже был наместник и воевода князь Василий Пронский; Сабуров бил челом, что ему меньше Пронского быть невместно. Дело решено было так, что государь велел Сабурову ведать дело ратное, а князю Пронскому ведать свое дело наместническое. Наконец упоминаются местнические случаи между придворными чинами и при торжествах придворных. Государь пожаловал, велел сесть за стол постельничему Истоме Безобразову да стряпчему Елизару Старого: последний бил челом на Безобразова: «Истома постельничий с путем, а я стряпчий с ключом, и мне ниже Истомы сидеть невместно, хотя Истома честнее меня путем». В 1589 году князь Григорий Куракин не был у стола государева, потому что не хотел сидеть ниже князя Федора Трубецкого. Когда в 1593 году князь Хворостинин не ел за государевым столом и бил челом на князя Туренина, то дело, как видно, показалось так запутанным, что государь им суда не дал и не указал ничего.

В описываемое время начинаем встречать известие о жалованье, или подмоге, послам, отправлявшимся к иностранным дворам: так, думному дворянину Вельяминову, ехавшему к императору, дано было 200 рублей, дьяку Власьеву – 100 рублей, дворянам: одному – 25, другим – по 24 рубля.

К царствованию Феодора относится одно из самых важных в истории русских сословий явление – закон об укреплении крестьян. Мы уже не раз указывали на причину этого явления в обширности русской государственной области и в малом ее населении, в обилии земель и в недостатке рук для их обработания; отсюда для землевладельцев всего важнее было перезывать к себе как можно более работников и удерживать их. При существовании отдельных княжеств каждое из них старалось перезвать, переманить льготами земледельцев из другого. Когда отдельные княжества исчезли, земля собралась, то богатые и сильные землевладельцы имели возможность большими льготами переманивать к себе вольных крестьян с земель бедных отчинников и помещиков. Стараясь перезывать крестьян, богатые и сильные землевладельцы старались в то же время удерживать их у себя разными средствами: мы видели, что при Василии Темном Троицкий монастырь выпросил себе право удерживать крестьян в известных волостях; мы видели также, как тяжко было каждому землевладельцу расставаться с крестьянином, отпускать его на чужую землю, потому некоторые позволяли себе насилия для удержания крестьян, и можно думать, что эти насилия не были редки. Но если для значительных землевладельцев было выгодно льготами перезывать к себе крестьян от менее значительных, то эти выгоды необходимо должны были столкнуться с выгодами государства. Одною из самых главных потребностей последнего было умножение войска; основу войска составляли дворяне и дети боярские, получавшие за свою службу поместья, с которых они должны были содержать себя и по призыву государеву являться на службу конны, людны и оружны, по тогдашнему выражению. Но понятно, что эта возможность содержать себя и являться на службу в требуемом виде зависела от дохода, который получал помещик с своего земельного участка, а доход этот зависел от населения земли; чтоб иметь возможность всегда нести требуемую службу, служилый человек должен был иметь на своей земле постоянное народонаселение; а мог ли он иметь его, когда богатый сосед переманивал у него крестьян большими льготами? Государство, давши служилому человеку землю, обязано было дать ему и постоянных работников иначе он служить не мог. Чтоб понять цель закона об укреплении крестьян, стоит только обратить внимание на то, с какою целию и в чью пользу закон поддерживался после, в XVII веке: бедные помещики бьют челом, что богатые, несмотря на закон, переманивают у них крестьян и засылают их сначала в свои дальние вотчины, чтоб сыскать было нельзя, и таким образом разоряют их, бедных помещиков. Мы видели, что в Литовской России гораздо прежде поднят был тот же самый вопрос: как воспрепятствовать переманке крестьян большими льготами от одного землевладельца к другому? Здесь шляхта решила ввести общее положение, на каких условиях водворять вольных крестьян, и тот, кто б осмелился дать крестьянам большие льготы и тем переманивать их к себе, подвергался денежному взысканию. В России Восточной употреблено было другое средство – прикрепление к земле.

Когда именно последовало это прикрепление, мы не можем с точностию определить, ибо указа о всеобщем укреплении крестьян до нас не дошло; дошел до нас только следующий указ 1597 года: «Которые крестьяне из поместий и отчин выбежали до нынешнего года за пять лет, на тех суд давать и сыскивать накрепко, и по суду этих беглых крестьян с женами, детьми и со всем имением отвозить назад, где они жили; а которые крестьяне выбежали до этого указа лет за пять, за семь, за десять и больше, а помещики или отчинники на них в побеге не били челом, на таких суда не давать». По смыслу этого известия закон об укреплении можно отодвинуть к началу царствования Феодора; отодвигать дальше мы не можем, ибо есть прямое известие об указе царя Василия Ивановича Шуйского, где Годунов выставляется виновником закрепления в царствование Феодора. В этом известии говорится, что царь Феодор, по наговору Бориса Годунова не слушая совета старейших бояр, выход крестьянам заказал.

Кроме приведенного известия об указе Шуйского, о переходе крестьян в первый год царствования Феодора свидетельствует еще известие о мере, которая служила приготовлением к прикреплению и которая прямо указывает на главное побуждение к нему. В приговорной грамоте духовного собора держанного 20 июля 1584 года, сказано: «Советовались мы и утвердились, чтоб вперед тарханам не быть; земли митрополичьи, архиепископские, владычни и монастырские в тарханах, никакой царской дани и земских разметов не платят, а воинство, служилые люди эти земли оплачивают; оттого большое запустение за воинскими людьми в отчинах их и поместьях; а крестьяне, вышедши из-за служилых людей, живут за тарханами в льготе, и от того великая тощета воинским людям пришла. И потому, для великих нужд и тощеты воинским людям, мы уложили» и проч. Здесь явно приближение к закреплению: служилым людям тощета от того, что крестьяне уходят от них, приманиваемые тарханами: положено уничтожить тарханы. Но эта мера на соборе была объявлена временною, и мы знаем, как она была кратковременна: в октябре того же года уже тарханы восстановляются. По всем вероятностям, следовательно, закон об укреплении крестьян долженствовал быть одновременен с восстановлением тарханов, ибо надобно было дать служилым людям обеспечение, необходимость которого была так торжественно провозглашена на соборе. Таким образом, мы видим, что и в Московском государстве при решении вопроса сначала приблизились было к тому же средству, которое было употреблено в Западной России, то есть к уравнению выгод на всех землях, уравнению, необходимо отнимавшему у крестьянина побуждение к переходу с одной земли на другую. Но в Московском государстве это средство скоро было покинуто вследствие столкновения с интересом могущественного сословия. При объяснении этого явления необходимо также обращать внимание на то, что Московское государство в описываемое время находилось на очень низкой ступени промышленного развития, было чисто земледельческим; мануфактурная промышленность была в младенчестве, город в смысле центра мануфактурной промышленности не существовал, город продолжал быть огороженным селом, городские жители продолжали заниматься земледелием точно так же, как сельчане и деревенщики. В чисто земледельческом государстве господствующим отношением бывает отношение землевладельца к земледельцу, причем обыкновенно первый стремится привести второго в полную от себя зависимость. Главный землевладелец – государство испоместило на своих землях служилых людей, которым должно было дать постоянных насельников, земледельцев. Но тут государство, как землевладелец, сталкивалось с другим богатым землевладельцем – церковью. Сперва было государство потребовало от церкви, чтоб она отказалась от тарханов в пользу служилых людей; но скоро потом, не желая нарушать интересов ни одного из этих могущественных землевладельцев, ни государства, ни церкви, дело уладили таким образом, что церковь осталась при тарханах, а служилые люди удержали навсегда население земель своих. Что же касается до других землевладельцев, знатных и богатых отчинников, то, конечно, закрепление крестьян не могло быть для них выгодно, ибо лишало их права перезывать на свои земли крестьян с земель мелких помещиков; но значение вельмож было ослаблено вследствие известной нам борьбы государей московских с княжескими и дружинными притязаниями, борьбы, которая, с другой стороны, усиливала значение мелких служилых людей, выставляла их интересы на первый план для правительства. Шуйский в приведенном выше указе говорит, что царь Феодор, по наговору Бориса Годунова, не слушая совета старейших бояр, выход крестьянам заказал. Понятно, что Годунову не нужно было щадить интересы старейших бояр, которых никакими уступками он не мог заставить уступить себе первенство; в борьбе с старейшими боярами ему выгодно было опираться на духовенство и на мелких служилых людей, которых он старался привлечь на свою сторону уступками. Поэтому имеем право принять известие, что Годунов содействовал этой сделке между выгодами духовенства и мелких служилых людей. У нас нет средств знать отношение, существовавшее в описываемое время между землями государственными, служилых людей – вотчинников и церковными; мы можем указать только на некоторые отрывки из общего описания земель, в которых видно очень любопытное отношение. В Горетове стану Московского уезда в 1586 году под поместьями и вотчинами было 5780 четвертей пахотной земли; порожней и оброчной земли, находившейся в непосредственном ведении правительства, было 8639 четвертей, церковных же земель было 9422 четверти. Из 59 поместий и вотчин, упоминаемых в Горетове стану, 16 переменили своих владельцев не посредством продажи.

Относительно крестьян в описываемое время любопытна наказная память Вельского стана крестьянам Бориса Годунова: «По наказу государя Бориса Федоровича, приказали его приказные люди (такие-то) Вельского стана крестьянам (следует перечисление 12 человек: Петру Иванову Дьяконову, Никите Иванову и проч.) и старостам, и целовальникам, и сотским, и пятидесятским, и десятским, и всем крестьянам Вельского стана. Били вы челом государю Борису Федоровичу, чтоб от вас кабак свести: и государь Борис Федорович кабак свести велел; и вы бы, Петр Дьяконов да Никита Иванов с товарищами, которые в этой памяти имянно писаны, и выборные судьи и старосты, и целовальники, и сотские, и пятидесятские, и десятские, берегли крепко, чтоб у вас продажного питья ни у кого не было и в отвоз с вином и со всяким продажным питьем не ездили, зернью по деревням крестьяне не играли бы и воровства бы не было; а лучшие отрадные крестьяне, кому можно про себя питье держать в своих домах, и они бы держали про себя, а не продавали; а которым крестьянам случится к праздникам или поминкам пива сварить и вина скурить, и они бы о том вам докладывали, тебе, Петру Дьяконову, да Никите Иванову с товарищами, также выборным судьям, старостам и целовальникам» и проч. Мы видим, что здесь, в годуновских имениях, были выборные судьи, старосты, целовальники, сотские, пятидесятские и десятские, и в то же время видим, что выше всех этих лиц стояло 12 человек крестьян. В этом же отношении замечательна царская грамота 1590 года: посадские люди Соли Вычегодской и волостные крестьяне били челом на коряжемского игумена Герасима за то, что он не участвовал с ними в подмоге переселенцам в Сибирь; игумен в свою очередь бил челом на вычегодцев, обвиняя их в неправильных поступках; в Москве решили дело, а привести в исполнение это решение поручено было Строгановым, Максиму и Никите, царская грамота послана была к ним, но из этой грамоты вовсе не видно, чтоб Строгановы занимали какую-нибудь правительственную должность в Сольвычегодске: они были только самые богатые, самые значительные по своему влиянию люди в области, и вот царь, мимо старост и целовальников, посылает грамоту к ним, пишет: «И вы бы посадским людям и волостным крестьянам на старцах Коряжемского монастыря, на слугах и на крестьянах его больше того брать не велели». Из этих грамот мы видим значение лучших людей в волости, видим, как в волостях подле правительственных лиц по праву существовали правительственные лица на деле. Это явление ярко освещает тогдашнее общество к которому никак нельзя прилагать наших определений.

Вместе с прикреплением крестьян в царствование Феодора последовало и прикрепление или обращение в холопи вольных слуг. В 1597 году велено было всем господам принести в Холопий приказ списки имен холопей своих, как служащих, так и беглых, и крепости на них и записывать в книги для большего укрепления. Кто дал на себя служилую кабалу с 1 июня 1586 года, тем быть в холопстве, денег по этим служилым кабалам у них не брать и челобитья их не слушать, а выдавать их господам в службу до смерти. Которые люди служат у кого добровольно, тех вольных людей ставить в Холопьем приказе с теми, у кого служат, да расспрашивать, как давно служат и кабалу на себя дают ли? Которые люди вольные послужили у кого недель пять-шесть, а кабал на себя давать не хотят, тех отпускать на волю; а кто послужил с полгода и больше, на тех служилые кабалы давать и челобитья их не слушать, потому что господин такого добровольного холопа кормил, одевал и обувал.

Земли было много, рук мало; служилым людям была тощета, что крестьяне уходили от них, а между тем пространство земель, требовавших населения, увеличивалось все более и более, колонии вытягивались и на юг, в степи, и на северо-восток, за Уральские горы, в бесконечную Сибирь. Много говорят о том, как сильно пострадала Испания вследствие выселения ее жителей в новооткрытые страны; а Россия в XVI веке, и без того бедная населением, разве не высылала беспрестанно колоний? И какое следствие должен был иметь для государства этот вывод колоний? Флетчер говорит, что на дороге между Вологдою и Ярославлем он видел до 50 обширных деревень, совершенно пустых. Легко понять, как эта редкость населения должна была замедлять общественное развитие, затруднять все государственные отправления, а с другой стороны, редкость населения, отсутствие мест, где бы сталпливались большие массы народонаселения, разобщенность мест с относительно большим народонаселением, возможность при первом неудобстве физическом или нравственном, уходить в пустынные страны, не разрывая с отечеством, доставляло правительству возможность с меньшими препятствиями приводить в исполнение меры, которые оно считало необходимыми. Для примера приведем только одно явление из последующей истории: раскольничество в конце XVII века, несомненно, обнаружилось бы иначе, если б многие из фанатиков должны были оставаться в городах и селах, не имея возможности уйти в далекие, пустынные страны и таким образом избавить от себя общество. Воровские козаки были вредны государству в Смутное время явились грубнее литвы и немцев, по выражению современников, но в спокойное время на ход государственного развития разве не могло иметь влияния то обстоятельство, что люди с козацкими наклонностями уходили за границу государства? Понятно, какую силу получало правительство от этого ухода людей беспокойных.

К концу XVI века пустынных пространств было уже очень много в Московском государстве, когда к ним присоединились еще обширные пустыни сибирские. Правительство взяло у козаков Сибирское царство, ибо прежде всего оно должно было радоваться возможности обогащать казну свою дорогим пушным товаром; но чтоб укрепиться в Сибири нужно было населить ее русскими людьми; чтоб иметь возможность населять сибирские городки служилыми людьми, нужно было иметь подле них людей пашенных, взять, следовательно, часть народонаселения в старых областях государства, и без того имевших его мало. В 1590 году велено было в Сольвычегодске на посаде и во всем уезде выбрать в Сибирь на житье тридцать человек пашенных людей, с женами и детьми и со всем имением, а у всякого человека было бы по три мерина добрых да по три коровы, да по две козы, да по три свиньи, да по пяти овец, да по двое гусей, да по пяти кур, да по двое утят, да на год хлеба, да соха со всем для пашни, да телега, да сани и всякая рухлядь, а на подмогу сольвычегодские посадские и уездные люди должны были им дать по 25 рублей человеку.

С распространением границ государства, с переселением русских людей в новые страны распространялись, разумеется, и пределы церкви. Но, приобретая новых членов между инородцами церковь должна была принимать меры, чтоб не отпадали от нее старые. В 1593 году казанский владыка Гермоген писал царю, что в Казани и в уездах Казанском и Свияжском живут новокрещены вместе с татарами, чувашами, черемисами и вотяками, едят и пьют с ними, к церквам божиим не приходят, крестов на себе не носят, в домах образов и крестов не держат, попов не призывают и отцов духовных не имеют; обвенчавшись в церкви, перевенчиваются у попов татарских, едят скоромное в посты, живут мимо своих жен с немецкими пленницами. Он, владыка, призывал их н поучал, но они ученья не принимают и от татарских обычаев не отстают и совершенно от христианской веры отстали, о том сильно скорбят, что от своей веры отстали и в православной вере не утвердились, потому что живут с неверными вместе, от церквей далеко; и видя такое неверье в новокрещенах, иные татары не только не крестятся в православную веру, но и ругаются ей; да прежде, в сорок лет от казанского взятья, не бывали в татарской слободе мечети, а теперь стали мечети ставить близ посада, на лучной выстрел. Получивши это донесение, царь приказал воеводам, чтоб они, переписавши всех новокрещен, устроили им слободу в Казани с церковию и полным причтом; кто из них не захочет переселиться и ставить себе двор на слободе, тех давать на поруки, а иных в тюрьму сажать; чтоб воеводы выбрали сына боярского доброго и приказали ему эту слободу ведать, беречь, чтоб новокрещены христианскую веру держали крепко, женились бы у русских людей и дочерей своих выдавали за русских же; которые не станут христианской веры крепко держать, тех смирять, в тюрьму сажать, в железа, в цепи, бить, а других отсылать к владыке, чтоб налагал епитимью. Все мечети воеводы должны были посметать и вконец их извести. Гермоген писал также, что многие русские люди живут у татар, черемис, чувашей, женятся у них, многие живут у немцев по слободам и деревням добровольно и в деньгах и все эти люди от христианской веры отпали, обратились у татар в татарскую веру, а у немцев в римскую и лютеранскую: царь приказал воеводам распорядиться, чтоб русские люди не жили у татар и у немцев; должников, которые служат в небольших деньгах, выкупить, а которые в больших, тех отдать новокрещенам, у которых взамен взять литву и латышей и отдать татарам и немцам, которым запретить, чтоб они русских людей вперед не принимали и денег им взаймы не давали. В 1597 году князю Василию Ухтомскому назначенному воеводою в Пустоозерский острог, велено было призывать самоедов и других иноземцев в православную христианскую веру. Ухтомский бил челом, что Пустоозерский острог место дальнее, деревень у него, воеводы, по той дороге нет, из Москвы запас взять далеко: почему государь пожаловал бы, велел ему дать с устюжского кружечного двора 300 ведер вина по подрядной цене. Царь велел ему дать 50 ведер.

Главный пастырь русской церкви в царствование Феодора переменил звание митрополита на звание патриарха. Мы видели, вследствие каких причин северо-восточная русская церковь получила на деле самостоятельность от церкви константинопольской, хотя самое название главного пастыря ее: митрополит, обличало номинальную зависимость ее от патриарха. Взятие Константинополя турками, зависимость восточных патриархов от султана должны были возбудить в Москве желание приобресть самостоятельность совершенную, а в патриархах уничтожить противоборство исполнению этого желания; возвышение северо-восточной русской церкви, как самостоятельной и цветущей, требовало по крайней мере уравнения ее с старшими церквами, которые страдали под игом неверных, нуждались в ее помощи; в Москве возникло даже мнение, что опасно иметь единение с людьми, рабствующими неверным, мнение, против которого должен был вооружиться Максим Грек. Желание полной самостоятельности должно было еще более усилиться, когда обнаружились враждебные движения католические, когда иезуиты главною укорою русской церкви ставили зависимость ее от раба султанова. Необходимо было, следовательно, для русской церкви иметь своего патриарха; выгодно было иметь его для Москвы, ибо этим наносился удар делу Витовтову: Москва брала неоспоримое преимущество пред Киевом, и глаза православных в Литве не могли не обращаться к патриарху всероссийскому.

Посланник Благов, отправленный к султану, повез патриарху константинопольскому на помин души царя Иоанна милостыни 1000 рублей; у патриарха, по обычаю, учились греческому языку два русских паробка, Ушаков и Внуков; к ним Благов отвез шубы и деньги по 10 рублей; посланник должен был им сказать, чтоб они учились греческому языку и грамоте радетельно, пристально, а не гуляли, патриарха во всем слушались бы, а патриарху должен был сказать, чтоб велел учить паробков радетельно, держал бы их у себя в наказанье, а воли бы им не давал. Посланы были богатые милостыни и другим православным церквам, греческим и славянским. Летом 1586 года приехал в Москву за милостынею антиохийский патриарх Иоаким. Любопытны подробности свидания его с митрополитом Дионисием: когда он вошел в Успенский собор, то митрополит стоял в святительском сане на устроенном месте, окруженный знатным духовенством; приложившись к образам, патриарх пошел к митрополиту, тот сошел к нему навстречу с сажень от своего места и благословил его наперед и потом уже принял благословение от патриарха; Иоаким поговорил слегка, что пригоже было митрополиту от него принять благословение наперед, да и перестал. Здесь, при этом столкновении значения действительного с значением номинальным, всего яснее высказалась несообразность отношений московского митрополита к патриархам, и очень может быть, что именно прибытие патриарха Иоакима в Москву и это столкновение его с митрополитом Дионисием, показавши на деле несообразность отношений между значением действительным и значением номинальным, и побудили к решительному шагу. Как бы то ни было, предложение об учреждении патриаршества было сделано царем Думе во время пребывания Иоакима в Москве, и побуждением к этому делу царь именно выставил бедственное состояние церкви греческой и возвеличение церкви русской: «По воле божией, в наказание наше, восточные патриархи и прочие святители только имя святителей носят, власти же едва ли не всякой лишены; наша же страна, благодатию божиею, во многорасширение приходит, и потому я хочу, если богу угодно и писания божественные не запрещают, устроить в Москве превысочайший престол патриаршеский; если вам это угодно, объявите; по-моему, тут нет повреждения благочестию, но еще больше преуспеяния вере Христовой». Духовенство и вельможи похвалили мысль царскую, но прибавили, что надобно приступить к делу с согласия всей церкви восточной, «да не скажут пишущие на святую нашу веру латыны и прочие еретики, что в Москве патриарший престол устроился одною царскою властию». Эти слова показывают, что в Москве знали о враждебных движениях на православие в Западной России и принимали их в соображение. Иоакиму дали знать о желании царя, и он обещал предложить об этом деле собору греческой церкви.

Летом 1587 года приехал в Москву грек Николай с объявлением, что патриархи цареградский и антиохийский уже созывали собор, послали за двумя другими патриархами, иерусалимским и александрийским, будут советоваться с ними и пришлют в Москву патриарха иерусалимского с наказом об учреждении патриаршества. Но через год, летом 1588, государю дали знать, что в Смоленск нечаянно приехал старший из патриархов, византийский Иеремия. В ответ на это извещение смоленские воеводы получили выговор, зачем патриарх пришел к ним к пристани безвестно? «Вперед так просто не делайте, чтоб на рубеж никакой посланник и никакой человек под посад безвестно не приезжал». Епископу смоленскому царь писал: «Если патриарх станет проситься у воевод в церковь Пречистой богородицы помолиться, то мы ему в церковь идти позволили: и у тебя в церкви в то время было бы устроено чинно и людно, архимандритов, игуменов и попов было бы много, встречал бы ты патриарха и чтил его честно, точно так же как митрополита нашего чтите». Пристав, отправленный встречать и провожать патриарха, получил наказ: «Разведать, каким обычаем патриарх к государю поехал, и теперь он патриаршество цареградское держит ли и нет ли кого другого на его месте? И кроме его нужды, что едет за милостынею, есть ли с ним от всех патриархов с соборного приговора к государю приказ? Честь к патриарху держать великую, такую же, как к здешнему митрополиту».

В Москве Иеремию поместили на дворе рязанского владыки; самого его велено было поместить в больших хоромах в горнице с комнатою; провожатых его, митрополита мальвазийского и архиепископа элассонского, в Столовой избе и в комнате, архимандриту дать подклет особый, а старцев и слуг устроить по подклетам. Греков, турок и других иноземцев не велено было пускать на двор, слуг патриарших со двора, если от митрополита Иова, от знатного духовенства и бояр станут приходить с кормом, таких людей пускать было позволено; если же какой иноземец станет проситься к патриарху или сам патриарх захочет видеться с каким-нибудь иноземцем, то приставы должны были ему отвечать, что скажут об этом боярам и посольскому дьяку Андрею Щелкалову. Купцов, приехавших с Иеремиею, поставили на литовском гостином дворе.

Неделю спустя по приезде государь велел патриарху быть у себя и принял его, как принимал обыкновенно послов, с тем только различием, что навстречу ему переступил с полсажени от трона. После этого представления, не выходя из дворца, Иеремия имел разговор с Годуновым, рассказал ему о своих несчастиях, как он был обнесен султану, свергнут с патриаршего престола, потом опять возведен; рассказал о бедственном состоянии своей церкви, о грабеже турок; рассказал о делах литовских, что мог узнать дорогою, наконец, говорил тайные речи. После этого разговора государь, подумав с царицею, говорил боярам: «Велел нам бог видеть к себе пришествие патриарха цареградского, и мы о том размыслили, чтоб в нашем государстве учинить патриарха, кого господь бог благоволит: если захочет быть в нашем государстве цареградский патриарх Иеремия, то ему быть патриархом в начальном месте Владимире, а на Москве быть митрополиту по-прежнему; если же не захочет цареградский патриарх быть во Владимире, то на Москве поставить патриарха из московского собора». Годунову поручено было ехать к Иеремии и советовать с ним, возможно ли тому статься, чтоб ему быть в Российском царстве в стольнейшем городе Владимире. Иеремия отвечал: «Будет на то воля великого государя, чтоб мне быть в его государстве, – я не отрекаюсь: только мне во Владимире быть невозможно, потому что патриархи бывают всегда при государе: а то что за патриаршество, что жить не при государе?» Тогда царь опять созвал бояр и говорил им: «Патриарх Иеремия вселенский на владимирском и всея Руси патриаршестве быть не хочет, а если мы позволим ему быть в своем государстве на Москве на патриаршестве, где теперь отец наш и богомолец Иов митрополит, то он согласен. Но это дело не статочное: как нам такого сопрестольника великих чудотворцев и достохвального жития мужа, святого и преподобного отца нашего и богомольца Иова митрополита от пречистой богородицы и от великих чудотворцев изгнать, а сделать греческого закона патриарха, а он здешнего обычая и русского языка не знает, и ни о каких делах духовных нам с ним говорить без толмача нельзя». Годунов вместе с Щелкаловым отправился опять к Иеремии и говорил ему, чтоб благословил и поставил в патриархи из российского собора митрополита Иова. При этом свидании было решено, что Иеремия на патриаршество владимирское, московское и всея Руси благословит и поставит кого государю будет угодно и благословение дает, что вперед патриархам поставляться в Российском царстве от митрополитов, архиепископов и епископов.

Нам не нужно предполагать, что в первом разговоре с Годуновым сам Иеремия изъявил желание остаться патриаршествовать в Москве: мысль о выгодных следствиях перемещения старшего патриаршего стола из Византии в Московское государство легко могла прийти Годунову и другим. Пусть в Константинополе, по приказу султана, выбрали бы другого патриарха: Иеремия и его русские преемники не потеряли бы чрез это права называться вселенскими, права на первенство; утверждение Иеремии в Московском государстве особенно было б важно относительно западной русской церкви, которая уже давно признавала свою зависимость от него. С другой стороны, нам не нужно предполагать, что дело не уладилось единственно по настоянию Годунова, которому невыгодно было удалить Иова, совершенно ему преданного: при отчужденности от иностранцев и сильно развившейся вследствие того подозрительности, ясные следы которой видны повсюду, иметь патриархом иностранца, грека, должно было казаться крайне неудобным: указывать на единоверие, как могущее уничтожить всякое подозрение, нельзя, ибо мы видели, как обходились с этим самым Иеремиею: не велено было пускать к нему ни одного иностранца; наши предки в описываемое время жили тою жизнью, когда свой обычай составляет все; отсюда понятно, как страшно было иметь патриархом человека, не знающего русского обычая, человека греческого закона. Мало того, нужно было решиться на дело страшно тяжелое: отвергнуть человека, которого уже привыкли видеть на таком высоком месте, каково было митрополичье; для вселенского патриарха Иеремии не могли придумать чести высшей, как та, которая воздавалась митрополиту Иову, и вот этого Иова надобно безвинно лишить этой чести, прогнать! Понятно, следовательно, что не по одним личным отношениям Годунова к Иову настаивали, чтоб Иеремия жил во Владимире.

Несмотря на то что царь прямо объявил о невозможности прогнать Иова от церкви Богородицы и от чудотворцев, исполнили обычай избрания: архиереи назначили трех кандидатов: митрополита Иова, новгородского архиепископа Александра, ростовского Варлаама, и предоставили царю выбор. Феодор избрал Иова, который и был посвящен 26 января 1589 года: следовательно, дело тянулось полгода! Патриарх должен был иметь в своем ведении митрополитов; это звание дали владыкам: новгородскому, казанскому, ростовскому и крутицкому (в Москве), шесть епископов получали звание архиепископов: вологодский, суздальский, нижегородский, смоленский, рязанский, тверской.

Богато одаренный отправился Иеремия в мае 1589 года в Константинополь с грамотою от царя к султану, в которой Феодор писал: «Ты б, брат наш Мурат салтан, патриарха Иеремию держал в своей области и беречь велел пашам своим так же, как ваши прародители патриархов держали в береженье, по старине во всем; ты б это сделал для нас». Приехавши в Смоленск, Иеремия получил грамоту от Годунова, в которой правитель просил его проведать в Литве о тамошних делах: «О Максимилиане, где он теперь и каким обычаем живет? В Польской ли земле, или отпущен? И как отпущен, по какому договору? Укрепился ли королевич шведский на польской короне и на какой мере утвердился, какое его вперед умышленье о нашем государе? Проведав об этом, отписал бы ты ко мне тайно, не объявляя своего святительского имени ни в чем; а когда будешь в Цареграде, то отпиши о всех тамошних делах».

Только чрез два года, в июне 1591 года, приехал в Москву митрополит терновский и привез утвержденную грамоту на московское патриаршество. Иеремия писал к Иову: «Послали мы твоему святительству соборную совершенную грамоту: будешь иметь пятое место, под иерусалимским патриархом. И ты прими грамоту с благодарностию и тихомирием, и постарайся о митрополите терновском при царе и при царице словом и делом, попечалуйся святому и высочайшему царю нашему, да сотворит пригожую помощь, как обещал ты нас пожаловать при постановлении своем, в своей палате; а мы кроме бога да святого царя надежды ни от кого не имеем, патриаршества цареградского не может никто воздвигнуть и устроить по-прежнему кроме святого царя». В письме Годунову патриарх просил о присылке 6000 золотых на сооружение патриаршества. Митрополит терновский поднес Годунову дары: два атласа золотных, саблю булатную, да два сосуда ценинных; Годунов даров не принял, сказав: «Нам у вас даров брать не подобает, мы должны вас наделять, чем бог послал». Митрополит просил, чтоб Годунов не обижал его, взял дары, и тот взял два сосуда ценинных. Правитель хотел знать, как был держан собор об учреждении московского патриаршества, с ведома ли султана и пашей? Митрополит отвечал, что собор был держан, доложа султану. Просьба патриарха была исполнена: царь послал на построение церкви и патриаршеского дома большое количество мехов и рыбьего зуба. Когда Салтыков и Татищев отправились послами в Литву, то им дан был наказ: «Станут спрашивать про патриаршеское постановленье, то вы говорите: приходил к великому государю из Греческого государства антиохийский патриарх Иоаким и говорил государеву шурину, Борису Федоровичу Годунову, что из давних лет на семи соборах уложено быть в Риме папе греческой веры, а в Греческом государстве четырем патриархам; но когда Евгений папа римский составил суемысленный осьмой собор, то с этого времени папы римские от греческой веры отстали; если бы по сие время в Греческом государстве были благочестивые цари христианские, то патриархи поставили бы папу в Греческом государстве, и теперь они все четыре патриарха советовали, со всем вселенским собором Греческих государств, дабы вместо папы римского поставить вселенского патриарха константинопольского, а на его место поставить четвертого патриарха в Московском государстве. Если паны радные будут говорить, что изначала этого не бывало, то отвечать: вот у вас в Вильне прежде кардиналов не бывало, а были бискупы, а теперь папа сделал Юрия Радзивилла кардиналом: и тому что дивиться».

Из других отношений церковных при Феодоре заметим, что архиереи, как говорилось в их настольных грамотах, ставились «по избранию св. духа (на соборе) и по совету боговенчанного царя». В начале царствования Феодорова был любопытный случай, при котором опять послышалась укоризна осифлянам. Рязанский епископ Леонид подал царю следующую челобитную: «Пожаловал ты меня, государь, велел быть у себя за столом на Рождество Христово: а архиепископ ростовский Евфимий мне с собою есть с блюда не дал и меня вконец позорил; а прежде, при отце твоем, я едал с одного блюда с архиепископом новгородским; а он же нас, осифовских постриженников, называет всех не осифлянами, но жидовлянами». Неизвестно, чем решено было дело.

В июне 1594 года, по государеву приказу, патриарх Иов со всем освященным собором приговорил учредить в Москве 8 старост поповских, чтоб у каждого было по 40 попов, да по четыре дьякона в десятских, поставить им избу у Покрова богородицы на Рву (у Покровского собора или у Василия Блаженного), куда должны сходиться старосты и десятские каждый день. Старосты должны были наблюдать, чтоб в известные дни были по всем церквам молебны и обедни; рассылать для этого по всем церквам память, чтоб всем попам было ведомо; да и всякий день перед обеднями попы должны были по всем церквам петь молебны о вселенском устроении, благосостоянии церквей, о многолетнем здравии царя и царицы, о их чадородии, о христолюбивом воинстве и о всем православном христианстве. Старосты должны были наблюдать, чтоб все попы и дьяконы являлись в крестные ходы и до окончания их не расходились, а которые не явятся, о тех доносить патриарху. Служить должны по церквам попы сами, а наймитов не нанимать, кроме великой нужды или какого-нибудь прегрешения; от ружных церквей и приходских храмов попам по другим церквам служить не наниматься; безместные попы должны приходить к Покрову богородицы, к поповской избе и здесь наниматься служить с патриаршего доклада; найму брать в простые дни по алтыну, а в большие праздники и на Святой неделе по два алтына, а больше не брали бы и божественною литургиею не торговали бы, старосты должны за этим смотреть крепко. Черным попам у мирских церквей не наниматься служить. В который день панихиды служить и на завтрее обедни заупокойные по государям, в те дни старосты с десятскими давали бы памяти по всем церквам, к которым по книгам ведено каноны давать, а которые попы за государевы панихидные столы садятся, те должны знать, кого в какой день поминать. Если христолюбцы станут приносить милостыню на храмы о здравии или за упокой и велят разделить по храмам в поповской избе, то старосты должны эту милостыню раздать по храмам. Пяти протопопам поручено было смотреть, чтоб старосты поповские исполняли этот наказ.

Относительно монастырского благочиния царь в 1584 году писал в Соловецкий монастырь: «Слух до нас дошел, что у вас сытят квасы медвеные да квасят, и устав прежний монастырский переменен: так вы бы квасов не квасили и прежнего чина монастырского не рушили; и которые старцы станут роптать, тех бы смиряли по монастырскому чину». В 1592 году двое старцев били челом на игумена и келаря Кириллова Новгородского монастыря, что они монастырскую казну раздают взаймы, для своей прибыли, без братского ведома, дружатся с детьми боярскими, берут у них себе гостинцы всякие. Когда один из челобитчиков стал им об этом говорить, то они посадили его в двои железа да в цепь, а потом девять дней били его на правеже, правили деньги, которые он проездил в Москву по монастырским делам. Бить на них челом нельзя, откупаются монастырскою же казной; кроме субботы и воскресенья, службы никогда в монастыре нот и священника нет. В июле 1584 года постановили, чтоб тарханам не быть, с 1 сентября, на время, до государева указа, пока земля поустроится и помощь во всем учинится царским осмотренном. Но уже в октябре того же года царь дал тарханную грамоту митрополиту Дионисию на слободку Святославлю, которую великий князь Василий Дмитриевич дал митрополиту Киприану вместо города Алексина. Тогда же, в июле 1584, было подтверждено, чтоб вотчинникам вотчин своих по душам не давать; но видим, что это постановление пли было скоро отменено, или не исполнялось. В 1587 году знаменитый впоследствии князь Дмитрий Михайлович Пожарский, по приказу отца своего, дал в суздальский Спасо-Евфимиев монастырь вотчинную деревню без доклада государю; не перечисляем царских пожалований землями в монастыри. По-прежнему давалось монастырям право производить торговлю, право сбирать в своих селах таможенную пошлину; по-прежнему давались грамоты с освобождением монастырских владений от разных податей и повинностей; этих грамот от царствования Феодора дошло до нас очень много, и начинают они раздаваться очень рано.

Касательно отношений монастыря к тем, на чей счет он был построен и поддерживался, любопытна царская грамота 1595 года. В Двинском уезде, при устье Нижнего Моржа, был монастырь Никольский, построенный мирским иждивением. Староста этого монастыря бил челом государю, что десятильник митрополита новгородского разорил монастырь своим насильством; царь дал грамоту двинским данным старостам и становым земским судьям Калейского стана, где находился монастырь, чтобы они защищали монастырь от обид; а когда Калейского стана крестьяне захотят вперед переменить никольских старост и в монастырской казне их считать или сами старосты захотят перемениться и в казне отчет отдать, то все бы крестьяне Калейского стана четырьмя волостками никольских старост выбирали меж собою кого сами излюбят, новых старост приводили к крестному целованью, а старых с лучшими людьми в казне считали и счетные списки отдавали новым старостам.

По старым грамотам Грозного, монастырские крестьяне выбирали у себя прикащиков, старост, целовальников, сотских, пятидесятских, десятских, для губных дел прикащиков, губных целовальников и дьячков; монастыри продолжали определять свои отношения к крестьянам уставными грамотами.

Кроме приведенных указов о крестьянах и холопях от времен Феодора, до нас недошло других дополнений к Судебнику. Относительно заведывания судом любопытно известие разрядных книг под 1588 годом: царь велел отставить князя Меркурия Щербатова от плавной рати и послал его в Тверь судьею. Дошла до нас от описываемого времени любопытная челобитная царю старцев Иосифова монастыря по поводу спора о земле между их крестьянами и крестьянами боярина Ивана Васильевича Годунова: «Послана, государь, от тебя грамота в Козельский и Белевский уезд к Кузьме Безобразову: велено ему выбрать 10 лучших крестьян боярина Ивана Васильевича Годунова и столько же наших лучших крестьян и дать им жребий: чей жребий вынется, тем отводить землю и лес с образом». Кузьма лучших людей выбрал и говорил крестьянам Ивана Васильевича: «С образом с жребия идете ли отводить лес и землю, по своему отводному рубежу?» Слуга Ивана Васильевича отвечал: «Крестьянам Ивана Васильевича лесу и земли не отваживать и жребия не брать; пусть монастырские крестьяне отводят лес и землю без жребия». Монастырские крестьяне били челом Кузьме: «Ивана Васильевича крестьянам надобна земля и лес пречистой богородицы и чудотворца Иосифа, перелезши из Белевского уезда в Козельский уезд через вековую межу города с городом: так и лес им отводить с образом, землю и лес пречистой, а мы им верим и без жребия». «Крестьянцы наши с образом земли и лесу отводить не смеют, мы им не велим отводить твоего государева жалованья; а люди и крестьяне Ивана Васильевича нашим крестьянам грозят: велят им неволею отводить нашу прямую монастырскую землю, для того, чтоб нас, нищих твоих, опозорить, огласить и в грех ввесть, а крестьянец наших продать и вотчину монастырскую запустошить; а монастырские крестьянцы уже и так от них застращены, четвертый год беспрестанные обиды и насильства терпят. Государь милосердый царь! пощади свою богомолью, вели учинить безгрешно, чего не ведется, что иноческому чину землю отводить с образом: вели сыскать старыми писцовыми книгами и старыми гранями. Обыскные люди обоих городов, Козельска и Белева, все знают вековой рубеж городу с городом, да не смеют сказать правды, блюдутся Ивана Васильевича».

Относительно нравов и обычаев заметим известие о потехах царских: государь пожаловал Василия Усова, дано ему 15 рублей денег, да сукно доброе в 2 рубля: тешил он государя, заколол перед ним медведя; даны были подарки какому-то Молвенинову: государя тешил, привел медведя с хлебом да солью в саадаке и с диким медведем своего медведя спускал; дано сукно доброе в два рубля охотнику Глазову: тешился государь на царицыны именины медведями, волками и лисицами, и медведь Глазова ободрал. 1 августа государь ездил под Симонов для водоосвящения на реке и там купался (мочался). Смирное платье (траур) по царевне Феодосии для чинов придворных было цвету темно-зеленого, вишневого, багрового, синего, без саженья.

Относительно нравов и обычаев народных заметим, что в 1590 году староста и крестьяне Тавренской волости обговорились между собою, по благословению отца своего духовного, и учинили заповедь на три года, чтоб в праздник, в воскресение Христово, дела не делать никакого черного, ни угодья не угодовать, ни пасного, ни силового, ни белки не лесовать, ни рыбы не ловить, ни ягод, ни губ не носить, ни путика пасного, ни силового внове не ставить; а в пятницу ни толочь, ни молоть, ни камня не жечь, проводить с чистотою и любовию; женам по воскресеньям не шить, не брать. А кто заповедь эту порушит и доведут его людьми добрыми, на том доправить сотскому, по мирскому уложению, 8 алтын денег на церковное строение, а две деньги сотскому. Кто станет яйца бить, на том доправить ту же заповедь 8 алтын.

Под 1595 годом летописец рассказывает, что князь Василий Щепин да Василий Лебедев составили заговор зажечь Москву во многих местах, а самим у Василия Блаженного грабить казну; решеточный прикащик Байков, участвовавший в заговоре, должен был в это время не отпирать решеток. Но заговор был открыт, и главные участники казнены смертию.

В летописях же находим известие о чародействах и о полной вере в их силу. О Годунове говорится, что он из многих городов собирал волхвов и кудесников и с их помощию привлек к себе любовь царя. Волшебники предсказывали Борису, что он будет царствовать, но недолго, только семь лет. Приведем также любопытный рассказ летописца об отравлении крымского царевича Мурат-Гирея в Астрахани: бусурманы прислали ведунов и его испортили. Воеводы, видя его болезнь великую, привели к нему лекаря арапа. Арап сказал, что его вылечить нельзя, пока не сыщут ведунов, которые его портили, взял с собою русских людей, пошел в юрты, перехватал там ведунов и начал их мучить. Ведуны сказали: «Если кровь больных не замерзла, то можно пособить». Тогда арап велел ведунам метать из себя кровь в лохань, и они выметали всю кровь, которую выпили из сонного царевича, жен его и других татар и тем их испортили. Ведуны рассказывали арапу по порядку: вот это кровь царевича, вот эта его жен, вот эта других татар; кровь царевича и одной из жен его вся замерзла, и потому ведуны сказали, что им живым не быть; чья же кровь не замерзла и если помазать ею больного, то он останется жив. Когда царевич умер, то воеводы донесли обо всем подробно государю; царь отправил в Астрахань Астафия Пушкина с приказаньем пытать ведунов, по чьему умышлению испортили царевича, и после пытки пережечь. Пушкин пытал ведунов накрепко разными пытками, но ничего не мог допытаться. Тогда тот же арап начал говорить, что у них так ничего не допытаться, а велел положить им в зубы конские удила, повесить их за руки и бить их не по телу, а по стене против них, и они стали все сказывать. Воеводы, после пытки, велели их сжечь, и жег тот же арап своим мастерством; когда их жгли, то слетелось сорок и ворон многое множество.

Из перечисления подарков, выданных из царской казны разным лицам, мы узнаем имена тогдашних художников: дано было сукно в два рубля и еще два рубля денег Поснику ростовцу за то, что писал образ смоленской богородицы. Этот Посник ростовец носил название знаменщика; он получил английское сукно доброе за то, что знаменовал, садил жемчугом с дробницами черный бархатный покров на гроб Иоанна Грозного. Сохранились имена 14 серебряных мастеров, которые делали раку Сергия чудотворца. Литьем огромных пушек отличался мастер Андрей Чохов.

## ГЛАВА ПЯТАЯ. ОКОНЧАНИЕ ЦАРСТВОВАНИЯ ФЕОДОРА ИОАННОВИЧА

Значение Рюриковой династии. – Смерть царевича Димитрия в Угличе. – Разбор известий об этом событии. – Решение дела в Москве. – Мнение народа. – Кончина царя Феодора.


XVI век исходил: с его исходом прекращалась Рюрикова династия. В двух различных положениях, в двух различных странах следили мы за деятельностию потомков Рюрика и не могли не заметить основного различия в этой деятельности. Сначала мы видим их действующими в громадной и редко населенной стране, не имевшей до их появления истории. С необыкновенною быстротой Рюриковичи захватывают в свое владение обширные пространства и подчиняют себе племена, здесь живущие; эту быстроту объясняет равнинность страны, удобство водных путей, малочисленность и особность племен, которые не могли выставить крепкого и дружного сопротивления, ибо не знали союзного действия, каждое племя покорялось поодиночке: ясный знак, что никакого единства между племенами не существовало, что это единство принесено князьями и сознание о единстве народном и государственном явилось вследствие их деятельности. Они расплодили Русскую землю, и сами размножились в ней с необыкновенною силой: обстоятельство важное, ибо оно дало возможность членам одного владельческого рода устроить себе множество столов во всех пределах громадной страны, взять в свое непосредственное заведывание все важнейшие места: не было потому необходимости в наместниках больших городов и областей, в людях, из которых могла бы образоваться сильная аристократия. Князья разошлись по обширной стране, но не разделились, ибо их связывало друг с другом единство рода, которое, таким образом, приготовило единство земли. Чтоб не порвалась связь междучастями, связь слабая, только что завязавшаяся, необходимо было это беспрерывное движение, перемещение князей из одной области в другую, с концов отдаленных. Князья с своими дружинами представляли начало движения, которое давало стране жизнь, историю: недаром Мономах хвалился своим движением, большим количеством совершенных им путешествий. Движение, движение неутомимое, было главною обязанностию князей в это время: они строили города, давали им жителей, передвигали народонаселение из одной области в другую, были виновниками новых общественных форм, новых отношений. Все новое, все, что должно было дать племенам способность к новой высшей жизни, к истории, было принесено этим движущимся началом, князьями и дружинами их: они в своем движении столкнулись с греками и взяли от них христианство; чтоб понять значение Рюриковичей и дружин их, как проводников нового, людей, пролагавших пути исторической жизни, стоит только вспомнить рассказ летописца о появлении волхва в Новгороде: на вопрос епископа: «Кто идет к кресту и кто к волхву?» – народ, масса, хранящая старину, потянулась к волхву, представителю старого язычества, князь же и дружина его стали на стороне епископа. Скоро, при описании Смутного времени, мы укажем и на великое значение массы народной, охранявшей старину, когда движение пошло путем незаконным.

Такова была начальная деятельность Рюриковичей. Понятно, что в эпоху этой начальной деятельности, при начале государственной зиждительности в стране, не имевшей прежде истории, не могло быть еще ничего прочного, определенного, все было еще в зародыше, начала, семена вещей сопоставлялись друг с другом без внутренней связи; части, образовавшись, стремились еще жить особенною жизнию; при сильном движении, просторе, возможности уходить при первом неудобстве не было места никаким определениям, ибо на движущейся почве ничего построить нельзя. Главное право, главное ручательство в выгоде положения для члена общества, для члена известного сословия, заключалось в праве уйти, праве, которое основывалось на возможности ухода и прекращалось с этою возможностию. Столкновения интересов разрешались не общими определениями, но порванием отношений, уходом из одной области в другую, которая случайно, вследствие своей особой жизни с особым правительством, на время представляла большие удобства; отсюда господство временного, местного, личного, случайного над общим, господство, необходимое при слабости, младенчестве государства.

Но государство росло, и из младенчества оно переступило на высшую степень, которая знаменуется сосредоточением, оседлостию. Эта эпоха сосредоточения необходима для утверждения сознания о государственном единстве, о единстве государственного интереса; здесь части, области, лица должны отказаться от своей особной, своеобразной жизни и подчиниться условиям жизни общей, и когда потом, при утверждении сознания о государственном единстве, части получают большую или меньшую самостоятельность, самоуправление, то эта самостоятельность является уже вследствие государственных требований, является с непосредственным отношением к сосредоточивающей власти: так, например, при Иоанне IV были даны откупные грамоты, установлявшие самоуправление в волостях; но отношение этих волостей к царю вовсе не было похоже на отношение Новгорода или Пскова к прежним великим князьям московским.

В эту эпоху сосредоточения Рюриковичи вследствие новых условий, временных и местных (ибо главная сцена действия переносится с юга на север), переменяют свой характер и неуклонно ведут общество по новому пути. Из расплодителей земли они становятся собирателями земли, из храбрых вождей дружин, любивших везде честь свою брать, думавших преимущественно об этой воинской чести, а не об упрочении себе движимых и недвижимых стяжаний, считавших неприличным копить имение, но все раздававших дружине, Рюриковичи становятся на севере бережливыми хозяевами, преимущественно заботившимися о промыслах, прибытках, крайне осторожными, неохотниками до решительных битв. И все на севере, в эпоху сосредоточения, принимает характер прочности, оседлости, вследствие чего земельные отношения, условливающие прочность, получают важное значение; общество сознает различие земского человека, оседлого собственника, от вольного козака, представителя старины, старой эпохи безнарядного движения; этому представителю старины трудно в новом обществе, он уходит на простор в вольную степь и там ждет случая вступить в борьбу с враждебным ему новым порядком вещей. Но эпоха сосредоточения, но государи московские сделали свое дело: государство крепко, и козаку не осилить земского человека.

Кончивши это второе дело свое, дело сосредоточения земли, династия Рюрика сходит со сцены. Царь Феодор не мог сам управлять государством; явился правитель, который вследствие произведенного прежними государями сосредоточения власти и ослабления могущества вельможных родов мог легко, опираясь на свои близкие отношения к царю, осилить всех своих соперников. Достигнув первенства, Годунов должен был подумать о будущем, и будущее это было для него страшно, тем страшнее, чем выше было его положение настоящее: у Феодора не было сына, при котором бы Годунов, как дядя, мог надеяться сохранить прежнее значение, по крайней мере прежнюю честь; преемником бездетного Феодора долженствовал быть брат его, Димитрий, удаленный в Углич при воцарении старшего брата, удаленный «советом всех начальнейших российских вельмож». Димитрий рос при матери и ее родственниках, Нагих; понятно, какие чувства эти опальные Нагие питали к людям, подвергнувшим их опале, с какими чувствами дожидались прекращения своих бедствий, своего изгнания, в каких чувствах к Годунову и к людям ему близким воспитывали ребенка, который не умел скрывать этих чувств. За будущее должен был бояться не один Годунов, за будущее должны были бояться все те люди, которые были обязаны выгодами положения своего Годунову и лишались всего с его падением, а таких людей было очень много; наконец, за будущее должны были бояться те люди, которых судьба хотя и не была тесно соединена с судьбою Годунова, но по совету которых Димитрий подвергся изгнанию, а к этим людям принадлежали все начальнейшие российские вельможи. И вот в мае 1591 года разнеслась по государству весть, что царевича Димитрия в Угличе не стало, и понесся слух, что погиб он насильственною смертию, от убийц, подосланных Годуновым. Летописцы так рассказывают подробности события.

Сначала хотели отравить Димитрия: давали ему яд в пище и питье, но понапрасну. Тогда Борис призвал родственников своих, Годуновых, людей близких, окольничего Клешнина и других, и объявил им, что отравой действовать нельзя, надобно употребить другие средства. Один из Годуновых, Григорий Васильевич, не хотел дать своего согласия на злое дело, и его больше не призывали на совет и чуждались. Другие советники Борисовы выбрали двух людей, по их мнению, способных на дело, – Владимира Загряжского и Никифора Чепчюгова; но эти отреклись. Борис был в большом горе, что дело не удается; его утешил Клешнин. «Не печалься, – говорил он ему, – у меня много родных и друзей, желание твое будет исполнено». И точно, Клешнин отыскал человека, который взялся исполнить дело: то был дьяк Михайла Битяговский. С Битяговским отправили в Углич сына его Данилу, племянника Никиту Качалова, сына мамки Димитриевой, Осипа Волохова; этим людям поручено было заведовать всем в городе. Царица Марья заметила враждебные замыслы Битяговского с товарищами и стала беречь царевича, никуда от себя из хором не отпускала. Но 15 мая, в полдень, она почему-то осталась в хоромах, и мамка Волохова, бывшая в заговоре, повела ребенка на двор, куда сошла за ними и кормилица, напрасно уговаривавшая мамку не водить ребенка. На крыльце уже дожидались убийцы; Осин Волохов, взявши Димитрия за руку, сказал: «Это у тебя, государь, новое ожерельице?» Ребенок поднял голову и отвечал: «Нет, старое». В эту минуту сверкнул нож; но убийца кольнул только в шею, не успев захватить гортани, и убежал; Димитрий упал, кормилица пала на него, чтоб защитить, и начала кричать: тогда Данила Битяговский с Качаловым, избивши ее до полусмерти, отняли у нее ребенка и дорезали. Тут выбежала мать и начала кричать. На дворе не было никого, все родственники ее разошлись по домам; но соборный пономарь, видевший с колокольни убийство, заперся и начал бить в колокол; народ сбежался на двор и, узнавши о преступлении, умертвил старого Битяговского и троих убийц; всего погибло 12 человек. Тело Димитрия положили в гроб и вынесли в соборную церковь Преображения, а к царю послали гонца с вестию об убийстве брата. Гонца привели к Борису; тот велел взять у него грамоту, написал другую, что Димитрий сам зарезался, по небрежению Нагих, и велел эту грамоту подать царю: Феодор долго плакал.

Для сыску про дело и для погребения Димитрия посланы били в Углич князь Василий Иванович Шуйский, окольничий Андрей Клешнин, дьяк Елизар Вылузгин и крутицкий митрополит Геласий. Посланные осмотрели тело, погребли его и стали расспрашивать угличан, как, по небрежению Нагих, закололся царевич? Им отвечали, что царевич был убит своими рабами – Битяговским с товарищами – по приказанию Бориса Годунова и его советников. Но, приехавши в Москву, Шуйский с товарищами сказали царю, что Димитрий закололся сам. Нагих привезли в Москву и пытали крепко; у пытки был сам Годунов с боярами и Клешниным; но с пытки Нагие говорили, что царевич убит. Царицу Марью постригли в монахини и заточили в Выксинскую пустишь за Белоозеро; Нагих всех разослали по городам, по тюрьмам; угличан – одних казнили смертню, иным резали языки, рассылали по тюрьмам, много людей свели в Сибирь и населили ими город Пелым, и с того времени Углич запустел.

В этом рассказе мы не встречаем ни одной черты, которая бы заставляла заподозрить его; подробности самого убиения, предшествовавший разговор убийцы с жертвою, подробности приготовлений в Москве, имена лиц, выбранных, но отказавшихся взять на себя совершение злодейства, указания на Клешнина, как на главного деятеля, – все эти подробности не позволяют историку видеть в этом рассказе выдумку. Сравним теперь с этим рассказом другой памятник, имевший целию доказать противное, т. е. что Димитрий сам закололся, обратимся к следственному делу о убиении царевича.

19 мая, вечером, приехали в Углич князь Василий Шуйский, Андрей Клешнин, Елизар Вылузгин и расспрашивали Михайлу Нагова: «Каким обычаем царевича Димитрия не стало? И что у него была за болезнь? Для чего он, Нагой, велел убить Михайлу Битяговского, сына его Данилу, Никиту Качалова, Данилу Третьякова, Осипа Волохова, посадских людей, слуг Битяговского и Волохова, и для чего он велел во вторник сбирать ножи, пищали, палицу железную, сабли и класть на убитых людей? Посадских и сельских многих людей для кого сбирал? И почему городового прикащика, Русина Ракова, приводил к крестному делованью, что ему стоять с ним заодно; и против кого было им стоять?»

Следователи приехали 19 мая, вечером; в тот же вечер сделали допрос Михайле Нагому, и о чем же спросили? Не о том только, как приключилась смерть царевича и что происходило потом, но спросили: какая болезнь была у царевича? Зачем он, Нагой, велел убить известных людей и положить на них оружие, зачем сбирал людей, приводил городового прикащика ко кресту? Тотчас же представляется вопрос, каким образом следователи могли узнать все это? И после уже из розыска открывается, что следователи, приехав в Углич, прежде всего выслушали городового прикащика, Русина Ракова, который обвинил Нагих и показал, что царевич убился сам. Итак, в самом начале акта мы уже замечаем подозрительную неточность: о Русине Ракове ничего не сказано и прямо делается допрос Нагому на основании показаний Русина Ракова!

Михайла Нагой отвечал, что царевич зарезан Осипом Волоховым, Никитою Качаловым и Данилою Битяговским, что убийц побили черные люди, без его, Михайлова, приказа, что оружие на убитых положил Русин Раков сам, также без его ведома, и к присяге городового прикащика он, Михайла Нагой, не приводил. Тогда Русин сослался на брата Михайлова, Григория Нагова, и на слугу, Бориса Афанасьева, и те показали, что оружие положено на убитых по приказу Михайлы Нагова. Что же отвечал на это последний? Не знаем; знаем то, что он не приложил руки к своим речам; знаем еще любопытное обстоятельство: Русин Раков и сторож дьячьей избы, Евдоким Михайлов, показали, что во вторник приходил в дьячью избу человек Михайлы Нагова, Тимофей, вместе с Русином Раковым; этот Тимофей принес живую курицу, зарезал ее, кровью вымазали разного рода оружие, которое Русин Раков и положил на трупы Битяговского с товарищами; но другой слуга Нагова, Борис Афанасьев, показал, что Тимофей еще в понедельник вечером сбежал неведомо куда, и действительно Тимофей у допроса не был.

Теперь посмотрим, что показали Нагие о самой смерти царевича. Михайла Нагой, как мы видели уже, сказал, что Димитрия зарезали Осип Волохов, Никита Качалов и Данила Битяговский. Но он не объявил самого главного, именно: кто сказал ему об этом, потому что сам он не видал, как было дело, прибежавши уже на колокольный звон и думая, что горит во дворце. Григорий Нагой показал противное, что царевич накололся сам ножом в припадке падучей болезни, которая на нем и прежде бывала. Но и Григорий не объявил главного: кто сказал ему о роде смерти царевича, потому что сам он также ничего не видал, прибежавши вместе с Михайлою. Но Григорий в своем показании прибавляет очень важное обстоятельство, именно, что они застали царевича еще в живых и умер он при них. При этом Григорий не прибавил обстоятельств важных: в каком положении застал он царевича (кормилица показала, что он умер на ее руках)? Был ли у него или подле него нож, которым он играл? Следователи об этом не спрашивали. Потам Григорий Нагой показал, что когда явился старый Битяговский и набежало множество народу, то начали говорить, неведомо кто, будто царевича зарезал Данила Битяговский с товарищами. Из других показаний открывается, что этот неведомо кто была царица Марья, что Григорий Нагой верил своей сестре и по ее приказу бил мамку Василису Волохову поленом по бокам; а теперь что заставило его переменить убеждение? Одни скажут: он одумался, увидал неправду сестры и собственную; но другие скажут, что он был улещен и застращан, и дело по-прежнему остается темным. Наконец, третий Нагой, Андрей, показал, что царевич ходил на заднем дворе, играл с детьми через черту ножом; и вдруг на дворе закричали, что царевича не стало, царица сбежала сверху, а он, Андрей, в то время сидел за столом; услыхав крик, он прибежал к царице и видит, что царевич лежит на руках у кормилицы мертв, а сказывают, что его зарезали: и он, Андрей, того не видал, кто его зарезал, а на царевиче бывала болезнь падучая. Это показание правдоподобнее прочих; но вот что замечательно: Андрей Нагой сидел во дворце за обедом и сбежал на двор тотчас за царицею, как только услыхал крик, и нашел уже царевича мертвым на руках кормилицы; а Григорий Нагой обедал у себя на подворье, прибежал уже на звон колоколов и нашел еще царевича живым!.. Что же мы должны заключить об этих показаниях? То, что все они, по своему явному противоречию и утайке главных обстоятельств, должны быть заподозрены и отстранены. Но обратимся к показаниям очевидцев: не объяснят ли они нам дела удовлетворительнее.

Мамка Василиса Волохова показала, что царевич играл с детьми ножом и в припадке падучей болезни покололся сам в горло; тогда царица Марья сбежала на двор и начала ее, Василису, бить поленом, не слушая никаких оправданий, пробила ей голову во многих местах, приговаривая, что Димитрия зарезали сын ее, Василисин, Осип, вместе с Данилою Битяговским и Никитою Качаловым; потом царица велела бить ее, Василису, брату своему, Григорию Нагому, после чего бросили ее замертво. Потом начали звонить у Спаса в колокола, сбежались посадские люди, п царица Марья велела им опять взять ее, Василису; мужики взяли ее, ободрали и простоволосу держали пред царицею; прибежал на двор Михайла Битяговский и начал уговаривать посадских людей и Михайлу Нагова; но царица и Михайла Нагой велели убить Битяговского. Василиса объявила также, что вместе с нею во время смерти царевича были: кормилица Ирина и постельница Марья Самойлова; спросили и этих женщин: кратко и сжато, почти в одних словах, они объявили, что царевич играл с детьми и, в припадке падучей болезни, накололся сам ножиком. Спросили и детей, игравших с Димитрием: они показали то же, что и женщины; следователи спросили у них: кто еще с ними был на дворе во время смерти царевича? Дети указали дважды на кормилицу Ирину и на постельницу Марью Самойлову, но пропустили Василису Волохову, и следователи не обратили внимания на это обстоятельство! Кроме трех женщин и детей, явился еще один очевидец, стряпчий Семейка Юдин, который сказал, что стоял в то время у поставца и сам видел, как царевич накололся ножом в припадке падучей болезни. Вот и все очевидцы. Остальные же лица говорили по чужим речам (чьим – неизвестно), и тем не менее многие утверждали, что царевич играл с детьми и в припадке падучей болезни сам наткнулся на нож.

Но, кроме приведенных, есть еще и другие подозрительные обстоятельства. Здесь первое место занимал вопрос: кто и когда начал первый звонить у Спаса и этим привлек толпу народа на двор царевичев? Михайла и Григорий Нагие показали, что они прибежали с своего подворья к царевичу, будучи встревожены колокольным звоном; Василиса же Волохова объявила, что Григорий Нагой находился у царевича и бил ее прежде, чем начали звонить у Спаса; Григорий Нагой прибавил, что в колокол начал звонить пономарь, прозвищем Огурец. Константиновской церкви пономарь, вдовый поп Федот Афанасьев, прозвищем Огурец, был потребован к допросу и показал, что сидел дома, когда у Спаса зазвонил сторож Максим Кузнецов, и он, Огурец, от себя с двора побежал в город и, когда прибежал к церкви к Спасу, встретился ему кормового дворца стряпчий, Суббота Протопопов, и велел ему звонить в колокол у Спаса, да ударил его в шею и заставил силою звонить, говоря, что царица Марья приказывает, и все это он говорил перед Григорием Нагим. Григорий Нагой сказал: «Того он не слыхал, что тому попу Федоту велел звонить Суббота Протопопов; а сказывал ему тот же поп Федот, что велел ему звонить Суббота и что прибегал к нему Михайла Битяговский, и он заперся, на колокольню его не пустил». А Суббота Протопопов, поставленный на очную ставку с попом Федотом, сказал: «Как приехал на двор Михайла Нагой и велел ему, Субботе, звонить в колокола для того, чтобы мир сходился, то он и приказал пономарю Огурцу звонить». Таким образом, звон произошел по приказу Нагих, а Нагие показывали, что они сами прибежали на звон; но если они показывали ложно, то как очутились они на дворе у царевича? Кто им дал знать о несчастий? Следователи не обратили на это внимания. Мало того, Огурец объявил, что он сам прибежал на звон, что первый стал звонить у Спаса сторож Максим Кузнецов; но для чего же Субботе нужно было толкать Огурца в шею и заставлять его звонить, когда звон уже был произведен? Куда девался Кузнецов? Как следователи не обратили внимания на эту запутанность и не потребовали к допросу Кузнецова? Далее Константиновской церкви священник Богдан показал, что он в тот день, в субботу, обедал у Михайлы Битяговского: вдруг зазвонили в городе у Спаса в колокол; Битяговский послал своих людей проведать, зачем звонят, и думал, что где-нибудь пожар; посланные возвратились и сказали, что царевича Димитрия не стало; тогда Михайла тотчас приехал на двор к царевичу, начал уговаривать посадских людей и был ими убит; а сын Михайлы Битяговского, Данила был в то время у отца своего на подворье, обедал. Священник показал что Битяговский дома еще узнал о смерти царевича и тотчас отправился во дворец; а углицкие рассыльщики показали, что Михайла Битяговский, услыхав шум, пошел вместе с сыном в дьячью избу; здесь сытник Моховиков сказал ему, что царевич болен падучею болезнию (еще только!), и Битяговский отправился к царице, а сын его остался в дьячьей избе. Какое же из этих двух показаний справедливо? Если справедливо показание священника Богдана, то Михайле Битяговскому, извещенному, что царевича не стало, не за чем было сначала идти в дьячью избу: он должен был прямо спешить во дворец. Разумеется, для объяснения этого противоречия нужно было спросить сторожа дьячьей избы, Евдокима Михайлова: он должен был знать, был ли Михайла Битяговский в избе, и как попал туда сын его, Данила, как вместе с последними очутился там и Качалов? Но сторожа Евдокима спросить об этом не заблагорассудили. Спрашивали Кирилла Моховикова, который, по объявлению рассыльщиков, первый дал знать Битяговскому о болезни царевича; и Моховиков не сказал ни слова о том, давал ли он об этом знать Битяговскому, и объявил только, что когда царевич покололся ножом и начали звонить, то Михайла Битяговский прибежал к двору, к воротам, а ворота были заперты, и он, Моховиков, побежал к Михайле к воротам и ворота отпер; когда Михайла вошел на двор и начал посадских и всяких людей уговаривать, то Моховикова начали бить и забили насмерть, руки и ноги переломали. Но каким образом ворота были заперты, когда толпа народа находилась уже на дворе, когда нарочно велено было звонить, чтоб народ собирался на двор; и за что били Моховикова? На эти обстоятельства следователи не обратили никакого внимания; упустили из виду и слова пономаря Огурца, что Михайла Битяговский прибегал к нему на колокольню, но что он заперся.

После всего этого не должны ли мы заключить, что следствие было произведено недобросовестно? Не ясно ли видно, как спешили собрать побольше свидетельств о том, что царевич зарезался сам в припадке падучей болезни, не обращая внимания на противоречия и на укрытие главных обстоятельств. Нагие пострадали за то, что наустили народ убить Битяговских, Волохова и Качалова; угличане пострадали за то, что поверили Нагим; но ни один из Нагих не был свидетелем несчастия: кто же первый произнес имена убийц? Царица Марья, как выходит из показания Василисы Волоховой? Но царица сама не была свидетельницею несчастия; следовательно, она или выдумала и то, что царевича убили, и то, кто именно убил, или услыхала об этом от кого-нибудь из очевидцев. Положим, что выдумала, но странно, почему она назвала именно троих людей: Данилу Битяговского, Никиту Качалова и Осипа Волохова? Почему она не назвала Михайлу Битяговского, главного врага ее братьев и ее самой? Митрополит Геласий, возвратясь в Москву говорил на духовном соборе: «Царица Марья, призвав меня к себе, говорила, что убийство Михайлы Битяговского с сыном и жильцов дело грешное, виноватое, просила меня донести ее челобитье до государя, чтоб государь тем бедным червям, Михайлу Нагому с братьями, в их вине милость показал». Положим, что царица точно говорила Геласию таким образом, но из ее слов еще вовсе нельзя заключить, что она признавалась в собственной вине; поступок Нагих она называет грешным и виноватым; он и точно был таков, потому что Битяговские и товарищи его были убиты без суда, беззаконным образом. Любопытно также, что ни постельница, ни кормилица, ни дети не подтвердили показания мамки, что царица первая назвала имена убийц. Летописное сказание благосклонно отзывается о кормилице Ирине Ждановой: эта Жданова, подобно мамке и постельнице, показала, что царевич закололся в припадке черной болезни, однако ее, вместе с мужем, вытребовали после в Москву.

Несмотря на всю неудовлетворительность показаний, содержащихся в следственном деле, патриарх Иов удовлетворился ими и объявил на соборе: «Перед государем Михайлы и Григория Нагих и углицких посадских людей измена явная: царевичу Димитрию смерть учинилась божиим судом; а Михайла Нагой государевых приказных людей, дьяка Михайлу Битяговского с сыном, Никиту Качалова и других дворян, жильцов и посадских людей, которые стояли за правду, велел побить напрасно, за то, что Михайла Битяговский с Михайлом Нагим часто бранился за государя, зачем он, Нагой, держал у себя ведуна, Андрюшу Мочалова, и много других ведунов. За такое великое изменное дело Михайла Нагой с братьею и мужики угличане, по своим винам, дошли до всякого наказанья. Но это дело земское, градское, то ведает бог да государь, все в его царской руке, и казнь, и опала, и милость, о том государю как бог известит; а наша должность молить бога о государе, государыне, о их многолетнем здравии и о тишине междоусобной брани».

Собор обвинил Нагих; но в народе винили Бориса, а народ памятлив и любит с событием, особенно его поразившим, соединять и все другие важные события. Легко понять впечатление, какое должна была произвести смерть Димитрия: и прежде гибли удельные в темницах, но против них было обвинение в крамолах, они наказывались государем; теперь же погиб ребенок невинный, погиб не в усобице, не за вину отца, не по приказу государеву, погиб от подданного. Скоро, в июне месяце, сделался страшный пожар в Москве, выгорел весь Белый город. Годунов расточил милости и льготы погоревшим: но понеслись слухи, что он нарочно велел зажечь Москву, дабы милостями привязать к себе ее жителей и заставить их забыть о Димитрии или, как говорили другие, дабы заставить царя, бывшего у Троицы, возвратиться в Москву, а не ехать в Углич для розыска; народ думал, что царь не оставит такого великого дела без личного исследования, народ ждал правды. Слух был так силен, что Годунов почел нужным опровергнуть его в Литве чрез посланника Исленьева, который получил наказ: «Станут спрашивать про пожары московские, то говорить: мне в то время не случилось быть в Москве; своровали мужики воры, люди Нагих, Афанасья с братьею: это на Москве сыскано. Если же кто молвит, что есть слухи, будто зажигали люди Годуновых, то отвечать: это какой-нибудь вор бездельник сказывал; лихому человеку воля затевать. Годуновы бояре именитые, великие». Пришел хан Казы-Гирей под Москву, и по Украйне понесся слух, что подвел его Борис Годунов, боясь земли за убийство царевича Димитрия; ходил этот слух между простыми людьми; алексинский сын боярский донес на своего крестьянина; крестьянина взяли и пытали в Москве; он оговорил многое множество людей; послали сыскивать по городам, много людей перехватали и пытали, кровь неповинную проливали, много людей с пыток померло, иных казнили и языки резали, иных по темницам поморили, и много мест от того запустело.

Через год после углицкого происшествия у царя родилась дочь Феодосия, но в следующем году ребенок умер; Феодор был долго печален, и в Москве был плач большой; к Ирине патриарх Иов писал утешительное послание, говорил, что она может помочь горю не слезами, не бесполезным изнурением тела, но молитвою, упованием, по вере даст бог чадородие, и приводил в пример св. Анну. В Москве плакало и говорили, что царскую дочь уморил Борис.

Через пять лет по смерти дочери, в самом конце 1597 года, царь Феодор занемог смертельною болезнию и 7 января 1598 года, в час утра, скончался. Мужеское племя Калиты пресеклось; оставалась одна женщина, дочь несчастного двоюродного брата Иоаннова, Владимира Андреевича, вдова титулярного ливонского короля Магнуса, Марфа (Марья) Владимировна, возвратившаяся по смерти мужа в Россию, но и она была мертва для света, была монахинею; пострижение ее, говорят, было невольное; у ней была дочь Евдокия; но и та умерла еще в детстве, говорят, также смертию неестественною. Оставался еще человек, который не только носил название царя и великого князя, но и действительно царствовал одно время в Москве по воле Грозного, крещеный касимовский хан, Симеон Бекбулатович. В начале царствования Феодора он еще упоминается в разрядах под именем царя тверского и первенствует пред боярами; но потом летопись говорит, что его свели в село Кушалино, дворовых людей было у него не много, жил он в скудости; наконец он ослеп, и в этом несчастий летопись прямо обвиняет Годунова. Не пощадили Годунова и от обвинения в смерти самого царя Феодора.