# 013

Барталомей Соло

Это сборник рассказов, написанных в 2013 году и собранных под одной обложкой только в 2019. Я включил сюда такие зарисовки, как "Путь", "И понял он умом Россию", "Мир вращается вокруг тебя", "Выеденное яйцо", "Слиток" и "Солнечное утро в гробу". Для обложки используется изображение из свободной базы данных ресурса Canva.

## Интро

Привет, читатель! Этот сборник рассказов я собрал из того, что когда-то публиковал в разных источниках в 2013 году. В ту пору мне было двадцать шесть лет, и мировоззрение мое с тех пор претерпело серьезные метаморфозы. Среди нижепредставленных работ нет какой-то общей идеи или объединяющего фактора, за исключением того, что все они были написаны за один присест и ни разу не подвергались редактированию. В ту пору я писал именно так – с наскока, и если за один раз мне не удавалось завершить работу, то произведение сие благополучно навсегда исчезало. Я вспомнил об этих зарисовках только в 2019 году и решил собрать их в единый сборник. Мой подход к написанию с тех пор также претерпел значительные изменения, однако я оставил тексты такими, какими они были шесть лет назад, – со всеми изъянами и недоработками. Эти рассказы по очереди были опубликованы на одном литературном портале, да так и остались там висеть среди сотен тысяч подобных работ. Но именно их, короткие быстрые зарисовки, созданные впопыхах во время основной моей работы, не связанной с творчеством, я могу по праву назвать ответом на волнующие меня в тот период вопросы. Я оставляю их такими, какими создал, чтобы быть честным с самим собой. Какие-то из них мне нравятся, за некоторые и вовсе стыдно. Однако я все же надеюсь, что эти истории тронут тебя, дорогой читатель, и оставят в памяти отпечаток. В конце концов, все это создано именно для тебя, и нет лучше чувства, чем понимать, что кто-то в этот момент читает твои труды, и труды эти вызывают у него какие-то эмоции. Мой тебе привет, друг. Я надеюсь, что могу называть тебя другом, ибо прочитав мои труды, ты становишься для меня человеком, который прикоснулся к самому важному для меня, – к моим мыслям. Удачного прочтения!

## Путь

Дождь дерзкими порывами хлестал его по лицу, мастерски подыгрывая хулиганистому ветру. В тандеме они всеми силами пытались сбить его с Пути, остановить движение, которое он когда-то начал и которое он во что бы то ни стало поклялся завершить до конца. В этом проклятом городе, где каждый день идет дождь, где серый цвет заполоняет все пространство, а угрюмые думы одолевают умы мало-мальски способных мыслить жителей, все его раздражало. Каждый, практически каждый, житель знал здесь свое место. Изо дня в день эти бездарные насекомые делали то, что их безумно раздражало, а затем они шепотом жаловались друг другу, как это все их бесит. Его всегда от таких тошнило. Нет, не от того жизненного уклада, который они выбрали, и не от системы, на которую они работали. Его всегда тошнило от людей, плывущих по течению реки, брюзжащих и причитающих о том, что все вокруг – сплошной обман и профанация, скулящих от своей немощности и поносящих всех, кого ни попадя, обвиняя их во всех своих бедах.

Здесь было трудно поймать хотя бы частичку счастья, в этом прагматичном до боли в висках месте, где каждый знал цену каждому. Женщины, низкие и не очень по своим моральным убеждениям, с математической точностью оценивали себя, хотя бывали случаи переоценки или же наоборот. Но эти случаи были, скорее, из разряда исключительных. Проклятый город, где ни одна живая душа не пошевелит и пальцем, если ей за это не заплатят, город, где все боятся чего-то, город, где все застраховано.

Он зажмурился от очередного порыва ветра, когда жесткие холодные капли вонзились ему в лицо. Подняв ворот на плаще, он продолжил свой Путь, в очередной раз едва не решившись вернуться. Соблазн, конечно, был, и он поежился, устыдившись собственных дум. Вернуться к ним? Да, это звучало заманчиво, ведь там дождь не такой сильный, ветер не мотает тебя из стороны в сторону и ночь не такая темная, как нынче. Там каждый знает свое дело. Он поднял глаза к небу и содрогнулся от того, что на него напирает тьма. Не было ни звезд, ни луны, только непроглядная тьма, которой его запугивали с детства. С самых ранних лет его заставляли делать то, чего он не хотел. Родители, сами того не ведая, лепили из него очередное звено системы – несовершенной, несправедливой и неинтересной, но почему-то всегда такой важной. Он просыпался, когда не хотел, и делал то, от чего его выворачивало наизнанку. Когда он спрашивал, почему нельзя делать то, чего он желает, звучал всегда одинаковый ответ: «Потому что тебе нужно встать на ноги и иметь стабильный заработок». «Зачем?», – спрашивал он. «На что же ты будешь жить?», – отвечали вопросом они. «Буду писать стихи, рисовать портреты или на крайний случай пойду играть на флейте». «Не дури! – восклицали они в один голос. – На стихах и рисунках не заработаешь! К тому же тебе никто не будет платить пенсию, когда ты состаришься, если ты всю жизнь проиграешь на флейте». «Так, значит, я живу, чтобы обеспечить себе старость?», – недоумевал он. «Можно и так сказать». Разговор всегда заканчивался на этой фразе. Здесь всегда ставилась точка без права продолжать.

Он так и жил – следовал вместе со всеми по течению, взрослел и копил в себе негодование. Он понимал, что жизнь его проходит, и с недоумением взирал на всех этих людей, создавших вокруг себя мнимую завесу удовлетворенности. Неужели нет в этом городе человека, который хотя бы изредка думает о том же? А может быть, вся проблема в нем самом?

Однажды он встретил Человека. Тот пил горячий чай в одном из кафетериев на углу, где любил собираться всякий сброд, именуемый так порядочными жителями города. Тогда шел сильный дождь, но Человека это, казалось, вовсе не смущало. Он был облачен в ярко-желтый плащ по колено, на голове его красовалась широкополая шляпа, а на носу причудливо блестело пенсне. Человек, заприметив его, снял шляпу и улыбнулся, всем видом располагая к беседе. Ему сразу стало понятно, что незнакомец этот весьма не прост. Он резко выделялся на фоне этой безжизненной серой массы, текущей от мест своего проживания к местам своего времяпрепровождения. В глазах Человека блестел огонек, и он сразу понял – Человек счастлив! Впервые он встретил того, кто был по-настоящему счастлив. Впервые за всю свою жизнь.

– Здравствуй, – проговорил Человек, и по акценту он понял, что этот тип не из здешних мест.

– Привет, – неуверенно ответил он. – Могу я присоединиться?

– Конечно, – кивнул Человек и подвинулся. Он встал рядом, заказав себе кружку чаю.

– Чем вы занимаетесь? – спросил он.

– Я художник, – ответил Человек, отхлебнув немного, и улыбнулся. Улыбнулся по-настоящему, а не для протокола, как делали это коллеги и знакомые.

Он вздрогнул и едва не расплакался от зависти. Но позже вспомнил кое-что и сказал:

– В нашем городе нет художников.

– А я и не из вашего города, – пожал плечами Человек.

– Откуда же тогда? – удивился он.

– Из своего собственного, – как ни в чем не бывало ответил мужчина в желтом плаще.

– А как он называется? – недоверчиво покосившись на Человека, спросил он.

– Как я сам захочу.

Он снова с недоверием посмотрел на странного Человека и хлебнул горячего чаю.

– А раньше вы тоже здесь жили?

– Жил, – кивнул мужчина. – Как и все. А потом ушел и стал жить в своем собственном городе.

Ему с трудом верилось в то, что говорит Человек, однако он почему-то наверняка знал, что все сказанное им – чистая правда.

– Ты тоже хотел бы жить в собственном городе? – вдруг спросил мужчина в желтом плаще, и он вздрогнул. Казалось, он прочитал его мысли.

– Это невозможно, – ответил он.

– Я тоже так думал. Однако, как видишь, все возможно.

– Но…

– Никаких «но», запомни, – покачал пальцем Человек. – Для этого нужно лишь пройти по Пути, однако не каждый осмелится ступить на этот Путь, и уж тем более не каждый сумеет пройти по нему до конца.

Он поэтично взглянул на север, туда, где начинался Путь. С самых юных лет говорить о Пути было под строжайшим запретом. Это был страшный сон для детей, что-то неисполнимое для взрослых и нечто мифическое для стариков. Путь из года в год обрастал сотней легенд, о нем шепотом говорили за ужином подвыпившие товарищи и порицали те, кто занимал весьма высокое положение в социальной лестнице. Практически все, кто уходил по Пути, возвращались обратно в город. Остальные, пусть их было и весьма немного, пропадали бесследно. Судьба их была неизвестна, и многие говорили, что их поглотила смерть. Как бы там ни было, человек, ушедший когда-то по Пути и дошедший до конца, теперь стоял напротив него и говорил с ним.

– Дерзай, мой друг, – проговорил мужчина в желтом плаще и, сделав последний глоток, отправился прочь.

Он хотел крикнуть ему вслед, хотел задать тысячу вопросов и, вообще, хотел пойти вместе с ним, но почему-то не решился. С той самой встречи он жил только мыслями о Пути. Когда выдавалось свободное время, он ходил в северный квартал и часами смотрел на тот самый Путь, свесив ноги с высоченного утеса. Здесь веяло опасностью и неопределенностью. Неужели кто-то способен пройти по этому Пути? Неужели у человека хватит решимости, чтобы сделать это? Ведь здесь царит тьма и свои законы, жить по которым не так и просто. Он долго решался на первый шаг, но однажды, проснувшись утром, он понял – сегодня его нога ступит на Путь. Вечером, когда пришло время собираться, он снова засомневался, однако в голове его возник образ Человека в желтом плаще, и решение было принято.

Начало Пути было не таким уж и трудным, разве что дождь усилился, да и ветер знобил так, что зубы стучали. Чем дальше он шел, тем прочнее в его голову закрадывалась мысль о том, чтобы повернуть обратно. Он подумал о доме, о Городе, о своей работе. И зачем ему сдался этот Путь? Ради чего он все это делает? Только теперь он начал понимать, что там ведь было не так уж и плохо… Дождь, хмарь и серость теперь казались ему лишь той нелепой причиной, по которой он решился уйти от весьма даже сносной жизни. Он испугался и посмотрел назад. Полпути, а может, и меньше, уже было пройдено, и его безумно тянуло назад. Однако он, сам не зная почему, развернулся и пошел вперед – навстречу ливню, ветру и тьме.

Он плакал, как мальчишка, закрываясь от ветра, молил бога, чтобы тот его пощадил, клял всех, кто приходил ему на ум, особенно того самого Человека, который подвиг его на эту безумную авантюру. Этому Пути не было конца. Он заблудился в непроглядной тьме, где все было враждебно к нему, и даже если он теперь решился бы повернуть назад, эту дорогу ему и в жизнь не найти. Скитаясь, все же он чувствовал, как становится сильнее. Дух его креп, и порой даже появлялась надежда. Плакать он разучился и привык к этой тьме, дождю, ветру и неизвестности. Жалость к самому себе со временем прошла, превратившись в стойкость. Он привык идти вперед, в небытие, и преодолевать шаг за шагом на пути к своей цели. Сколько времени он скитался во тьме, трудно было сказать. Год или пять лет, а может, и все десять, кто его знает? Но когда вдали забрезжил свет маяка, сердце его встрепенулось. Обессиленный, он собрал всю волю в кулак и рванул на этот тусклый свет. Он бежал, едва переставляя ослабленные ноги, и кричал. Он кричал от безысходности и от страха, что свет этот может оказаться лишь обманом и исчезнуть в этой проклятой пугающей тьме. Все же, по мере приближения, свет становился все ближе, разгоняя тьму вокруг и даже придавая немного тепла.

Когда он, наконец, достиг маяка, навстречу ему вышел Хранитель. Сгорбленный, но ражий старик с трубкой в зубах и скверным нравом.

– Где я? – спросил он.

Старик прыснул, достал изо рта трубку и сплюнул коричневой слюной.

– Все задают один и тот же вопрос. Ты в своем городе, где же еще?

– В своем городе… – проговорил он, не веря сказанному. – А где он, мой город?

– Вон за тем холмом, – указав трубкой на север, проговорил Хранитель и, намотав веревку через локоть, пошел прочь.

Он поблагодарил старика и отправился на север. Сердце его бешено колотилось, и он не решался оглянуться назад. Сколько всего было оставлено там… Он вспомнил город с его тучами и ветром, вспомнил свою работу и наставления родителей, вспомнил всех тех людей, их заботы и проблемы, вспомнил свой Путь и мужчину в желтом плаще. Миновав холм, он увидел город. Солнце едва только вставало из-за гор на востоке, но лучи его уже освещали некоторые кварталы. Он впервые видел солнце – такое яркое, такое теплое. Впервые земля была сухой, на деревьях слышалось пение птиц, а люди… Люди, гуляющие вокруг, были счастливы.

– Мой Город, – с трепетом проговорил он и разрыдался от счастья.

## И понял он умом Россию

> Я за Фому, а он за Ерему.

> Русская народная поговорка

Экипажи, один эпатажней другого, грациозно стягивались к родовому имению потомственного дворянина, градоначальника уездного города N, действительного статского советника князя Захара Ивановича Строшинского, который, по обыкновению своему, давал званый прием для дражайших гостей каждую третью пятницу месяца. Приказчик Митрофан встречал прибывающих у порога, раскланивался и обходительно проваживал в прихожую, откуда дорогие гости перемещались в залу, а уж там каждого приветствовал сам князь, будучи в окружении красавицы-жены и двух дочек, совершеннолетних ангелов, готовых и, признаться честно, страждущих упорхнуть из отчего гнезда, как только появится достойная партия. Действительный статский советник Строшинский – мужчина в летах, солидного виду, облаченный в безупречный мундир с двухзвездными петлицами, который ему, к слову, давеча перекроили ввиду набранных за последний месяц десяти, а быть может, даже и двенадцати, фунтов, с пышными вьющимися бакенбардами, блестящей лысиной и золотым пенсне в правом глазу, весьма комфортно помещавшемся на пухлой розовой щеке все больше для антуражу нежели ввиду практической необходимости.

– Его превосходительство, генерал-майор Шелухин Петр Андреевич с супругой! – громогласно отрапортовал лакей, распахивая двери в залу.

В проходе образовались две фигуры – престарелый седовласый мужчина прекрасной выправки, худощавого телосложения, с пышными аккуратно расчесанными усами, одетый по военной форме, и женщина в летах, в пастельном кружевном платье. Генерал-майор учтиво кивнул присутствующим и первым делом, естественно, направился к хозяину дома, дабы выразить князю свое почтение и справиться о делах насущных. Строшинский и Шелухин довольно вяло пожали руки и даже слегка обнялись, почти что по-приятельски, однако в глазах обоих уже с трудом угадывалось то самое почтение и все больше вырисовывалось какое-то негативное чувство друг другу, возможно даже презрительного толку. Говорить же было и вовсе практически не о чем, кроме как о погоде, да о последних политических тенденциях, впрочем, и действительный статский советник, и генерал-майор всячески старались проявить какое-то подобие взаимного интереса, хотя это и получалось едва-едва. До пенсии Шелухину оставалось не более сорока дней, и сам генерал прекрасно понимал, что гулять осталось недолго, поэтому он хватался, так сказать, за каждую возможность покутить вдоволь, как за спасительную соломинку, не представляя, как будет без всего этого жить дальше. Князь Строшинский же интерес к генералу утратил вовсе еще той осенью, когда узнал, что на должность Шелухина присылают совершенно молодого, однако способного полковника из Петербурга – сына Тамбовского головы, при всем при этом, оставаясь все-таки человеком великосветским, градоначальник никак не мог позволить себе обходиться с Петром Андреевичем как с отставным.

Порядком заскучавший князь заметно оживился, когда в зале появился персонаж, представленный лакеем как «промышленник, обладатель почетного гражданства, мануфактур-советник Прохов Иван Михайлович», который слыл состоятельнейшим господином в городе N, давним личным другом градоначальника, спонсором целого ряда амбициозных начинаний преразличного толку и главным благотворителем на сотни верст вокруг. Интерес, который вызывал у гостей данный господин, даже несмотря на отсутствие как такового дворянского титула, конечно, выражался в состоятельности купца и его платежеспособности. Понимал это и сам господин Прохов, который у местных чиновников был на весьма приличном счету, однако состоял все же, по обыкновению своему привыкши к самому что ни на есть высшему сорту, в особых сношениях с семьей городского головы, а не с кем бы-то попадя. Купец Прохов присоединился к князю и генералу, салютуя по пути знакомым и не особо, отдельным своим вниманием же почетный гражданин как всегда наградил младшую дочь Строшинского – Настасью, которую, по соображениям князя, купец должен был засватать не позднее чем в следующем месяце. Партия обещала быть весьма недурной, ведь капитал мануфактур-советника, по некоторым слухам, достигал миллиона, и даже мысль о таких суммах бросала бедного князя в пот каждый раз, когда он становился свидетелем укрепления отношений между его дочерью и сим уважаемым господином.

Последним присоединившимся к этой занятной компании стал настоятель N-ского храма, протоиерей Феофан, персона, без сомнений, колоритная и уж даже куда более заметная, нежели, например, купец Прохов. Духовник был облачен по-простому – монашеская черная мантия, набедренник да лапти. Позади протоирея семенили его вечные спутники – мальчишки-служки, которые таскали книги да всяческую церковную утварь. Феофан смерил князя неоднозначным взглядом, не сказать, чтобы дружелюбным, но и не враждебным, и благословил мероприятие, прочитав молитву.

В самый разгар веселья, когда большинство гостей были увлечены танцами или всевозможными играми, четверо мужчин, а именно – градоначальник Строшинский, генерал Шелухин, купец Прохов и священник Феофан – незаметно для всех переместились в кабинет князя для уединенного разговора, в коем каждый из присутствующих имел собственные интересы. Ситуация выходила настолько презабавная, что даже напоминала анекдот, который следует описать подробнее, дабы искушенному читателю стала понятна затея данного эпизода.

В кабинете градоначальника, обустроенном мебелью из темного дерева по самым последним европейским модам, все четверо закурили сигары и наполнили бокалы отменным вином из личного погреба князя Строшинского, восседавшего в тот момент за своим рабочим столом на фоне карты Российской империи и портрета августейшего императора. Генерал Шелухин устроился возле входа, опершись локтем о комод, на котором стояла шарманка с инициалами княжеской фамилии, и пускал дым, поглядывая с едва различимой толикой цинизма на собеседников. Купец Прохов уютно уселся в новехоньком кожаном кресле, на которое его, как почетного гостя, усадил сам хозяин, обхаживая и сдувая, так сказать, с плеч своего будущего зятя даже малейшие пылинки. Протоиерей Феофан расположился на софе близ библиотеки, оказавшись по левую руку от генерала, и стал пристально изучать содержимое читальной коллекции Строшинского.

– А вот-с рассудите-ка по-хорошему, господа, – начал разговор генерал Шелухин, прохаживаясь по комнате с бокалом вина в левой руке и сигарой в зубах. – Довелось давеча в талию с дюжину партеек перекинуться с почтмейстером Дудкиным-с, ежели знаете такого. Славная дуэль была, не на жизнь, а на смерть – то я его, то он меня, и так, представьте, до петухов проиграли. Признаться, мне даже импонировал тот задор, та рьяность, с которой почтмейстер к игре подходил, – себя в молодости припомнил-с. Кто меня знает, точно скажет, что в талию равных нет мне в городе нашем, – это ясно, как день божий. Аксиома, не требующая доказательств, так сказать. Ага, и что же выходит? Дудкин оказался прохвостом! Да, да, господа, именно прохвостом. Я бьюсь об заклад, что почтмейстер жульничал, хотя доказать этого никак не могу-с. Проиграл я ему, честно говоря, пять тысяч рублей, экипаж свой и две кобылы каурых в придачу, что очень даже ударило по моему капиталу. Весьма немало поимел с меня пройдоха. Вот теперь рассудите, как быть мне, честному русскому офицеру, зная, что какой-то почтмейстер смеет безнаказанно жульничать в карты, да еще и с действующим генералом-с?

Протоиерей Феофан с интересом поглядывал на генерала и покручивал кудрявый рыжий ус, который к тому времени изрядно успел пропахнуть табаком. Купец Прохов как-то заговорщицки переглянулся с князем Строшинским, и последний, на правах хозяина дома, первым дал свой ответ.

– Думается мне, господин генерал, – говорил градоначальник медленно, отчетливо произнося каждое слово и поглядывая на собеседников исподлобья, – что это ваше воображение разыгралось, никак иначе. Ну, подумайте сами, друг мой, разве осмелится человек, пускай даже и начальник почтовой конторы, дурить такого уважаемого генерала, пускай даже и почти что генерала в отставке? – на последнюю фразу Строшинский сделал упор, ибо хотел как-то задеть нелюбимого Шелухина, к которому совсем уж стал испытывать даже некоторое отвращение. Укол тот получился как нельзя кстати – генерал поперхнулся, кашлянул и принялся судорожно тереть лоб, на котором образовались испарины, платком. Признаться честно, до князя не раз доходили слухи, что Дудкин играет нечисто – и жандармы жаловались, и помещики некоторые говаривали, что тот мухлюет в картишки на постой, да еще и жидом был, что все вместе взятое в сотню раз усугубляет. Теперь же градоначальник был и вовсе уверен, что почтмейстер жулик, каких поискать стоит, однако ввиду своей нелюбви к генералу, городской голова решил встать на сторону Дудкина.

– Да что ж вы, князь, говорите такое? – насупившись и даже слегка привстав, проговорил грозный Феофан. Только он мог себе позволить говорить с градоначальником таким вольным тоном, ведь в руках протоиерея была сосредоточена церковная власть, которая с политической властью князя лишь косвенно соприкасалась. Священник главу городского недолюбливал, потому что тот жаден был слишком – все ему мало, все ему нужно. А чтоб землю под церковь или храм отдать? Шиш с маслом, не дождетесь, пока прошение сверху, из Синода, не придет. Вот Феофан на градоначальника и точил зуб за то, что земельку близ храма себе отхватил. Строшинский же Феофана даже где-то побаивался, зная, что у того в Петербурге сношения есть значительные. – Уважаемый человек с безупречной репутацией, боевой офицер вам говорит, что почтмейстер жулик, а что же вы? Кому это вы верите? – продолжил церковник.

Откровенно говоря, почтмейстер Дудкин был в дом Феофана вхож – уж больно набожный был человек этот почтмейстер, хоть и азартом развращен порядком, да и припить любил хорошенько. Протоиерей всех детей Дудкина крестил, коих ни много ни мало, а целых шестеро было, на молебнах ему всегда самые лучше места оставлял. Не братались, конечно, но дружбу кой-какую водили. Однако в этот раз Феофан знакомством сим пренебрег и, можно даже сказать, что пожертвовал – то, что почтмейстер жулит, и так всем известно, а вот градоначальника ужалить за то, что прохвоста покрывает, за милое дело, как бальзам на душу. Пускай знает расположение сил в городе и на ус мотает. Князь же и вовсе не мог представить, что разговор в такое русло перетечет, и уже, в общем-то, успел даже пожалеть, что за прохвоста Дудкина заступился и в конфронтацию с Феофаном вступил, однако теперь в разговор вклинился до этого молчавший купец Прохов.

– Уж простите, отче, что беру на себя смелость вместо князя на ваше замечание комментарий давать, – учтиво, но без малейших колебаний и даже в какой-то степени вольно, выговорил Прохов. – Однако ж, позвольте, все же, высказаться, коль тут у нас подобные толки возникли. – Феофан кивнул молча, не поведя и бровью, а купец продолжил, обращаясь теперь к Шелухину. – Вот, скажите, на милость, господин генерал, вы ведь когда в карты с Дудкиным играть садились, о его каверзных намерениях, так сказать, жульнических, заведомо знавали?

– Только по слухам-с, – оправдывался генерал.

– Слухами, как говорится, земля полнится! Ну да это ничего. А теперь скажите мне вот что – сколько вы в ту ночь азарта вина выпили, уважаемый генерал?

Шелухин призадумался и уставился на единственного союзника в этой комнате – протоирея Феофана, который по непонятным для генерала причинам вступился за старика. Однако теперь священник утерял интерес к фигуре Шелухина и вовсе – заступаться за него он и не думал, ведь спор стал развиваться между генералом и купцом, а к последнему протоиерей не имел ровным счетом никаких претензий, мало того, ни в коем случае не желал портить с ним отношения.

– Ну выпили две или три бутылки вина, – потупив взгляд, проговорил Шелухин. – Что с того?

– Значит, вы утверждаете, что даже и не помните вовсе, сколько вы в ту ночь, когда вас, по вашему же умозаключению, надули, выпили? – победоносно провозгласил Прохов.

– Да какая вообще разница, сколько я в ту ночь выпил? – пожал плечами генерал.

– А разница, господин генерал, лишь в том, что с пьяных глаз у нас в России-матушке дела не делаются, как вы сами знаете, и все обвинения в адрес, пускай даже и жулика, почтмейстера Дудкина не имеют под собой оснований, как говаривает мой известный брат-адвокат.

Купец торжественно взглянул на своего будущего тестя и улыбнулся, празднуя в душе победу над без месяца с хвостиком отставным генералом, с которым сам еще совсем недавно, между тем, делал большущие дела. Генерал Шелухин в силу своих полномочий не раз и даже не два помогал Прохову в разрешении весьма даже деликатных вопросов, касающихся дел мануфактурных, в которые купец на первых порах вложил весь свой капитал. Приоткрывая завесу тайны, можно также добавить, что именно генерал когда-то очень давно и познакомил тогда еще совсем молодого купца Прохова с тогда еще заместителем N-ского градоначальника Строшинским. Теперь же, когда карьера генерала близилась к закату, купец Прохов выбрал для себя более удачный вклад в лице процветающего и перспективного семейства Строшинских.

В комнате на некоторое время воцарилась какая-то неуместная пауза, время которой мужчины заполняли курением и тяжелыми думами. Наконец, когда молчание уж было затянулось до небывалого неприличия, тишину, которую разбавляло постукивание старинных австрийских часов, нарушил генерал Шелухин.

– Насколько мне известно, отче, – пробубнил генерал, обращаясь к священнику, который по виду своему и вовсе давал понять, что от общения с назойливым Шелухиным теперь ежели не в бешенстве, то уж точно не в восторге, – то одна из церквушек ваших как раз соседствует с загородным поместьем почтмейстера Дудкина-с. Это я, с вашего позволения, в реестрах давеча подметил и был очень, очень удивлен, признаюсь.

Протоиерей Феофан слегка побагровел и даже заерзал как-то истерично на диване, что было для него уж совершенно несвойственно, ведь генерал за живое задел. Феофан, оказывается, и в самом деле уже третий год с Дудкиным спор вокруг его родового поместья решить не мог, и вот как бывает – ни связи в столице, ни деньги не помогают. Протоиерею земля, на которой поместье почтмейстера стояло, позарез как нужна была, чтобы территорию под храм себе расширить, а тот уперся, ни в какую продавать не хочет, мол, родовое гнездо под продажу нельзя. Конечно, именно за сим Феофан дружбу с этим прохвостом и водил, все на будущее рассчитывая. Детей крестил, в гости ходил.

– Ваша правда, – слегка кивнул Феофан. – Соседи мы с Дудкиным, а коль и так, что с того?

– Так ведь я и помочь бы вам мог со спором-то вашим-с, коль намеки мои понятны вам, – пожал плечами генерал и посмотрел на протоирея, который, судя по виду, даже и порядком заинтересовался. – Я вот о чем, – продолжил генерал, слегка подавшись вперед, – ежели можно было бы каким-нибудь образом доказать факт мошенничества Дудкина-с во время игры в талию с вашим покорным слугой, получается, что Дудкин мне должен будет приличную сумму.

– И что же из этого? – заинтересованно спросил купец Прохов, щурясь и пока не понимая, к чему это клонит генерал.

– А то, что почтмейстер наш проигрался на днях такому же плуту, как и он сам, только залетному из столицы, на гастроли в уезд к нам прибывшему-с. Все проиграл до копейки, и теперь у него карманы пусты, равно как и его душонка безбожная. Если бы, – обратился генерал к священнику, – уважаемый человек, такой как наш протоиерей, за меня подписался в этом споре и факт мошенничества признал бы, Дудкину ничего не осталось бы, кроме как заложить свое поместье, которое уважаемому человеку так интересно-с.

Протоиерей, сдвинув густые брови, глубоко задумался и вспомнил о тех головных болях, которые ему земли Дудкина каждодневно приносили. Мысль генерала Шелухина его, честно говоря, порядком даже вдохновляла, и Феофан как следует взвесил все положительные и отрицательные стороны, придя к мнению, что дело весьма и весьма стоящее.

– Хорошо, генерал, – кивнул протоиерей. – Я подпишусь за вас в этом споре и буду стоять на вашей стороне. Однако даже если Дудкин и заимеет желание заложить свое поместье, ведь его долг перед вами, конечно, не стоит родового гнезда, нам было бы необходимо его выкупить. Столько денег, боюсь, нет ни у вас, ни у меня вместе взятых. Почтмейстер отдаст долг, выкупит свое поместье и баста.

– Если Дудкин заложит поместье, то его выкуплю я, господа, – уверенно проговорил купец Прохов, вскочив с кресла. Градоначальник с вытаращенными глазами глядел на своего будущего родственника. – Сколько бы он за него ни попросил. А затем с превеликим удовольствием обменяю это поместье на земли близ озера, которые принадлежат церкви и отведены под строительство монастыря, если, конечно, вы, отче, дадите на эту сделку свое благословение.

Феофан как-то недоверчиво покосился на купца и снова задумался. Земли у озера бесхозными уже четыре года как без пользы стоят, да еще и бог знает сколько в таком же состоянии пробудут, к тому же им красная цена – две тысячи. Протоиерей знавал, что Прохов уже давно за этими землями охотится, все хочет там фабрику открыть, вот и момент подвернулся. С Синодом уладить все вопросы было лишь делом времени.

– Что ж, – проговорил Феофан, воодушевленный подвернувшейся удачей, – ежели все пройдет так, как говорит генерал, то все стороны останутся довольны. Теперь мы все зависим от уважаемого господина Шелухина и будем ждать, когда он предъявит обвинение почтмейстеру Дудкину, а там уж дело за мной.

– Господа, – поднимая бокал, проговорил генерал, – я лишь хотел бы уверить вас в серьезности моих намерений-с, но в этом деле остается закрыть последний нюанс, после решения которого мы можем как следует отпраздновать предстоящее событие. Как вы знаете-с, мой единственный сын, который служит в Москве, собирается вернуться в наш родной город и продолжить в уезде свое служение на благо отечества-с, и я даже не исключаю, что он по прошествии лет займет место своего отца. Но до этого еще очень и очень далеко, а пока жизнь продолжается, и я вынужден радеть за свое чадо и всячески его поддерживать. Отцы меня поймут-с. Обеспокоившись будущим Григория, я как-то раз беседовал с ним о женитьбе, и он в тайнах признался мне, что уже давно влюблен в старшенькую дочурку нашего градоначальника Строшинского-с.

Тут все перевели взгляд на Захара Ивановича, который никак не ожидал, что в этом кабинете зайдет речь о его старшей дочери, и который даже слегка растерялся. Генерал, выдержав почетную паузу, продолжил.

– Между тем мне также известно-с о тайном устном распоряжении Захара Ивановича, в котором говорится, что будущий жених его дочери, прежде чем входить в отчий дом с предложением, должен доказать, что имеет в распоряжении не менее ста тысяч рублей. Это правда, уважаемый? – обратился он к градоначальнику.

– Чистейшая правда! – подтвердил тот и кивнул. – Скажите, генерал, что вам за дело до моих заявлений по поводу женитьбы дочерей? И при чем здесь ваш сын, я откровенно не понимаю.

– Дело, уважаемый Захар Иванович, вот в чем-с, – обстоятельно продолжил генерал. – Мой сын намерен по приезде в N засватать вашу старшую дочь, но для того, чтобы выполнить финансовые условия, которые вы как благоразумный отец, заботящийся о будущем своей кровиночки, выставили, нам не хватает каких-то двадцати – двадцати пять тысяч. Эти двадцать тысяч я, между прочим, собираюсь выручить с долга Дудкина и одарить ими сына Григория, который с чистыми помыслами войдет под эту крышу с предложением руки и сердца вашей старшей дочурке-с.

Генерал кончил и кивнул присутствующим. Феофан почесывал бороду, Прохов от волнения задымил пуще прежнего, а Строшинский вертел головой, поглядывая то на одного, то на другого в поисках поддержки. «Вот так ты, значит, – думал он про себя. – В семью мою решил влезть, сынка своего пристроить. Ну уж нет, на это я не пойду ни в коем!» Думал так, а сам совета искал у зятя будущего, да у духовника задумчивого.

– Мне думается, господин градоначальник, это будет хорошая партия, – внезапно проговорил Феофан, вставая. – Я на вашем месте даже и не думал бы.

Священник ходил по комнате, пуская дым, и молился о том, чтобы князь согласился на предложение генерала. Никогда еще его заветная мечта о расширении границ своего храма не была так близко.

– А что, – улыбнулся купец Прохов, – мы все Шелухина-младшего знаем, мужчина он видный, статный. Офицер, пусть пока и низких чинов. Породнимся с вами, генерал, будем на рыбалку вместе к прудам ездить! А, ваше превосходительство? – подмигнул он градоначальнику. – Партия-то неплохая!

Прохов подошел к Шелухину и по-дружески похлопал его по плечу.

– Ну, так что, господин Строшинский? – обратился к городскому голове генерал и сделал шаг вперед. – Отдаете свою дочь за сына моего?

Захар Иванович посмотрел на Феофана, который только и ждал положительного ответа, продолжая молиться, а затем и на судорожно кивающего Прохова, думающего о своей фабрике.

– Отдаю, – буркнул Строшинский и тяжело вздохнул.

## Мир вращается вокруг тебя

> Посвящается Клоду Брюне…

Тишина в последнее время стала для Матвея неслыханной роскошью. Даже странно, что он мечтал о тишине, словно ребенок, одержимый какой-нибудь очередной безумной идеей, созревающей у него в голове, перевоплощающейся и подвергающейся всяческим метаморфозам, когда результат идеи становится уже не важным. Важна лишь суть или, говоря откровеннее, важна лишь сама идея. Сам факт, что в голове вынашивается идея, развивается, модернизируется и живет своей собственной жизнью, отдельно от хозяина, ее вынашивающего. Что важнее – сама идея или ее конечный результат, который будет иметь воплощение во внешнем мире? Ответ на этот вопрос Матвей уже давно для себя нашел – идея, во всех ее проявлениях, не загнана в рамки скучных законов этого мира – физических, моральных или материальных. И от этого идея становится для человека неким мостом, через который он попадает в мир, где он сам решает, кем ему быть и по каким законам существовать. Конечно, самые яркие и безумные идеи способны генерировать только дети – они еще слишком мало знают о законах этого мира и могут позволить себе думать о чем угодно. Для взрослых, прагматиков и скептиков такая роскошь непозволительна.

Мечты о тишине каждый раз сопровождались мириадами шумов подземного царства гигантского организма под названием метрополитен. Тысячи голосов вокруг, шаги спешащих по делам, плачь детей, стоны бездомных или пьяных, музыка из наушников, скрип тормозов, шум приближающегося состава. Угрюмый и темный мир с запахом сырости и вечным сквозняком. Этот мир занимал в жизни Матвея слишком много места.

В последнее время он стал ловить себя на мысли, что часто думает о каких-то странных вещах, не имеющих отношения к реальности. Мыслительный процесс настолько захватывает его, что бывают такие моменты, когда Матвей осознает – он уже давно проехал свою станцию и поезд уже приближается к конечной. Но он не может вспомнить, как он проезжал станции, как оказался в этом вагоне, как вообще спускался в метро, потому что все это время его голова была занята мыслями. Странными порой, но весьма даже интересными, смелыми, яркими. Мысли эти как будто увлекали Матвея куда-то далеко, и он, погруженный в какую-то очередную идею, оставался наедине с собой. В такие моменты он был совершенно один. Остального мира не существовало – был только он и его мысли. Один во всем мире…

Большой город сводил его с ума. Матвей прекрасно это понимал, но ничего поделать не мог – работа, благодаря которой он мог существовать, была только здесь. Первым признаком нарушения психики стали частые эффекты дежавю, которые он стал испытывать каждый день и даже по несколько раз. В принципе он уже успел свыкнуться с этим явлением и не удивлялся, когда в очередной раз событие как будто всплывало из прошлого и Матвей переживал снова. Поначалу это было захватывающе и даже забавно, но со временем, когда эффект стал повторяться слишком часто, дежавю наскучило и Матвей перестал обращать на это внимание.

Однажды, когда он, не выспавшийся и погруженный в свои мысли, ранним утром вторника спускался на эскалаторе в метро, глазам его предстала совсем странная картина. На соседнем эскалаторе, который ехал вверх, стоял парень, на которого Матвей сразу же обратил внимание. Ничего особенного в этом парне не было и никто на него не обращал внимания, однако сам Матвей отчетливо понимал – парень похож на него самого. Тот же рост, возраст, цвет глаз, черты лица, стрижка и все остальное до последней мелочи. Парень внимательно читал книгу, не поднимая глаз, пока Матвей, будучи в недоумении, его пристально изучал. Ладно там дежавю, но это… Конечно, странность можно было списать на случайное стечение обстоятельств – усталость, эмоциональное напряжение, стресс. Матвей даже забыл на какое-то время про эту встречу, пока однажды ему на глаза снова не попался этот парень. Без сомнений, это был тот, кого он уже видел однажды на эскалаторе, только теперь парнишка успел шмыгнуть в вагон метро и поезд унес его вглубь тоннеля. Дать рациональное объяснение увиденному Матвей не смог. Брат-близнец? Бред. Невозможно. Просто похожий? Такого четкого сходства не может быть. Галлюцинации? Тоже нет. Это живой человек, который утром бывает на станции метро, откуда Матвей начинает свой день.

Теперь он задался целью – найти этого человека во что бы то ни стало. Идея его захлестнула. Матвей приходил на станцию раньше обычного на час и ждал, сколько позволяло время, а прибыв обратно после работы вечером, он ждал еще час, прежде чем отправиться домой. Однако результатов такие поиски не дали. Матвея хватило на полгода подобного графика. Идея о том, чтобы найти своего клона, иссякла и превратилась в пустышку. Он убедил себя, что это все-таки были проделки его фантазии, но уже следующим утром, будучи на эскалаторе, Матвей снова увидел его. Парень читал и также двигался на эскалаторе вверх. На этот раз Матвей не растерялся – он растолкал сонную толпу, бегом спустился вниз и так же бегом поднялся вверх по соседнему эскалатору. Он настиг паренька уже у выхода. Тот обернулся, закрыл книгу и посмотрел Матвею в глаза, а затем спокойно проговорил:

– Прогуляемся?

Они шли вдоль одной из аллей. Матвей все никак не мог оторвать взгляда от своей точной копии. Парень шел медленно, держал руки за спиной и на Матвея вовсе не смотрел, как будто они были старыми друзьями или даже родственниками. Его повадки, мимика – все было в точности как у него самого.

– Удивлен? – спросил он.

Этот голос! Даже голос был таким же.

– Простите, а кто вы? – спросил Матвей, едва выдавливая из себя слова.

– Я? – парень на какое-то время приостановился. Остановился и Матвей. – Я – это все и ровным счетом ничего. Я – это ты и этот мир в одном лице.

– О чем вы? Я не могу понять.

Парень лишь усмехнулся.

– Как меня зовут? – спросил он.

– Откуда же мне это знать? – развел руками Матвей.

– Просто ответь.

– Что за чушь?

– Ответь, – настоял парень.

– Хорошо. Пусть будет Лука. Это, по крайней мере, звучит забавно.

Парень снова приостановился, достал из-за пазухи документ и протянул его Матвею. Тот аккуратно взял его, раскрыл и обомлел – Лещинский Лука Степанович.

– Но… – потеряв дар речи, промычал Матвей. – Этого не может быть.

– Отчего же? – пожал плечами Лука. – Все может быть. Как жаль, что ты так поздно пришел к этому. Хотя и это суждение весьма субъективно – что такое поздно?

– Я не понимаю…

– Ах, ну да, – развел руками Лука. – Это трудно понять и тем более осознать. Но ты в шаге от понимания, и я здесь, чтобы все тебе разъяснить. Не зря же ты столько терзал себя мыслями, которые полностью поглотили тебя.

– Что разъяснить?

– Как что? – удивился Лука. – Секрет! Секрет этого мира, этой жизни, если хочешь. Хотя где-то глубоко ты и сам его знаешь, но пока ты до него доберешься… я тебя подтолкну. Слушай! – он приблизился к Матвею и прошептал. – Всего этого нет!

– Чего нет?

– Ничего нет! – рассмеялся Лука. – Этого мира нет, людей нет, деревьев нет, города нет, метро нет! Ничего нет!

– А что же тогда есть?

– Ты! – ткнув пальцем в грудь Матвею, сказал Лука. – Есть только ты и больше ничего. Весь этот мир – это лишь ты и больше никто. Земля крутится, потому что ты так хочешь. Зима наступает, потому что ты так хочешь. Война начинается, Пушкин стихи сочиняет, Кеннеди убивают, Гагарин в космос летит – все это только потому, что ты так хочешь! Все это – небо, солнце, дождь, люди, звери – все это живет в тебе. Всего этого на самом деле нет! А может быть и есть – как сам захочешь!

– Похоже на бред, – пожал плечами Матвей.

– Конечно, ведь ты тридцать лет прожил с другими принципами мироустройства. Сейчас все, что нарушит любой привычный тебе закон природы, покажется бредом. Однако послушай. Бывало ли так, что твоя жизнь была под угрозой? Что вот-вот, чуть-чуть и ты бы умер. Но случилось что-то такое, благодаря чему ты не отдал душу богу? Бывало?

Матвей задумался.

– Ну бывало. На машине чуть не разбился. Еле вырулил – еще момент, и погибли бы все. Ну чуть не утонул один раз в детстве. Всякое бывало. Но при чем здесь это?

– Это все не случайно! – потирая руки, говорил Лука. – Если бы ты знал, что такое может произойти, ты бы этого не допустил. Но так как твое суждение о мироустройстве с рождения было неверным, ты не мог этого знать. Однако твое подсознание в самый последний момент переписывало сценарий происходящих событий и ты оставался жив. Это происходило не по твоей воле. Само собой. Называй это судьбой или провидением, не важно. Однако критическую ситуацию в самый последний момент исправлял именно ты. Ты – хозяин своей жизни – просто так ее не отдашь.

– Я правильно понял: всего, что меня сейчас окружает, не существует? Есть только я?

– Все зависит только от тебя самого. Просто нужно это осознать. Знаю, это трудно в твоем возрасте, но возможно. Возможно изменить все – от истории и искусства до законов физики и человеческого облика. Можно вообще сделать так, чтобы человека не было. Однако для таких шагов требуется полное переосмысление, на что решится не каждый, даже осознавая все это.

– Не верю, – бормотал Матвей.

– Поверишь, не переживай, – похлопав его по плечу, сказал Лука. – Все зависит только от твоей собственной решимости, фантазии и смелости. Кто на что горазд. Но знай: все вокруг – это фарс. Ты будешь жить так, как захочешь. Все будет так, как ты захочешь. Дерзай.

Матвей еще долго думал об этом разговоре. Откуда взялся этот Лука? И куда он делся? На глобальные перемены, вроде изменения истории и законов мироздания, Матвей так и не решился. Страшно. А вдруг правда? Но изменения в его жизни все-таки наступили. К сорока годам он был одним из самых богатых людей планеты. У него было отменное здоровье, прекрасная семья, любящие дети. Он знал шесть языков, побывал в каждой точке планеты, занимался кайтсерфингом, играл на бирже и проводил по две недели на яхте в открытом море. Матвей считал себя счастливым. Он жил так, как всегда хотел, и получал от жизни только удовольствие.

Со временем разговор с Лукой как-то стерся из его памяти, и он даже не мог понять – был ли этот Лука на самом деле или вся эта беседа оказалась проделками его воображения, вызванными стрессом? Неважно. Главное, что жизнь наладилась и все теперь хорошо.

## Выеденное яйцо

– Monsieur! – воскликнул я, увидев, как надворный советник Лихачевский приближается к ресторации в своем отменном рессорном кэбе, который достался ему в наследство от покойного дядюшки – пригородного помещика.

Возница остановил лошадь, и Лихачевский, будучи облаченным в изысканный черный фрак, элегантной походкой прошел под своды респектабельного заведения, где ни на секунду не умолкали расчудесные голоса девушек из кордебалета.

– Рад видеть вас в добром здравии-с, – снимая цилиндр, проговорил надворный советник и присел ко мне за стол.

Ах, что за человек! Человечище! Мы могли с ним часами за бокалом французского вина да за трубкой обсуждать дела государственные, приватные и бог знает еще какие. Ну что за человек!

– Ну, чего расселся, пьянь? – раздался хриплый голос стопудовой поварихи Зины. – Закрываемся уже, а ну давай поднимайся!

Надворный советник Лихачевский куда-то испарился, как будто его и не было вовсе. Вот незадача! А его-то и не было никогда! В самом-то деле, какой может быть надворный советник в 1923 году? Это я, наверное, классиков перечитал… И сидел я не в ресторации, а всего лишь в столовой, где рабочий класс теперь потчуют. Замечтался, верно, да напредставлял хрен знает что себе – подумал, будто и сам я помещик. Ну да, ну да, мечтать не вредно. Помещик! Уже в пору к станку возвращаться, обед давно кончился, рабочие к местам своим потянулись. Производство ведь встанет. Допил кисель, поднял ворот на фуфайке и на улицу вывалился – а там пурга метет, как будто не в Ленинграде, а в Антарктиде. Тьфу!

Так и шел по переулкам и дворам, пока снег не кончился. А тут и солнышко выглянуло, да так тепло стало, что я даже фуфайку скинул и в одном пиджачке остался. Иду, значит, я по Тверской… Стоп… Какая еще Тверская? Я же в Ленинграде был. Да и откуда у меня под фуфайкой пиджачок? Ах, да! Я почему-то сам себе улыбнулся. Это, видимо, все от перенапряжения. Все мерещится ерунда какая-то. Спать нужно больше и питаться лучше. Я ведь учитель в институте московском и на лекцию уже опаздываю. Вроде учителям уже через год, в пятьдесят втором, обещали жалование повысить и льгот прибавить. Вот тогда заживем! Возьму себе еще два класса, докторскую защищать буду. Доктор философских наук! Звучит? Еще как звучит.

До следующего квартала не дошел – откуда ни возьмись появилась толпа весьма возбужденных людей и понесла меня за собой как волна в сторону Кутузовского. Все кричат что-то, матом благим выражаются. Вокруг кого только не встретишь – и старики с медалями, и женщины с детьми. Кто-то плакаты какие-то держит, другие в транспаранты орут. Ну я бутылку с зажигательной смесью первый в полицаев и запустил. Огонь как пойдет – сначала на одного, потом другого. Эти бегают, как ужаленные, все потушить своего товарища пытаются. Меня тут, значит, по плечам все хлопают, хвалят, уважение свое выражают. Приятно. Учителем ведь я и не был никогда. Только мечтал. Да вот, не судьба – страну развалили, суки, в девяносто первом, и народ на улицы вышел. Ну и я вместе со всеми, конечно. Жрать-то каждому охота. Дома жена, дети голодные, мать больная с постели встать не может.

Глаза продрал только и снова за бутылку. Одним махом «Балтику» девятую осушил и на друзей своих смотрю – они все никакие. Срубило их уже давно. Место для ночевки это я нашел. Хорошее. Уже две недели здесь живем – хоть бы что. Менты не суются, тепло, да и весело тут нам, бездомным, деньки коротать. Сегодня не моя смена – ну и ладно. Можно спать хоть весь день. Ванька к вечеру явится, что-нибудь выпить притащит – нажремся, поорем, поспорим. Вечер, конечно, обещает быть жарким. Вот мы тут все-таки как семья живем – уже лет пятнадцать. Проблем почти нет – даже не знаем, какой год на дворе, говорят, две тысячи тринадцатый уже. Возможно, впрочем, не важно.

– Как он сегодня? – со слезами на глазах спрашивала женщина у большого человека в белом халате. Откуда я ее знаю? Определенно знаю же! Ах, да! Это ведь жена моя – Мария.

– Сегодня, – ответил Георгий Владимирович. Его я тоже, оказывается, знал. Это мой лечащий врач. Нормальный мужик, правда, суровый иногда слишком. – Сегодня хуже, чем вчера. Но это пройдет. Весна, просто обострение, сами понимаете. Он не один такой. В себя приходит периодически – то какого-то надворного советника вспоминает, то о какой-то докторской диссертации говорит. Все спуталось у бедняги. Ну ничего! К лету все нормализуется.

«Как же к лету, – подумал я. – Вот так уже шесть лет – от сезона к сезону. И чего она еще от меня не уйдет? На кой я ей такой сдался?»

– Я тут супчика принесла, – вручая пакет с провизией доктору, проговорила Мария. – Вы уж с ним там поласковей.

Она погладила меня по голове, поцеловала в лоб и ушла. За ней вышел и доктор. Я обернулся к зеркалу и отпрянул. Лохматый, небритый, слюна течет, смирительная рубашка и та помялась. Глаза красные, лицо все в оспах каких-то. Я тяжело вздохнул, и мне почему-то подумалось, что жизнь моя даже выеденного яйца не стоит. Хотя… этот вопрос, конечно, спорный. Интересно, что бы обо всем этом сказал надворный советник Лихачевский?

## Слиток

– Твою же мать! – прозвучал скрипучий голос, и мужчина в потрепанных джинсах, старой коричневой куртке и с небрежной щетиной на щеках появился из небольшого черного прохода в скале. – Мать твою, – повторил он как-то безнадежно и нашарил в кармане помятую папиросу. Он судорожно поднес зажигалку к губам и подкурил. Клубни густого дыма окутали образ одиноко стоящего незнакомца, и тот с печалью подумал о том, что осталось лишь пару затяжек.

К вечеру каньон окрасился в яркие оранжевые цвета, ловко заигрывая с лучами заходящего солнца. Мертвые и угрюмые скалы исполинами нависали над маленькой одинокой фигурой Аркистона. «Интересно, – подумал он, – сколько они тут стоят, эти скалы?» Он взглянул на остаток своей папиросы и бросил его на землю.

– Какая разница? – сказал он вслух. – Они стояли тут до моего рождения и будут стоять после моей смерти, это уж наверно.

Подул легкий, но прохладный ветер, Аркистон натянул шляпу и поднял ворот своей куртки. Он двинулся на север по едва заметной тропинке, бурча себе что-то под нос. Дрожь уже почти утихла. До ближайшей автобусной остановки час пути. Аркистон проделывал этот путь по два раза в день, с понедельника по субботу. Ноги его давно забыли, что такое покой, а пальцы покрылись жесткими кровавыми мозолями. Вокруг была угрюмая серая степь, окруженная грядой пыльных скал, – привычный пейзаж для такого отребья, как он. Хотя теперь его вряд ли можно будет назвать отрепьем, ведь за пазухой приятной тяжестью холодел слиток золота. Всю свою жизнь он работал на шахтах, добывая этот проклятый желтый металл, и только теперь, к сорока пяти годам, удача улыбнулась ему. Аркистон уже подумывал, что купит себе небольшой домик где-нибудь на окраине, обзаведется пикапом и обязательно возьмет собаку. Да, собака – это то, что надо.

Когда он вышел к шоссе, уже стемнело. Автобус ходил два раза в день, и если опоздать, то придется ночевать в степи, безмолвной и опасной. Тут водились змеи, койоты и еще хрен знает какая живность, опасная для невооруженного человека. «Сто тридцать первый» прибыл вовремя, и водитель, кажется, его звали Эбис, приветливо кивнул Аркистону. Здесь, как всегда, было трое пассажиров – краснокожий мужик с угрюмым взглядом всегда сидел на первом ряду возле окна. Старуха, сморщенная как курага, вечно таращилась на всех и бурчала себе что-то под нос, обложенная набитыми всяким хламом сумками. Молодой парень, единственный, с кем здесь Аркистон здоровался, проговорил:

– Привет! Ну как, сегодня удачный денек?

Аркистон кивнул и даже выдавил из себя улыбку, но отвечать не стал. День был и удачным, и ужасным одновременно. Он уселся на самое последнее сиденье, достал из-за пазухи слиток и принялся его изучать. «Шедевр», – подумалось ему. Лучшее, что только может дать природа. На одном краю слитка неправильной формы виднелась запекшаяся кровь, и Аркистон поспешил вытереть ее рукавом. Он огляделся по сторонам в надежде, что никто его не видит. Барри, его напарник, был хорошим парнем, но слиток нашел именно он, Аркистон. Там, в пещере, Барри кидался на него, доказывая, что найденное золото принадлежит им обоим. Всю жизнь они вместе работали на добыче, и всю жизнь каждый был сам за себя. Аркистон и не понял, как нанес удар Барри по голове этим самым слитком. Тот покачнулся и завалился на спину, теряя равновесие. Удар был сильным, прямо в висок, но Аркистон старался об этом не думать.

В пути он провел два часа, пока автобус не подобрался к маленькой деревушке, где проживали всего пятьдесят жителей, – все золотоискатели. Аркистон успел задремать, но когда проснулся, понял, что вместе с ним до конечной ехал и тот молодой парень, кажется, его звали Дэйк. Это показалось ему странным, ведь он обычно выходил на две остановки раньше.

– Может, по пиву? – выходя из автобуса, спросил Дэйк. На глазах у него была старая затасканная кепка. Золотоискатель – молодой и здоровый, но такой же бедный, как и все тут. – Тяжелый был день, здесь есть бар неподалеку.

– Знаю, – недружественно буркнул Аркистон и пошел в сторону дома. – Воздержусь, спасибо. Не до этого.

– Да что ты такой смурый? – догнал его парень. – Сколько не вижу тебя, вот-вот разрыдаешься.

– Отвяжись, – рявкнул Аркистон, ускоряя шаг, но малый прилип, будто репейник.

– Да постой ты! – крикнул он. – Я видел тот слиток у тебя.

Аркистон остановился будто вкопанный. Дурак. Ну, на хрена, спрашивается, ты его доставал? Дуралей, что тут скажешь?

– А где твой напарник? – подбежав, спросил Дэйк. – Вы же все время вместе ходите? Не разлей вода прям.

К щекам прилила краска. Рука в куртке нащупала кастет.

– Не горячись, парень, – проговорил Дэйк и достал из кармана небольшой револьвер. – Завалил своего Барри, как пить дать. Золото не поделили, значит. Вот ты и попался, друг. Давай как сюда свой улов и проваливай подобру-поздорову.

«Ну уж нет, – стиснув зубы, подумал Аркистон. – Лучше умереть, да и кишка тонка у этого сопляка». Он кинулся на Дэйка, прыгнув будто хищник на свою добычу. Прозвучал выстрел, и Аркистон вздрогнул. Обессиленный, он рухнул на грязную землю, а из-за пазухи вывалился тот самый слиток.

Паренек был бледен. Он в нерешительности оглядел раскинувшуюся перед его взором картину, затем убрал револьвер и поднял слиток.

Кровь заливала землю, хрипящий Аркистон попытался встать, но сил на это не было. В глазах потемнело, и резкая боль пронзила его в районе живота. Последнее, что он видел, – это фигура удаляющегося парня, который оглядывался по сторонам и спешно уходил на восток.

## Солнечное утро в гробу

Она была с ним кроткой и ласковой, даже теперь, когда их положение уж никак не назовешь равноправным. Он никогда не боялся ее, напротив, всячески старался показать, что чувствует себя с ней на одной волне. Но теперь темнота как будто бы мстила ему. Теперь она стала его злейшим врагом, его кошмаром наяву, ведь ничего вокруг, кроме беспросветной тьмы, не было. Тьмы, такой ласковой, но уж слишком коварной. Он прислушался, но ничего не услышал, как будто слух и тот предал его. Пощупал себя – все на месте: и нос, и глаза, и конечности даже вроде бы целы, ничего не болит. Хотя нет. Болит голова и как-то странно пульсирует что-то внутри, как будто мозг хочет вырваться наружу. Немного подумав, он попытался встать, но тут же ударился головой обо что-то твердое. Вспомнил, что уже проделывал это два или три раза и каждый раз отключался от полученной встряски. Собрался с мыслями, попытался успокоиться, хотя воздуха почти не оставалось и дышать теперь было весьма затруднительно. Вспомнил последний день. Он и два его друга – Ваня и Игнат – затеяли какую-то очередную нелепую авантюру, привычную для их круга общения.

– Чтоб вас черт побрал! – чертыхнулся он, испугавшись собственного голоса. В этой тишине он звучал особенно громко.

Трое русских в Гарварде. «Сумасшедшая троица» – так их прозвали однокурсники. Отец каждого богаче предыдущего. У Ваньки папаша в нефтяном бизнесе, Игнатов – тот в банковской сфере, а его самого – крупный чиновник федерального уровня. И как их свела судьба в одном месте? В Гарварде любили богатеньких сынков, и поэтому сумасшедшей троице прощалось все. Когда в прошлом году они подожгли один из исследовательских кампусов, никого даже не отчислили. Валерий Петрович прилетел лично и отстроил пятиэтажное здание заново. Пару месяцев назад у них был спор – нюхали кокаин прямо на одной из лекций выдающегося профессора из Германии. И это сошло с рук – профессор опубликовал статью в Times, но студенты успешно перешли на следующий курс. И вот теперь очередной спор. Куда более авантюрный.

Ночью троица выкопала яму на заднем дворе общежития, неподалеку от озера. Участь быть похороненным заживо выпала ему, и он, конечно же, согласился. Привезли дорогой дубовый гроб, положили его туда и закопали. Три отверстия для воздуха сделали в самый последний момент, Игнат подсказал. Пролежать в гробу двадцать четыре часа – плевая задача, особенно для него, самого отмороженного из всех.

Сколько времени прошло теперь? Должно быть, оставалось совсем немного до того, как его откопают. В пять утра он слышал, как земля падает на гроб под хохот его товарищей. Только они трое знали об этой безумной идее. Только эти трое на всем белом свете.

Голова по-прежнему трещала и шла кругом. Похоже, трех дырочек в крышке гроба действительно было мало. Или же эти два оболтуса насыпали сверху слишком много земли…

Через пару часов его обуяла паника. Он говорил себе, что нужно лишь подождать, говорил вслух, рассуждая то на русском языке, то на английском. Ни часов, ни телефона по условиям спора с ним не было, но он уже начинал считать секунды. «Раз, два, три», – отбивал он такт в голове, но смеха друзей и шороха земли почему-то все еще не было. Когда он почувствовал голод и жажду, пришел настоящий страх. Сколько он здесь лежит? Сколько, черт возьми, времени он провел в этом гробу?

Там, на поверхности, уже появилось солнце. Оно озаряло своими лучами зеленую ухоженную травку университетского двора, уже запели птицы и даже показались студенты, спешащие на лекции. Но Игната и Вани по-прежнему не было. Не было их потому, что поздно ночью в местное отделение морга поступили два трупа молодых людей, попавших в автомобильную аварию. Тела их были изуродованы, ведь Ваня выжимал из своего «Корветта» все, на что он был способен. Заголовки местных газет уже утром пестрили о смерти двух русских студентов, и, как поговаривали, родители их уже вылетели из аэропорта Шереметьево. Так начался новый день.

## Монолог

Родился. Говорят, что уже повезло, ибо шанс мал. Крепчал, дичал, кричал… От непонимания, от боли в животе, от страха. Краснее рака. Негодовал. Смысла не понимал. Спал. Грудь сосал. В подгузник ссал и срал. Снова сосал.

Рос. Под ласку матери, под бас отца, под боль в горле, под сыпь от конфет, под смех мультяшных персонажей, под ругань, под хохот, под пьяное «ути-пути», под бой курантов, под слезные раскаяния, под запах перегара, под вонь кота и виды из окна машины. Рос и познавал. Ел, пил, думал, изучал, пел, говорил, танцевал, играл, плакал, ржал. Рос.

Терпел. Разлуки, потери, измены, перемены. Терпел, сжимал скулы, бесился, негодовал, иногда пел, служил. Говорили, что Бог тоже терпел, и я верил, но недолго. Терпел усердно, почти как бог. Потом сдался. Пил, курил, спал, гулял, снова спал и не с одной, и даже не с одним. Заболел и вылечился, но не до конца, а потому опять заболел. Терпел.

Решился. Родил детей – двое сначала, потом еще один уже от другой. Бранился, воспитывал, прививал ценности, думал, что в них одних есть истина. Эгоистом был. Терроризировал, шипел как шакал, настаивал, покоя и свободы им не давал. Иногда бил. Иногда выгонял. Иногда целовал и обнимал. Тираном был, но не всегда. В школу возил, прививки делал, приставки покупал, гипс накладывал, ругал, но больше обнимал.

Думал. Думал много и часто, думал о том и об этом, о жизни и о цели, о детях и о мире, о воре и о праведнике, о войне и экономике, о девке, что ехала в метро, о дедке без ног у перехода, о голосе из телевизора, о рекламном щите на остановке, о задолженности за квартплату, о спецэффекте в кинотеатре, о солдатах и иллюминатах, о лекарстве от рака, о том, чтобы уйти в монахи, о кружке пива вечером думал.

Боялся. Ослепнуть или прозреть, заболеть и умереть, недосмотреть или недоесть, упустить или перебрать, оскорбить или навязаться, нализаться или облажаться. Посмотреть в глаза правде, лишнего потратить или не потратить. Побыть в одиночестве, почитать о пророчестве, обнять какого-нибудь бомжа, завести собаку или хоть хомяка. Боялся прыгнуть с парашютом или поехать неизведанным маршрутом.

Пытался. Найти что-то лучше, стать лучше, сделать лучше. Взглянуть на мир по-иному, заглянуть за кулисы, изучить больше мнений. Пытался выкинуть из головы дурные мысли, пытался приучить себя есть мюсли, пытался быть преданным идеалам, пытался не быть идиотом, пытался дружить с идиотом и понять идиота. Пытался много читать, пытался много знать.

Страдал. От бессонницы и изжоги, от песен Элтона Джона, от скуки и пороков, от погоды и простатита, от развязки в «Зеленой Миле», от предательства и похмелья, от тупости людской. От бессилия что-либо изменить, от ощущения ничтожности, от роли в этой вселенной.

Старел. Ни быстро, ни медленно. Изучал морщины, менял машины, надел очки, принимал таблетки, прощался с теми, кого знал, уезжал за границу, лечился в санатории, лежал на теплом песке у моря, горбил осанку, расчесывал проседь, надел черный пиджак и взял трость. Ходил по улицам просто. Ходил по скверам, ходил без цели.

Прожил. Прожил всю жизнь, попрощался, вспомнил все, что было. Вспомнил мать и отца, детей и друзей, музей вспомнил с картиной про лес, вспомнил, как мальчишкой к соседу залез, вспомнил первую сигарету, вспомнил девку с третьим размером, вспомнил подзатыльник учителя, вспомнил, как первый раз летел на самолете, вспомнил подарок от тети, вспомнил вечер за бокалом вина и собаку у ног. Вспомнил, как пробило колесо под мостом, вспомнил строки из «Графа Монте-Кристо», вспомнил, как восхищался движением пацифистов, вспомнил любовь к одной даме, потом вспомнил ненависть к ней же. Вспомнил, как утки косяком улетают прочь от зимы, вспомнил, как отравился какими-то ягодами, вспомнил, как плавал с аквалангом и как спускался с горы на лыжах, вспомнил, как нашли в позвоночнике грыжу, вспомнил вкус коктейля с мятой, вспомнил, как бежали от полицейских с ребятами, вспомнил снег в апреле, вспомнил, как сын пошел, вспомнил, как выиграл в лотерею, вспомнил глаза чьи-то. Красивые.