Пролог

Она долго лежала в тишине и тьме, как куколка бабочки. Из небытия её вырвал голос, что тихо позвал откуда-то издалека. Но для неё он прогремел набатом, зовущим в новую жизнь. Она выбралась из тесного кокона и понеслась ввысь, к стремительно растущему пятну ослепительного света. Там, наверху, в своём временном пристанище, она окончательно стряхнула с себя дурман многолетнего сна. Вспомнила, кем была и зачем вернулась. Значит – всё было не зря. Близится время перерождения…

Глава 1 Голос в ночи

– Мамочка, отрежь мне кусочек пирога… – радостно пропел детский голосок откуда-то из глубины квартиры.

Лера вздрогнула и замерла с занесёнными над клавиатурой ноутбука пальцами. Бросила взгляд в правый нижний угол экрана и удивилась – ого, почти три часа ночи! Она давно не засиживалась за работой так допоздна, особенно если дома был муж – Дима всегда ворчал, что не может уснуть, когда её нет рядом. Но сегодня днём он улетел в срочную командировку – сейчас в доме только спящая в соседней комнате дочка, старенький пёс в коридоре на лежанке и сама Лера, застывшая в недоумении. Она узнала голосок. Эту фразочку, как и множество других, напевала любимая игрушка Алисы, ещё она умела заразительно смеяться и обиженно всхлипывать, стоило лишь надавить на мягкую лапку. Большая кошка с белой плюшевой шёрсткой и розовым бантиком возле уха, с голубыми кукольными глазами, треугольным носиком и розовыми губами, одетая в жёлтое платьице с воланами и коричневые башмачки. Она была похожа на девочку с кошачьей головой и хвостом. Лиза – так называла её дочь. Но Алиса уже давным-давно спит. Или нет? Лера нахмурила брови, склонила голову набок, прислушиваясь. То, что прежде казалось плотной тишиной, постепенно обретало звуки, словно кто-то невидимый повернул ручку громкости – еле слышный гул холодильника на кухне, храп пса в коридоре, шум ветра за закрытым окном. Из комнаты дочери не доносилось ни шороха. Неясное тревожное предчувствие охватило Леру с новой силой.

Оно мучило её с самого утра – с того самого момента, как Дима неожиданно сообщил, что должен срочно лететь в Екатеринбург по работе. Именно поэтому, из-за своих дурацких предчувствий, она и потащилась с ним в аэропорт – провожать. Словно смогла бы чем-то помочь, случись что серьёзное на самом деле. Лера никогда не решалась на это прежде – она боялась толпы и больших зданий – магазинов, вокзалов, аэропортов, с ней случались приступы паники в таких местах. Агорафобия – красивое название Лериных мучений. Яркий фантик с горькой начинкой внутри. Правда, ей удалось добиться стойкой ремиссии – так говорил психотерапевт, с сомнением прищуривая глаза за толстыми линзами очков. За три года ни одного приступа – отличный результат! Она уже думала, что избавилась от этой напасти навсегда. Зря надеялась…

Пока рядом был муж, Лера почти не смотрела по сторонам, занятая своими тягостными мыслями и переживаниями. Она чуть не расплакалась, когда Дима в последний раз взмахнул рукой и скрылся за дверью в зал отлёта. А вот после – она плохо помнила всё, что случилось. До ушей Леры, прежде словно заткнутых берушами, вдруг донёсся гомон множества людей. Обычный шум аэропорта. Но ей он показался зловещим, тревожным, как сухой треск помех радиоэфира, а всё вокруг – ненастоящим, словно она совершенно случайно попала в какой-то призрачный мир, откуда нет выхода. Лёгкие сдавила безжалостная ледяная рука, ноги ослабли. Она рванулась к дверям из последних сил, едва не задохнулась, пока добежала. Очнулась на улице – какая-то женщина трясла её за плечи и повторяла: – «Девушка, вам плохо? Девушка, очнитесь!»

Затем Лера ещё полтора часа тряслась на рейсовом автобусе до города, ругая себя за то, что потащилась в аэропорт, вызвав приступ панической атаки и отгоняя навязчивые мысли том, что с Димой может случиться нечто страшное. Тревога так и застыла занозой в сердце до вечера. Потом Лера забрала дочь из детсада, Дима позвонил из Екатеринбурга, и она постепенно успокоилась, тревога растаяла. И вот вернулась вновь…

– Мамочка, отрежь мне кусочек пирога, – словно уловив её размышления, снова прошепелявил голосок.

Лера зябко передёрнула плечами, накинула на плечи шерстяной палантин и направилась в комнату дочери. Приоткрыла дверь, прислушиваясь. Алиса спала, из кровати доносилось её ровное дыхание. Узкая полоска света упала на игрушки, рассаженные дочерью на полу вдоль стены, а в тёмном углу возле стола вспыхнули два зеленоватых огонька. Сердце учащённо забилось, Леру бросило в жар. Она резко распахнула дверь, расширенными от страха глазами таращась в темноту. «Фу ты, чёрт возьми, как же ты меня напугал», – вырвался из груди вздох облегчения при виде большого плюшевого тигра в углу, смирно смотревшего на Леру круглыми изумрудами блестящих глаз. Она оглядела молчаливый ряд игрушек – Лизы среди них не было. «Наверняка у Алисы в кровати! Как же я сразу не поняла. Она просто перевернулась во сне и случайно нажала кошке на лапку», – догадалась Лера, осторожно ощупывая матрас. Она обшарила всю кровать, осторожно перевернула недовольно засопевшую во сне дочку на другой бок, но нашла у неё под мышкой только маленького мягкого мишку в смешном разноцветном колпачке и с досадой поняла, что Лизы в кровати нет. Лицо спящей дочки казалось одновременно нежным и строгим. Лере вдруг припомнился сегодняшний вечер.

Она сидела на корточках в ванной, сортируя вещи перед стиркой, когда незаметно подкравшаяся Алиса с силой обхватила руками за шею, уткнулась носом в висок и прошептала прямо в ухо:

– Мам, я хочу тебе что-то сказать.

Лера отшатнулась, потирая ухо:

– Алиса, я тебе уже говорила – не надо шипеть в уши, это неприятно. И зачем так подкрадываться? Ты меня напугала. Говори уже, чего хотела…

– Нет, – помотала головой дочь. – Пойдём в комнату. Пожалуйста, мам.

– Ох, ну хорошо, пойдём, – сдалась Лера, вставая. – Я только не понимаю, почему нельзя рассказать всё здесь?

В детской дочь усадила Леру на маленький диванчик и долго смотрела ей прямо в лицо, строго поджав губы и сдвинув брови.

– Ну? И что ты хотела мне сказать? – спросила Лера, но Алиса молча буравила её взглядом.

Лера почувствовала себя подозреваемым на допросе в полиции. Она внезапно фыркнула и затряслась от смеха, глядя на донельзя серьёзного «следователя».

– Ну и не скажу тебе ничего, – обиженно проворчала дочь, отворачиваясь.

– Прости, милая. Я не над тобой смеюсь. Не буду больше, – Лера с трудом удерживалась, чтобы не расхохотаться снова.

Дочь нехотя повернулась, снова долго смотрела на Леру, склонив голову набок и недоверчиво прищурив один глаз. Наконец нагнулась и прошептала в ухо:

– Лиза…

Лера отпрянула и уже открыла рот, чтобы возмутиться тем, что Алиса опять шипит в уши, как в кармане халата зажужжал телефон. На дисплее высветился номер Димы, и Лера облегчённо выдохнула, нажимая кнопку вызова.

– Алло? Дим, долетел? Ты где, в аэропорту ещё?

Весёлый Димин голос кричал в трубку, что всё хорошо, он получает багаж, замечательно долетел, в Екатеринбурге холодно и дождь…

– Мама, папа долетел? Скажи ему, что я его люблю, пусть быстрее там работает и летит обратно, – подпрыгивала рядом дочь, звонким голоском заглушая баритон мужа.

– Подожди, Дим, – Лера отняла трубку от уха и погладила Алису по русым волосам, – Я поговорю с папой, хорошо?

– Хорошо, – легко согласилась та, и Лера вышла из детской.

Больше Алиса не вспоминала о том, что хотела поведать Лере какую-то свою детскую тайну, она тоже напрочь забыла об этом, занятая домашними хлопотами.

– Что же ты хотела сказать мне про Лизу? – задумчиво прошептала Лера, глядя на спящую дочь. Но та только вздохнула во сне и смешно дёрнула носом, ничего не ответив. Лера поправила одеяло и вышла из комнаты, тихо прикрыв дверь. Заглянула во все углы, обойдя квартиру, но Лизы нигде не было. «А ведь я уже несколько дней её не видела», – удивлённо поняла она, – «Раньше Алиса таскала её всюду. С тех пор как Дима привёз эту игрушку. Очень интересно. И куда же она могла подеваться? Может, дочь оставила её в садике? Потеряла? Об этом хотела мне рассказать? Но я же чётко слышала голос. Или мне показалось? Нет, ну я ведь не сумасшедшая…» – растерянно размышляла Лера, стоя в коридоре. Она закрыла глаза и покрутила головой, пытаясь определить, откуда слышался голос.

К прежним звукам добавился новый – тоненькое позвякивание. Лера открыла глаза и посмотрела в ту сторону, откуда раздавался звон. «Ловушка злых духов» – безделушка, сделанная из полых металлических трубочек и деревянных фигурок, подвешенная над входной дверью, дрожала и раскачивалась. Лера на негнущихся ногах подошла к двери. Овальное зеркало отразило её бледное лицо с расширенными, лихорадочно блестящими глазами и перекошенным ртом. Она подёргала ручку двери – закрыто. Встала на цыпочки и заглянула в глазок. Бледный свет лампочки заливал пустую лестничную клетку. Лера снова посмотрела в зеркало на своё испуганное лицо, провела рукой по встрёпанным коротким волосам и жалобно сказала своему отражению:

– Да что же это такое? Может, землетрясение? – металлические трубочки над головой по-прежнему тихо позвякивали друг о друга, словно чья-то невидимая рука раскачивала их.

– Мамочка, отрежь мне кусочек пирога… – снова радостно протянул шепелявый детский голосок.

Лера вздрогнула и резко повернулась. Голос звучал из-за закрытой двери ванной комнаты. Холодок пробежал по спине. Лера поплотнее закуталась в палантин, напряженно глядя на коричневый прямоугольник. «Просто возьмись за ручку и открой», – шептал ей разум, но истеричный голосок где-то внутри, глубоко в подсознании, кричал, – «Нет, не делай этого!» Лера закрыла глаза, встряхнула головой, пытаясь заглушить противный визгливый тенорок. Решительно щёлкнула выключателем, нажала на ручку, потихоньку потянула на себя. Никого. Отдёрнула шторку и заглянула в ванну. Её белая, поблёскивающая чистым глянцем поверхность была пуста. Разноцветные флакончики с шампунями и бальзамами стояли на своих местах, также, как и дочкины резиновые игрушки для купания. Лизы нигде не было. Лера открыла зеркальный настенный шкафчик, заглянула туда. На узких полочках с запасами мыла, зубных щёток и пасты был полный порядок. К тому же, большая игрушка точно не могла бы там уместиться. Лера покачала головой и захлопнула дверцу.

– Мамочка, отрежь мне кусочек пирога, – громко пропел детский голосок откуда-то снизу.

Лера шарахнулась в сторону, больно ударившись затылком о кафель и раскрывая рот в безмолвном крике. Сердце подскочило и замерло в горле, потом рухнуло вниз и затрепыхалось подстреленной птицей где-то чуть пониже солнечного сплетения. Пересилив страх, она осторожно заглянула под ванну. Лиза лежала там, задвинутая далеко в угол. Лера опасливо смотрела на неё, не решаясь взять. Истеричный голосок в голове визжал на высокой ноте, умоляя не трогать. Лера выдохнула сквозь сжатые до боли зубы, протянула дрожащую руку, двумя пальцами взялась за край жёлтого платья и осторожно потянула к себе. «Она мокрая! Так вот в чём дело. Видимо, где-то замкнуло контакты», – тёплая волна радости растеклась по венам, жаром прилила к вискам. «А я испугалась, дурочка», – Лера нервно хихикнула. «Вот только почему дочка так обошлась со своей любимицей? Нужно будет завтра осторожно выяснить это. Чем так провинилась бедная Лиза, что нужно было прятать её под ванну? Хм… Бедная Лиза. Кошка-утопленница. Карамзин был бы в шоке», – криво усмехнулась Лера, вставая с холодного кафельного пола и выходя в коридор, – «Отнесу её на кухню, пусть сохнет».

Пёс – старенький французский бульдог по имени Бакс, спокойно храпевший на своей лежанке, вдруг вскинул голову, сощурил подслеповатые глаза и угрожающе зарычал, злобно скаля остатки зубов. Лера приостановилась рядом, ласково спросила:

– Что ты, дурашка, страшный сон приснился? Или кошки испугался? Эх ты, глупыш, это всего лишь игрушка, не бойся…

Она протянула руку, чтобы погладить пса по голове. Он вскочил с непривычной, давно забытой резвостью, припал на задние лапы и яростно залаял. Казалось – ещё секунда и он бросится на хозяйку. Но вместо этого жалобно взвизгнул, закрутился волчком, в остервенелом бессилии пытаясь укусить свой хвост. Потом бросился в спальню и забился под диван, тоскливо воя оттуда. Лера отнесла Лизу на кухню, посадила на обеденный стол. Вернулась в спальню, где спрятался пёс от неведомой угрозы.

– Что с тобой, Баксик? – с тревогой спросила она, встав на колени рядом с диваном и опустив голову вровень с полом. Ей ещё ни разу не приходилось видеть пса в таком взвинченном состоянии. Он всегда был довольно флегматичным и добродушным, единственное, что могло заставить его подпрыгивать от радости – маленький яркий мячик. Но в последнее время Бакс совсем разленился и предпочитал мирно дремать на коврике, не обращая внимания на то, что творится рядом, даже на любимый мяч. Она просунула руку под диван. Влажный шершавый язык лизнул протянутую ладонь, пёс виновато заскулил.

– Баксюш, вылезай, ты чего разозлился? – мягко уговаривала Лера, нащупав его лапу и потихоньку вытягивая из убежища.

Он только сопел, но не сопротивлялся. Она уже почти вытащила Бакса наружу, когда из кухни вновь послышался смеющийся тонкий голосок. Бакс захлебнулся в визгливом лае, забился в припадке, словно рыба на крючке, с силой выдернув лапу из руки Леры и окончательно заполз вглубь. Лера зло прищурилась и решительно пошагала на кухню, пробормотав сквозь зубы:

– Кажется, мне начинает это надоедать…

На кухне, в ящике под мойкой, Дима хранил чемоданчик с инструментами. Отсек с батарейками оказался у Лизы на спине, под жёлтым платьем. Крышка держалась на четырёх болтиках. Лера вытащила несколько отвёрток, пытаясь открутить крепления, но прорези на их шляпках оказались слишком тонкими и маленькими, ни одна отвёртка не подходила. «И что же делать? Дурацкая игрушка так и будет пугать меня и собаку всю ночь? Не хватало ещё, чтобы проснулась Алиса», – раздражённо думала Лера, скользя взглядом по длинной столешнице со стоящими на ней разноцветными банками для круп и специй, деревянной подставке для ножей… – «Точно, нож подойдет!» – мелькнуло в голове. Она вытащила из подставки нож с длинным тонким лезвием, с трудом открутила тугие неподатливые болты. Достала три круглые проржавевшие батарейки, выбросила их в мусорное ведро.

– Поговори теперь у меня, чёртова кошка, – мстительно произнесла Лера. Она всё ещё ощущала нервное возбуждение, руки немного подрагивали, щёки горели, сердце учащённо билось, кровь шумела в висках. «Работать я уже точно не смогу, – с сожалением вздохнула она, – И уснуть тоже вряд ли». Проглотила две таблетки снотворного, запив тёплым чаем. Заглянула в мойку – там лежала лишь одна чашка. Лера тщательно помыла её, поставила в сушилку. Протёрла шкафчики, напоследок ещё раз прошлась губкой по раковине и почувствовала, что немного успокоилась. Звук льющейся воды и однообразные круговые движения всегда действовали на неё умиротворяюще. «Лучший способ успокоиться – помыть посуду. Надо запатентовать эту идею. Кухонная психотерапия от Валерии Черненко – ищите на просторах интернета», – Лера ухмыльнулась и покачала головой – чего только не взбредёт в голову ночью. Вытерла руки и вышла из кухни, всё ещё улыбаясь.

– Мамочка, отрежь мне кусочек пирога… – ехидно пропел детский голосок за спиной.

Лера резко остановилась и застыла на месте. Страх налетел с новой безудержной силой, накрывая разум и тело тёмными крыльями. Спина покрылась ледяным потом, воздух застыл в лёгких. В голове вихрем пронеслось множество разных мыслей:

– «Этого не может быть. Я вынула батарейки из отсека десять минут назад собственными руками. Кажется, бывает остаточное электричество, или, возможно, в игрушке существует дополнительный источник питания…» – твердил голос разума.

«Не оборачивайся, просто уходи. Вспомни библейскую притчу о жене Лота. Или Гоголевского Хому Брута. Не смотри назад!» – вкрадчиво шептал другой, дрожащий от страха голосок.

«Нет, это глупости и сказки, я у себя дома. Нужно обернуться и посмотреть. Ну же, не будь трусихой, Лера. Это просто запасные батарейки остались где-то в её теле…» – с этой мыслью она медленно повернулась.

Лиза сидела там же, где она её оставила – на краю стола. Но что-то в ней изменилось. Стало не таким как прежде. От взгляда чёрных глаз по телу поползли холодные колючие мурашки. «Чёрные глаза?» – Лера вдруг с изумлением поняла, отчего круглая мордочка Лизы кажется такой странной. Даже пугающей. Прежде её глаза были обычными – кукольными, больше похожими на человеческие, а не на кошачьи, сделанными из блестящего акрила, с нежно-голубым, как у дочери, цветом радужки, круглыми маленькими зрачками и длинными ресницами. Сейчас их полностью заполнила чернота, похожая на чернильные кляксы, расплывшиеся по глянцевой поверхности. Лишь по краям белков оставалась едва заметная светло-серая размытая кайма. Лера глубоко вдохнула, зажмурилась и потрясла головой.

«Кажется, я схожу с ума», – вспыхнула в мозгу обжигающая мысль. Лера с отчаянием в упор взглянула на маленькую кошачью мордочку, с затаённой надеждой, что она вновь станет прежней. Ничего не изменилось. Чёрные глаза пристально смотрели на Леру. В уголках маленьких розовых губок казалось, таится злая усмешка.

– Всему этому есть логическое объяснение. В игрушку вставлен дополнительный источник питания, а глаза раскрасила Алиса, она мастер на такие дела, – медленно и твёрдо произнесла Лера вслух, не отводя взгляда от круглой мордочки с заострённым подбородком, изо всех сил пытаясь сохранить остатки самообладания.

Внутри Лизы что-то щёлкнуло, она дёрнулась всем телом, и вместо прежних слов о пироге захихикала скрипучим механическим смехом, вовсе не похожим на прежний. Ему вторил металлический звон «ловушки» от входной двери. Лера попятилась, не в силах больше сдерживать дрожащий внутри ужас, криком рвущийся наружу. Зажав руками уши, забежала в комнату, где спала дочка и закрыла дверь изнутри на задвижку трясущимися руками, всхлипывая и поскуливая сквозь крепко сжатые зубы.

«Только бы не разбудить Алису. Этого нет, мне кажется, я засиделась за работой и у меня начались глюки. Я просто перенервничала сегодня. У меня слабая нервная система – недаром мне говорил врач. Нужно больше отдыхать. Это пройдёт. Завтра. Мне нужно лечь спать. Утро вечера мудренее – права древняя поговорка. Всё пройдёт завтра. Просто нужно лечь. Нужно спать…» – повторяла она как заклинание. Снотворное понемногу начинало действовать – веки потяжелели, закружилась голова. Лера прилегла на маленький диванчик возле дочкиной кровати, подтянув ноги к животу. В ушах по-прежнему звучал противный скрипучий смех и звон металлических трубочек «ловушки», бьющихся друг о друга. Она нащупала рукой маленькую диванную подушку, натянула на голову и прижала рукой сверху, чтобы заглушить навязчивые звуки. Сквозь сонную пелену голос дочери вдруг прошептал: «Лиза». Перед глазами возникла хмурая Алиса, желающая сообщить нечто важное. В следующую секунду картинка погасла. Лера крепко спала, не слыша завываний и отчаянного лая пса.

Глава 2 Что случилось с Баксом?

Утреннюю тишину прервал отчаянный крик дочери. Лера резко села и тут же рухнула вниз, больно ударилась коленями и копчиком о пол. Она с удивлением обнаружила, что сидит в дочкиной комнате, возле маленького диванчика. Пронзительный визг врывался через распахнутую дверь откуда-то из коридора. Сердце сжалось от воспоминания о чёрных пугающих глазах Лизы, в ушах зазвучал металлический звон «ловушки». Лера вскочила и бросилась на крик. Дочь стояла посреди коридора и визжала на одной высокой ноте, не сводя глаз с какой-то кучи, лежавшей рядом с ней. Лера схватила Алису на руки, бросила взгляд вниз, и сама едва удержалась, чтобы не заорать от ужаса. Возле ног в луже крови лежал Бакс. Из его груди торчала рукоятка ножа. Это был тот самый нож с тонким длинным лезвием, который она доставала ночью, чтобы выкрутить болтики. «Кажется, я забыла его на столе рядом с Лизой. Или убрала?» – Лера никак не могла вспомнить, с досадой кусая губы. Почему-то это казалось ей важным сейчас. – «Я посадила игрушку обратно, выбросила батарейки в ведро и больше не подходила к столу. Точно, забыла…» Она унесла в комнату рыдающую дочь и попыталась успокоить. Крик постепенно перешёл в истерический плач.

–Мама, кто это сделал? Баксик что, умер? Мама, кто это мог сделать? – повторяла сквозь рыдания Алиса.

– Доченька, милая, я вчера взяла этот ножик и не положила на место. Видимо, он упал со стола, Бакс напоролся на него ночью. Ты же знаешь, он старенький и неповоротливый. Он сейчас в собачьем раю, ему там хорошо. Он встретит там своих маму и папу, дедушек, бабушек, – Лера уговаривала дочку, ласково поглаживая по голове, качая на коленях, как младенца и напряжённо думала – «Ещё осталось саму себя убедить в том, что это несчастный случай. Даже если я оставила нож – не понимаю, как он мог упасть со стола и убить пса? Невероятно» – она снова почувствовала мелкую противную дрожь внутри, вспомнив о минувшей ночи.

– Мама, значит это ты виновата, что Бакс умер? Как ты могла? – тихо спросила Алиса, крепко вцепившись обеими руками в майку Леры и уткнувшись мокрым от слёз лицом ей в плечо.

– Дочь, я просто забыла положить ножик на место. Стечение обстоятельств. Окно было открыто, подул ветер, и нож упал. Никто не виноват, так бывает. Я не знала и не думала, что так получится. Это несчастный случай, понимаешь?

– Я не хочу больше смотреть на Бакса. Он мне такой совсем не нравится. Я его даже боюсь, – прошептала дочь, испуганно оглядываясь. – Он стал плохой… некрасивый…

– Может быть, пойдём в гости, Лисочка? – спросила Лера, нежно поглаживая девочку по голове и крепко прижимая к себе.

– Хорошо. А куда мы пойдём? – Алиса всё ещё судорожно всхлипывала, сотрясаясь всем телом.

– К тёте Кате. Ты же любишь ходить к ней в гости.

– Да, я хочу к тёте Кате. Вот только как мы пройдём? Там же… он… – Алиса бросила испуганный взгляд в сторону коридора, а затем умоляюще посмотрела на мать. – Я не могу идти там… Мимо этого…

– Давай ты закроешь глазки ладошками, я возьму тебя на руки. Мы быстро побежим в ванную, умоемся. Потом ты снова закроешь глазки, мы снова пробежим обратно к тебе в комнату и оденемся. Соберём нужные вещи, ты возьмёшь с собой всё, что захочешь. Потом вновь сильно – сильно зажмуришься, прыгнешь мне на руки, мы выйдем и пойдем к тёте Кате, хорошо? – Лера с нежностью поцеловала дочь, вытирая слёзы с её покрасневшего грустного лица.

Алиса неуверенно кивнула, всхлипывая. Они быстро умылись и оделись. Лера побросала свои и дочкины вещи в большую спортивную сумку, понимая, что вернуться сегодня домой не сможет. «Без Димы я больше не могу здесь оставаться. Ещё одну такую ночь я не переживу. Сойду с ума. Или я уже сошла?» – она нервно фыркнула и потрясла головой, стараясь избавиться от мыслей о том, что случилось с собакой, и как это может быть связано с отвратительной Лизой. Однако они пробивались вопреки её желанию, отчего противная внутренняя дрожь распространилась по всему телу. Тряслись руки, стучали зубы. Лера закинула сумку на плечо, подхватила на руки Алису, которая сразу испуганно с силой вдавила лицо ей в грудь, и быстро пошла к выходу, мимо маленького жалкого тела мёртвого Бакса и открытой двери на кухню. Лера чувствовала быстрый лёгкий стук сердца дочери, слышала её прерывистое от слёз дыхание. Кошка по-прежнему сидела на столе, освещённая утренним солнцем, бившим сквозь полуоткрытые жалюзи. Лера приостановилась, глядя на маленькую фигурку, неуверенно шагнула в сторону кухни, прищурив веки и приглядываясь. Мордочка Лизы казалась тёмным размытым пятном в ярком свете, невозможно было рассмотреть её черты, цвет глаз. Но что-то не так было с её одеждой – ярко-жёлтым платьицем. На нём появились какие-то странные пятна, словно кто-то ночью разрисовал его. Ноги Леры задрожали, а сердце чуть не выскочило из груди. Она попятилась к двери – платье на игрушке было забрызгано кровью…

Лера не помнила, как выбежала из дома. Солнце заливало двор ослепительным светом, дул весенний тёплый ветерок. Лера осторожно опустила Алису на землю, присела рядом на корточки.

– Ну что, милая, идём к тёте Кате? – вымученно улыбнулась она дочери.

– Да, мама. Идём, – безучастно ответила та, опустив глаза вниз.

Лера крепко взяла дочь за руку и устремилась прочь, спиной ощущая чёрный пристальный взгляд. Она нервно оглянулась, бросила взгляд на бликующие от солнца окна квартиры и почти побежала со двора на улицу, таща за собой Алису. Там с трудом отдышалась и немного успокоилась, глядя на привычную городскую суету. Вокруг, как и всегда, гудели машины, люди шли кто куда, разговаривали и смеялись. Ночной кошмар стал казаться далёким и иллюзорным.

Только мысль о мёртвом Баксе сводила с ума. Его смерть была реальной и не вызывала сомнений. Бедный старый пёс, кто или что убило его? Нахлынули воспоминания о четвероногом верном друге, слёзы потекли из глаз, оставляя на щеках мокрые дорожки. Перед глазами вставали картины прошлого:

Они с Димой только познакомились тогда, он ухаживал за Лерой, изо всех сил пытался развлечь, удивить, понравиться – приглашал в рестораны, дарил цветы. Лера как-то сказала ему, что давно мечтает завести домашнего питомца. Ей безумно нравились французские бульдоги – смешные, немного неуклюжие, но такие симпатичные собаки, с большими всегда грустными глазами на складчатой мордочке. И Дима решил сделать ей сюрприз, подарив щенка этой породы. Лера вспомнила довольного Диму, рядом с которым семенил тонкими лапками маленький толстенький щенок на длинном поводке. Свой восторженный визг:

– Какой хорошенький! Лапочка маленький. Самый-самый красивый пёсик! Самый лучший!

– Как новый доллар! – усмехнулся Дима. – Бакс…

– Точно! Баксик! Спасибо, Дим! Классная кличка! – Лера поцеловала щенка в мягкий плюшевый лоб.

Бакс жил с ней больше трёх лет и был для неё, как ребёнок. Потом они с Димой поженились, она переехала из квартиры родителей, где жила со старшей сестрой Катей, к мужу. Пёс долго привыкал к новому месту обитания и каждый раз вопросительно лаял, когда Катя приходила в гости, словно спрашивая: «Ну, когда мы уже вернёмся обратно домой, а?» Радостно подпрыгивал, когда Лера приводила его гости к Кате, смешно упирался на пороге, не желая уходить. Но постепенно свыкся с новым домом. Затем родилась Алиса. Лере тут же припомнился забавный недоумённый вид Бакса, обнюхивающего странный кулёк, что принесли хозяева. Через год они с маленькой Алисой уже бегали наперегонки за мячиком. Бакс неизменно побеждал – утаскивал мяч в угол и с наслаждением мусолил, с победным видом поглядывая на плачущую от огорчения Алису. Прошло совсем немного времени – и уже подросшая дочь ловко уводила вожделенный мяч из-под носа Бакса, радостно хохоча, а пёс обиженно скулил. В последние пару лет он сильно сдал и уже не принимал участия в шумных играх. Только лежал и подвывал, забавно дёргая лапами, когда дочь дразнила его, подкидывая горячо любимый им мячик. Лера вспомнила, как пёс истерично выл ночью. Сердце снова сжалось от страха. «Он чувствовал… Но что? Свою смерть? Его убила… игрушка? Боже мой. Я схожу с ума…» – думала Лера с отчаянием.

Она ловила на себе пристальные взгляды прохожих, в которых сквозили любопытство, недоумение, сочувствие. Пыталась успокоиться, но снова сотрясалась от едва сдерживаемых беззвучных рыданий. Алиса молча шагала рядом, больно сжимая руку Леры своей маленькой ладошкой. До дома сестры можно было доехать на автобусе пару остановок, а можно было дойти пешком, немного срезав путь. «Нет, я не могу сейчас ехать в автобусе, боюсь, что разревусь окончательно, если кто-нибудь что-то спросит. Дойдём пешком, и Алиса вроде бы успокоилась. Бедная моя девочка…», – Лера свернула на знакомую тропинку, ведущую к дому сестры через дворы и гаражи, с острой жалостью взглянув на заплаканное хмурое лицо дочки.

В памяти вдруг возникло серьёзное лицо Алисы, внимательный взгляд голубых глаз из-под ресниц:

– Мама, а почему в сказках все умирают? Значит, вы с папой и Бакс тоже умрёте?

Дочь неожиданно задала этот вопрос вчера вечером, уже лёжа в постели, умытая и одетая в уютную фланелевую пижаму с нарисованными на ней жёлтыми цыплятами.

Лера немного растерялась – вопрос застал её врасплох, хотя она предполагала, что дочь когда-нибудь заинтересуется смертью и тем, что с ней связано– все дети рано или поздно спрашивают об этом. Но думала, что это случится нескоро.

– Кто умирает в сказках, Алиса? Ты что-то путаешь… – мягко ответила она.

– Ну там всегда говорят – «Они жили. Потом все умерли…» – нахмурилась дочь, по-прежнему не отводя внимательного взгляда от лица Леры, словно выискивая в его выражении ответ. Лера невольно улыбнулась тому, как дочь смешно произнесла это пугающее слово «умерли» – сделав ударение на последнем слоге. Но та пристально смотрела на неё, и Лера постаралась придать лицу серьёзный вид.

– Милая моя, ты кое-что упускаешь. В сказках говорится – «Они жили долго и счастливо». Понимаешь? Жили! Мы с папой совсем молодые и тоже будем жить очень долго и счастливо, как в сказках. А ты наша маленькая принцесса… – Лера погладила дочь по волосам.

– А Бакс? – задумчиво прищурилась Алиса. – Он же старый. Значит, он скоро умрёт?

– Нет, что ты. Мы же следим за его здоровьем, водим к «собачьему» доктору, правильно кормим, лечим и даём витамины, – ответила Лера, подавив вздох и подумав о том, что пёс и в самом деле очень сдал в последнее время и действительно вскоре может умереть. Таблеток от старости, к сожалению, никто не придумал. Но Алисе не нужно пока знать от этом. Всему своё время. Проблемы нужно решать по мере поступления….

– Значит, вы с папой и Бакс не умрёте? Обещаешь, мам? – дочь рывком приподнялась на постели и с силой обхватила Леру руками.

– Ну конечно, нет. Я обещаю, – тихо произнесла Лера и Алиса, казалось, полностью успокоилась, услышав этот ответ.

«Господи, почему она расспрашивала об этом вчера? Словно что-то предчувствовала». – Лера снова покосилась на хмурое лицо дочери с поджатыми губами и пустым взглядом.

– Вот, милая, мы уже почти дошли, – нараспев сказала Лера дочке, но та даже не повернула головы, только снова горько всхлипнула.

Катя, старшая сестра Леры, жила одна в их общей квартире, оставшейся от родителей. Она никогда не выходила замуж, да и не стремилась. В её жизни были мужчины, но связывать с кем-либо свою жизнь сестра категорически не хотела, пресекая все разговоры на эту тему. Особенно наседала порой их тётка Люба. Называла Катю «старой девой», обещала в кратчайшие сроки найти сестре «хорошего мужа» и призывающая «рожать детей, пока не поздно».

– Спасибо, тёть Люба. Я лучше собачку заведу, – неизменно отвечала Катя со смехом, на все попытки тётки выдать её замуж.

– Ну молодец, что говорить. Сама не удосужилась детей нарожать, а меня агитирует, – беззлобно хихикала Катя, когда тёти Любы не было рядом.

Однако единственную племянницу Катя обожала и баловала порой больше родителей. Сёстры любили друг друга, всегда и во всём поддерживали. Лера никогда не лезла к Кате с советами насчёт личной жизни, в отличие от тётки. Она знала, что сестра будет совсем не против того, чтобы они с Алисой пожили у неё немного, будет даже рада этому. «До тех пор, пока Дима не приедет из командировки», – решила Лера, нажимая на кнопку звонка.

– Привет… Вы чего в такую рань? Я ещё валяюсь в кровати… – сонно протянула Катя, открывая дверь в пижаме и прищурив один глаз. – Ну заходите, раз пришли…

– Прости, Катюш, если не вовремя… – пробормотала Лера.

Катя удивлённо заглянула ей в лицо:

– Что с тобой, Лерочка? Ты плакала? Бледная такая… Что случилось?

– Случилось, Кать, случилось. Только пожалуйста, давай позже, я тебе всё расскажу, – Лера глазами показала на нахмуренную Алису. – Не хочу говорить при ней….

Катя растерянно кивнула и склонилась над племянницей, помогая ей раздеться, и переводя недоумевающий взгляд с заплаканного нахмуренного лица племянницы на бледную Леру, застывшую возле входной двери с тяжёлой сумкой на плече.

– Ты чего, с Димой поссорилась? – спросила Катя и затормошила племянницу, ласково потрепала по волосам. – Эй, Алиска-редиска, ты почему такая невесёлая?

Алиса молчала, опустив глаза вниз и не шевелилась.

– Боже мой, что с Алисой? Она на себя не похожа, – испуганно прошептала Катя, пристально взглянув на Леру. – Что вообще происходит? Лера, ну скажи хоть что-нибудь?

– Позже, Кать, – отмахнулась Лера. – Подожди немного, я всё тебе расскажу.

Взяла Алису за руку, отвела в гостиную. Усадила за большой круглый стол напротив телевизора. Покопалась в сумке, вытащила оттуда карандаши и пачку альбомных листов, положила перед Алисой – она любила рисовать и одновременно смотреть мультики. Лера нашла пульт, полистала каналы.

– Алис, смотри – твои любимые Барбоскины! – обрадованно воскликнула она и повернулась к дочке. Та сидела, положив голову на руки, пустым равнодушным взглядом уставившись в экран.

– Карандашики вот, рисуй. Если что – зови, я на кухне с тётей Катей. Хорошо? – Лера поцеловала дочь в макушку и на цыпочках вышла из комнаты, так и не дождавшись ответа…

Она рассказала Кате всё, что произошло. Медленно, порой запинаясь, стараясь не упустить ни одной детали, жалобно глядя на Катю. Начиная с отъезда Димы, до того, как без оглядки сбежала из собственной квартиры сегодня утром. Сестра слушала не перебивая. Только карие выпуклые глаза, похожие на Лерины, округлились ещё больше. Катя втянула голову в плечи, приоткрыла рот, нервно взъерошила чёлку. Сейчас она чем-то неуловимо напоминала удивлённую сову. Лера закончила рассказ. Вопросительно взглянула на сестру. Но та молчала, замерев на краю табуретки, только моргая большими глазами, ещё больше став похожей на озадаченную ночную птицу.

– Наверное, ты думаешь, что я сошла с ума, – вздохнула Лера, – Мне уже и самой так кажется. Но Бакс… Он действительно лежит на полу в коридоре. Мёртвый, с ножом в груди. Алиса нашла его первая. Для неё это страшный удар. Она так рыдала, а сейчас словно неживая. Ни разу не видела её такой. Ты же знаешь, Кать, какая она впечатлительная. К тому же она так любила Бакса. Выросла вместе с ним… – Лера всхлипнула, по щекам снова потекли слёзы.

– Не плачь, сестрёнка, – Катя наконец отмерла, вскочила с табуретки и прижала Лерину голову к груди, поглаживая по волосам. – Ничего такого я не думаю. Вернее, не знаю даже, что и думать… Короче – я тебе верю. Но не понимаю, что посоветовать. Может, попозже что надумаю. А пока одно могу тебе сказать точно – что бы там ни было, я бы одна туда шагу не ступила. Да ну, у меня тоже нервы слабые. Может, вызвать полицию?

– И что я им скажу? – криво усмехнулась Лера. – Товарищи полицейские, дочкина игрушка взбесилась и прирезала нашего пса? Класс! Место в психушке мне будет обеспечено. Я даже Диме не знаю, как рассказать. Ты же знаешь – он реалист до мозга костей. Скажет, что у меня разыгралось воображение, и всё такое.

– Но как же Бакс? Кто-то ведь убил его? Может этот кто-то всё так подстроил, чтобы напугать тебя?

– Зачем? Кому это нужно? И как это возможно? Мы живём на четвёртом этаже девятиэтажки! Дверь была закрыта изнутри. Мы с Алисой были дома одни. Это точно. Я же обшарила всю квартиру, когда искала эту мерзкую Лизу. Не знаю, я уже ничего не знаю. Не понимаю… – с отчаянием прошептала Лера.

Алиса неподвижно сидела перед телевизором, хмуро глядя на мелькающие разноцветные фигурки на экране.

– Лиза, Лиза! Ну? Я кому говорю?! Ли – за! – выкрикнул писклявый голос из динамиков. Девочка вздрогнула всем телом, испуганно огляделась. Пару минут смотрела в экран, поджав губы, словно припоминая что-то. Затем протянула руку, придвинула к себе яркую картонную коробочку. Немного подумав, вытащила оттуда несколько карандашей и начала рисовать, с силой сжимая карандаш пальцами…

Лера прислушалась к тонким детским голосам, доносящимся из соседней комнаты:

– Катюш, я пойду проверю, как там Алиса…

Заглянула туда и облегчённо выдохнула. Дочь с увлечением водила карандашом по бумаге, низко нагнув голову и высунув от усердия кончик языка.

– Солнышко моё, ты рисуешь, – обрадованно воскликнула Лера, подходя. – Милая моя… – слова застыли в горле. На листе бумаги была изображена Лиза. Лера узнала её по треугольному жёлтому платьицу с полукруглыми карманами и коричневым башмачкам. Но вместо круглой кошачьей мордочки с заострённым подбородком дочь нарисовала странное вытянутое лицо с чёрными кругами глаз, поразительно похожими на те, что так напугали Леру ночью. У неё даже дыхание перехватило на миг от пугающего сходства. Рот Алиса изобразила широким и кроваво-красным, как открытая рана, перечеркнув его в нескольких местах чёрным карандашом.

– Неужели это Лиза, доченька? Но почему она так выглядит? – сглотнув комок в горле, хрипло спросила Лера.

Алиса подняла голову, смерила мать долгим серьёзным взглядом и ответила шёпотом:

– Нет. Теперь это не Лиза. Её зовут Анжела. Она злая, я не люблю её. Мне хочется, чтобы она ушла обратно. Но Анжела сказала, что останется здесь навсегда, что я должна её слушаться или она сделает что-то плохое. Тебе или папе… Не хочу больше с ней дружить.

– А почему у неё такой рот? – тоже прошептала ошеломлённая Лера.

– Он зашит. Анжела сказала – так нужно, чтобы переродиться.

– Но откуда она взялась, эта Анжела? И что значит – переродиться?

– Она долго спала. Там, куда мы ездили с бабой Любой, а я её разбудила. И теперь должна всегда быть с ней. «Мы одно целое» – так она сказала…

Алиса сердито сдвинула брови, опустила взгляд вниз и снова взялась за карандаш, с силой водя по бумаге.

– Алисушка, – негромко позвала Лера. – А что у твоей Лизы – Анжелы с глазами? Отчего они такие… чёрные?

Но дочь ещё сильней нахмурилась, раздражённо мотнула головой, проворчала под нос:

– Не хочу больше ничего говорить…

Сжала губы и отвернулась. На дочь иногда нападали приступы упрямства, и Лера поняла, что сейчас как раз именно этот случай – бесполезно дальше расспрашивать Алису. Лера растерянно смотрела, как на белом листе над овалом нарисованного лица появляются чёрные волосы, похожие на пружины. Руку сдавила чья-то ладонь. Лера резко обернулась, увидела рядом бледное лицо Катерины. Карие глаза испуганно смотрели на Леру.

– Я всё слышала, – прошептала Катя прямо в ухо. – Прошлый вторник… Вспомни прошлый вторник, Лерочка. Могила, на которой играла Алиса. Помнишь?

Воспоминания обрывками пронеслись в голове:

Прошлый вторник. Радуница. Люба, их с сестрой единственная родная тётка, попросила Катю найти водителя с машиной, повозить их по кладбищам, навестить могилки родственников. Как назло, в садике отключили воду, и Алиса осталась дома. Лера не хотела брать дочь на кладбище, решив никуда не ехать. Тётка Люба ужасно рассердилась, узнав об этом. «Как это, останешься дома? Не с кем оставить Алису? Да ей в школу идти через год. Большая девчонка, ничего с ней не случится. Ты понимаешь, что обязана поехать? Там твои родные, Лера!» – бушевала она, патетически вскинув руки и закатывая глаза. Тётка в последние годы стала очень набожной, старалась соблюдать все православные посты и обряды. Ещё она была заядлой театралкой, и сама не замечала порой, что копирует трагические сцены – правда, не всегда к месту. На все объяснения Леры, что дочь и так нервная, впечатлительная, ей ни к чему смотреть на могилы умерших людей – тётка только фыркала, оскорблённо поджимала губы и снова возводила глаза вверх, видимо, изображая невинную жертву одной из многочисленных трагических пьес, так любимых тёткой. По её упрямому виду Лера поняла – если она не уступит, тётка будет долго расстраиваться и припоминать племяннице отказ. И она всё же согласилась, хотя ей очень не нравилась вся эта затея. Собрала дочери побольше игрушек, книжек для раскрашивания, чтобы ей было чем заняться – и они поехали. Почти весь день Алиса послушно сидела в машине – играла, рисовала, пока они втроём убирали могилы. Это кладбище было самым последним в тёткином замысловатом маршруте. Старое, наполовину заброшенное, здесь уже мало кого хоронили. В деревеньке поблизости почти не осталось жителей, только несколько стариков доживали свой век в покосившихся от старости избушках. Алиса закапризничала. Сказала, что устала сидеть в машине и попросилась немного погулять. Лера со вздохом отпустила дочь. Та взяла с собой свою любимую Лизу и бродила между оград, рассматривая памятники, пока они с сестрой и тёткой наводили порядок на могилке родственника. Вдруг Алиса пропала из виду. Посмотрев по сторонам, Лера заметила её неподалёку. Дочка играла возле памятника, вокруг которого не было ограды. Она посадила Лизу на заросший травой еле заметный могильный холмик, а сама кружилась возле него, что-то напевая. Алисе строго-настрого было запрещено подходить к чужим могилам, заходить в оградки. Лера суровым тоном позвала дочь:

– Алиса, немедленно выйди оттуда!

– Мам, но здесь же нет забора! – недовольно ответила девочка и отвернулась.

Лера ещё раз позвала, но Алиса отчего-то заупрямилась и не уходила.

– Сейчас, Лер, я её заберу оттуда, – сказала Катя.

Она подошла к племяннице, обняла, что-то со смехом сказала. Алиса тоже рассмеялась, подхватила игрушку с земли, протянула тётке руку, и они вдвоём направились к машине. Больше Алиса не выходила до самого дома.

Катя по-прежнему с силой сжимала руку сестры. Костяшки её пальцев побелели. Она в упор смотрела на Леру широко распахнутыми блестящими глазами:

– Вспомнила?

Лера кивнула. Катя быстро зашептала, задыхаясь от волнения, не отводя тревожного взгляда, больно сжимая ладонь:

– Я тогда посмотрела на тот памятник. Он мне показался очень странным. Просто деревянный брусок, даже не крест, без фотографии. Только едва заметная надпись, еле разобрала. Похоронена женщина. И я почему-то очень хорошо запомнила её фамилию и имя. До сих пор стоят перед глазами, – сестра замолчала.

– Как её звали? Ну, Кать, не тяни! – Лера вдруг поняла, какое имя произнесёт сейчас сестра и почувствовала холодок внутри от этой догадки, но в глубине души всё же надеялась, что предчувствия её обманут.

– Анжела Олеговна Райхерт. Вот что было написано на памятнике, – дрожащим голосом ответила Катя.

Лера смотрела на взволнованное лицо сестры, её тонкие сжатые губы, потемневшие глаза и не могла поверить, что она всё же произнесла это имя вслух. В таком совпадении крылось нечто нереальное. Жуткое. Лера невольно передёрнула плечами и прошептала в ответ:

– Анжела. Не может быть, чтобы… Кать, это просто какое-то совпадение. Я не верю.

– Не знаю… – пожала плечами Катя и покосилась на увлечённо скрипящую карандашом Алису. – Наверное, она могла и прочитать это имя? Там, на кладбище. Она же знает буквы?

Лера задумалась. Она давно учила дочь считать и читать. И если со счётом всё получалось неплохо, то с чтением были большие проблемы. Алиса давно знала все буквы, но с трудом складывала их в слоги и не понимала смысла даже простых прочитанных слов. Лера долго билась, пытаясь научить дочь, пока её приятельница – логопед со стажем, не сказала, что так бывает – просто ещё не созрели какие-то отделы мозга, велела отстать и не мучить ребёнка. Всё придёт, но немного попозже – уверяла она. И Лера поверила. Но теперь её терзали сомнения – что, если дочь наконец доросла до чтения и всё же сумела прочитать слова на памятнике и запомнить?

Оглушительный звонок городского телефона заставил обеих сестёр вздрогнуть. Катя взяла трубку, приложила к уху и передала её Лере, одними губами прошептав:

– Дима. Потерял тебя…

– Лера, что случилось? Куда ты пропала? С самого утра не могу дозвониться ни на городской, ни на мобильный, – раздался в трубке встревоженный Димин голос.

Он был таким родным, уверенным и надёжным, как и сам Дима. Лера зажмурила глаза, чтобы не расплакаться. Образ мужа возник перед глазами. Она явственно увидела тёплый внимательный взгляд серых глаз. Рыдания сдавили горло. Как ни старалась сдержаться, Лера разрыдалась в трубку, не в силах произнести ни слова, только судорожно всхлипывая и постанывая.

– Лерочка, девочка моя, ну что с тобой? Почему ты плачешь? Успокойся, милая, всё будет хорошо. Я с тобой, – хрипловатый заботливый голос Димы обволакивал, как тёплое одеяло, согревал и успокаивал. Спазм, сжимающий горло, немного ослаб. Лера с трудом проговорила:

– Дим, у нас тут кое -что произошло. Дома. Мы пока поживём у Кати. Ты ведь не против?

– Ну конечно же, нет. Когда я был против? А что произошло? С Алисой всё в порядке? Ну не молчи, Лера, я начинаю нервничать. Что случилось? Нас затопили соседи? Отключили электричество? Или что? – настойчиво спрашивал Дима

– Кто-то убил Бакса, – наконец прошептала Лера. – Сегодня ночью. Алиса нашла его утром в коридоре мёртвым и жутко напугалась.

– Что? – голос Димы стал испуганным. – Как это произошло? Как убили? Отравили? Кто-то залез к нам в дом?

– Как убили… Ножом – из груди торчит рукоятка. Насчёт остального не знаю. Всё было закрыто, в доме кроме нас с Алисой вряд ли кто-то мог быть. Если только домовой, – она нервно фыркнула. – Я не знаю, Дима… Мне мерещилась какая-то чертовщина. Сначала эта игрушка. Ловушка… Потом пёс… – Лера запнулась, не зная, как объяснить мужу то, что видела ночью.

– Стоп. Лера, объясни всё по порядку. Какая игрушка? Какая ловушка? Ты о чём вообще?

– Алисина Лиза. Та, которую ты привёз ей недавно. Она так напугала меня этой ночью. Представляешь, она вдруг заговорила. Сама…

– Ну Лера. Ты как ребёнок. Чего напугалась? Замкнуло контакты, вот и всё. Так бывает. Я понимаю – ты далека от всего этого. Но нельзя же быть такой наивной трусишкой. Нужно было достать батарейки, дело одной минуты… – назидательным тоном произнёс муж. – А что за ловушка?

– В том то и дело, Дим. Я достала батарейки, понимаешь! Достала! – Лера произнесла последнее слово по слогам, чтобы убедить Диму, который скептически хмыкнул в трубку. – Как ты думаешь, откуда взялся этот нож? Я откручивала им болтики на крышке – там, где были эти паршивые батарейки. И выбросила их в мусорное ведро! Нож забыла на столе. А Лиза всё равно говорила… Он почему-то повторяла всего одну фразу: – «Мамочка, отрежь мне кусочек пирога». Потом так противно захихикала… Она словно смеялась надо мной! Как вспомню – мороз по коже. У неё был такой жуткий взгляд. И ещё «ловушка злых духов» – та подвеска, что над входной дверью – она качалась и звенела, словно… словно кто-то невидимый толкал её. Я испугалась и закрылась в комнате. А утром… Бакс…– Лера снова начала всхлипывать.

– Ты говоришь – ночью, – внезапно спросил Дима. – А почему ты не спала?

– Ну-у-у. Я работала… – жалобно ответила Лера. – Подкинули срочный заказ…

– Понятно… – протянул Дима. – Сколько раз я тебе говорил – не засиживайся долго за работой. Особенно по ночам.

– Да причём здесь это, – Лера начала злиться. – Понимаю, к чему ты клонишь, но мне это не приснилось! Не показалось! И пёс лежит мёртвый! Это тоже не сон! – задыхаясь, выкрикнула она.

Дим какое-то время помолчал, а потом заговорил ласковым монотонным голосом. Таким обычно разговаривают с маленькими детьми или сумасшедшими:

– Не нервничай, не кричи, Лерочка. Я тебе верю, верю. Выпей какие -нибудь таблетки… успокоительные. Забудь всё, что было. Не вспоминай. К чему тебе тревожиться лишний раз? Зачем тебе эти заказы, мозги ломать за три копейки? Разве я мало зарабатываю? – Лера недовольно скривилась, – «Ну вот, начинается. Оседлал любимого конька», – муж заводил эти разговоры всякий раз, когда видел её за работой. И теперь он, похоже, приобрёл новый аргумент против Лериных подработок.

– Ну ты же знаешь, Дим. Дело не в деньгах. Просто мне нравится это… – вздохнула Лера.

– Ну так и пиши в удовольствие. Днём, а не по ночам, когда нужно отдыхать, – отрезал Дима. – Так что с Алисой? Она сильно испугалась?

– Сидит. Рисует, – вздохнула Лера, решив больше ничего не рассказывать пока мужу о разговоре с сестрой и словах Алисы. – Я сказала ей, что нож упал со стола и Бакс случайно напоролся на него.

– И она поверила? Хотя… Возможно, именно так всё и случилось, – задумчиво произнёс муж.

– Не знаю. Может быть.

– Ну хорошо, – облегчённо выдохнул он. – Успокойся, не терзай себя. Это просто несчастный случай. Забудь.

– Как забыть? Дима! Там, дома – лежит мёртвый пёс! Ещё немного – он начёт разлагаться, будет запах. Не знаю, что делать. Ты улетел. Как всегда, оставил нас здесь одних. Я не могу. Боюсь его даже трогать, Дим. Меня стошнит.

– Лера, я всё решу, не беспокойся. Договорюсь с кем-нибудь из ребят, чтобы похоронили пса. Будь на связи, чтобы отдать ключи. Живите у Кати до моего приезда. Всё будет хорошо, милая моя, не думай больше об этом, – в голосе мужа вновь зазвучали привычные нотки нежности. Лера снова всхлипнула, горло сжал спазм.

– Хорошо, приезжай побыстрее, пожалуйста, – сдавленным голосом попросила она. – Мне плохо без тебя, Дима.

– Постараюсь. Так что у тебя с телефоном? – снова вспомнил муж.

– Сейчас, подожди секунду, – Лера бросилась к сумке и стала судорожно рыться в ней, холодея при мысли, что забыла его дома. Ей совсем не хотелось возвращаться туда одной. Она перевернула сумку, вывалила вещи на пол. Что-то глухо стукнуло. Это был мобильный. Лера облегчённо выдохнула, подошла к снятой трубке городского телефона. – Всё в порядке, он просто лежал глубоко в сумке, я не слышала вызова.

Они ещё немного поговорили, затем попрощались. Лера задумчиво положила трубку на аппарат и снова вздрогнула от телефонного звонка. Катя взяла трубку и поговорила, односложно отвечая, хмуря брови и кривя губы.

– Твой муж, – сказала она, наконец положив трубку. – Переживает, совсем ты сошла с ума, или только наполовину, – Катя почему-то слегка недолюбливала мужа сестры и всегда норовила съязвить на его счёт.

– Ну что ты, Кать. – примирительно протянула Лера. – Дима хороший, он заботится о нас, ты же знаешь. Что бы я без него делала.

– Ага, и, похоже, не сомневается, что вся наша семейка чокнутая. Думает сейчас, наверное, вызывать психиатричку, или подождать немного, – нервно фыркнула Катя.

Лера после разговора с мужем немного успокоилась. На неё вдруг навалилась усталость, ужасно захотелось спать. Непослушные веки падали на глаза, рот раздирала зевота. Сестра ласково погладила её по голове:

– Приляг, сестрёнка. Я присмотрю за Алиской. Может быть, выйду с ней на улицу. Ей надо развеяться. Да и мне тоже. Я всё ещё опомниться не могу от твоего рассказа, оторопь берёт, – Катя зябко передёрнула плечами.

– Хорошо, разбуди меня через часик, – пробормотала Лера сонно и отключилась, как только голова коснулась подушки.

Первое, что она услышала сквозь дрёму, лёжа с закрытыми глазами – смех дочери. Лера встала, заглянула в соседнюю комнату. На душе потеплело, вздох облегчения вырвался из груди. Алиса подпевала весёлой песенке, льющейся из динамиков телевизора и пританцовывала в такт. С кухни доносилось уютное позвякивание посуды, шум воды. Лера почувствовала себя выспавшейся и спокойной. Все события сумасшедшей ночи и утра показались далёкими и неправдоподобными.

– Выспалась? – окликнула её Катя. – Как себя чувствуешь?

– Спасибо, Катюш. Просто как заново родилась, – улыбнулась Лера, потягиваясь. – Ты что там делаешь? Помочь?

– Да я уже сама справилась, Лер. Замесила тесто на твоё любимое печенье. Помнишь, как в детстве делали с мамой? Под названием: – «Кто во что горазд» или «Буйная фантазия»? – рассмеялась сестра.

Вечером все вместе они пекли печенье. Вырезали из теста разные фигурки и хохотали над тем, что получилось. Алиса больше не вспоминала про Бакса и неведомую Анжелу, заливаясь беззаботным смехом. Потом пили чай с горячим печеньем и смотрели старую комедию, забравшись на большой диван втроём. Лера сама не заметила, как её укачали тёмные волны дрёмы. Дочь уже давно посапывала у неё под боком.

Катя потихоньку встала, укрыла одеялом спящих сестру и племянницу, выключила телевизор и ушла к себе в комнату. Ей не спалось. Она постояла на балконе, с наслаждением вдыхая свежий весенний воздух, любуясь огнями вечернего города. Взгляд поневоле устремлялся в ту сторону, где находился дом сестры. Мысли крутились вокруг того, что она рассказала. Она вспомнила расспросы Димы, – «точно ли с Лерой всё нормально?» – и невесело усмехнулась. Катя сама не знала, чему верить. Слова племянницы и имя на могильном памятнике не выходили из головы.

«Алиса так похожа на мать. Лера в детстве была такой фантазёркой. Но она изменилась после гибели родителей. Как будто окаменела. Только после знакомства с Димой начала понемногу приходить в себя», – с грустью думала Катя.

Она сама после неожиданной смерти близких людей поняла, что ей лучше быть одной, не впускать никого в сердце. В подсознании навечно застыл страх потери, чувство беззащитности перед обстоятельствами. Катя приняла решение, казавшееся единственно правильным, – не выходить замуж и не заводить детей. Но боязнь за сестру, а после и за племянницу, всегда таилась где-то глубоко в сердце. «Что же всё-таки произошло вчера ночью? – Катя зябко повела плечами, похолодев при мысли о смерти собаки: – Жалко пёсика. Но он был и вправду такой старенький, неуклюжий. Даже по лестнице подняться не мог, падал. Может быть, Дима прав. Бакс сам как-нибудь напоролся на этот нож. Со всем остальным тоже есть какая-то простая разгадка. Внутри игрушки остались другие батарейки. Ну а эта подвеска над дверью – может, кто-то из соседей сильно хлопнул дверью, дом даёт усадку, от сквозняка закачалась. Да мало ли причин. А Лера и вправду накрутила себя, она такая». Катя почувствовала, что замёрзла. Зашла в спальню, прикрыв балконную дверь и устало вытянулась на кровати, закутавшись в одеяло с головой. Она ещё долго лежала без сна, пытаясь найти правдоподобное объяснение рассказанному сестрой, пока не задремала.

Настенные часы в гостиной размеренно тикали, сливаясь в унисон со стуком сердца. Лера всю ночь спала крепко, как в детстве, без сновидений. Лишь под утро ей приснился кошмар. Чудовище с жутким лицом, похожим на Лизу с рисунка дочери, тянуло к ней свои призрачные щупальца. Тяжёлая слабость в ногах не давала сдвинуться с места и убежать. Оно приближалось, окутывало Леру леденящим холодом. Ей хотелось закричать изо всех сил, но из горла вырвался только слабый хрип. Внезапно из темноты вышел Дима. Загородил её своим телом. Лера видела перед собой его широкие плечи. Чувствовала запах его любимого одеколона. «Димочка… Ты здесь», – её затопила волна нежности и счастья. Она протянула руки, чтобы обнять его, но почувствовала лишь липкую влагу на ладонях. Муж исчез. Растворился в окутавшем всё вокруг тумане. Отчаяние навалилось снежной лавиной. Она задохнулась от боли и зарыдала, горько и безнадёжно. Лера звала Диму снова и снова, срывая голос, пытаясь отыскать его в плотной ватной пелене, облепившей со всех сторон. В ответ раздавался только мерзкий механический хохот игрушки, иголками впивавшийся в барабанные перепонки и еле слышный металлический звон. Лера проснулась от собственного крика, подушка была мокрой от слёз. «Дима. Что-то случилось с ним», – пронеслось в голове. Она вскочила, тяжело дыша, тревожно оглядываясь по сторонам. Стрелки часов замерли ровной вертикальной линией на циферблате. За окном серел рассвет, приглушая свет ещё горевших уличных фонарей. Лера схватила телефон и стала звонить мужу. «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети» – ответил ей равнодушный голос автоответчика. Раз за разом она набирала номер, чувствуя, как дыхание замирает, а сердце стучит в бешеном ритме от накатывающей волны паники.

– Димочка, ну ответь, миленький, – шептала Лера, как заклинание, умоляюще глядя на экран мобильника, но номер мужа по-прежнему был недоступен.

Глава 3 Мамочка, отрежь мне кусочек пирога

Дима положил телефон на стол и глубоко задумался, подперев голову рукой. Его серые глаза потемнели, тяжёлый вздох сорвался с губ. Он всегда знал, что у жены живое воображение, она нежная и ранимая, в отличие от него, стопроцентного прагматика и реалиста. Алиса получилась похожей на мать – маленькая фантазёрка. Но этот разговор не на шутку напугал его. Чем дольше он думал о том, что поведала ему жена, тем больше росло его беспокойство. Похоже, Лера потихоньку сходит с ума. Наверное, вид мёртвого пса так поразил её, что психика не выдержала. Или жена перестала отличать сны от реальности. Дима снова вздохнул. Он не сомневался, что смерть Бакса должна иметь простое и логичное объяснение. А Лерка, как обычно, нагородила чепухи на ровном месте. «Творческая личность, что поделать», – его тонкие губы искривились в грустной усмешке.

Жена всегда удивляла его своей способностью разглядеть необычное в привычных вещах. Он с лёгкостью могла сочинить на ходу историю или сказку дочери. Часто бывала задумчива, рассеянна. Боялась темноты, ей снились кошмары. Порой жена вскакивала среди ночи с криком и тянулась к нему всем телом, пытаясь унять дрожь. Дима обнимал её, прижимал к себе, чувствовал частый стук сердца. Его сны обычно были чёрно-белыми, размытыми, как старая кинолента. Он искренне не понимал, как можно бояться каких-то ночных видений. Диме хотелось защитить жену от того страшного, что являлось к ней по ночам, но не знал, как, и злился от собственной беспомощности.

Желание защитить возникло в нём сразу же, как только увидел невысокую хрупкую незнакомку, с нежным лицом и грустными карими глазами. Дима тогда только начинал карьеру в своей компании, работал простым менеджером и почти всё время проводил в разъездах – но приходилось путешествовать в основном на поездах или междугородних автобусах. В тот день он возвращался из очередной командировки. Выскочил из душного вагона поезда и быстро пошёл в сторону автобусной остановки. Ему хотелось скорей добраться до дома и смыть под душем грязь плацкартного вагона. Остановился на светофоре, ожидая зеленого, нетерпеливо постукивая носком ботинка по асфальту. Окинул взглядом привокзальную площадь, заставленную разнокалиберными киосками, предлагающими чебуреки, сосиски, беляши. Во все стороны спешили люди с чемоданами, сумками, баулами. Загорелся зелёный – и Дима пошагал через дорогу, вытягивая шею, пытаясь разглядеть номера автобусов. Остановка, как и привокзальная площадь, была сплошь заставлена киосками, продающими разнообразную ерунду – от пирожков до газет и носков. У дальнего ларька он заметил девушку, окружённую галдящими цыганками. Она уже доставала деньги из сумочки, беспомощно глядя на жестикулирующих смуглых женщин в цветастых юбках и платках. Дима много раз видел здесь, у вокзала, как цыгане приставали к незадачливым прохожим, но предпочитал не вмешиваться. Он с детства понял, что в этом мире каждый сам за себя – всем помогать себе дороже. Но в этот раз почему-то шагнул в сторону крикливой толпы, присматриваясь к лицу девушки – оно выглядело странно знакомым, словно они уже встречались прежде. Она вдруг повернула голову и растерянно посмотрела Диме прямо в глаза. Он замер, заворожённый взглядом больших карих глаз и понял, что должен, просто обязан помочь незнакомке. Куда-то пропала усталость и острое желание скорей попасть домой. Дима быстро подошёл и решительно перехватил руку девушки с зажатой в ней банкнотой. Цыганки проклинали его на все лады и отталкивали от своей жертвы. Но Дима оттеснил галдящих, как стая крикливых птиц, женщин, и отвёл растерянную девушку в сторону, не выпуская её тёплой узкой ладони из своей. Снова посмотрел в тонкое бледное лицо и внезапно понял, отчего оно показалось таким знакомым. Он даже замер на секунду от пронзившего сердце воспоминания. Незнакомка была удивительно похожа на портрет девушки из далёкого детства Димы.

Его родители разошлись, когда ему не исполнилось и четырёх лет. Он смутно помнил, как мать больно сжала его в объятиях на пороге, сбивчивым шёпотом повторяя: «Я заберу тебя, сыночек, как только устроюсь. Скоро. Подожди немного». Дима остался жить с отцом и бабушкой. Но он не переставал ждать. Её, свою маму. Она же обещала… Отец постоянно пропадал на работе, и Дима почти всё время проводил дома, с бабушкой. Она была доброй, рассказывала сказки, пекла вкусные блинчики. Но Диме так не хватало матери. Её запаха, улыбки, голоса. При мысли о ней в груди становилось пусто и горько.

В бабушкиной комнате над маленьким журнальным столиком висела репродукция картины – девушка в широкой светлой сорочке стояла, повернувшись вполоборота. Её задумчивое и немного насмешливое тонкое лицо с большими карими глазами было ярко освещено, все остальные предметы на картине скрывались в темноте. Дима почему-то был уверен, что эта девушка очень добрая, ласковая – такая, как мама. Он прищуривал глаза и ему казалось, что она улыбается, поворачивая голову и глядя на прямо на него. Он постепенно забыл настоящее лицо матери и убедил себя в том, что это и есть его мама. Злая ведьма заточила её в этой картине, как принцессу в замке, поэтому она не может приехать. Он часами мог разглядывать любимое лицо, водя пальцем по лощёной бумаге.

Потом он немного подрос и догадался – это всё глупости и сказки. Не бывает заколдованных принцесс и мам, заточённых в картинах. Всё это время он надеялся зря. Дима вдруг ясно понял – мать просто обманула и никогда не вернётся. Бросила их с отцом и бабушкой. Предательница. Слёзы выступили на глазах в тот миг, когда к нему пришло горькое осознание коварства матери. Он задохнулся от боли и ярости. Сердито топнул ногой, забежал в комнату бабушки, сорвал со стены репродукцию, скомкал и выбросил в окно. Бабушка очень расстроилась тогда и долго ворчала на Диму своим старческим чуть хрипловатым голосом. С тех пор он перестал ждать мать. Заставил себя не думать о ней, хотя в памяти порой снова появлялось её лицо – лицо девушки с картины. В такие моменты Дима содрогался от жгучей боли внутри, но упрямо сжимал кулаки, прогоняя прочь воспоминания. С годами он забыл о своих детских разочарованиях и мечтах, мысли о матери больше не трогали его. Дима вырос высоким, уверенным в себе мужчиной. Знал, что нравится противоположному полу и умело пользовался этим. Никогда не страдал от отсутствия женского внимания. Но ни одна из тех, с кем встречался и делил постель, не смогла затронуть его сердца. Он относился к девушкам немного презрительно и свысока. Пока не встретил Леру на автобусной остановке у вокзала. Перед ним стояла она – его ожившая детская мечта.

– Мы знакомы? – спросила она, слабо улыбнувшись. – Мне кажется, я вас откуда-то знаю.

– Странное совпадение… – изумлённо протянул Дима. – Мне тоже почему-то так показалось. Вы удивительно похожи на один портрет. Впрочем, это неважно. Пойдёмте, я провожу вас, пока эти акулы снова не пристали к вам. Дима, – представился он.

– Лера… – ответила она. – Вы знаете, я даже не успела ничего понять, как они все налетели на меня, говорили, что на мне порча. Я как под гипнозом была. А на какой портрет я похожа? Расскажите, мне очень интересно, правда.

Дима проводил Леру до дома – всю дорогу они болтали и смеялись, словно знали друг друга сто лет. Когда Лера легко взбежала по ступеням крыльца и скрылась за дверью подъезда, весело помахав рукой на прощание – Дима вдруг понял, что уже соскучился. Он не был особо романтичным, скорее наоборот. Но сейчас осознал, что готов совершить любой, самый безумный поступок, чтобы завоевать эту нежную застенчивую девушку с тёплым взглядом больших глаз. Ему вдруг с прежней силой вспомнилось его детское отчаяние и разочарование, когда он понял, что мать не вернётся. Дима упрямо стиснул зубы и поклялся себе, что с Лерой этого не случится. Она должна быть с ним – он сделает всё для этого.

Ей тогда было всего семнадцать – совсем девчонка. И Диме в свои двадцать пять пришлось прогуливаться с Лерой по вечерним улицам, словно школьнику. Но его это вовсе не тяготило и даже казалось увлекательным – он в первый раз в жизни вёл под руку любимую девушку. Загадочную и желанную до боли. Старшая сестра Леры – Катя была поначалу против их отношений, считая его слишком взрослым – шутка ли, целых восемь лет разницы! Твердила о том, что Лере нужно сначала закончить университет, а уж после думать о серьёзных отношениях, тем более о женитьбе. Однако постепенно смягчилась. Но Дима всё равно чувствовал – Катя недолюбливает его. Они встречались три года, пока Лера не поняла, что беременна, чему Дима был очень рад – всегда втайне боялся, что она увлечётся кем-то другим, пока он мотается по служебным делам. Они поженились, родилась Алиса. Лера бросила учёбу и занялась ребёнком, домом. Дима был в восторге от нового, незнакомого доселе чувства – надёжного тыла. Дом, где тебя всегда ждёт любимая женщина – вот чего ему всегда не хватало. Раньше он хранил мечту о любви, семье где-то глубоко внутри, надёжно замаскировав показной грубостью и циничностью, и только теперь до конца осознал, как нуждался в этом прежде. Всё-таки предательство матери ранило его намного глубже и больнее, чем он сам себе представлял. Но сейчас рядом была Лера – она заслонила собой мучительный образ матери, и Дима впервые в жизни почувствовал себя счастливым.

С работой тоже всё отлично складывалось – он постепенно поднимался по карьерной лестнице вверх. К своим тридцати пяти уже достиг поста коммерческого директора солидной компании с приличным окладом и приятными бонусами. Вот только по-прежнему приходилось мотаться по стране, решая рабочие вопросы. Намного реже, чем раньше, но всё же. Он привык за эти годы к постоянным командировкам. И некоторым вольностям вдали от дома. После женитьбы на Лере Дима какое-то время избегал случайных связей. Но вскоре всё вернулось на круги своя – только теперь он стал крайне осторожен. Дима не считал эти сиюминутные интрижки изменами. Женщины обычно думают иначе. Поэтому главное – не выдать себя. «Хороший левак укрепляет брак» – любил повторять один из коллег Димы – он был полностью согласен с этим расхожим выражением. К тому же Лера оказалась не настолько темпераментной, как он сам, любила долгие ласки и не терпела грубости в постели. Диме всегда приходилось немного сдерживаться – он предпочитал жёсткий быстрый секс без сантиментов. В этом и заключалась прелесть одноразовых отношений– не нужно было притворяться. К тому же женщины сами вешались Диме на шею – отчего бы не попользовать то, что само идёт в руки. Вот и сейчас он кое-кого ждал – секретаршу принимающей стороны, что встречала и отвозила Диму в гостиницу. Идеальная кандидатура – он ещё в аэропорту заметил обручальное кольцо на пальце и оценивающий призывный взгляд. Вчера Дима пустил в ход всё своё обаяние и получил недвусмысленное обещание Юленьки навестить его сегодня в номере. Однако разговор с женой изменил вчерашнее игривое настроение, Дима напряжённо думал о том, что же предпринять. На столике зажужжал телефон. Звонила секретарша. Дима раздражённо нажал на кнопку вызова и бросил в трубку:

– Слушай, Юль. У меня изменились планы, ничего не получится.

Нажал «отбой» не слушая ответ и небрежно бросил телефон на стол. Вскочил и стал нервно ходить по гостиничному номеру, нахмурив брови. В голове крутилась одна мысль. «Что же делать?» Так ничего не решив, снова опустился в большое кожаное кресло, потирая виски. За те десять лет, что он знал жену, она так и осталась для него загадкой – словно и в самом деле была той самой таинственной девушкой с картины, чьё лицо было простым и понятным в ярком свете свечи, а всё остальное, что было за ней, терялось во мраке. И Дима никак не мог понять, что же скрывается там, в этом сумраке…

Лера всегда и во всём искала тайный смысл, много читала, причём самой разной, даже бредовой, на взгляд Димы, литературы. Часто выпадала из реальности, напряжённо глядя куда-то внутрь себя потемневшим взглядом. На его вопрос:

– О чём задумалась? – вздрагивала и растерянно пожимала плечами:

– Да так, о ерунде всякой…

Ему в такие моменты очень хотелось забраться под высокий гладкий лоб жены и прочитать мысли, что бродят там. Дима не верил в мистику, экстрасенсов, теории о переселении душ, загробной жизни и тому подобную ерунду, считая всё это лишь предлогом для сбора денег с доверчивых граждан. Его могло убедить лишь то, что он видел своими глазами. «Жить нужно здесь и сейчас. И жить достойно. Всё остальное ерунда и ловушка для лошков», – любил повторять он. Лера в ответ лишь сердито морщила нос и говорила, что он ничего не понимает. Дима иногда ловил себя на мысли, что думает о жене, как о наивном доверчивом ребёнке и тяжело вздыхал, вспоминая о том, как они познакомились. Ему порой представлялось, что они с Лерой два кусочка разных пазлов – сколько ни крути и не прикладывай друг к другу – не соединишь в целую картинку. Но Диме был нужен лишь этот кусочек пазла и никакой другой. Несмотря ни на что он нежно любил жену. Только её. И дочь.

«Что же происходит с Лерой?» – снова подумал Дима, нервно рванув узел галстука, стягивающего шею, и с раздражением бросил его на кровать. Он не любил официальный стиль одежды и обычно носил что-то попроще там, где не нужен был строгий дресс-код. Но Юленька вчера восторгалась тем, как ему идёт этот костюм и капризно протянула напоследок: «Ну хорошо, я приду, если ты будешь таким же неотразимым, как сегодня. Ты будешь Джеймс Бонд, а я твоя Веспер Линд…». И он вырядился, как идиот. Дима зло усмехнулся. «Да чёрт с ними со всеми. Юленьками, Машеньками. Как же я не заметил, что с Лерой что-то не так? Дурак. Давно нужно было завязывать с этими командировками. Лера просила об этом. Жаловалась, что ей плохо одной. А я не слышал и не слушал. Если бы знал, что с ней творится, не полетел сюда» – его беспокойство всё нарастало. Дима не был паникёром и привык трезво смотреть на вещи. Но сейчас безотчётная тревога за жену и дочь тянущей болью отзывалась в сердце, вносила беспорядок в мысли. Он сам себе не мог объяснить, почему, но почувствовал вдруг, что ему нужно домой. Немедленно. «Улететь обратно? Это может стоить мне работы… Но Лера… Алиса…»

Дима резко встал с кресла и заходил по комнате гостиничного номера, напряжённо думая. Наконец остановился возле большого панорамного окна с видом на центральную площадь. С высоты десятого этажа всё внизу казалось мелким и ненастоящим. На секунду ему почудилось, что он смотрит на огромный оживший конструктор «Лего», в котором внезапно поехали в разные стороны маленькие автомобильчики, троллейбусы, автобусы, беззвучно задвигались смешные игрушечные люди. «Игрушка, Дима! Алискина Лиза! Она говорила ночью, сама, без батареек!» – зазвенел в ушах взволнованный голос жены. Дима закрыл глаза, с силой потёр пальцами закрытые веки, в груди заныло ещё сильней. Снова взглянул вниз – город, казавшийся игрушечным несколько секунд назад, снова выглядел обычным. Дима постоял так ещё немного, глядя вниз на будничную суету невидящими глазами, нервно кривя рот, затем резко выдохнул, приняв решение. Позвонил в авиакомпанию и забронировал билет на ближайший обратный рейс. Быстро побросал вещи в почти не разобранный чемодан и вышел из номера. Уже сидя в такси, объяснился с начальником, морщась от звука недовольного голоса в трубке.

– Дмитрий Антонович, вы прекрасно знаете о том, как важен для нас этот контракт. Вы понимаете, чем может это обернуться для вас лично?

– Я всё понимаю, осознаю последствия. Но мне действительно нужно срочно вернуться домой. Понимаете, нужно… – твердил упрямо Дима на все уговоры остаться, угрозы понизить в должности, лишить премий и даже уволить.

Но ему было уже всё равно, он почти не слушал того, что выговаривал ему раздражённый голос начальника. Дима происходил из той породы людей, которые никогда не жалеют о том, что сделано, не отступают от намеченного и заранее продумывают пути решения проблем. Сейчас в его голове уже созрел план действий на ближайшее будущее. «Приеду домой, похороню пса, уберу всё, проветрю. Как будто ничего и не было. И игрушку эту выброшу или спрячу куда-нибудь подальше. Позвоню Лере, когда всё будет в порядке. Возьму своих девчонок и поедем вместе куда-нибудь к морю. Недельки на три. Потом буду искать работу в городе, накоплений на первое время хватит. И обязательно нужно уговорить Леру сходить к врачу. Непременно. Кажется, она уже ходила к психологу. Возможно, здесь нужен психиатр. Ничего, сейчас можно вылечить почти всё…» – снова обдумывал свой план Дима, закрыв глаза и откинув голову на спинку кресла.

Самолёт уже набрал высоту и летел, со свистом рассекая воздух, с каждой секундой приближаясь к дому…

Дима добрался до двери квартиры, когда совсем стемнело. Включил свет в коридоре и сразу увидел пса на полу в бурой луже густой крови. Тёмные полоски «тигрового» окраса шерсти чётко выделялись на боку и животе. Голова запрокинута, тонкие лапы подогнуты, как перед прыжком. «Он напоминает осу, застывшую в вишнёвом варенье» – поморщился Дима от неуместного сравнения, невольно всплывшего в голове. Он переоделся в старые футболку, шорты и принялся за работу. Тело Бакса уже окоченело, кровь присохла к полу. Диме пришлось немало потрудиться, отскребая светлый ламинат от того, что прежде было добродушным псом. Жалость к погибшему питомцу смешивалась с отвращением. Сладковатый запах крови вызывал рвотные позывы. Дима старался не дышать носом. Воздух со свистом проходил сквозь краешек крепко сжатых губ. Капельки пота выступили на лбу. Завернув труп в простыню и взяв лопату, он вышел из дома, направился в рощицу неподалёку. Там выкопал глубокую яму, бережно уложил свёрток. Закопал и хорошо притоптал землю, чтобы скрыть от посторонних глаз место последнего пристанища несчастного пса. Немного постоял рядом, подставив ветру разгорячённое лицо, жадно вдыхая освежающий воздух. Затем побрёл обратно.

Вернувшись домой, долго стоял под горячими струями душа, смывая с себя грязь и кровь убитого Бакса, пытаясь понять, как он мог погибнуть. Довольно длинное лезвие ножа полностью вошло в грудь пса, и это немного сбивало с толку Диму, который уже убедил себя в том, что пёс погиб случайно, – «Возможно, Бакс наткнулся на нож, который упал с края стола. Стоп. Почему он мог упасть? Окно закрыто, ветром сдуть на могло…» Дима вспомнил, что пса порой пошатывало спросонья. «Похоже, он ночью ходил к миске и нечаянно толкнул ножку стола», – догадался Дима, – «Нож упал, Бакс поранился им, пытался избавиться от боли, но только загнал лезвие ещё глубже. Но как это возможно, чтобы оно зашло так глубоко, проткнув кости, мышцы?» Здесь крылась какая-то тайна. Дима выключил воду и отогнал от себя неприятные мысли. Обошёл на всякий случай квартиру, проверил все комнаты и двери. Осмотрел закрытые окна, недоумённо пожав плечами. Попасть в дом через окно было невозможно. Дима сложил в мусорный пакет свои грязные вещи, в которых отмывал коридор и хоронил пса. Его взгляд остановился на игрушке, белеющей на обеденном столе. В полутьме она казалась точно такой, как прежде. Дима щёлкнул выключателем. В ярком электрическом свете он разглядел бурые пятна на жёлтом платье и поморщился от вида чёрных круглых глаз. Дима осторожно потёр их пальцем, но краска не поддавалась. «Ну Алиска, испортила игрушку. Наверное, лаком для ногтей намазала, – Дима видел такой у жены. Он тяжело вздохнул, снова подумав о психиатре, – Ох, Лерка – Лерка… Надо же придумать такое». Дима помял мягкое туловище игрушки, покрутил плюшевые лапки, зачем-то подёргал розовый бантик. «Похоже, батарейки окончательно сдохли. Что же с ней делать? Выбросить? Но ведь недешёвая игрушка. Можно постирать её, а глаза оттереть ацетоном – будет как новенькая» – Дима не был скрягой, но и транжирить не любил. Секунду поколебался и решительно встряхнул головой – «Да чёрт с ней. Лишь бы Лерка успокоилась» – и сунул Лизу в пакет. Поставил его к входной двери, чтобы не забыть захватить с утра. Окинул довольным взглядом коридор, сияющий чистотой. Пункт первый его плана выполнен. Всё остальное он доделает завтра. Зевнув, с наслаждением потянулся и направился в спальню, не замечая пристального тёмного взгляда, глядящего ему в спину сквозь полупрозрачный серый пластик с ненавистью и жадностью.

Дима неожиданно проснулся в темноте. Светящиеся алые цифры электронного будильника, стоявшего рядом на тумбочке, показывали ровно три часа ночи. Он приподнял голову и понял, что его разбудило. Смеющийся детский голосок, безостановочно напевающий одну и ту же фразу:

– Мамочка, отрежь мне кусочек пирога

– Мамочка, отрежь мне кусочек пирога

– Мамочка, отрежь мне кусочек пирога

– Мамочка, отрежь мне кусочек пирога

– Мамочка, отрежь мне кусочек пирога

В песенку вплетался ещё какой-то металлический звук, но Дима спросонок никак не мог понять, что это.

– Проклятая игрушка – выругался он, – да что с ней такое.

Ему очень не хотелось вставать с постели, но навязчивый голос не умолкал, и Диме пришлось подняться, чертыхаясь сквозь зубы. Сонно пошатываясь и потирая не желавшие открываться глаза, вышел в коридор. Развязал шелестящий пакет, взял Лизу в руки. Она вдруг замолчала на середине фразы:

– Мамочка, отрежь мне…

Теперь ночную тишину нарушало только позвякивание откуда-то сверху. Диме наконец удалось разлепить глаза и посмотреть туда. «Ловушка злых духов» над входной дверью подпрыгивала и качалась из стороны в сторону, деревянные фигурки кружились и мелькали, словно детская карусель. «Что за чёрт? Ловушка… Про неё говорила Лера» – пронеслись в голове беспорядочные мысли. Дима вздрогнул – ладоней коснулось что-то влажное, липкое и тёплое. А сама игрушка вдруг показалась ледяной и твёрдой наощупь. Он опустил глаза вниз и застыл в недоумении, вмиг проснувшись.

Лиза истекала кровью, она падала на пол с глухим стуком. Капли превращались в ручейки, которые стекались к ногам. Кровавая лужа становилась с каждой секундой всё больше. Дима в изумлении выронил игрушку из рук и смотрел на неё, приоткрыв рот. Белое плюшевое тельце в жёлтом платье заволокло серым плотным туманом. Он разрастался, сгущался и понемногу становился похожим на очертания человеческой фигуры. Наконец перед ошеломленным взглядом Димы появилось нечто, отдалённо похожее на женщину, от вида которой волна противной слабости прокатилась по телу и что-то мелко задрожало внутри живота.

Бесформенный развевающийся балахон, сотканный из серого дыма. Волосы на голове напоминали клубок тёмно-серых змей. Они беспрестанно двигались, то свиваясь в кольца, то вытягиваясь. Серое лицо с глубокими провалами чёрных глазниц. Алый рот, похожий на открытую рану. Сверху его пересекали тёмные поперечные полосы. Присмотревшись, Дима понял, что это толстые нитки. «Словно её губы зашил какой-то безумный портной». – с содроганием подумал он. Призрак посмотрел на него своими жуткими пустыми глазницами. Дима задохнулся от мертвящего холода этого взгляда, что проник в каждую клеточку тела, заморозил кровь в венах. Услышал голос, похожий на шорох ползущей змеи:

– Хочешь меня трахнуть?

– Ч-ч-то? – прошептал Дима, с изумлением глядя на серое лицо. – Н-нет…

– Трахни меня, герой-любовник. Как ты трахаешь всех этих дурочек. Интере-е-сно, об этом знает твоя милая жёнушка? – зашитый рот искривился в усмешке. – А если я расскажу ей об этом?

– Ты… Ты не посмеешь, – пересохшими губами прохрипел Дима. – Откуда ты взялась?

Серое лицо приблизилось вплотную, голос с издёвкой прошипел:

– Значит, не хочешь? Тогда я сама трахну тебя, мой сладкий кусочек. Кусочек пирога. Сла-а-а-денький…

Игрушка на полу вдруг снова ожила и ехидно запела:

– Кусочек пирога

– Кусочек пирога

– Кусочек пирога

– Отрежь

– Отрежь

– Отрежь.

Дима попятился назад, его разум отказывался верить тому, что происходит. Широкие рукава серого балахона взмыли вверх, холодной сталью сверкнули необычно длинные пальцы. Дима заворожённо наблюдал за призрачной женщиной. В следующую секунду он согнулся от рези в глазницах, электрическим разрядом пронзившей всё тело. «Я ослеп! Ослеп! Эта дьявольская баба проткнула мне глаза!» От этой мысли и невыносимой боли он закричал, прижимая трясущиеся руки к изуродованному лицу. Пальцы провалились в пустые глазницы. Кровь горячими толчками вытекала из дыр, недавно бывших его глазами, струилась по лицу и рукам. Дима ощущал солёный вкус во рту. Запах, похожий на мокрый после дождя металл. В обезумевшей от боли голове пульсировало, – «Не может быть. Это сон. Просто дурной сон. Нужно убежать – и я проснусь». Превозмогая боль, он повернулся в ту сторону, где должна была быть дверь в подъезд, липкими руками хватаясь за стены, и двинулся туда, в поисках спасения. Пошатываясь на скользком от крови полу, с трудом добрался до выхода, уже нащупал замок кончиками пальцев. Новая острая боль молнией пронзила грудь, заполнила всё его существо. Дима заскользил куда-то вниз, в чёрную пропасть, разверзшуюся под ногами. Он взмахнул руками, в последней отчаянной попытке удержаться, не упасть, и ухватился за что-то прохладно-металлическое, коротко звякнувшее в руке. Это была ловушка. Дима вцепился в неё изо всех сил, но только с треском вырвал из стены хлипкое крепление. Чернота затягивала всё глубже. Он понял, что умирает. В угасающем сознании билась мысль о жене и дочери. Вскоре и она померкла…

Глава 4 Кошмар наяву

Лера снова и снова нажимала кнопки на телефоне, но слышала в ответ только невозмутимо-вежливый голос автоответчика. «Позвонить Сергею? Но ещё так рано. Он, наверное, спит» – немного посомневалась она, в замешательстве глядя на мобильный. Наконец решилась, набрала номер сослуживца Димы, тоже улетевшего с ним в командировку. Сонный раздражённый мужской голос ответил, что её муж ещё вчера улетел домой. В трубке раздались короткие гудки. «Дима уже давно должен быть дома, если вылетел вчера днём. Куда он пропал? Почему не позвонил, не предупредил, что собирается обратно? Может быть, что-то с телефоном?» – паника, накатывающая жаркими волнами, вынуждала нервно ходить по комнате. «Что, если рейс задержали, и Дима прилетел ночью? Телефон разрядился, а он забыл зарядник» – сопротивлялась Лера паническим мыслям. Алиса заворочалась в постели и застонала во сне. Лера остановилась, пытаясь успокоиться. Приснившийся кошмар вновь возник перед глазами. Серый туман, поглотивший её мужа… Она почувствовала, что дрожит. Предчувствие чего-то ужасного охватило с новой силой. Лера быстро оделась, стараясь не шуметь. Вырвала листок из записной книжки, второпях набросала пару строк для сестры, положила на стол и выбежала из квартиры.

Пустынная улица встретила свежестью и пением птиц. Но Лера шла быстрым шагом, временами переходя на бег, не обращая внимания на красоту весеннего воскресного утра. Сердце сжималось от предчувствия беды. Вот и знакомый дом. Пустой двор с припаркованными вдоль тротуара автомобилями, в испарине утренней росы. Первые лучи солнца бликами отражались в безмолвных окнах ещё дремлющего дома. Тяжёлая металлическая дверь в подъезд со скрипом приоткрылась, впустив в прохладную полутьму и захлопнулась с громким стуком за её спиной. «Как крышка гроба», – почему-то подумала Лера. Сердце снова болезненно сжалось. Лестничный пролёт. Ещё один. Вот, наконец, знакомая дверь, обитая бежевыми деревянными брусками. Лера прислушалась. В квартире стояла тишина. Сжавшись, как перед прыжком, повернула ключ в замке и осторожно приоткрыла дверь. В нос ударил смутно знакомый сладковатый неприятный запах. После яркого утреннего света перед глазами плавали радужные круги. Лера зажмурила глаза, надавила на веки кончиками пальцев. Затем снова открыла и прищурилась. Сумрак коридора, пронизанный тонкими нитями солнечных лучей, проникающих сквозь неплотно закрытые жалюзи кухонного окна, всё ещё расплывался перед глазами. Лера сделала шаг вперёд, держась за стену, словно слепая. Пройти дальше ей помешало то, что лежало на полу прямо под ногами. Она перевела взгляд вниз. Зрение понемногу возвращалось, показав то, к чему прикоснулся носок кеда.

Возле двери, спиной к ней и свернувшись калачиком, лежал её муж Дима, в своей любимой серой пижаме. Ему очень нравился рисунок на майке – голова попугая с длинным хохолком на макушке и надписью под ним: «МАЧО». Они как-то наткнулись на эту пижаму в магазине и долго смеялись над неуловимым сходством Димы и изображённой птицы. У мужа на затылке топорщился такой же непослушный хохолок, не поддающийся никаким расчёскам и укладкам. Это было давно. Лет пять назад. Пижама порядком поизносилась, рисунок побледнел, но Дима неизменно натягивал её, увидев чистой в шкафу.

Лера присела на корточки, тронула его за плечо и тихо позвала:

– Дима… Димочка…

Ласково провела по ёжику тёмно-русых густых волос на затылке. Муж не отзывался и не шевелился, лёжа всё в той же позе. Она снова положила руку ему на плечо, потянула на себя, пытаясь перевернуть на спину. Он повернулся как-то слишком легко, голова безвольно скатилась набок, рука упала на пол с негромким металлическим звоном. В ладони муж сжимал «ловушку злых духов», смятую и перекрученную. Лера перевела взгляд выше. Грудь сдавило тисками, вмиг стало нечем дышать.

Она хватала ртом воздух, не чувствуя его лёгкими, не сводя безумных глаз с изуродованного тела любимого мужчины, лежащего перед ней. Окровавленное лицо смотрело на неё пустыми глазницами. Глаз не было. А губы… Они были сшиты толстыми грубыми нитками, несколькими большими стежками. Пижама спереди оказалась тёмно-бурого цвета из-за крови, насквозь пропитавшей её. Слева, в области сердца – там, куда раньше упирался хохолок попугая, зияла продолговатая рана. И кровь. Кровь повсюду. Только сейчас она увидела то, чего не заметила прежде. Коридор был залит кровью, на светлой мебели, стенах – повсюду уродливые тёмно-красные кляксы. Её запах и почувствовала Лера, когда вошла…

Мир вокруг неё вдруг сузился, утратив звуки и краски. В этом тесном пространстве осталась только она и лежавшее перед ней тело мёртвого мужа. И густой запах крови. Лера закричала, страшно и безнадёжно, вложив в этот крик всю свою боль и отчаяние, не ощущая собственного голоса. Она не слышала, как загремели открывающиеся двери соседей, встревоженных её криком. Кто-то пытался поднять её, тянул за руки, тряс за плечи – она яростно сопротивлялась, не сводя остекленевших глаз с лица Димы. Крик постепенно превратился в хрип, но Лера не чувствовала и не замечала этого в вязкой тишине, окружавшей её. Наконец она перестала бороться, бессильно обмякла. Соседка из квартиры напротив увела её к себе и усадила на диван. Лера видела её встревоженное лицо, шевелящиеся губы, но не различала ни звука. Фельдшер скорой помощи, бледная тоненькая девушка в синем медицинском костюме, качая головой и тоже шевеля губами, как рыба в аквариуме, вколола лекарство. Лера не чувствовала боли от укола, вообще ничего не чувствовала, даже сопротивляться больше не было сил. Она сидела, сгорбившись, обхватив голову руками, не понимая, почему она здесь и зачем. Перед глазами всё ещё стояло окровавленное лицо Димы с дырами на месте глаз. Она хрипло стонала, мотая головой, пытаясь избавиться от этого страшного видения, но оно словно застыло перед глазами.

Постепенно мир стал приобретать былые очертания, вернулся слух, видимо, под действием лекарства. Он услышала причитания соседки, гул мужских голосов где-то в подъезде. Не проходило только чувство ирреальности. Лера ощущала себя статистом в каком-то страшном фильме. Казалось, что вокруг суетятся актёры, старательно играя свои роли. Он с нетерпением ждала, когда невидимый режиссёр скомандует – «Стоп, снято», все разойдутся и Дима выйдет к ней, смеющийся, живой. Такой, каким она видела его последний раз в аэропорту. Но этого всё не происходило, мучительная постановка продолжалась. Входили и выходили какие-то люди, с сочувствием поглядывая на неё и негромко переговариваясь между собой, шелестели бумагами, хлопали дверями. Безумная мысль молнией озарила мозг – «Что, если Дима жив? Может, я ошиблась? Вдруг я перепутала? Это кто-то другой, не Дима. Это не мог быть он, не должен…Как же я сразу не поняла. Нужно проверить и убедиться, что это не Дима».

Лера вскочила и рванулась к двери, боковым зрением отметив удивлённо вытянувшиеся лица соседки и мужчины, стоявшего рядом с ней. Внезапно её остановили чьи-то сильные руки.

– Отпустите! Где мой муж? Мне нужно проверить… – хрипела Лера, пытаясь вырваться из цепких рук.

– Успокойтесь. Его уже увезли, – державший её за плечи человек говорил сочувственно, но твёрдо.

– Куда? Куда увезли? Зачем? – она посмотрела в серые глаза мужчины и увидела в них жестокий ответ.

– Нет. Нет. Я не верю, – прошептала Лера, зажмурившись, с горечью осознавая, что смерть мужа – реальна. Это был он. Его волосы, лицо, пижама. И теперь ей предстоит жить в этой реальности. Без Димы… Грудь снова больно стянуло тисками.

Мужчина подвёл её к дивану. Усадил уже не упирающуюся Леру и присел рядом.

– Моё имя Валентин Михайлович Егоров. Следователь. Вы жена погибшего? Я вам сочувствую, понимаю ваше состояние, но вы должны сейчас проехать в отделение полиции. Мы вынуждены опросить вас как свидетеля и потерпевшую.

Лера покорно кивнула, с трудом поднимаясь. Ноги налились свинцовой тяжестью и слабостью, как в предутреннем кошмарном сне. Каждый шаг причинял невыносимую боль, ружейным выстрелом отдающую в сердце и голову. Она вышла в подъезд и застыла, глядя на полуоткрытую дверь своей квартиры.

– Валерия. Нужно, что бы вы вошли в квартиру и посмотрели, всё ли на своих местах. Деньги, ценные вещи. Так нужно, – следователь распахнул дверь.

Коридор, залитый кровью, выглядел как вход в ад. Тела мужа не было. Лера задержала дыхание и вошла, зажимая рот рукой и стараясь не смотреть вокруг. «Деньги и ценности…» – звучал в ушах голос следователя. Она обвела глазами комнату. На тумбочке лежали наручные часы мужа. У смятой постели открытый чемодан, рядом валялись небрежно брошенные носки, словно их хозяин ненадолго вышел из комнаты и вот-вот придёт обратно. Лере вспомнилось, как она всегда ворчала на Диму за эти носки – он постоянно разбрасывал их, где попало.

Она резко отвернулась, подошла к мебельной горке, заглянула в шкафчик, где хранились деньги, пара золотых серёжек и колец – она не любила золотые украшения. Всё лежало на своих местах. Взгляд вновь упал на неразобранный чемодан. Лера рванулась к выходу, хватая воздух ртом, не в силах больше смотреть на вещи, ожидающие мужа, который не вернётся никогда. Ноги не слушались, она едва не рухнула посреди комнаты. Следователь, ходивший за ней по пятам, подхватил под руки и вывел к подъезду. Усадил Леру на скамейку, а сам встал рядом, щёлкнул зажигалкой, прикуривая сигарету. Подъехал полицейский автомобиль, тревожно моргая разноцветными леденцами ламп на крыше. Лера покорно села в душный салон, пропахший мужским потом и прикрыла веки.

– Вы хорошо посмотрели, ничего не пропало? – голос следователя звучал словно откуда-то издалека, из другой реальности.

– Всё на месте, – тихо ответила Лера, не открывая глаз, с трудом проталкивая звуки сквозь саднящее горло.

Автомобиль, скрипнув тормозами, остановился возле двухэтажного здания, облицованного гладкими гранитными плитами.

– Приехали, – мрачно сказал водитель.

Они прошли сквозь рамку металлоискателя на входе, поднялись на второй этаж по широкой лестнице с выщербленными ступенями. Валентин Михайлович открыл обитую потёртым от времени дерматином дверь небольшого кабинета, с двумя стоящими посередине столами и несколькими стульями. Расположился за столом, зашуршал бумагами, махнул рукой Лере на стул рядом. Она присела, щуря глаза от солнечного света, бившего ей прямо в лицо сквозь большое зарешеченное окно. Следователь задавал ей какие-то вопросы о семейном положении, работе, на которые она отвечала односложно и механически. Ледяная пустота, образовавшаяся внутри, при мысли о муже наливалась острой болью, мешала дышать. Следователь писал, не поднимая головы и не глядя на Леру

– Расскажите, при каких обстоятельствах вы обнаружили тело вашего мужа? – задал он новый вопрос. Поднял голову, увидев наконец, что Лера морщится от солнца.

– Извините, сейчас закрою жалюзи, – спохватился он, поднялся и начал дёргать за верёвочки сбоку окна, что-то сердито ворча себе под нос. – Чёрт, сломались, похоже, – выругался он. – Бар-рдак…

– Ничего… – прошептала Лера. – Я уже привыкла, не беспокойтесь. Давайте я расскажу вам всё, что знаю и видела.

Лера говорила медленно, запинаясь, морщась от острой боли в груди. Рассказала о странной смерти пса и своём бегстве к сестре. О том, как нашла убитого мужа. Умолчала только о игрушке дочери, что так напугала её ночью.

«Если я расскажу ему это сейчас, он точно примет меня за сумасшедшую. Ещё решит, что это я во всём виновата» – с тоской подумала она, глядя на сосредоточенное лицо следователя, склонившего голову над листом бумаги. Он поднял глаза вверх, задумчиво сверля взглядом стену и Лера поймала себя на мысли, что его черты кажутся смутно знакомыми. Склонила голову набок, немного отвернувшись от солнечного света и внимательней присмотрелась к мужчине. Ему было лет пятьдесят – шестьдесят на вид. Худощавое лицо, глаза светло-серого цвета, густые тёмные брови с налётом седины, на голове такого же цвета волосы, только изрядно поредевшие. Две глубокие морщины, похожие на автомобильную колею, пролегали между бровей. Прямой нос с широкими ноздрями. Рот скрывался под густыми седыми усами. «Я точно его видела когда-то» – мысли путались, она не могла вспомнить, откуда знает следователя, но то, что уже встречалась с ним, знала точно. Внезапно он сам разрешил мучивший её вопрос.

– А вы меня не узнаёте, Валерия? Я ведь был когда-то женат на вашей тёте, Любе. И вас помню ещё подростком. Жаль, что довелось встретиться при таких обстоятельствах, – мужчина вздохнул и Лера наконец вспомнила…

Они с Катей рано осиротели, отец и мать погибли в один день в автокатастрофе на загородной трассе, возвращаясь с дачи. Сестра тогда только поступила в институт, а Лера училась в школе в седьмом классе. Когда это случилось, их тётка была в очередной раз замужем. Правда, они редко виделись, отец почему-то недолюбливал сестру жены. Лера с Катей походили тогда на испуганных птенцов, которых неожиданно выбросили из тёплого гнезда на жёсткий асфальт. Они совершенно не понимали, как теперь быть и что делать. А тётка очень помогла, взяв на себя все хлопоты и расходы по организации похорон и поминок. Оформила опекунство над Лерой, утешала и поддерживала их с Катей, как могла. Она была замужем, но как-то быстро развелась, и Лера всегда подозревала, что они с сестрой были тому виной. Наверное, муж тётки не готов был разделить с ней новую роль опекуна сирот, пусть и достаточно взрослых. Впрочем, тётка, несмотря на свою доброту и желание всем помочь, всегда отличалась взбалмошным характером, и причина, возможно, была другой. Как бы там ни было, но её бывшего мужа, Валентина, Лера с тех пор не видела.

– Дядя Валя… Валентин Михайлович, я всё смотрела на вас и не могла понять, откуда знаю. Кажется, раньше вы были без усов, – глаза защипало, сдавило горло. Слёзы хлынули из глаз, тёплыми дорожками стекая по лицу. Воспоминания о детстве, родителях, их внезапной потере, сочувствующий взгляд бывшего мужа тётки, образ изуродованного тела мужа, – всё смешалось в сознании, породив поток безостановочных рыданий. Следователь налил ей воды и попытался утешить, вызвав этим новый прилив слёз. Растерянно поглаживая Леру по голове, он бормотал взволнованно:

– Поплачьте, девочка, поплачьте. Станет легче.

«О чём он говорит? Легче? – угрюмо думала Лера, сотрясаясь от спазмов. Ледяная глыба внутри не становилась меньше, по-прежнему причиняя острую боль – Почему это случилось именно со мной? Родители. Теперь муж. Димочка мой. Я не понимаю. За что мне это всё? Почему у меня отнимают тех, кого я люблю?»

В кабинет постучали. Дверь распахнулась и в кабинет вошёл невысокий широкоплечий мужчина с толстой папкой. Бросил её на стол, затем нагнулся к следователю. Лера видела только круглую голову с блестящей лысиной на макушке. Мужчины негромко поговорили о чём-то, листая папку, не обращая внимания на сгорбившуюся на стуле Леру. Она слышала обрывки фраз краем уха, охваченная горестными мыслями. До затуманенного разума постепенно дошёл смысл некоторых слов, и она стала вслушиваться в разговор, поневоле сдерживая рыдания. Вскоре широкоплечий мужчина с лысиной так же стремительно удалился, оставив папку. Следователь нахмурился, снова перелистывая принесённые бумаги, словно забыв про Леру.

– Подражатель. Это ведь значит, что кого-то уже убили так…ужасно… – хриплым срывающимся голосом спросила она. Валентин Михайлович удивлённо вскинул голову, посмотрел на опухшее от слёз лицо Леры и сказал со вздохом:

– Валерия, вам совсем ни к чему это знать. Думаю, это не имеет отношения к смерти вашего мужа. Дела давно минувших дней. У вас горе, вам тяжело, страшно. Мне самому не хотелось бы вспоминать. Мало приятного, поверьте. Но я вынужден, обязан проверить все версии, это моя работа.

– Валентин Михайлович, вы боитесь напугать меня рассказом о прошлых делах после того, как сегодня утром я нашла своего мёртвого истерзанного мужа? Ещё позавчера я видела его, понимаете? Позавчера он был живой, полный сил и планов! Какой-то зверь, маньяк убил его! Сделал с ним такое. Ужасное… Я даже не могу сказать об этом вслух, мне кажется, что я тоже умираю вместе с ним, чувствую его боль. Дима был хорошим мирным человеком, у него не было врагов. Кто и за что мог сделать с ним такое? Что за тварь? – слёзы вновь потекли по уже проторенным дорожкам на лице. – Я хочу, чтобы вы нашли того, кто это сделал. Пожалуйста, расскажите мне, может быть, я смогу помочь вам. Я должна знать, что бы там ни было, – как можно более твёрдо произнесла она, но голос предательски дрожал. – Прошу вас, мне кажется, что это важно. Не знаю почему, но это так. Не бойтесь за меня, я не упаду в обморок, всё самое страшное, что могло произойти, уже случилось…

Валентин Михайлович задумчиво потёр переносицу и вздохнул, серые глаза потемнели.

– Хорошо, я расскажу вам, Лера. Вы меня убедили. Хотя вы, возможно уже что-то слышали или помните об этом. Дело было громкое, я был одним из тех, кто его расследовал. Мы и с тётей вашей поссорились тогда именно потому, что я практически жил на работе, а ей это совсем не нравилось. Это было больше тринадцати лет назад – в середине девяностых.

– Тринадцать лет назад погибли наши родители. Мне тогда было всего четырнадцать, я долго жила как в тумане после их гибели. Хотя, может быть, что-нибудь вспомню. Рассказывайте дальше, пожалуйста.

– Убийства детей. В основном девочек. Серия. В городе и прилегающих посёлках. Самой младшей жертве было всего два года, старшей девять, – тихо проговорил следователь. – Продолжать? – он остро взглянул Лере прямо в глаза. Она молча кивнула, не отводя взгляда.

– Дети пропадали по дороге в школу, из поликлиник, с детских площадок. Первое было совершено летом в июне, спустя месяц следующее и так в течение года в день новолуния добавлялась новая жертва. Правда мы не сразу додумались сопоставить даты убийств с фазами луны. Двенадцать маленьких детей, все убиты ударом ножа в сердце, у всех удалены глазные яблоки и рот зашит толстой сапожной нитью. Тела жертв находили всегда в разных местах в лесополосе.

Убийства походили на ритуальные, вокруг тел по кругу были расставлены 12 свечей. Криминалисты, изучив остатки воска, пришли к выводу, что в его составе присутствовала человеческая кровь. Примерное время смерти жертв – с полуночи до трёх часов ночи, всегда в те сутки, на которые выпадало новолуние. Сами понимаете, что творилось в городе. Люди боялись отпускать детей в школы, боялись выходить на прогулки. Слухи в городе ходили самые разные, паника страшная была, чем дальше, тем больше… Мужчины создавали добровольные дружины, опера в гражданке патрулировали весь город. Времена тогда неспокойные были и без того – рэкетиры, бандиты, уголовники повылазили, как грибы после дождя – разборки, огнестрелы, ножевые. При Советах такого бардака не было, конечно. Но здесь совсем другое – дети… Нам даже матёрые уголовники помощь предлагали, – он покачал головой. – Но дети всё равно пропадали. Когда мы поняли, что убивает он именно в новолуние, в этот день проверяли всех подряд, наши ребята и дружинники сбивались с ног. Но убийца был неуловим – словно ему помогал сам дьявол. Попадал очередной ребёнок, несмотря на все наши усилия. Вы просто не представляете, Лера, каково это – смотреть в глаза родителям, – Валентин Михайлович запнулся, бросил на неё быстрый сочувственный взгляд. – Простите, Лера. Что-то я не о том… Так вот. К тринадцатому по счёту новолунию обстановка в городе накалилась до предела. Нас проклинали все, особенно потерпевшие, – следователь тяжело вздохнул. – Кто-то просто уезжал с детьми из города. Мы работали день и ночь, отрабатывали десятки версий и зацепок, но, как оказалось впоследствии, мы искали не того… – мужчина вновь замолчал, потирая переносицу, как будто пытаясь разгладить две глубокие морщины между бровями.

– Какой кошмар, невинные дети. Я правда не помню этого, хотя, наверное, должна. И что, убийцу так и не нашли? – потрясённо глядя на следователя, спросила Лера, забыв на несколько секунд о собственном горе, настолько ужасной показалась история, рассказанная сухим будничным тоном.

– Нашли. Только не так, как хотелось… Наступил день, а затем ночь очередного новолуния. Тринадцатого по счёту с начала убийств. Мы, как всегда, работали в усиленном режиме, дружинники дежурили повсюду. Заявлений о пропаже детей в этот день не поступало. Но, сами знаете, родители бывают разные. Некоторые могут и не заметить в пьяном угаре, что ребёнка нет дома. Бывали такие случаи. Около пяти утра поступил вызов из пожарной службы. Старушке не спалось, унюхала дым в квартире соседей. А так сгорели бы все к чёртовой матери. Там дом старый, трёхэтажный, с деревянными перекрытиями. Пожарные приехали быстро, выломали дверь – потушили тлеющий ковёр, нашли труп и вызвали нас. Сначала мы решили, что это снова наша серия – тринадцатая жертва неуловимого убийцы. Детали те же – вырезаны глазные яблоки, зашит рот, убита ножом в сердце, по кругу расставлены свечи. От одной из них и начал тлеть ковёр – спасибо соседке, вовремя спохватилась бабулька. Только место убийства и возраст жертвы не совпадали. Это была взрослая девушка, лет двадцати на вид. Правда, небольшого роста и субтильная. Но, после осмотра тела, по характерным признакам стало ясно, что это самоубийство – девушка сама себе зашила рот сапожной нитью, вырезала глазные яблоки острыми металлическими когтями, надетыми на средние пальцы рук и всадила нож в грудь.

После детального исследования места происшествия наши эксперты нашли множество страшных улик, указывающих на то, что эта девушка, поначалу принятая нами за очередную, тринадцатую жертву серии и есть тот самый жестокий убийца детей, который орудовал в городе весь прошлый год. Не буду углубляться в неприглядные подробности, ни к чему вам это. Но, поверьте, доказательств нашлось более чем достаточно, и даже мне, немало повидавшему на работе, было не по себе. Понимаете, мы искали не того, наш эксперт ошибся, составляя психологический портрет убийцы. Ориентировка – мужчина средних лет. Было несколько подозреваемых. Которые, как выяснилось, оказались ни причём. Разве кто-то мог подумать, что маленькая хрупкая девушка способна на такое? Она уводила детей, просто взяв за руку и никто не обращал на неё внимания. Никто. Смотрели и не видели, понимаете?

– Я не думала, что девушки, женщины бывают такими. Жестокими… Не могу поверить. Это ужасно – то, что вы рассказали. И зачем она это делала, вы смогли узнать? – сдавленно спросила Лера.

– Она явно была сумасшедшей, похоже, проводила какой-то выдуманный ритуал. Чёрт их разберёт, этих психов, что у них там в голове. Наверное, сошла с ума на почве колдовства. Вы же знаете, по телевизору на всех каналах показывают про этих колдунов – экстрасенсов. А тогда… Как раз пошла мода на все эти глупости. Ведьмы, Шамбала, третий глаз, – он сердито взмахнул рукой, – и прочая ерунда. Девяностые годы, бардак в стране начался. И никак не закончится…. Жила одна, мать погибла за два года до этого. Больше родственников не было. Только сводный брат, с которым они несколько лет не виделись. Его мы тоже проверяли, но он точно был непричастен. Никак не мог поверить, находился в подавленном состоянии. Говорил всё время о какой-то книге, от которой сестра сошла с ума, но мы не нашли никакой книги, хотя очень тщательно обыскали квартиру. Ещё рассказывал о том, что у матери с дочерью с детства были неприязненные отношения. Не скажу, почему. Этот брат, Фёдор, вроде его звали, что-то говорил об этом, но я запамятовал. Кстати, он и забирал её тело, чтобы похоронить. Неплохой такой парень. Подкосила его вся эта история. Переживал сильно, видно было. Я его после видел пару раз, он говорил, что собирается в Троицкий монастырь послушником. Видимо, чтобы замолить грехи этой Анжелы.

Мужчина опять замолчал, привычным жестом потирая переносицу. Лера, окаменев, смотрела на следователя. Наконец переспросила онемевшими губами:

– Её звали Анжела?

– Да, а фамилия… Такая… Редкая, необычная… Кажется Рейкарт, или Райкерт… Или Райхерт… Да, точно, Райхерт.

«Анжела Олеговна Райхерт» – звучал Катин взволнованный голос в Лериной голове. Она невидящим взглядом смотрела на следователя, застыв на месте и беззвучно шевеля губами. Он нахмурил брови, глядя на неё и резко спросил:

– Что с вами, Лера? Вы где-то слышали это имя?

– Я… Я не знаю… Валентин Михайлович, выслушайте меня. Я расскажу вам кое-что странное, не имеющее логического объяснения. Но это случилось со мной и не даёт покоя. Наверное, вы сочтёте меня сумасшедшей. Мне уже самой порой так кажется.

– Рассказывайте всё, что видели и знаете, потом будем делать выводы, – следователь подался вперёд, требовательно уставился Лере в лицо.

– Хорошо, я расскажу вам всё до конца. Дело в том, что это имя моя сестра Катя видела на памятнике кладбища у Николаевки – это старая деревня в километрах в тридцати от города. Там не было ограды, а сама могила выглядела заброшенной. Моя дочь Алиса забрела туда случайно и играла там. Недолго, но всё же. Усаживала на могильный холмик свою любимую игрушку. Это было полторы недели назад, в родительский день. Я уже и забыла об этом. До вчерашнего дня…

– И что же произошло вчера? – в голосе Валентина Михайловича послышались недоверчивые нотки, и Лера вздохнула, собираясь с духом.

– Вчера ночью, вернее, уже позавчера. Точнее – с пятницы на субботу. Я работала. Набирала текст на компьютере. И дочкина игрушка – та, с которой она играла на кладбище, стала напевать одну и ту же фразу. Она повторяла:

– «Мамочка, отрежь мне кусочек пирога…»

Мне стало не по себе. Понимаете, эта игрушка… Дочка называет её Лизой. Так вот – чтобы она заговорила, нужно сжать ей лапку, кнопка находится внутри. Знаете, сейчас полно всяких говорящих игрушек, интерактивные, например, срабатывают от движения или звука рядом. Но Лиза не такая, она включается только кнопкой на лапе. И поэтому я немного встревожилась, сами понимаете. Глухая ночь и вдруг она запела. Дочь спала, я проверила. Дима улетел в командировку в тот день, это я уже говорила. Я долго искала Лизу по всей квартире. Нашла под ванной, она была мокрой. Я подумала, что замкнуло контакты от влаги. Вынула батарейки, но она снова запела, понимаете? Без батареек! Её взгляд был таким страшным. А потом она отвратительно захихикала. Как будто смеялась надо мной. И ещё «ловушка злых духов». Такая безделушка, что продают в сувенирных магазинах. Её обычно подвешивают над входной дверью, и она звенит, когда кто-то входит. Так вот – она тряслась и бренчала так, словно кто-то открыл дверь. Но она была закрыта – это точно. Я жутко испугалась, убежала в комнату дочери, закрылась там. А утром нашла убитого Бакса. Ну, я уже рассказывала об этом. Пёс ночью злобно лаял на эту куклу, скулил и выл. Он никогда себя так не вёл.

Следователь кивнул, всё также пристально глядя на Леру. По его взгляду невозможно было понять, о чём он думает.

– Но это ещё не всё. Алиса вчера нарисовала эту самую игрушку, Лизу. У неё кошачья мордочка, лапки и хвост, но одета как девочка – в платье и ботиночки. А дочь почему-то изобразила вместо мордочки человеческое лицо – с такими же глазами, что так напугали меня ночью и красным огромным ртом. Его дочка перечеркнула чёрными линиями. На мой вопрос что это значит, она ответила, что рот зашит. Для того, чтобы… Не могу точно вспомнить слово. Перемениться… Нет… Возродиться… Нет…Переродиться! Да, точно! Именно так она сказала – переродиться. Что Лизу зовут теперь Анжела и она пришла с кладбища. Вы понимаете, Валентин Михайлович? Анжела! Ещё дочь сказала, что эта Анжела сделает что-то плохое мне или мужу. И вот он мёртв… – горло снова сдавил спазм, ледяная глыба внутри зашевелилась, не давая вздохнуть.

– И где же она теперь, эта ваша говорящая игрушка? – следователь скептически смотрел на Леру, склонив голову набок.

– Не знаю. Наверное, осталась там. У нас дома, – «Похоже, он не верит…» – грустно подумала она. Перед глазами вдруг возникла искорёженная «ловушка» в руке мёртвого Димы, и Лера застонала от боли, покачнувшись на стуле. – Я ещё кое-что вспомнила – я видела в руке у мужа эту самую «ловушку». Похоже, он оторвал её от стены. Но почему? Значит, она ему тоже мешала своим звоном? Ведь есть какая-то причина…

Следователь поглаживал подушечками пальцев морщинки между бровей и молчал. Постепенно его лицо прояснилось, и он спросил:

– А там, на кладбище, вы никого не видели поблизости? Понимаете, Лера, я не верю во всю эту мистику. Вы девушка нервная, утончённая. А ночью всякое померещиться может. Поэтому… Не то, чтобы я вам совсем не верю. Но немного сомневаюсь. Поймите, я рассуждаю с позиций логики и верю только фактам. И не более. Все эти ваши ловушки и говорящие игрушки я не могу рассматривать всерьёз. Пока у меня две версии. Повторяю – пока! – следователь снова нахмурился.

– И-и-и… Какие?

– Возможно, некто хотел отмстить за что-то вашему мужу. Именно поэтому сначала убил пса. Чтобы напугать. И сейчас пытается запутать следствие, выглядеть подражателем. Подумайте хорошенько, кто это может быть?

– Не знаю. У Димы правда не было врагов. Его все уважали. Он такой… Сильный. Справедливый. Добрый. Был… – Лера зажмурилась от боли в груди.

– Вторая версия. На самом деле какой-то последователь Анжелы Райхерт. Сумасшедший подражатель. Тогда ваш муж – случайная жертва. Возможно, убийца проследил за вами от кладбища. В обеих случаях вам и вашей дочери грозит опасность. И если вы знаете что-то ещё, о чём не решаетесь поведать мне, или подозреваете кого-то – расскажите сейчас. Поэтому спрашиваю ещё раз – не видели ли вы кого-либо подозрительного на кладбище?

Лера пожала плечами:

– Я никого не видела. Может тётя или Катя? Тётя позавчера уехала в санаторий, не нужно пока её трогать, пожалуйста. У неё со здоровьем не очень в последнее время. У Кати я спрошу. Но что нам теперь делать? Что, если этот маньяк решил убить нас всех? Я так боюсь за дочь. Я не переживу, если с ней что-нибудь случится, – эта мысль пронизала всё тело от макушки до пяток, заставив согнуться, как от удара под дых. Лера часто задышала, пытаясь взять себя в руки. Новая мысль заставила содрогнуться. Она в панике похлопала себя по карманам в поисках телефона, не отводя взгляда от окна. Солнце, бившее в стёкла, ушло за горизонт, оставив в кабинете пугающий полумрак. «Меня весь день не была дома, а никто до сих пор не позвонил. Почему?» – задохнулась от паники Лера, дрожащими руками доставая мобильный. В журнале вызовов оказалось десять пропущенных звонков от сестры…

Глава 5 Ужасная Лиза

Катя проснулась поздно, часы показывали половину одиннадцатого утра. Она любила по выходным подольше поспать, понежиться в постели. В соседней комнате телевизор негромко пищал детскими мультяшными голосами. «Алиска смотрит свой любимый Дисней», – сонно подумала Катя, щурясь от яркого солнца, светившего сквозь шторы. Она повалялась ещё полчаса, ощущая приятную расслабленность во всём теле. До конца насладиться нечастой возможностью полениться помешала Алиса. Она заглянула в комнату и жалобно протянула:

– Тётя Катя, а где мама? Я встала, а её нет. Когда она придёт? Я хочу кушать.

– Как это нет? Может она в ванной? – удивилась Катя, вставая.

Она обошла всю квартиру, заглянула в ванную и на балкон, вернулась обратно в комнату и наконец увидела обрывок бумаги на краю стола. «Катя, не теряй меня, я побежала домой, если приедет Дима, пусть дождётся или позвонит. Не могу дозвониться до него, он должен прилететь» – прочитала Катя, расправив листок.

– Хм… Так он же вроде только позавчера улетел. Странно. Ну хорошо, подождём, – задумчиво сказала себе по нос. – Алис, ты что будешь есть, кашу или омлет?

Она накормила племянницу завтраком и занялась домашними делами, накопившимися за рабочую неделю. Закинула бельё в стирку, протёрла пыль, полила цветы, перебрала вещи на полках шкафа. Когда немного отвлеклась, решив попить чай, с удивлением обнаружила, что уже почти два часа дня.

«Где же Лерка?» – удивилась Катя и набрала номер сестры, в уверенности, что она сразу же возьмёт трубку. Телефон Леры отвечал длинными гудками. Катя озадаченно приподняла брови и покачала головой. Позвонила Диме, но его номер отзывался женским голосом автоответчика. «Да что такое? Они там решили устроить себе романтическое утро? Ну так меру надо знать. Или что-то случилось?» – тревога понемногу вползала в сердце, заставляя снова и снова нажимать кнопки телефона. Но всё был тщетно – сестра с мужем не желали отзываться. «Куда они подевались? Что-то не нравится мне всё это. Ребёнка бросили мне и пропали. Нет, Лера никогда раньше не делала. Значит, что-то и вправду произошло» – Кате подошла к окну, выглянула на улицу – солнце светило совсем по-летнему, со двора слышались радостные крики детворы. Кате пришло в голову, что было бы неплохо прогуляться и заодно добраться до дома исчезнувшей куда-то сестры.

– Алиска, собирайся, погуляем, дойдём до вас, поищем маму. Может быть, твой папа приехал, – крикнула она племяннице.

– Ура, ура! Папочка мой любимый! Он обещал мне новую игрушку! – вскочила обрадованная девочка, натягивая джинсы и толстовку. – Я уже готова!

– Куда тебе ещё одну игрушку! Те, что есть, некуда складывать… Балует тебя папа, – Катя накинула плащ, с улыбкой глядя на подпрыгивающую в нетерпении у двери Алису.

– Это потому, что он добрый! И сильно меня любит! – гордо сообщила девочка, дёргая за ручку двери. – Ну побежали уже, тётя Катя…

По дороге Алиса обследовала все детские площадки, весело скатываясь с горок и залезая на качели, совсем забыв о своём недавнем желании быстрей бежать домой. Катя немного нервничала, но не хотела показывать племяннице своего беспокойства. «Пусть побегает. Не буду её дёргать, после вчерашнего ей нужно больше гулять. Может быть, со временем она забудет об этом, испуг пройдёт. Непросто пережить смерть любимого питомца в этом возрасте», – грустно размышляла Катя, глядя на Алису, азартно роющую песок красной лопаткой, кем-то оставленной в песочнице. В таком неспешном темпе они только через час оказались возле знакомой двери.

Катя нажала на круглую пуговицу звонка. Бодрая мелодия всколыхнула тишину за закрытой дверью и стихла без ответа. Катя постучала – сначала осторожно, потом громче, наконец забарабанила по двери кулаком, одновременно прижимая пальцем белую пластмассовую кнопку так, что трель за дверью не замолкала ни на секунду. Алиса пыталась заглянуть в замочную скважину, прищурив один глаз и негромко звала «Мамочка, открой!». Заскрипела дверь напротив. Оттуда высунулась встрёпанная голова пожилой женщины. Она близоруко прищурилась и почему-то шёпотом спросила:

– Алисочка, это ты?

– Да, тёть Наташа. А папа приехал? – воскликнула девочка.

Соседка ахнула, вытаращила глаза и замахала рукой Кате:

– Девушка, подойдите сюда. Вы что, ничего не знаете?

– Чего не знаю? – встрепенулась Катя. – Алиса, стой здесь, мне нужно поговорить с тётей Наташей. Хорошо?

Алиса согласно кивнула и Катя приблизилась к полуоткрытой двери напротив. Соседка схватила её за плечо, наклонилась, жарко зашептала прямо в ухо:

– Вы же сестра Лерочки, да? Я вас узнала. Вы так похожи. Мужа сестры вашей убили. Милиция приезжала. Кровищи там… Кошмар!

Что? – тихо переспросила Катя, не в силах поверить тому, что услышала. Привалилась к стене, пытаясь справиться с охватившей всё тело слабостью.

– А Лера? Что с ней?

– Так в милицию увезли, она же нашла… труп…Ой… Ну, то есть, Димочку.

Соседка всё шептала и шептала что-то, но Катя уже не слышала, отстранившись от её лица, с тупым недоумением глядя на шевелящийся рот, покрытый красной помадой. Сморщенные губы походили на извивающихся червей, и Катя почувствовала тошноту. Она закрыла глаза, стараясь подавить отвращение.

– Ты что, девушка? Плохо тебе? Давай водички принесу? – раздался над ухом встревоженный голос соседки.

Катя открыла глаза и молча кивнула.

– Ох, господи, горе то какое. Горюшко, – запричитала пожилая женщина и скрылась в квартире.

Катя стояла оглушённая страшной новостью, рыдания рвались из горла. Она спрятала лицо в ладони, пытаясь взять себя в руки, чтобы не пугать племянницу истерикой и на пару минут совсем выпала из реальности, не видя и не слыша ничего вокруг.

Алиса, заглядывающая в замочную скважину, вдруг застыла. Медленно выпрямилась и склонила голову набок, глядя на дверь потемневшими широко раскрытыми глазами. Она как будто прислушивалась к чему-то далёкому, едва различимому. Её рот приоткрылся, руки безвольно повисли, как у тряпичной куклы. Раздался тихий щелчок проворачивающегося механизма замка. Один оборот, второй. Дверь неслышно приоткрылась, и Алиса вошла. Сделала несколько неуверенных шагов по тёмному коридору. Замерла возле большого зеркала, повернула голову и посмотрела вниз, на полочку для расчёсок под зеркалом. Оттуда на девочку смотрели чёрные пронзительные глаза. Они притянули светлый взгляд Алисы и уже не отпускали его. Две слезинки вытекли из уголков её глаз, оставляя мокрые дорожки на щеках. Она тяжело вздохнула, протянула задрожавшие руки к полке с сидящей на ней Лизой….

Катя наконец справилась с собой. Сглотнула комок в горле и отняла ладони от лица, невольно всхлипнув. Бросила взгляд туда, где осталась Алиса и удивлённо приоткрыла рот. Лестничная клетка была пуста. Племянница исчезла.

– Алиса, ты где? – крикнула она севшим голосом и рванулась к лестнице, на ходу соображая, куда могла деваться девочка. «Неужели спустилась вниз? Решила поиграть со мной?»

Катя заглянула в щель между лестничными пролётами, вытянув шею. Пусто. Растерянно повернулась и тут же испуганно попятилась, зажав рот ладонью. Дверь квартиры сестры медленно открывалась. Катя уже набрала воздуха в лёгкие, собираясь заорать изо всех сил, но увидела маленькую фигурку племянницы, выскользнувшую в приоткрытую дверь. Катя резко выдохнула. Сердце отчаянно билось, громко стучало в висках.

– Алиса, как ты вошла? Дверь ведь была закрыта.

– Она сама открылась, и я зашла. Папы там нет. И мамы тоже. А я просто взяла свою любимую игрушку, – проворчала Алиса, исподлобья глядя на тётку упрямым взглядом, скрещенными руками прижимая к себе игрушку. Её круглая голова с маленькими ушками упиралась Алисе в подбородок, лапки в коричневых башмачках и белый тонкий хвост свисали почти до коленей девочки. «Это же та самая Лиза, про которую рассказывала Лерка. С ней играла тогда Алиса на кладбище…» – Катя невольно содрогнулась.

– Боже мой, как ты меня напугала, – со слезами в голосе выкрикнула она. – Почему ты не предупредила меня, Алиса? Никогда больше не делай так!

– Забыли, наверное, закрыть, – послышался голос соседки. Она стояла с чашкой в дверях. – Я вам водички принесла, попейте.

– Спасибо. Я уже не хочу, извините, – поморщилась Катя, пытаясь сообразить, что же теперь делать с открытой квартирой.

«Нужно закрыть замок» – решила она, припоминая, что в ключнице у Леры постоянно лежал запасной комплект ключей. Сестра по рассеянности часто опаздывала и порой не могла вспомнить, куда положила ключи, уже стоя на пороге перед выходом из дома. Запасная связка всегда выручала. Катя осторожно заглянула в приоткрытую дверь и невольно отшатнулась. Всё в коридоре было забрызгано кровью – пол, стены, мебель. «О Господи, какой кошмар. Что же здесь произошло? Похоже, это кровь Димы» – с ужасом поняла Катя. Схватила ключи, лежавшие в ящичке трясущимися непослушными пальцами и закрыла дверь. Взяла племянницу за руку, быстро побежала вниз по лестнице, не в силах справиться с охватившим её тошнотворным страхом. Почудился быстрый стук шагов за спиной. Она выскочила из полутёмного подъезда, тяжело дыша. Нервно оглянулась. За ними никто не гнался. Катя окинула взглядом освещённый солнцем двор, казавшийся яркой картинкой из другой реальности после сумрака квартиры Леры, пропитанной запахом крови и смерти. Малыши копошились в песочнице с ведёрками и формочками, мальчишки постарше пинали мяч на футбольной площадке, мамочка с коляской уткнулась в книгу на скамейке неподалёку. Катя глубоко вдохнула, пытаясь взять себя в руки. «Нужно успокоиться, не нервировать Алису. Ей и так досталось», – Катя склонилась над племянницей, ласково погладила по голове:

– Хочешь ещё погулять, Али… – Катя замолчала, вглядываясь. Спина покрылась липким потом, тошнота вновь подкатила к горлу. Жёлтое платье и коричневые башмачки игрушки в руках племянницы были заляпаны бурыми запёкшимися пятнами крови…

– Валентин Михайлович, мне нужно срочно позвонить сестре, – бросила Лера, торопливо нажимая кнопки телефона дрожащими пальцами.

– Да-да, конечно, – рассеянно кивнул следователь. Он подошёл к окну и встал спиной к ней. Положил ладони на подоконник, нервно забарабанил по нему подушечками пальцев.

Катя ответила после первого гудка.

– Катюш, у вас всё в порядке? Алиса с тобой? – хрипло спросила Лера. В горле пересохло и саднило.

– Всё хорошо, не переживай. Конечно, со мной, – голос сестры звучал словно издалека и как-то неуверенно.

– Не теряйте меня, я задерживаюсь. Приеду, расскажу, – вздох облегчения стоном вырвался из груди Леры, глаза снова наполнились слезами.

– Хорошо, – коротко сказала сестра.

Её немногословность, и странный тон в другое время насторожили бы Леру, но сейчас она не обратила внимания на интонации. Главное, что с Алисой и Катей всё в порядке.

– Ну что ж, продолжим? – спросил следователь. – Так на каком кладбище похоронена Анжела?

– Возле деревни Николаевка. Там только одно кладбище. Это недалеко от города, в Красноармейском районе.

– Вы можете нарисовать примерное расположение могилы? – Валентин Михайлович протянул листок бумаги.

– Да, постараюсь. Это недалеко от центрального входа, – она начертила план и протянула следователю.

– Послушайте, Лера. Вам нужно быть очень внимательной и осторожной. Возможно, преступник где-то рядом. Я так понял, вы пока живёте у сестры? – спросил он, одновременно внимательно разглядывая Лерин рисунок.

Она молча кивнула. Следователь перевернул листок вверх ногами и начал разглядывать его с другого ракурса.

– Мы поставим наблюдение за её квартирой. Вот мои телефоны, – он убрал Лерин рисунок в папку, написал ряд цифр на листке и отдал Лере. – Звоните, если увидите, услышите что-либо подозрительное и что-то вспомните.

– Хорошо, – Лера сунула в карман листок с номером.

– Пожалуй, на сегодня закончим. Я вас отпускаю домой. Помните о том, что я сказал – вам нужно быть очень осторожной, Лера. Берегите себя и свою дочь. Сразу звоните, если что-то узнаете, почувствуете опасность, – он посмотрел Лере в глаза серьёзным долгим взглядом. – Наш водитель сейчас отвезёт вас до дома. Никому ничего не рассказывайте. Можно спугнуть преступника. Надеюсь, что в прессу не просочится информация. Эти журналисты только мешают, холера им в бок… – проворчал он.

Валентин Михайлович проводил её до автомобиля – неприметной серой десятки, ожидавшей на парковке неподалёку от крыльца, и распахнул дверцу. Лера села в машину, прикрыла глаза. Горе охватило её с новой силой. Мысли походили на осколки битого стекла. Каждая резала по живому, причиняя острую боль, – «Неужели я никогда больше не смогу его увидеть. Никогда…» Она не могла осознать этой чудовищной правды, поверить до конца. Дима всегда был таким тёплым, надёжным, родным. Почему-то вспомнилось, как по ночам, когда мучила бессонница, она любила слушать ровный, тяжёлый стук сердца мужа, положив голову ему на грудь. С каждым ударом уверенность и спокойствие растекались по телу, как снотворное, и она медленно засыпала под этот завораживающий ритм самой жизни. Она часто задышала, понимая, что сейчас вновь разрыдается. Хотелось завыть при мысли о муже. Ещё вчера он был энергичным, полным сил и планов молодым мужчиной, а сейчас лежит где-то в холоде морга неподвижным телом. Неужели его тёплые сильные руки, никогда не обнимут Леру, серые глаза не посмотрят весело и насмешливо. Глаза… Лера задохнулась от вида изуродованного лица, вновь всплывшего в памяти. Горло сжалось, и Лера поняла, что отключается, сознание уплывает куда-то, как позавчера аэропорту. «Нет, я не могу. Не должна. Мне нужно контролировать свои мысли, как советовал психотерапевт. Я должна подумать о чём-то важном. Важном…»

«Алиса», – имя дочери промелькнуло в голове, тёплым огоньком зажглось в груди. Спазм постепенно ослабил хватку. Лера жадно хватала ртом воздух. Мысли о дочери закрутились в голове: – «Как сказать Алисе, что её папа больше не вернётся? Нет, это невозможно сейчас». Лере вспомнился недавний разговор с дочкой, её настойчивый вопрос: – «А вы с папой и Бакс – не умрёте? Обещаешь, мама?» и своё уверенное: – «Обещаю». «Боже мой, какая я дура. Зачем я так сказала? Нужно было отвлечь Алису, а не давать невыполнимые клятвы. Наверное, своей глупой самоуверенностью разозлила, или насмешила кого-то там, наверху, и он решил проучить меня, неразумную человеческую личинку. А Катя? Она непременно начнёт расспрашивать о том, где я была и что случилось. Если я начну говорить о Диме, то разрыдаюсь, и Алиса испугается, – хмуро размышляла Лера, не понимая, что делать. – Буду думать о том, что Дима в командировке», – она ухватилась за эту мысль, как утопающий за спасательный круг. Закрыла глаза и повторяла как заклинание: «Дима уехал в командировку, Дима уехал в командировку». Дыхание постепенно выровнялось, слёзы высохли, осталась только тянущая боль в сердце и резь в глазах. Когда автомобиль остановился возле Катиного дома, Лера и в самом деле почувствовала себя немного лучше. «Я спокойна, Дима в командировке», – твердила она, с трудом переставляя тяжёлые гири ног по ступеням лестницы, пошатываясь и цепляясь за перила, как старушка.

Катя открыла дверь с красным заплаканным лицом, обняла Леру и зашептала:

– Лерочка, я всё знаю. Господи… Бедный, бедный Дима. Держись, милая, ради Алисы.

Лера всхлипнула, уткнулась носом в плечо сестры. Боль в сердце распирала изнутри так, что хотелось заорать. Лера с силой сжала челюсти, пытаясь удержать себя в руках. Наконец она справилась с собой и тихо отрывисто сказала:

– Катя, давай пока не будем об этом. Пожалуйста. Ни о чём не спрашивай. После. Я не хочу, чтобы Алиса услышала об этом. Не могу. Я и так держусь из последних сил. Для неё, и для всех остальных Дима в командировке. Пока так. Прошу тебя, не говори ничего больше об этом.

– Хорошо, милая, как скажешь. Алисе лучше не знать, ты права. Ей и так досталось.

– Послушай, Кать. А… ты? Ты откуда ты узнала? – эта простая мысль только сейчас пришла Лере в голову.

– Я тебя потеряла. Ты же написала записку, что побежала домой. А после не брала трубку, и мы с Алисой пошли тебя искать. Туда, к вам домой. Дошли до двери, звонили, стучали. Высунулась твоя соседка и рассказала мне… обо всём, что случилось.

– А Алиса? Она тоже слышала слова соседки?

– Нет, она говорила тихо. Шептала мне в ухо. Алиса точно не могла ничего услышать, не беспокойся насчёт этого. Ну что же мы с тобой, так и будем в коридоре стоять? – Катя разжала объятия, мягко подтолкнула Леру в сторону кухни.

– Подожди. А где моя дочь?

– Да там, в гостиной сидит. Опять рисует что-то, – Катя мотнула головой в сторону закрытой двери. – Она какая-то странная сегодня. Даже телевизор не смотрит…

Сестра потянула застывшую на месте Леру, взяв за предплечье. На Катиной руке чуть пониже локтя выделялся сине-бордовый, чуть припухший свежий кровоподтёк овальной формы, как от укуса.

– Что это у тебя на руке? – прошептала Лера.

– Ну… Так… Ничего… – скривилась Катя.

– Говори, Кать, не темни…

– Ну ладно. Не хотела тебе сейчас об этом говорить. Это Алиса меня укусила…

– Что? – не поверила Лера. – Ты ничего не путаешь, Кать? Как это – Алиса укусила? Она на это просто неспособна.

Катя тяжело вздохнула:

– Сама удивилась бы раньше, что Алиса может так себя вести. Всё эта ужасная игрушка. Я только хотела постирать ей платье, да и всю её не мешало бы закинуть в стиралку, а твоя дочь не разрешала. Упёрлась, как баран – нет, и всё. Но я всё-таки попыталась настоять, хотела взять без разрешения. Видишь, что из этого получилось. Я только протянула руку к этой кошке драной, как Алиса та-а-ак взвизгнула. Я никогда не слышала раньше, чтобы она так орала. Как ненормальная. И вцепилась зубами мне в руку…

– Боже мой. Бред какой -то… – Лера беспомощно переводила взгляд с укуса на Катиной руке на её лицо. – А игрушка? Что за кошка драная, Кать? Почему она ужасная? Я не помню, чтобы Алиса брала из дома такую, она при мне складывала вещи в сумку.

– Ну… Катя запнулась. – Такая – большая белая кошка с бантиком и в жёлтом платье, которую Дима недавно привёз Алиске.

– Что? Лиза? Откуда она взялась? Она же оставалась там, у нас дома, – потрясённо выдохнула Лера. – Чертовщина какая-то. Катя, расскажи всё с самого начала. Откуда взялась Лиза у Алисы?

Катя виновато опустила глаза:

– Понимаешь, Лер. Я не знаю, как так вышло. Дверь вашей квартиры оказалась открыта. Я почему-то сначала и не заметила, когда стучала. Алиса потихоньку зашла туда, пока я разговаривала с соседкой и взяла Лизу там, у вас дома. Ну да, я не уследила за твоей дочкой, извини. Сама перепугалась до трясучки. Обернулась – а её нет! Я уже не знала, что делать, куда бежать. Как вдруг она вышла из вашей квартиры с этой кошкой в обнимку. Меня чуть кондрашка не хватила прямо там, а уж когда я взглянула повнимательней на Лизу, то просто ужаснулась. Она вся в кро… – Катя осеклась, испуганно прижала ладонь к губам.

– Я точно помню, что закрывала дверь. И зачем ты потащила туда Алису, после того, что случилось с Баксом? Зачем, Катя?

– Прости, Лер. Ты написала записку, что побежала домой. Где ещё я могла искать тебя? А насчёт двери… Может быть, ты хотела закрыть её, но забыла, Лерочка? – Катя успокаивающе поглаживала сестру по голове, виновато заглядывала в глаза. – Я взяла запасные ключи. Там, в ключнице, в коридоре, и закрыла замок на все обороты, не переживай.

– Было бы о чём переживать… – сквозь зубы выдавила Лера. – Пусть хоть всё вынесут к чёртовой матери. Диму уже не вернёшь.

Боль в груди снова сдавила грудь. Лера зажмурилась от рези в глазах и начала мысленно повторять: «Я не буду об этом думать. Дима в командировке. Дима просто уехал в командировку».

– Сестрёнка, милая, очнись, – потормошила её Катя.

Лера резко открыла глаза и наклонила голову, прислушиваясь. За закрытой дверью гостиной стояла непривычная тишина.

– Я в порядке, Кать. Пойду взгляну на Алису…

Она приоткрыла дверь и заглянула в комнату. Матово чернел экран выключенного телевизора. Дочь сидела за столом, к Лере спиной. В тишине слышался скрежет карандашного грифеля и еле слышное невнятное бормотание. Как ни старалась, Лера не смогла разобрать ни слова. На неё взглянули чёрные глаза Лизы, мордочка которой высовывалась из-за плеча дочери и сотрясалась в такт быстрым размашистым движениям её руки. Казалось, что девочка-кошка насмешливо подмигивает. Лера невольно вздрогнула. «Глаза стали как будто темнее», – поняла она, присмотревшись. Светло-серая полоска по краям исчезла, глаза полностью почернели и походили на глянцевые спинки жуков-скарабеев. Длинные ресницы выглядели подрагивающими лапками, дополняя сходство. Леру затошнило от омерзения, голова закружилась. Чёрные глаза смотрели ей прямо в лицо, ехидно подмигивая. Лера сердито сдвинула брови, встряхнула головой: – «Нет, это просто морок какой -то. Так не бывает, это всё моё дурацкое, чересчур богатое воображение. Может быть, и вправду, Алиса красит ей глаза?», – эта здравая мысль немного отрезвила. Лера с трудом отвела взгляд от кошачьей мордочки. Подошла к дочери, обхватила руками за плечи, зарылась носом в пушистые волосы, вдыхая родной запах. Алиса увлечённо рисовала, низко нагнувшись над листком бумаги, прикрывая его левой рукой. Она не бросила своего занятия и не обернулась навстречу матери, как это бывало всегда. Только перестала неразборчиво бубнить себе под нос.

– Алисушка, здравствуй. Как дела? – ласково и немного растерянно проговорила Лера.

– Привет, – коротко буркнула дочь. Она раздражённо дёрнула головой и плечами, словно пытаясь избавиться от объятий матери.

– Доченька, ты обиделась на меня за что-то? – с недоумением спросила Лера.

– Нет. Всё нормально, – отчеканила Алиса. – Убери руки, ты мне мешаешь, – и снова передёрнула плечами, резко мотнула головой, больно ударив Леру в подбородок затылком.

«Что с ней? – Лера выпрямилась, потирая подбородок. – Да… Она же заходила в квартиру», – при воспоминании о залитом кровью коридоре квартиры всё поплыло перед глазами. «У Алисы просто реакция на стресс. Вчера она вообще полдня молчала после того, как нашла Бакса. Неизвестно, что дочь испытала сегодня. Она ещё совсем маленькая и ранимая. Бедненькая моя» – Лера снова задохнулась от боли в груди. – «Нужно дать дочери время прийти в себя. Не давить». Ласково погладила по упрямо склонённой голове:

– Солнышко, пора идти купаться. После ещё немного порисуешь, посмотришь сказку, и нужно будет ложиться спать. Завтра понедельник, утром в садик.

– Хорошо, – недовольно буркнула Алиса. Карандаш звонко стукнул о полированную крышку стола, заскрежетали о пол ножки отодвигаемого стула. Дочь встала и повернулась, крепко прижимая к себе Лизу. Леру снова затошнило.

– Алиса, твоя Лиза немножко испачкалась. Давай ототрём ей лапки, помоем ботиночки, постираем одежду, если не хочешь класть её в стиральную машинку, – хрипло попросила Лера, содрогаясь от вида бурых пятен на жёлтом платье и светлых лапках игрушки.

– Нет. Не трогай Лизу, – дочь сердито нахмурилась, зло прищурив глаза. – Я не хочу и запрещаю к ней прикасаться. Она моя, а не твоя. – маленькие руки, прижимающие куклу к груди, напряглись. Побелели и заострились костяшки пальцев.

– Конечно, твоя, милая. Но ты же моешься и стираешь одежду, когда испачкаешься. Вот и Лиза хочет помыться… – Лера растерянно стояла перед насупившейся дочерью и не знала, что делать дальше. Она снова почувствовала резь в глазах от подступающих слёз: – «Не драться же с ней из -за этой ужасной Лизы…»

– Ты не знаешь, чего она хочет. Только я знаю и решаю, понятно? Если захочу, то сама её помою и постираю, – выкрикнула Алиса и решительно прошла мимо Леры, оттолкнув её с дороги.

Хлопнула дверь, звякнула задвижка ванной, зашумела льющаяся вода. Лера подошла и подёргала дверь – заперта. Обессиленно привалилась к стене, прижав разгорячённый лоб к прохладному бетону. Лера не помнила, сколько простояла так, в странном состоянии, граничащем между сном и явью. Очнулась от звука открывающейся двери. Алиса с мокрыми волосами прошла мимо неё, держа в руках завёрнутую в полотенце игрушку.

– Алиса…– тихо позвала Лера.

Дочь резко обернулась и сердито сказала, исподлобья глядя на мать:

– Я хочу спать одна. Иди к тёте Кате. И не заходи ко мне, я не разрешаю. А если зайдёшь, я буду визжать. Вот так, – Алиса широко разинула рот, приготовившись заорать.

– Нет-нет! Не надо, Алиса. Пожалуйста, не кричи, – рванулась к дочери Лера, взмахнув руками. – Если не хочешь, я не зайду…

Алиса молча отвернулась, взялась за ручку двери.

– А сказку на ночь? Ты же любишь? – с надеждой напомнила Лера.

– Нет, – отрезала дочь и с силой захлопнула дверь перед лицом Леры. Она немного постояла у закрытой двери. Ей хотелось зайти, вопреки желанию дочери, но она боялась расплакаться и напугать её. «Что же происходит с Алисой? Это уже за гранью. Она ведёт себя словно чужая. Хотя… С ней бывают приступы непослушания. Я просто не могла представить, что это случится сегодня, когда мне так хочется её обнять, прижать к себе. Она – единственное, что осталась от Димы… Нет, я уже не могу сегодня думать обо всём этом», – Лера с усилием отогнала мысли о муже. «Надеюсь, что завтра Алиса станет прежней милой ласковой девочкой», – убеждала она саму себя. «Ага, а Дима в командировке», – хихикнул ехидный голосок в её голове. Пол закачался перед глазами. Лера сжала виски руками и быстро пошагала в спальню Кати. Она сидела в кресле перед тихо бубнившим телевизором, глядя куда-то в стену над ним красными опухшими глазами.

– Катюш, пустишь меня? – сдавленным голосом спросила Лера.

Сестра вздрогнула и перевела на неё грустный взгляд.

– Конечно, заходи. Могла бы и не спрашивать. Я думала, ты Алису укладываешь.

– Она меня выгнала, сказала, что хочет спать одна. Не понимаю, что с ней. Раньше всегда как хвостик везде, и спать, и играть, – только со мной или с Димой, – Лера согнулась от боли, рот искривился, слёзы хлынули из глаз. Катя бросилась к ней, обняла, всхлипывая.

Лера рыдала и не могла остановиться, а Катя ласково поглаживала её по голове, горестно вздыхая. Неожиданно она задумчиво произнесла:

– У меня же есть коньяк. Совсем забыла. Сейчас принесу, – до слуха Леры донеслось звяканье посуды. Она с трудом открыла опухшие глаза и увидела Катю, протягивающую ей стопку с остро пахнущей янтарной жидкостью. Лера отрицательно помотала головой:

– Нет, Кать. Я же не пью такое. Во рту жжёт. Гадость.

– Пей. Легче станет. Как лекарство, сразу глотай и всё, – скомандовала сестра и сунула ей в руку стопку. Лера покорно выпила, отметив про себя, что совсем не чувствует вкуса. Внутри немного потеплело. Боль в груди вдруг показалась айсбергом, что немного подтаял от этой теплоты и даже немного уменьшился. Лера протянула пустую стопку Кате:

– Налей ещё.

– Ну, я же говорила. Легче станет, – Катя налила ещё по стопке. Приятное тепло растеклось по всему телу, растворив комок слёз, застрявший в горле и ещё сильней растопив кусок льда в груди. Лера сидела неподвижно, прислушиваясь к своим ощущениям. Боль притупилась, она боялась пошевелиться, чтобы не вернуть её вновь.

– Кать, давай ещё понемногу. Правда помогает. Вот уж не думала, что могу пить коньяк, как воду.

Сестра грустно усмехнулась, покачав головой:

– Да уж, действительно… Меня ребята-одногруппники коньяком отпаивали, когда родители погибли. Тоже пила и не чувствовала вкуса. Но именно в тот момент мне стало немного легче. До этого казалось, что сойду с ума. Ты тогда совсем девчонка была. Говорят, дети не понимают горя, как взрослые, и переносят его легче.

– Да, наверное, ты права. Просто дети любят сказки. Живут верой в чудо. Мне казалось тогда, что это дурной сон. Завтра я проснусь – и всё будет по-прежнему. Может потому, что не видела их после того, как… Не смогла попрощаться…

Автомобиль, в котором ехали родители, загорелся после того, как в него врезался грузовик на загородной трассе. Тела сильно обуглились, хоронили в закрытых гробах. Воспоминание об этом снова яркой вспышкой промелькнуло в памяти. Лера зажмурилась от боли в груди, глубоко вдохнула и сдавленно заговорила дальше:

– С такими мыслями и надеждами я прожила больше года. Пока наконец не поняла, что чуда не случится. Но за этот год я привыкла, что их нет рядом. Смирилась. Порой так хотелось их обнять, до боли. Мучительней всего осознавать, что не сможешь этого сделать никогда. Такое жестокое слово – никогда. Видимо, я повзрослела, когда поняла, что на самом деле оно означает. Чем старше становилась, тем больше чувствовала внутри себя… – Лера запнулась и прижала руку к груди. – Как-то я прочла статью о фантомных болях. Ты знаешь о том, что люди, потерявшие ногу или руку, чувствуют её всю жизнь? Она болит, эта пустота, понимаешь? Тогда я поймала себя на мысли, что мне это знакомо. Только вместо руки или ноги у меня словно отрезан кусок сердца, который постоянно напоминает о себе. Болезненной пустотой…

– Ты очень правильно выразила это ощущение, – грустно покачала головой Катя. – Точно. Фантомные боли. У меня те же чувства, хотя прошло уже столько лет. Ты знаешь… После того, как мама с папой погибли, во мне постоянно живёт страх. За тебя, Алису. Я никогда прежде не говорила тебе об этом. Я боюсь привязаться, полюбить кого-то ещё. Боюсь, что снова случится что-то ужасное.

– Так значит… Ты поэтому… – Лера изумлённо посмотрела на сестру.

– Да, поэтому, Лер. Не выхожу замуж и не рожаю. Ничего не могу с собой поделать…

Лера грустно покачала головой:

– Да. Я тебя понимаю. Только почему так получается, Кать? Родители. Теперь Дима. Налей ещё немного, – попросила Лера, чувствуя, как вновь холодеет айсберг внутри, больно сдавливая в сердце. – Знаешь, Кать. Мне всё время лезли в голову всякие дурацкие мысли о том, что Дима погибнет, разобьётся его самолёт или ещё что-то нехорошее случится. Может быть, это я виновата? Про Алису тоже постоянно думаю, что её украдёт маньяк, собьёт машиной, утонет, подавится чем-то и задохнётся, выпадет из окна и ещё всякое такое. Как услышу что-то плохое и сразу примеряю на себя. Сплошная чернуха в голове. Застрянет в мозгах и крутится, как заезженная пластинка – не отключить. Говорят, мысли материальны…

Катя возмущённо взмахнула рукой:

– Да ну, брось. Ты ни в чём не виновата, даже не думай об этом. Мало ли что в голову придёт. Мы же люди, мыслящие существа. Ерунда всё это про материальность. Это просто ужасное стечение обстоятельств, совпадение. Судьба. Фатум.

– Совпадение… – протянула Лера. – Представляешь, следователь, с которым я провела сегодня пол дня в полиции, бывший муж тёти Любы.

– Ничего себе. Дядя Валя, да? – удивилась Катя. – Я его хорошо помню.

– Да, Валентин Михайлович, его имя-отчество. А я вот поначалу и не узнала его. Он мне рассказал про Анжелу, если, конечно, это действительно её могила… – Лера пересказала Кате то, что услышала от следователя.

– Боже мой, какой кошмар, – выдохнула Катя, когда Лера замолчала. – Я помню про эти ужасные убийства. Все были в панике, особенно те, у кого дети росли. У девочки с нашего потока сестру убили, многие из универа ходили на похороны, и девочки с нашей группы там были, долго находились под впечатлением. Очень тяжело было всё это видеть, такое горе для родителей. Ходили всякие слухи о том, кто убийца. Говорили даже, что это сам Сатана спустился на землю, забирая невинные души. Потом шептались, что это девушка, которая тоже погибла. Но многие не верили и считали, что на неё просто повесили эти убийства. Подожди, а зачем он тебе это рассказал?

– Диму убили точно также, как и всех этих детей тринадцать лет назад, – сдавленно произнесла Лера, – ты понимаешь, о чём я?

Катя поперхнулась. Откашлявшись, она дрожащей рукой плеснула коньяк в стопку и залпом выпила.

– Валентин Михайлович думает, что это маньяк-подражатель. И что он мог следить за нами от кладбища. Ещё он попросил вести себя, как всегда, – Лера горько усмехнулась. – И никому не говорить о том, что случилось с Димой.

– Подожди, а как же… Прости, может я не вовремя, но от этого не уйти. А как же похороны? Как не говорить? У него же есть отец, мать?

– Диму пока не отдадут, следователь сказал, экспертизы какие-то делать будут, – она судорожно вздохнула. – Так что давай не будем об этом сейчас. Я не могу. Отец… Скажу как-нибудь, но позже… Он после инсульта, я же тебе говорила, но двигается немного. Дима нанимал ему помощницу. Мать его не воспитывала, ты же знаешь. У неё другая семья, другие дети. Дима не хотел общаться с ней, хотя она пыталась наладить отношения, даже приезжала как-то. Дима так и не простил её, – Лера грустно покачала головой. – Но всё равно она его мать, как бы там ни было. Я обязательно позвоню ей, но не сейчас и не завтра. Ни к чему пока.

– Слушай, Лер, а ты рассказала следователю про то, что видела тогда, ночью? Про Лизу и «ловушку»?

– Да всё рассказала, только зря, похоже. Он не верит ни в какую в мистику и фантастику – именно так он мне сказал. А говорящая без батареек игрушка – это фантастика. Или фантазия. Моя, – Лера скривила рот набок, в попытке усмехнуться.

– Не знаю, мне она тоже не нравится, эта Лиза ужасная. С огромным удовольствием выбросила бы её в мусорку. Нужно как-то забрать её у Алисы и выкинуть. – воинственно сказала Катя, зло прищурившись.

Лера покачала головой:

– Как? Драться с ней? Не знаю, может Валентин Михайлович прав, игрушка не при чём. Как всё это может быть связано? Бред какой-то, если вдуматься. Я бы тоже не поверила, будь я полицейским. Да я уже сама во всём сомневаюсь. Может, мне и вправду привиделось чего? А Алиса могла что-то увидеть или услышать на кладбище. Идиотские совпадения, вот и всё, и совсем не имеют отношения к тому ужасному, что случилось… Случилось с Димой… Кать, а ты никого не видела подозрительного на кладбище?

– Поблизости нет. Подальше немного кто-то был, но я не приглядывалась. Обычные люди. Две руки, две ноги, одна голова, – пожала плечами сестра. – Слушай, мы уже выпили весь коньяк, – Катя разлила по стопкам остатки. – Давай уже ложиться. Утро вечера мудренее, как говорится. Нужно отдохнуть.

Лера послушно легла, комната завертелась перед глазами. «Кажется, коньяк всё-таки подействовал…» В голове закружились обрывки мыслей, слов, словно рой растревоженных пчёл. Маньяк. Подражатель. Кладбище. Алиса. Анжела Райхерт. Детоубийца. Лера зажмурилась – из темноты тут-же выплыло лицо мужа с окровавленными пустыми глазницами, коридор, залитый кровью. Лера резко подскочила, распахнув глаза и тяжело дыша.

– Я не смогу уснуть, мне страшно, – прошептала она, обхватив плечи руками. – Кать, у нас дверь закрыта? Пойду посмотрю…

– Лежи, я сама, – строго сказала Катя, вставая. Через пару минут она вернулась, легла рядом и ласково погладила Леру по взлохмаченным волосам. – Всё проверила, закрыла входную дверь на второй замок и щеколду. Окна проверила. Алиса спит. Я заглянула потихоньку – свет не горит, лежит укрытая одеялом. Всё везде на замках и запорах – никто не пролезет. Отдыхай, сестрёнка, не думай о плохом.

Катя обняла Леру и вскоре ровно засопела. А она ещё долго лежала без сна, глядя в потолок сухими горячими глазами. Слабый свет ночника освещал знакомую с детства комнату. Книжные полки, где когда-то стояли игрушки и учебники Леры и Кати. Большой коричневый шкаф, в зеркало которого она смотрелась сотни раз. Всё здесь напоминало о детстве и всегда вселяло в неё спокойствие. Но сейчас комната казалась ненастоящей. Зыбкой, как мираж. Казалось, что она вот-вот исчезнет, растворится в воздухе, унося с собой остатки привычного мира, оставив вместо себя только пустыню, в которой нет ничего живого. Ветер засыплет следы, поглотив под собой всех тех, кого любила Лера, и её саму. Наваждение было настолько явным, что она начала задыхаться, ощущая песок, сыплющийся сверху и набивающийся в рот. «Я не хочу. Господи, не отнимай у меня ещё и Алису с Катей. За что ты так со мной?» – мысленно взмолилась она, сжав зубы и зажмурив глаза, отгоняя от себя навязчивое видение. Когда открыла веки, иллюзия исчезла. Но Лера ещё долго лежала без сна, слушая тяжёлый стук сердца и шум пульсирующей крови в висках. Часы на стене мерно тикали, как и накануне, но теперь их звук казался зловещим, как темнота, таившаяся в углах квартиры.

В соседней комнате тоже раздавался ритмичный стук часов. Алиса спала, разметав светлые волосы по подушке, положив руку на куклу. Она пристально смотрела на свою маленькую хозяйку. Этот взгляд был темнее сумрака комнаты, как чёрная дыра на окраине вселенной, таким же ледяным и тяжёлым. Холод распространялся по комнате и пробирался дальше сквозь щели в дверях и бетонных стенах. Катя заворочалась в кровати, плотнее укутываясь в одеяло, Лера дрожала в ознобе, скованная тяжёлым предутренним сном.

Глава 6 Знакомство с Фёдором

Утром Катя вскочила от настойчивого звонка будильника, торопливо отключила его, покосившись на лицо бледное измученное лицо сестры. Лера всхлипывала и постанывала во сне. Катя осторожно погладила сестру по волосам и тяжело вздохнула. «Не буду её будить. Сама отведу Алиску в садик», – решила она и стала собираться на работу, стараясь не шуметь.

– Алиса, вставай… – негромко позвала Катя. Открыла дверь в комнату, где спала племянница и удивлённо остановилась на пороге. Девочка сидела на диване, одетая в джинсы, толстовку и даже причёсанная – светлые волосы были криво стянуты резинкой в конский хвост на макушке. Катя знала, что Лера обычно заплетала дочке в садик косички. Алиса молчала, только сверлила хмурым взглядом застывшую в дверях тётку.

– Алиса, ты уже собралась? Вот молодец какая! – удивилась Катя. – Сама причесалась? Ничего себе! Молодец! А может, заплести тебе косу, как мама?

– Нет, – мотнула головой девочка, сдвинув брови.

– Ну хорошо. Нет так нет. Тогда посиди немного, подожди меня. Я соберусь, и мы пойдём в садик.

Племянница молчала, изогнув рот в странной презрительной ухмылке. Кате стало неуютно под недобрым изучающим взглядом девочки. «Боже мой, Алиса на себя непохожа. Словно кто-то чужой смотрит из её глаз», – от этой мысли неприятно кольнуло в груди. Катя попятилась и вышла, тихо прикрыв дверь. Быстро собралась и оделась, поглядывая на часы. На режимном предприятии, где она работала, не приветствовались опоздания.

– Алиса, пойдём! – вполголоса окликнула она, приоткрыв дверь в гостиную.

Девочка молча прошагала мимо неё. Вышла в коридор и согнулась, надевая сандалии, левой рукой прижимая к груди Лизу.

– Лисочка, зачем тебе эта игрушка в садике? Она грязная и некрасивая. Оставь её дома, мама постирает, – вкрадчиво протянула Катя, подумав при этом, – «Если эта мерзость попадёт мне в руки, я тут же унесу её на помойку», – она невольно скривила рот. Игрушка отчего-то вызывала отвращение у Кати, хотя Алиса, похоже, застирала жёлтое платье и оттёрла лапки, как сумела – пятна побледнели и выглядели размытыми. Алиса медленно подняла голову, её глаза зло сверкнули, и она прошипела:

– Ты сама грязная и некрасивая! Она теперь будет всегда со мной, это моя лучшая подруга. Я сама решу, куда мне её брать. Понятно? И не думай, что сможешь выбросить мою любимую игрушку.

В нежно-голубых глазах девочки на миг промелькнула чернота, похожая на муть, поднятую со дна аквариума. Оторопевшая от этих слов Катя моргнула. Когда снова взглянула на племянницу, чернота в её глазах исчезла. «Показалось?» – удивлённо подумала, всматриваясь. Но Алиса опустила веки, хмуро глядя вниз перед собой. Решив больше не спорить с девочкой, Катя молча оделась и вышла за дверь. Взяла племянницу за руку и вздрогнула – маленькая ладошка показалась холодной, как лёд. Катя пошла быстрым шагом, не замечая, что Алиса почти бежит за ней. Мысли крутились вокруг необычного поведения девочки: – «Возможно, на неё так подействовал вид крови, я сама до смерти перепугалась, заглянув в квартиру Леры. Боже, какая ледяная у неё рука, я уже сама замёрзла от неё».

Она перевела взгляд на игрушку, что крепко прижимала к груди племянница и брезгливо поморщилась. «Кажется, что холод идёт от куклы. Могильный холод», – Катя судорожно вздохнула, вспомнив о кладбище и странном памятнике с именем сумасшедшей детоубийцы Анжелы Райхерт. Холод от маленькой ладошки Алисы охватил руку, поднимаясь выше, к предплечью, ледяными волнами перекатываясь к сердцу. Катя почувствовала озноб. Мысль о том, что во всём виноват кто-то или что-то потустороннее, забравшееся в обычную игрушку, казалась пугающей, неправдоподобной, и Катя отогнала её, – «Просто дома холодно. Отопление отключили, а ночами свежо. Алиса замёрзла, вот и всё. Не буду накручивать себя. Не бывает призраков, оживших убийц и говорящих игрушек. Валентин Михайлович прав – убийца – обычный человек и он может находиться рядом с нами. Вот чего надо бояться».

В раздевалке детсада она отозвала в сторонку воспитательницу и негромко сказала ей:

– Маргарита Ивановна, пожалуйста, получше присматривайте за Алисой. У них в семье, – тут Катя запнулась, засомневавшись в том, нужно ли рассказывать всё пожилой женщине, которая смотрела нам неё заблестевшими от любопытства глазами. – У них в семье проблемы, – наконец произнесла она.

– А что случилось? – шёпотом спросила воспитательница, вытянув шею и приблизив своё лицо вплотную к Катиному.

– Не могу сейчас ничего сказать. Потом её мама расскажет, если посчитает нужным, – твёрдо ответила Катя, отступив на шаг от Маргариты Ивановны.

– На что обратить внимание? – заглядывая в глаза, настойчиво допытывалась женщина.

– Просто смотрите за тем, чтобы к ней никто посторонний не подходил на прогулке. И далеко никуда не убегала.

– Да вы что? У нас закрытая территория, – возмущённо взмахнула руками воспитательница. – Никогда ничего такого не случалось. И я всегда слежу за детьми, у меня огромный стаж работы, – уголки губ Маргариты Ивановны поползли вниз, обиженно сложились скобочкой.

– Ну вот и хорошо. Значит мы с вами друг друга поняли. До свидания, – Катя отвернулась и быстро пошла к выходу, чувствуя спиной любопытный взгляд воспитательницы.

Лера проснулась от яркого солнца, светившего в лицо сквозь лёгкие занавески и расслабленно полежала несколько секунд, ни о чём не думая. Воспоминания о вчерашнем всплыли в памяти. В грудь словно вонзили острый нож. Она вздрогнула, распахнула глаза, вновь ощутив ставшую уже привычной саднящую боль внутри. «Димы больше нет…» Повернула голову, увидела смятую пустую подушку рядом. «Точно. Сегодня же понедельник. Катя ушла на работу. Как же так, почему она меня не разбудила? Похоже, мы с Алисой опоздали в садик». Лера медленно встала и побрела в соседнюю комнату, опираясь руками о стены. Голова кружилась, в горле першило. Лера в недоумении постояла в пустой комнате рядом с диваном, с трудом пытаясь сообразить, куда могла деваться Алиса. Вернулась обратно, взяла телефон и увидела новое сообщение от Кати на экране:

«Лерочка, я отвела Алису в садик. Сама ушла на работу. Заберу её вечером. Если что-то нужно, пиши. Говорить не могу, ты же знаешь наши порядки здесь. Отдыхай, отсыпайся, набирайся сил, ни о чём не беспокойся», – прочитала Лера.

– Не беспокойся, – прошептала она и грустная усмешка искривила губы. Она бесцельно побродила по квартире, не зная, что делать и куда деваться от режущей сердце боли и горьких, как полынь, мыслей. Зашла на кухню, постояла там, силясь понять, что же ей здесь нужно. Взглянув на холодильник, почувствовала тошноту и поспешила уйти, пытаясь удержать рвущиеся при мысли о еде рвотные спазмы. Выбежала на балкон и свесила голову, вцепившись в перила. Боль разрывала грудь, выворачивала внутренности. Хотелось сжаться в комок и ничего не видеть. Не думать. Каждое воспоминание о муже приносило новый приступ невыносимой боли. На миг показалось, что земля совсем близко – только протяни руку. Захотелось шагнуть туда, вниз, избавиться от мучений. Может быть, увидеть Диму. Вдруг он ждёт её там? Лера высунулась сильнее, встала на носочки. «Алиса. Что будет с ней? Господи, что я делаю!» – Лера резко выпрямилась, отпрянув от перил. Добрела до гостиной и обессиленно рухнула на стул. Бросила взгляд на стопку листков, лежащих на столе и замерла. Глаза расширились, вмиг перехватило дыхание. Взяла верхний, привлёкший её внимание рисунок и низко нагнулась над ним, рассматривая. Липкий холод пополз по позвоночнику, растекаясь по телу.

С листа на неё смотрели знакомые чёрные провалы глаз. Но сейчас это была не Лиза в милом жёлтом платьице и коричневых башмачках. Большая тёмно-серая человеческая фигура в бесформенной одежде, заштрихованная простым карандашом, занимала практически весь лист бумаги. На лице, полузакрытом остроконечным капюшоном, выделялись только чёрные круги глазниц и алая полоса рта, перечёркнутого уже знакомыми Лере поперечными линиями. Руки вскинуты вверх, как у дирижёра. Из широких рукавов одеяния-балахона высовывались ладони с чётко прорисованными пальцами. Средние были неестественно длинными и заострёнными, как когти. У ног большой серой фигуры лежала маленькая – очевидно, ребёнка. Вместо глаз у неё были нарисованы красные круги с расходящимися от них полосами, словно кровь, стекающая из глазниц. Тонкая алая полоска рта жирно перечёркнута поперечными чёрными линиями. Над грудью пририсован треугольник. «Рукоятка ножа», – сразу поняла Лера. Вокруг лежащего тела всё было жирно заштриховано красным, словно ребёнок лежал в луже крови. В правом верхнем углу находилось маленькое изображение головы женщины с развевающимися кудрявыми волосами. Из них торчали странные то ли лучи, то ли шипы. Злобно изогнутый рот на круглом лице. Все детали были очень хорошо прорисованы, он больше походил на рисунок взрослого, чем шестилетнего ребёнка.

Лера дрожащими руками перебирала листки с рисунками дочери. На всех одинаково присутствовала серая фигура. Вот она протыкает ножом маленькое тельце, вот выдирает глаза своими острыми длинными когтями. Стоит, протянув окровавленные руки, в сторону головы в правом углу, похожей на маленькое злое солнце.

– Боже мой, это нарисовала Алиса? Это же… Это… Те самые убийства, о которых рассказывал следователь… Но Алиса…Откуда она может знать? – Лера задохнулась от ужаса. Непослушные мысли разлетались в голове, словно искры разгоревшегося костра и также быстро гасли. Она не могла ухватить ни одну из них, беспомощно кусая губы. «Нужно позвонить Валентину Михайловичу, – наконец пришло в голову простое решение, и рука потянулась к телефону, но замерла на полпути. – Что я ему скажу? И чем он сможет мне помочь?» – растерянно подумала она. – Посадит Алису в тюрьму? Отведёт на допрос? Что?» Лера на секунду задумалась, затем подскочила, достала ноутбук из сумки, быстро пробежала по клавиатуре пальцами: «Душа покойника может вселиться в игрушку?» и уставилась в экран на открывшиеся ссылки, нахмурив брови. Попадалась реклама фильмов, книг, сайты интернет-магазинов игрушек и эзотерики. Лера прочла о Чаки, восковых куклах вуду и соломенных куклах-оберегах.

– Не то, это всё не то… – шептала она, водя курсором по новым ссылкам.

«Наши предки верили, что в игрушку, являющуюся подобием человека, может вселиться злой дух. Поэтому лицо, как правило, не обозначалось, оставалось белым. Такая кукла считалась предметом неодушевлённым, недоступным для вселения в него злых, недобрых сил» – почти слово в слово повторялось на нескольких сайтах.

– Подобием человека… – повторила Лера шёпотом. – Лиза похожа на кошку, но одета как девочка, пропорции тела и глаза тоже человеческие. Химера – вот кто она. Помесь человека и кошки. Значит, в неё тоже может вселиться злой дух? Или же нет? Наверное, Анжела – злой дух. И что же делать? – она резко захлопнула крышку ноутбука и задумалась, сжимая руками виски и беспомощно озираясь по сторонам. Взгляд упал на небольшую иконку на стене. Катя, в отличие от неё, считала себя православной, соблюдала все посты и ходила в церковь. «Господи, что же делать?» – с отчаянием взмолилась Лера, кусая губы и сверля застывшим взглядом изображение богоматери с младенцем, словно пытаясь найти ответ на их вдумчивых лицах. «Фёдор!», – внезапно всплыло в голове имя, услышанное вчера от следователя. «Брат Анжелы. Кажется, он стал монахом. Что, если отыскать его?» – Лера самой себе не смогла бы объяснить – зачем, но почему-то это стало казаться ей важным.

«Валентин Михайлович что-то говорил о Троицком монастыре», – Лера помнила, что он находится в пригороде и решила отправиться туда, ещё не зная, как ей найти Фёдора и что она ему скажет. Торопливо оделась, сунула листки с Алисиными рисунками в сумку и выбежала из дома.

Троицкий монастырь, находящийся на окраине города, был открыт для посещений в дневное время. За высоким каменным забором находился целый городок из разнообразных зданий: церквей, часовен, келий, хозяйственных построек. Можно было войти, побродить по аллейкам, посетить местную церковь и звонницу. Силами монахов даже проводились экскурсии, на которых рассказывалась история монастыря.

Лера прочитала всё это на большом плакате возле входа. Повязала на голове платок, а вокруг талии обернула подобие длинной юбки на завязках, скрывшей под собой джинсы и кроссовки. Нужная одежда предлагалась здесь же, рядом с ящиком для пожертвований. Лера сунула в прорезь крышки банкноту и пошла по бетонной дорожке внутрь монастыря, с любопытством глядя по сторонам. Ей ещё ни разу не доводилось бывать здесь. Сегодня, в будний день, паломников было немного. Монахи, помимо чёрных одежд и шапочек, выделялись среди мирских посетителей ещё и отрешённым строгим выражением лиц. Они тихо скользили мимо, опустив глаза, почти не обращая внимания на паломников. Она бродила по мощёным дорожкам монастыря, внимательно разглядывая монахов, попадающихся ей навстречу и гадая, кто из них Фёдор. «Следователь говорил, что он был сводным братом Анжелы. Значит, его фамилия может быть вовсе не Райхерт, а совсем иной. И как же тогда я его найду? Хотя имя тоже редкое. Вряд ли в монастыре может быть два Фёдора. А если он не захочет со мной разговаривать?» – растерянно думала Лера, её решительность вдруг куда-то пропала, а вся затея стала казаться провальной и наивной. Лере не знала монастырские обычаи и порядки. Она не понимала, как обратиться к неприступным с виду людям в чёрных одеждах.

Лера побродила немного и вернулась на центральную дорожку. Там, напротив больших ворот, через которые она попала в монастырь, виднелось здание церкви. Лера поднялась по каменным ступеням и потянула на себя тяжёлую дверь. В нос ударил терпкий запах ладана, хор высоких мужских голосов донёсся до слуха. Они пели так трогательно и протяжно, что на глазах Леры выступили слёзы. Она захлопнула дверь, почувствовав, что сейчас расплачется и спустилась обратно. После долго ходила по бетонным дорожкам, пытаясь справиться с подступающими рыданиями. Она сама не заметила, как забрела вглубь монастыря и остановилась, пытаясь понять, куда же идти дальше. Тропинка перед ней разветвлялась в разные стороны. Лера покрутила головой, заметила небольшую белую часовенку вдали, заросшую кустами шиповника и решила посмотреть, что там. Навстречу ей вышел человек в чёрной монашеской мантии. Поравнявшись с Лерой, он негромко сказал:

– Господь с тобой, сестра. Здесь дозволяется бывать лишь братьям. Там висит табличка – разве не заметно? Пойдём, я провожу обратно…

Выражение его лица было немного укоризненным, но несмотря на это монах не выглядел таким отстранённым и высокомерным, как те, что встречались прежде. Даже наоборот – во всём его облике, взгляде, голосе было нечто доброе, открытое, располагающее к доверию.

– Здравствуйте, могу я поговорить с вами, пожалуйста? Простите, что зашла туда, куда нельзя. Я задумалась и не видела никакой таблички – искала того, кто поможет мне, – Лера умоляюще вскинула глаза на его лицо.

– Господь с тобой, сестра. Что привело тебя сюда? Моё имя брат Николай, – ответил монах и ласково положил руку Лере на плечо.

– Мне нужно найти одного человека, его зовут Фёдор. Он должен быть здесь, в этом монастыре, послушником. Здесь есть кто-то с таким именем?

Монах внимательно посмотрел на Леру, в его взгляде промелькнула настороженность.

– Брат Фёдор не общается с мирянами, сестра. Возможно, я смогу помочь?

– Нет, мне нужен Фёдор. По важному, просто безотлагательному вопросу. Только он может мне помочь. Прошу вас, брат Николай, может быть есть какая-то возможность увидеть его? Понимаете, мне очень, очень нужно поговорить с ним. Это касается его сводной сестры, – монах молча смотрел на Леру, в его глазах она увидела отказ и почти закричала от отчаяния. – Пожалуйста, поговорите с ним, что-то страшное происходит с моей семьёй. Я не знаю, не понимаю, что мне делать!

Из глаз вновь потекли слёзы, закружилась голова. Лера пошатнулась. Ноги ослабли и подкосились, и она неожиданно рухнула на колени перед монахом.

– Встань, сестра, господь с тобой. Я попробую попросить его, – немного смущённо ответил тот, помог подняться и проводил к деревянной скамейке рядом с дорожкой. Он ушёл, а Лера осталась сидеть в ожидании. Ярко светило солнце, припекая по-летнему, но не Лера никак не могла согреться – её трясло в ознобе. Она устало прикрыла веки, и вдруг снова оказалась в доме у Кати. Перед Лерой, сидящей за большим круглым столом в гостиной, лежал лист бумаги с рисунком. Она вглядывалась в него, силясь разглядеть маленькую фигурку, лежащую в луже крови. Лицо казалось пугающе знакомым. Через секунду она с ужасом поняла – это Алиса. Лера рванулась вперёд и оказалась рядом с маленьким телом дочери и огромной безмолвной фигурой в балахоне, стоящей в отдалении. Откуда-то слышался лёгкий мелодичный звон. «Отдай мне мою дочь» – взмолилась Лера и протянула руки к Алисе. Но силуэт её маленького тела побледнел и исчез. Скрежет металла стал нестерпимо громким, режущим слух. Сквозь него пробился новый звук – шагов. Серая фигура неумолимо приближалась. Лера попятилась назад, неловко подвернула ногу и поняла, что падает…

Лера вздрогнула и проснулась. Она по-прежнему сидела на монастырской скамейке. Послышался шелест шагов, и Лера резко повернула голову на звук, всё ещё под впечатлением от тяжёлого видения. К ней приближался невысокий мужчина с рыжеватой бородой, одетый в чёрный монашеский костюм и шапочку. Он поздоровался и представился Фёдором, вопросительно глядя на неё тёплым взглядом карих глаз.

– Выслушайте меня, прошу вас. Я не понимаю, что происходит с моей семьёй. Это как-то связано с вашей сводной сестрой, – тихо проговорила Лера, жалобно заглядывая ему в глаза.

Фёдор насторожился, его взгляд похолодел. Он отступил на шаг назад и подозрительно прищурился:

– Вы журналист? Я не собираюсь ничего рассказывать на потеху публике, вам лучше уйти.

И повернулся, давая понять, что разговор окончен.

– Нет-нет, прошу вас, умоляю, не уходите, вы же божий человек, помогите мне. Я вовсе не журналист, что вы. Мой муж убит, с моей дочкой происходит что-то страшное, и я не знаю, что мне делать…

Лера всхлипнула, и слёзы вновь потекли по щекам. Сомнение отразилось на лице монаха. Он присел рядом на скамейку, взял Леру за руку и посмотрел ей в глаза с неподдельным участием:

– Прошу вас, успокойтесь, не плачьте. Давайте поговорим, если вам это необходимо. Только я, и вправду, не знаю, чем могу вам помочь. Может быть, вы что-то путаете? Моя сестра давно покоится в земле. Прости, господи, душу её грешную… – Фёдор медленно перекрестился.

Лера обхватила руками плечи, не в силах сдерживать нервную дрожь:

– Это произошло как раз после посещения кладбища. Вернее, мы ездили туда почти две недели назад, в родительский день. А потом стала твориться какая-то чертовщина. Началось в ночь на пятницу. Хотя нет. Алиса пыталась мне сказать что-то о Лизе вечером, перед тем, как всё это началось. Но я отвлеклась и совсем забыла. Значит, она почувствовала раньше… Давайте, я расскажу вам всё по порядку, хорошо?

Фёдор кивнул, и она стала говорить, задыхаясь от волнения. Он внимательно слушал, склонив голову в сторону лица Леры. Его карие глаза светились недоумением и сочувствием. Фёдор удивлённо покачал головой, когда она замолчала:

– Да, я действительно похоронил тело Анжелы на том самом кладбище, возле Николаевки. В этой деревне когда-то жила моя бабка, вся моя родня по отцовской линии из тех мест. А моя сводная сестра… Она сошла с ума и погубила столько невинных душ. Когда я забирал её тело, следователь посоветовал мне похоронить её тайно и никому не говорить о том, где могила. Я выбрал это старое кладбище, поставил самый простой памятник, даже табличку сначала не заказывал. Не хотел. А потом уверовал и решил, что не по-божески это. Грешница она, но человек, не собака. Так вы думаете, что её душа каким-то невероятным образом проникла в игрушку вашей дочери? Думаю, её душа давно там, куда указал ей господь наш. Хотя я наслышан о том, что бывают люди, одержимые бесами, даже видел таких. Некоторые священники умеют изгонять бесов из одержимых. Верой, молитвой. Но бес, вселившийся в детскую игрушку – разве такое бывает? Бесы хотят владеть живой душой и телом человеческим. Зачем им пустое подобие? И не человека даже, а кошки?

– Я не знаю, Фёдор. Не понимаю, зачем, почему и как всё это случилось. Сама не могу осознать до конца, что это происходит с нами, и всё время ощущаю себя очутившейся в каком-то ужасном голливудском фильме. Но мой муж убит, и я очень боюсь за дочь – она меняется на глазах. Может быть, игрушка и вправду не при чём, но я вижу, чувствую, как что-то страшное постепенно овладевает Алисой, и не могу этому помешать. Вот, смотрите, что нарисовала моя дочь.

Лера вытащила из сумки сложенные вдвое листки с рисунками Алисы и протянула Фёдору. Мужчина взял их в руки, развернул и отшатнулся. Его глаза расширились, уголки задрожавших губ поползли вниз.

– Это невероятно… Откуда это у вас? – прохрипел он внезапно севшим голосом.

– Моя шестилетняя дочь нарисовала. Сегодня утром я нашла на столе целую кипу листков с этими ужасными картинками, – повторила Лера.

– Такие же отвратительные изображения я видел очень давно, в той самой книге, – проговорил мужчина, перебирая листки дрожащими руками.

– О какой книге вы говорите? Следователь тоже упоминал о какой-то книге, которую они искали и не смогли найти, – Лера, вскинув подбородок, требовательно посмотрела на него.

Фёдор с перекосившимся лицом двумя пальцами отбросил рисунки на скамейку, как отвратительное насекомое. Сжал виски руками, глядя перед собой страдальческим взглядом:

– Этого не может быть. Неужели опять… Я виноват, тоже виноват, понимаете? Если бы тогда вспомнил, понял, то этих детей можно было бы спасти. Как же я виноват…

– О чём вы говорите, Фёдор, в чём виноваты? Вы меня пугаете.

– Наверное, нужно рассказать всё с самого начала, чтобы вы поняли. Только это давняя и долгая история. Мне бы очень хотелось забыть её, как страшный сон и никогда не вспоминать. Но я не могу…

– Расскажите мне всё, Фёдор, прошу. Потому что пока мне ничего не понятно…

Фёдор начал негромко говорить. Порой надолго останавливаясь и замирая. Словно всматривался куда-тот вглубь себя застывшим взглядом. Он обхватил голову обеими руками, с силой сжимая виски побелевшими от напряжения пальцами:

– Моя мать умерла, когда мне было пять. Я её плохо помню. Так, какие-то обрывки слов, картинок, порой мерцающих в памяти, как свет маяка. Осталось только чувство теплоты, любви. Какое-то время мы с отцом жили одни, и оно помнится светлым и добрым. Отец тогда заменил мне маму. Он много занимался мной. Мы гуляли по вечерам, разговаривали обо всём на свете. Нам было хорошо вдвоём. Но он не оставлял попыток найти мне новую мать, а себе жену. Думал, что так будет лучше. И снова женился, когда мне исполнилось девять. На Ольге, матери Анжелы, ей тогда было шесть лет. Так мы стали сводными братом и сестрой. Мой отец был добрым, мягким человеком, может быть немного безвольным и безалаберным, но не настолько, чтобы это мешало жить. Мать Анжелы, Ольга – была другой. Волевой, жёсткой. Любила, чтобы всё в доме подчинялось неким правилам, которые выдумывала сама. Может, нам с отцом это было и на пользу, не знаю. По крайней мере, она точно так считала. Со мной мачеха была строга в каких-то случаях, но никогда особо не обижала. Можно сказать, относилась, как к соседскому мальчику. Не ругала, но и не любила. А я и не нуждался в её любви. А вот родная дочь, Анжела… Не знаю, почему, но мне порой казалось, что мачеха её ненавидела. Всё время только придиралась, лупила всем, что под руку попадет. Порой без причины. По имени даже не называла. Когда она звала дочь, своим низким недовольным голосом: «Где ЭТА?» – Анжела вся сжималась и бледнела. Она была робкой, тихой девочкой. Сейчас понимаю, что очень несчастной и одинокой. Болезненно застенчивой, даже забитой, я бы сказал. Она всё время словно ожидала удара, сутулилась и втягивала голову в плечи, будто бы стараясь быть ещё меньше и незаметней. Я тоже был ребёнком и много чего не понимал, но всегда удивлялся, почему моя мачеха так строга, даже жестока, с собственной дочерью. Я пытался спросить у отца – почему? Но он всегда как-то уклончиво отвечал нечто вроде: «Это всё для её же блага…» Мне и тогда казалось странным такое объяснение, да и сейчас до сих пор не понимаю, какое благо он подразумевал. Отец постепенно тоже перенял такое отношение к падчерице. Она стала для него чем-то вроде паршивой собачки, которую терпят в доме из милости, но попрекают каждым куском и пинают под столом. Может быть, он просто пытался угодить мачехе. Не знаю… Отец очень изменился после женитьбы на Ольге. Мы больше не гуляли и не разговаривали по душам. Если я обращался к нему с какой-то просьбой, он опускал глаза и бормотал, отворачиваясь:

– Нужно посоветоваться с мамой.

Я злился на него за это, но не решался упрекнуть. Считал, что отец женился из-за меня, и теперь мы оба должны смириться. Мне не нравилась мачеха, и к Анжеле я тоже не испытывал особой симпатии. Но порой становилось жаль её, и пытался заступиться, но что я мог… В школе у неё тоже не всё ладилось. И с учёбой, и с одноклассниками. Её дразнили. Знаете, как иногда бывают злыми дети – все вместе нападают на одного слабого и беззащитного. А Анжела была именно такой. Лёгкой мишенью для насмешек. Никому не нужной, неприкаянной какой-то, что ли. Ольга, мачеха, и одежду ей почти не покупала. Только школьную форму, и то с рук. Всё остальное сестра донашивала за мной. Сами представляете, как это выглядело – девочка в мальчишеской одежде, большей на несколько размеров. Волосы стригла мачеха своей дочери сама, тоже коротко как мальчишке и криво. Всё это очень забавляло её одноклассников, сами понимаете.

Каждое лето отец отвозил меня в деревню к своей матери, моей бабушке. Анжелу мать отправляла в какой-то детский лагерь на все каникулы. С начала июня до конца августа. С глаз долой, как говорится. Не знаю, как ей это удавалось, но даже между сменами Анжела оставалась там. Думаю, что и в лагере ей было нелегко, – Фёдор вздохнул. – В то лето, когда мне исполнилось четырнадцать, что-то там не заладилось с лагерем. Кажется, потому что мачеха сменила работу. Анжелу тоже отправили со мной в деревню. В ту самую Николаевку. Это сейчас она постепенно умирает, а когда-то была большим селом, стоящим неподалёку от рудника – там добывали медную руду с начала прошлого века. Но добычу постепенно забросили, а шахты почему-то не затопили, как обычно это делают. Бабушка говорила, что вроде как планировали разработку дальше, но так и не стали. Мы вместе с местными ребятами бегали туда, играли, порой забираясь далеко вглубь. Там, под землёй, прятались целые лабиринты тёмных загадочных тоннелей. Взрослые, конечно, запрещали ходить на рудник, но детей всегда манит неизведанное. Среди ребятни ходили рассказы-страшилки о призраке шахтёра, якобы погибшем там, о таинственных зелёных огоньках, порой мелькающих в темноте подземелья. Мы с Анжелой сдружились за это лето. Она, к моему огромному удивлению, оказалась довольно бесстрашной девчонкой, и мы вдвоём изучали извилистые подземные коридоры рудника, забираясь порой так далеко, что становилось по-настоящему страшно. Даже заблудились как-то. Не понимали, что это опасно. Хотели увидеть зелёные огоньки, – Фёдор грустно усмехнулся. – Анжела словно ожила вдали от матери, перестала вздрагивать от каждого шороха. Я никогда не видел её такой весёлой, беззаботной, как в то лето. До одного случая, после которого всё изменилось.

Как-то в один из дней мы забрались в очень старое ответвление шахты. Деревянные опоры, поддерживающие стены, почти истлели. В тишине слышался стук капель, мутная вода сочилась из трещин в стенах и хлюпала под ногами. Тоннель становился всё ниже и уже. Настолько, что пришлось встать на четвереньки. Мы замёрзли до дрожи, промокли, измазались в глине и уже решили было повернуть обратно. Но узкий лаз внезапно вывел нас в просторную пещеру с земляными стенами. Я обвёл фонариком стены, и понял, что это тупик – дальше хода не было. Похоже, его просто-напросто завалило когда-то. «Придётся ползти обратно», – подумал я, ещё раз огляделся и увидел что-то, мелькнувшее в свете фонарика. Обвалившаяся с края стена открыла нишу, в которой лежало нечто прямоугольное, завёрнутое в полуистлевший холст. Затаив дыхание, чувствуя себя кладоискателями, мы осторожно развернули потемневшую от времени ткань. Там оказалась старинная книга в черном кожаном переплёте, на обложке которой было выдавлено и покрыто полустёртой золотой краской изображение женского лица. С кудрявыми волосами и странными шипами вокруг головы. Свет фонарика стал совсем тусклым – я понял, что скоро батарейки совсем сядут, и мы останемся здесь в кромешной темноте.

– Давай вылезем отсюда, наверху посмотрим, – сказал я Анжеле, замотал обратно в ткань и засунул под себе майку.

Находка обжигала кожу холодом, но я терпел, стиснув зубы. Мы выбрались из шахты на дневной свет и с любопытством стали рассматривать книгу. Текст в ней был какой-то необычный, ни на что не похожий. Нечто среднее между иероглифами и арабской вязью. Никогда больше не видел ничего подобного. Но не это главное. Картинки в ней – они были ужасны. Какие-то человеческие жертвоприношения, как показалось мне на первый взгляд. Точно такие, что нарисовала ваша дочь, – Фёдор покосился на край скамейки, где валялись листки бумаги, небрежно им отброшенные, и брезгливо поморщился. – Я почувствовал отвращение, до тошноты. От книги противно пахло. Затхлостью, гнилью. И ещё этот обжигающий холод, что я ощутил, когда книга была у меня за пазухой. Но сейчас он стал просто невыносимым. Он пробирался по моим рукам, выше и выше, вгрызаясь в каждую клеточку, так, что хотелось закричать. Я снова обернул книгу холстом, чтобы приглушить этот странный, выворачивающий внутренности, холод. Я даже дышать перестал на время – мне противно было нюхать эту вонь. «Мерзкая книжонка, давай утопим её в болоте», – сказал я Анжеле. Но она вдруг с силой рванула книгу у меня из рук. Закричала, что ещё не посмотрела, обозвала дураком. Мы поссорились и едва не подрались. В первый раз в жизни. Никогда не видел её такой взбешённой до этого. Она убежала домой, спряталась от меня на чердаке. Закрылась там и не спускалась весь остаток дня. И на следующий день выходила только поесть. Мы почти перестали разговаривать, стали вновь совсем чужими. Словно и не было между нами этих чудесных дней беззаботной детской дружбы. Я больше не пытался забрать книгу, да это мне и не удалось бы. Анжела даже спала с ней. Знаете, что было странным – она водила пальцами по строкам книги, так, как читают слепые по книге Брайля, и говорила, что понимает, о чём там написано. Я думал, что она меня разыгрывает и ещё больше злился на неё. Мы так и не помирились. Я так и бегал целыми днями с местными ребятами на улице, а Анжела сидела дома с этой мерзкой книгой в обнимку до самого отъезда. Она очень изменилась, я её не узнавал. В ней появилась какая-то… наполненность, что ли. Которой раньше не было. Но нехорошая. Мне на ум приходит сравнение – до этого душа Анжелы была пустым прозрачным сосудом, на дне которого теплился робкий огонёк. И вот этот сосуд наполнился, но чем-то тёмным и пугающим, навсегда погасив так и не разгоревшееся пламя… Думаю, это были первые признаки сумасшествия, но я не понял этого. Не знаю, что было причиной. Возможно, из-за отношения матери к Анжеле её психика была на грани, а книга стала неким катализатором. Или эти ужасные рисунки так подействовали на неё. Могу только догадываться. Правды теперь не узнать. Да это уже и неважно.

Потом за нами приехал мой отец. Он выглядел потерянным и нервным. Оказалось, что пока мы были в деревне, наши родители поссорились, а позже развелись. Анжела всю обратную дорогу просидела молча, глядя в окно автобуса своим новым странным взглядом. Словно знает и видит то, что недоступно остальным. Она совершенно равнодушно приняла новость о том, что они с мамой теперь будут жить отдельно от нас с отцом, только криво усмехнулась. Мы так и не помирились с ней, и я видел её тогда в последний раз. Я не знаю причин развода мачехи и отца, он никогда больше не говорил об этом. Хотя догадываюсь. От него стало часто попахивать спиртным по вечерам, и тогда они с мачехой ссорились. После развода он начал пить запоями. Даже мои просьбы его не останавливали. Каждый раз обещал, что перестанет, но пил ещё сильней.

– А что с ним сейчас? – тихо спросила Лера.

Отец умер, отравившись техническим спиртом, когда мне исполнилось двадцать, – вздохнул Фёдор. – А через несколько лет начались эти ужасные убийства. Дети. Двенадцать невинных душ. И я мог прекратить это зверство, если бы вспомнил тогда о книге, что мы нашли и рисунках в ней. Моя сестра в точности повторила то, что было изображено там. Эти картинки в книге – жуткий палач в плаще, маленькие детские тела, зашитые губы, вырезанные глаза, кровь. Они до сих пор стоят перед глазами. Почему же я не вспомнил их, когда Анжела начала убивать? Не знаю. Не понимаю… Все в городе знали о том, как убивают детей. Хотя власти и пытались скрыть, чтобы не сеять панику, но разве можно было утаить такое? И я знал – и не вспомнил. Не понял. С тех пор меня терзает чувство вины, каждый день на протяжении многих лет, понимаете? Тринадцать долгих лет эти дети снятся мне каждую ночь, – Фёдор повернул к ней голову, в его глазах явственно читалось страдание.

Лера положила свою ладонь на его руку:

– Фёдор, вы ни в чём не виноваты, зачем так терзать себя. Вы были подростком, когда видели книгу. Я тоже, наверняка, никогда бы не подумала, что девушка, которую знала робким ребёнком, может превратиться в жестокое чудовище. Не смогла бы связать какие-то картинки в книге с настоящими убийствами. Вы же не следователь, не полицейский…

– Умом я понимаю это, но всё равно чувствую вину. От этого чувства негде спрятаться, его невозможно забыть. Оно всегда здесь, со мной, – Фёдор прижал ладонь к своей груди и посмотрел Лере в лицо. В его глазах стояли слёзы. – Когда я пришёл сюда, в обитель, мне стало немного легче. Я каждый день молюсь о невинных загубленных душах. И об Анжеле. Не той, кем она стала. О маленькой несчастной девочке, которую я знал когда-то. О её матери Ольге, посеявшей в душе дочери зёрна ненависти, которые проросли, дав чудовищный урожай. Слаб человек, и не ведаем, что творим. Прости, господи, душу её грешную. – Фёдор перекрестился, грустно глядя на Леру и тихо добавил:

– И о своей душе я молюсь уже много лет. Молюсь. Но не чувствую прощения. Это неправильно, я знаю. Может быть, поэтому я уже много лет только послушник. Мой духовный отец говорит, что я пока не готов к постригу. Хотя – неисповедимы пути господа нашего. Если бы я принял постриг, братья знали меня под другим именем, и вы вряд ли нашли меня. Я должен помочь вам, и помогу, чем смогу.

– Спасибо, Фёдор, – прошептала Лера с благодарностью. – И всё-таки. Что же это была за книга? Как она могла так изменить вашу сестру?

– Я тоже интересовался этим тогда. Ещё в миру, до того, как ушёл сюда, в обитель. Но мало чего нашёл. Тогда не было интернета везде, как сейчас, и узнать о чём-то таком было трудновато. Лицо на обложке похоже на изображение одной языческой богини. То ли древнегреческой, то ли древнеримской, кажется. Кудри на её голове – это змеи.

– Постойте. Что-то мне это напоминает, – Лера задумалась. – А! Вспомнила! Медуза Горгона?

Нет, – покачал головой Фёдор. – Другая. Геката. Богиня тьмы, подземного мира. Ещё что-то там было связанное с луной. Тёмная сторона луны, что ли.

– Тёмная сторона… – повторила Лера. – Новолуние? Следователь говорил – все эти дети, жертвы Анжелы, были убиты в новолуние, с полуночи до трёх часов ночи. И саму себя она убила тоже в это время… Но зачем? Зачем она это делала, вы смогли узнать?

Фёдор отрицательно покачал головой:

– Нет, нигде, я не встретил никакой информации об этом, всё очень туманно. Только то, что во все века были тайные последователи Гекаты, проводившие ритуалы, жертвоприношения, возможно, и человеческие. Люди верили, что Геката могла помочь душе переродиться, перейти из мира живых в мир мёртвых, и наоборот.

– Как вы сказали? Переродиться? – с ужасом произнесла Лера. В памяти возникла Алиса, сидящая за столом в гостиной: – «Анжела сказала, так нужно, чтобы переродиться», – прозвучал в голове её шёпот.

– Моя дочь сказала мне, что Анжела пришла, чтобы переродиться, поэтому её рот зашит. Что это значит, и откуда маленькая девочка могла узнать такие вещи? А эти ужасные рисунки? Фёдор, мне страшно. Разве бывают такие чудовищные совпадения?

Фёдор озадаченно нахмурил брови:

– А ваша дочь не могла где-то найти эту книгу? Следователь говорил, что тогда, в доме сестры, книги не было, её так и не смогли отыскать. Похоже, где-то спрятала или отдала кому-то.

– Что вы, Алиса ещё маленькая, ей всего шесть. Она не гуляет одна, и я сразу заметила бы, если она что-то принесла домой. Так что это совершенно исключено.

Фёдор задумчиво произнёс:

– Вы наверняка слышали об одержимых бесами людях? Они могут говорить странные пугающие вещи, сквернословить, изменять голос. Могут двигать предметы. Возможно, это Алиса управляет этой своей игрушкой – Лизой, а не наоборот.

– Но, когда Лиза напугала меня ночью, дочь спала…

– Одержимые бывают очень хитрыми и отлично умеют притворяться, поверьте.

– Я не знаю теперь, что и думать. – Лера растерянно смотрела на Фёдора. – А мой муж? Кто убил его? А собаку? Понимаете, Фёдор, у меня иногда бывают… предчувствия. Мои родители погибли, когда я была ребёнком, и перед этим мне казалось, что случится что– то плохое. В ту ночь, когда погиб Дима, я видела страшный сон. И сейчас. Я чувствую, что вокруг нас с дочерью что-то сгущается, как холодный туман. Он подбирается всё ближе, и в нём прячется кто-то… что-то… Страшное, неживое. Вы понимаете, о чём я говорю?

Фёдор кивнул, и она вновь заговорила прерывистым голосом:

– Я сейчас хожу, дышу, живу только ради дочери. Я не знаю, что со мной было бы после смерти Димы, если не дочь… – в груди Леры словно хрустнула корка льда и слёзы хлынули потоком из глаз.

Фёдор молча гладил её по голове. Лера рыдала, погрузившись в тёмный омут горя, пока наконец не ощутила себя полностью обессиленной и высохшей, словно рыба, штормом выброшенная на берег. Она вдруг почувствовала, что Фёдор что-то вложил ей в руку и с трудом разлепила опухшие от слёз веки. На ладони лежал серебряный крест.

– Что вы, Фёдор, не нужно, – Лера изумлённо посмотрела в лицо монаха.

– Возьмите. Пусть он хранит вас. Это крест я нашёл в вещах моего покойного отца, но он не веровал и никогда не носил. Скорей всего, эта вещь принадлежала бабушке, по виду крест женский, хоть и нестандартный по размеру. Я хочу передать его вам. Не отказывайте, прошу, – с этими словами он положил свою тёплую ладонь на пальцы Леры, согнув их в кулак.

– Спасибо, Фёдор. Если вы вдруг передумаете, я верну его вам, хорошо?

– Договорились, – задумчиво кивнул монах. – Возможно, в мире действительно существуют какие-то тайные силы, и моя сестра попала под воздействие одной из них. Я никогда всерьёз не верил в это. А теперь, после вашего рассказа, начал сомневаться. Даже не знаю, что и думать теперь. Демоны, бесы – это тоже проявления тёмных сил. Нужно молиться. Вы верите в бога, Лера?

– Не знаю. Верю в то, что есть над нами что-то, управляющее этим миром. Но я не принадлежу ни к одной из религий и не знаю молитв.

Фёдор задумчиво кивнул и вздохнул:

– Значит, просите у Господа сил и помощи так, как умеете. Он всё слышит и помогает нам, грешным. Это Он привёл вас сюда, ко мне. Потому что я знаю, как помочь вам. Дело в том, что я хорошо знаком с одним человеком – он тоже монах, мы познакомились с ним здесь, в монастыре. Он умеет изгонять бесов и давно занимается этим с благословения духовного отца. Только живёт в другой обители. Недалеко, в соседнем городе. Я свяжусь с ним и попрошу его посмотреть вашу дочь, он мне не откажет.

– А как свяжетесь? У вас в монастыре есть телефон?

Фёдор мягко улыбнулся, заснул руку куда-то в складки своего чёрного широкого одеяния и вытащил небольшой мобильник-раскладушку:

– У меня есть даже личный. Вы, наверное, сильно удивитесь, но ещё у нас в обители есть компьютер с доступом в интернет. Наш настоятель – человек прогрессивных взглядов, и мы здесь не совсем оторваны от мира.

– Прошу вас, Фёдор, свяжитесь с этим человеком поскорее, – Лера вытащила свой телефон из сумочки, продиктовала свой номер и внесла в список контактов Федора. – Наберите мне, когда узнаете что-то. Хорошо?

– Да-да. Я же обещал помочь вам. Позвоню ему прямо сейчас. Пойдёмте, я провожу вас к выходу. Берегите себя. Всё наладится. С Божьей помощью, – он встал со скамейки, давая понять, что разговор окончен.

– Звоните мне сразу, как что-то узнаете, прошу вас, Фёдор. В любое время. Я буду ждать.

– Хорошо. Возможно, вам с дочерью придётся приехать туда. Впрочем, там будет видно. Я буду молиться за вас обеих. Господь с тобой, сестра, – монах широко перекрестил её.

Лера попрощалась и пошла по дорожке к выходу из монастыря. Обернувшись у поворота, она увидела, что Фёдор всё ещё стоит и задумчиво смотрит ей вслед.

Глава 7 Он всё равно бы сдох

Маргарита Ивановна, воспитательница Алисы, женщина пятидесяти девяти лет, была давно на пенсии, но всё ещё работала. Каждый год она говорила себе, что устала и уйдёт, и всё равно оставалась. Всем любопытствующим отвечала, что работает только ради денег, но на самом деле больше всего боялась потерять чувство нужности и значимости, что давала ей работа. «Что я буду делать дома? Вязать носки? Сидеть возле телевизора, как соседки по подъезду?» – спрашивала она саму себя и вздыхала. Её единственная дочь вышла замуж и уехала в другой город. Если бы она родила внучку или внука, Маргарита Ивановна уехала к ней на подмогу, не раздумывая. Она уже давно примеряла на себя роль бабушки, мечтала подержать на руках младенца. Но дочь не спешила с рождением детей, твердя о карьере и желании пожить «для себя».

«Для себя пожить. А детки как же? Не успеешь оглянуться, как не сможешь родить. Бабий век короток. Так хочется с внучком понянчиться. Роди, да делай свою карьеру, а я с маленьким посижу», – сердито качала головой воспитательница. Она привыкла вести постоянный мысленный спор с непокорной дочерью, в котором неизменно выходила победителем, в отличие от разговоров реальных, их дочь избегала или раздражённо отмахивалась.

Маргарита Ивановна всегда любила детей – разных, и послушных, и не очень, и умела поладить с любым непоседой. Правда, в последнее время ей стало труднее справляться с шумными и непослушными шалунами, которых становилось с каждым годом всё больше. «Раньше детки были совсем другими, – грустно поджимала губы воспитательница, – Или это просто я стала слишком старой? Эх, пора, пора на пенсию…» Но она так и не решалась уйти наконец на заслуженный отдых. Алиса Черненко была её любимицей. Открытая, разговорчивая девочка, с живым воображением, довольно послушная, она никогда не доставляла особых хлопот. Баловалась, бывало, как и все дети, иногда капризничала, но с ней можно было договориться. Маргарита Ивановна оборвала свой бесконечный безмолвный спор с дочерью, вспомнив странный утренний диалог с тёткой Алисы.

«Что же произошло у них в семье? – задумалась она, невольно поглядывая на воспитанницу.

То, что она видела, настораживало. Алиса сидела в углу на стульчике, отчего-то прищурив глаза, словно от яркого солнца, хотя окна группы выходили на западную сторону и по утрам в игровой никогда не бывало солнечно. «Чего так глаза сузила? Может, болят? Воспаление? Конъюнктивит у девчонки?» – с недоумением подумала воспитательница, вглядываясь. Остальные ребята почему-то собрались в противоположной стороне игровой комнаты. Никто из них не подходил к сидящей в отдалении девочке. Это тоже выглядело странным. Алиса была очень общительной, и всегда принимала активное участие во всех играх и шалостях, порой бывая их главной виновницей. Небольшой красный мяч пролетел через всю комнату и приземлился у носков сандалий Алисы. Его бросил главный хулиган группы, Сеня Соколов. Он повернулся, встал на четвереньки и поскакал в сторону девочки, видимо, изображая лошадь. Не добежав пары шагов до мяча, резко притормозил, словно наткнулся на невидимую стену. Поднял голову, встал на колени и уставился Алисе в лицо, приоткрыв рот. Она тоже, не отрываясь, смотрела на него своим странным взглядом из-под полуопущенных век. Губы изгибались в кривой ухмылке, делавшей нежное круглое личико девочки неожиданно старым и злым. Маргарита Ивановна испуганно зажмурилась, помассировала пальцами веки и открыла глаза. Сеня уже стоял на ногах и пятился назад, выставив перед собой руки. Потом вдруг пронзительно закричал, закрыв лицо локтями. Яростно замотал головой и затопал ногами, словно пытаясь отогнать от себя невидимых надоедливых насекомых. Сорвался с места, пронзительно вопя и забился в противоположный угол, за стеллаж с игрушками. Маргарита Ивановна вновь бросила быстрый взгляд на Алису. Теперь её лицо выглядело обычным.

– «Показалось. Чего только не привидится. Нынче дети кого угодно с ума сведут. Он-то что так испугался?» – недоумённо подумала воспитательница, вставая и заглядывая за стеллаж. Мальчик сидел на корточках, сжавшись в комок, содрогаясь от рыданий, закрыв голову руками.

– Сеня, – позвала она. – Ты чего туда залез, выходи.

Но он только отрицательно помотал головой, не двигаясь.

– «Может быть, это у них такие игры. Насмотрятся этих дурацких мультфильмов и повторяют что ни попадя… Эх, раньше дети были проще и послушнее…» – со вздохом подумала Маргарита Ивановна. Мысль о пенсии снова мелькнула у неё в голове, и она, в который раз, пообещала себе уйти.

Нянечка принесла завтрак. Маргарита Ивановна захлопотала, накрывая столы, рассаживая детей. Сеня наконец вышел из своего укрытия и бочком присел на свой стульчик, всё ещё тихо всхлипывая и передёргивая плечами. Воспитательница облегчённо вздохнула, злорадно подумав: – «Надо же, какой скромный стал. Никогда его таким не видела. Ну, ему это только на пользу. Почаще его так пугать, небось шёлковым станет».

После завтрака Маргарита Ивановна громко скомандовала:

– Ребята, складываем игрушки, идём на прогулку.

Дети с визгом и хохотом выбежали на улицу. Только Алиса шла не торопясь, позади всех остальных, сжимая обеими руками большую мягкую игрушку – кошку в жёлтом платье. Алиса и прежде приносила её из дома, но раньше она выглядела новой и чистой, не то, что сейчас. «Вцепилась в эту игрушку, как будто кто-то отберёт. Ещё и грязная какая эта кошка, вся в пятнах. Нужно сказать родителям, пусть постирают хоть. Удивительная неряшливость, сами разве не видят, что ребёнок приносит в сад?» – неприязненно подумала Маргарита Ивановна. Протянула руку, чтобы погладить девочку по склонённой голове и спросила:

– Как твои дела, Алиса? Что-то ты сегодня невесёлая…

Девочка нервно мотнула головой, вывернулась из-под занесённой ладони и молча прибавила шаг. «Да что это с ней такое, и вправду. Совсем бука сегодня. Очень странно…» – снова удивилась Маргарита Ивановна. Прежде воспитанница всегда охотно делилась с ней своими детскими радостями и горестями, и ластилась, как котёнок.

Алиса прошагала через всю площадку, зашла в крытую полутёмную веранду, уселась там узкую лавочку. Воспитательнице видна была её неподвижная маленькая фигурка в тени навеса. «Она так и не выпускает из рук эту игрушку. И смотрит…Нехорошо как-то», – на секунду показалось, что вместо Алисы она видит паука с тонкими скрещенными лапками, ожидающего свою жертву в углу паутины. Она передёрнула плечами, почувствовав холодок внутри.

– Маргарита Ивановна, Маргарита Ивановна! – загалдели взволнованные детские голоса, прервав её размышления.

Дети столпились вокруг чего-то, лежащего на земле и увлечённо разглядывали, отталкивая друг друга.

– Что там такое, ребята? Дайте посмотреть, – она нагнулась и увидела птенца, ещё наполовину покрытого нежным жёлтым пушком. Он жалобно пищал, широко разевая клюв. «Ну вот, опять выпал из гнезда, глупыш маленький, – вздохнула Маргарита Ивановна и обвела взглядом кроны шелестящих от ветра деревьев. Детский сад со всех сторон окружали высокие тополя, на ветвях которых птицы вили гнёзда. На памяти воспитательницы это был не первый найденный птичий малыш, но все они погибали, как ни пытались она и её коллеги их выхаживать. Этот тоже не жилец, к сожалению» – грустно думала она, строго говоря вслух детям, которые умилялись, глядя на хорошенького птенчика и тянули руки, чтобы погладить.

– Детки, птенчика нельзя трогать, он от этого может заболеть. Сейчас я достану платочек, заверну малыша и отнесу в соседнюю группу. Там есть клетка. Он немного подрастёт, окрепнет, улетит к своей маме, и мы ему помашем ручками, – ей каждый раз удавался этот невинный обман, и когда птенец умирал, она рассказывала детям, что за ним прилетела мама-птица, чтобы забрать обратно домой.

– Да, да!

– Мы его будем кормить!

– Мы будем ухаживать за ним!

– Он такой хорошенький!

– А мама птичка найдёт своего малыша? – перебивали друг друга детсадовцы, взволнованные от поразительного, захватывающего их детские умы события.

– Сейчас, ребятки, у меня в сумке есть платочек, я его достану, – воспитательница отошла к столику, где у неё всегда стояла сумка с самыми разными мелочами, порой необходимыми на прогулке. – Вот, уже нашла, – она повернулась к стайке галдящих ребят. «Сами как птенцы. Милые, глупые и желторотые», – усмехнулась Маргарита Ивановна.

Звонкие голоса резко стихли, словно выключенное радио. Дети испуганно шарахнулись в разные стороны. Маленькая фигурка с игрушкой в руках застыла возле жёлтого писклявого комочка. Секунду девочка постояла, опустив взгляд вниз, хмуро сдвинув брови. Маргарита Ивановна не успела сказать ни слова, как Алиса подняла ногу, обутую в розовую сандалию и медленно опустила на птенца. Писк резко оборвался. Хрустнули тонкие косточки. Маргарита Ивановна ахнула, прикрыв рот рукой, ошарашенно глядя на Алису. Она тоже смотрела прямо на воспитательницу тёмным взглядом. На лице снова появилась утренняя кривая ухмылка:

– Вы всё врёте, Маргарита Ивановна. Он всё равно сдох бы, этот птенец. Я просто помогла ему, чтобы не мучился.

Алиса подняла ногу, брезгливо потёрла подошву о край песочницы, оставив на бортике следы тёмной крови. Повернулась спиной, не торопясь пошагала обратно к веранде и уселась на прежнее место. Раздавленный птенец остался лежать на земле, его пёрышки покраснели от крови, клюв приоткрылся в предсмертном крике.

Маргарита Ивановна стояла оглушённая, не в силах поверить своим глазам. Алиса Черненко – девочка, которая плакала раньше над сорванным цветком, утверждая, что он живой, раздавила маленькое беспомощное существо. Это не укладывалось в голове. «Господи, что с ней произошло. И что-то не так с глазами…» Больно кольнуло в сердце, и мысли о пенсии опять пронеслись в голове.

Дети молча смотрели на окровавленное, сплющенное тельце птенца, похожее на раздавленный абрикос. Зашмыгала носом, а потом зашлась в плаче одна из девочек, следом за ней и остальные дети отчаянно, горько зарыдали. У Маргариты Ивановны защемило в груди, слёзы невольно выступили на глазах.

– Дети, успокойтесь, не надо плакать. Скоро прилетит доктор Айболит и вылечит птенчика, – уговаривала она срывающимся голосом, понимая, что он звучит жалко, совсем неубедительно, и беспомощно тонет в визгливом детском рёве.

Он становился с каждой секундой всё громче и истеричней. Сеня Соколов упал и бился лбом о землю, слёзы катились по лицу вперемешку с грязью, затекали в открытый рот. Кто топал ногами, кто размахивал руками. Это становилось похоже на массовый психоз. Подбежала молоденькая воспитательница из соседней группы, изумлённо вытаращив глаза:

– Маргарита Ивановна! Что случилось? Вам помочь? У нас нянечка на участке, присмотрит за моими…

Они вдвоём стали успокаивать и уводить детей в группу. Алиса по-прежнему не выходила из своего убежища на веранде. Маргарита Ивановна даже забыла про неё на время, занятая остальными детьми, а когда посмотрела в ту сторону, то замерла от негодования – Алиса улыбалась!

– Елена Викторовна, я сейчас, – бросила она помогавшей ей воспитательнице, державшей за руки двух оставшихся на площадке девочек. – Дождитесь меня в группе, пожалуйста, – и направилась в сторону веранды.

– Ну что, довольна? Посмотри, что ты натворила! Ещё и улыбаешься! Бесстыдница! – выкрикнула Маргарита Ивановна, задыхаясь от еле сдерживаемого гнева. Девочка молча смотрела ей в лицо, губы кривились в уже знакомой презрительной улыбке. – Вставай и иди в группу! Немедленно! – голос воспитательницы дрожал от внутреннего напряжения. В груди больно сжималось что-то при взгляде на воспитанницу. Алиса не двигалась с места, только немного откинула голову назад, надменно глядя на Маргариту Ивановну из-под полуопущенных ресниц. Верхняя губа приподнялась, обнажив зубы, делая девочку похожей на какого-то маленького хищного зверька.

– Ты слышишь меня, Алиса? Поднимайся и иди в группу! – повторила Маргарита Ивановна. В голове сверкнула вспышка холодной ярости. Она резко подалась вперёд, схватила девочку за руку, с силой дёрнула на себя, прошипев:

– Я кому говорю? Не хочешь по-хорошему – будет по-плохому! Засранка такая! Будешь до вечера сидеть на стульчике! – она с трудом сдержалась, чтобы не ударить по надменному лицу едва не упавшую со скамейки девочку.

– Вы ещё пожалеете об этом… – Алиса потирала красный след на запястье и пристально смотрела на Маргариту Ивановну снизу-вверх тёмным злым взглядом.

Отвернулась и пошла в сторону полуоткрытой двери в детсад. Воспитательница поспешила следом, ругая себя за несвойственную ей несдержанность. «Да что со мной такое? Я ведь чуть не ударила ребёнка. Ох, точно на пенсию пора», – Маргарита Ивановна почувствовала, что краснеет, глядя на хрупкую маленькую фигурку впереди себя. Войдя в группу, воспитательница увидела, что девочка сидит на том же стуле в углу, что и утром.

– Подумай над своим поведением, Алиса, – назидательно сказала Маргарита Ивановна, но девочка молча отвернулась к окну.

Она просидела так до сонного часа, не подошла к столу обедать, несмотря на все уговоры встревоженной Маргариты Ивановны.

– Алиса, ну что, и спать не пойдёшь? Нельзя здесь сидеть, когда все спят, ты же знаешь. Такая девочка всегда хорошая была. Что с тобой случилось сегодня? Ну хорошо, я погорячилась. Не нужно сидеть на стульчике до вечера. Но и ты была не права, ведь правда? Пойдём, не нужно упрямиться… – мягко уговаривала воспитательница.

Алиса резко встала, всё также крепко прижимая к себе игрушку. Прошагала в спальню, низко нагнув голову. «Вот и хорошо. Наконец-то, – выдохнула воспитательница, – Нужно обязательно поговорить с её матерью. Узнать, что же такое у них приключилось…»

Лера вышла из ворот монастыря, втиснулась в заднюю дверь переполненной маршрутки. Пробралась поближе к окну и замерла, вцепившись в поручень и прикрыв опухшие от слёз веки. Когда открыла глаза, то поняла, что проехала дальше своего квартала. Выскочила из душного салона автобуса на ближайшей остановке и побрела пешком в обратную сторону. Воспалённые глаза горели от жгучих солнечных лучей, безжалостно светивших в лицо. Она почти ничего не различала перед собой и перешла на другую, тенистую, сторону тротуара. Мимо неё с хохотом пробежала стайка девушек в коричневых школьных платьях, белых фартуках и бантах. «Похоже, сегодня последний звонок в школах. А я не помню даже, какое число на календаре», – хмуро подумала Лера, проводив взглядом беззаботно смеющихся девушек, – «Счастливые. У них теперь вся жизнь впереди…» Она вспомнила свой последний звонок в школе – серьёзную Катю, поправляющую ей платье, тётку с букетом в руках и саму себя – растерянную взволнованную выпускницу. Только родителей не было рядом. Лера тяжело вздохнула. Тем же летом, после выпускного, она познакомилась с Димой. В ушах зазвенели проклятия, что выкрикивали цыганки, когда он отвоёвывал у них Леру. Сердце болезненно сжалось, – «Может, это те проклятия наконец достигли своей цели? Нет, не может быть. Прошло столько лет». Лера прикусила губу, сжала кулаки, чтобы справиться с болью, раздирающей грудь и глухо вскрикнула, почувствовав, как что-то остро кольнуло ладонь, сжатую в кулак

Поднесла его к глазам, осторожно раскрыла и увидела блестящий серебром крест на ладони, про который уже успела забыть. «Точно, подарок Фёдора. Надо же, я могла потерять его. Подумать только – всю дорогу проехала, ещё пешком сколько шла. Как хорошо, что не выронила нигде. Неудобно было бы перед Фёдором, не хотелось бы его расстраивать. Вдруг он всё же передумает и попросит вернуть крест. Валентин Михайлович верно заметил – Фёдор и в самом деле хороший человек, такой искренний и ранимый. Не часто сейчас таких встретишь. Впрочем, видимо поэтому он и поселился в монастыре. Этот мир слишком жесток для таких, как Фёдор» – размышляла она, рассматривая крест. Он оказался довольно большим, почти в половину Лериной узкой ладони, с глубокими царапинами и едва различимыми надписями. Верхняя и боковые перекладины заканчивались закруглёнными трилистниками. Нижняя по форме напоминала перо с полустёртым, заострённым от времени концом. Лера осторожно потрогала его пальцем: «Ничего себе, порезаться можно. Хотя это серебро, мягкий металл – сильно не поранишься» – с этими мыслями она сняла цепочку, пропустила сквозь серебряное «ушко» крестика и надела на шею. Он скользнул в ложбинку между грудей, словно всегда находился там. Лера побрела дальше, ощущая приятную прохладу и тяжесть крестика за пазухой, он словно придавал ей сил, даже дышать стало легче. Лера взглянула на часы и поняла, что как раз успеет, не спеша, дойти до детского сада пешком и забрать дочь. Написала сестре сообщение: «Заберу Алису сама, я недалеко от детсада», и тут же получила от неё ответное: «Сказала же тебе, сиди дома, я бы забрала Алису».

Лера представила лицо Кати, с тревожным взглядом, и едва заметной морщинкой между бровей, которая появлялась, когда сестра сердилась. Торопливо пробежала пальцами по кнопкам: «Не переживай, Катюш. Всё нормально, мне нужно прогуляться. Дома одна я схожу с ума. Я тоже тебя люблю. До вечера».

Лера издалека увидела сидящую в одиночестве на веранде дочь. Все остальные дети играли в другом углу площадки. Маргарита Ивановна поспешила ей навстречу с взволнованным видом, словно с нетерпением ждала Леру.

– Валерия Алексеевна, что случилось с Алисой? Сегодня она совершила ужасный, отвратительный поступок, – слегка задыхаясь от быстрого шага, произнесла воспитательница.

– Что произошло? – устало выдохнула Лера.

– Она раздавила несчастного маленького птенца, который выпал из гнезда. Просто наступила на него ногой. И ещё радовалась этому, хотя все, все дети так плакали, – воспитательница всхлипнула, достала из кармана платок и стала вытирать им покрасневшие глаза.

– Боже мой. Алиса не могла так поступить, – Лера в замешательстве смотрела на воспитательницу, не в силах поверить тому, что услышала.

– Вы думаете, я буду обманывать вас? Не знаю, что уж там у вас случилось, Валерия Алексеевна, но я рекомендую вам сводить Алису к психологу, – обиженно протянула Маргарита Ивановна.

– Нет-нет, что вы, я совсем не это имела в виду. Я верю вам, Маргарита Ивановна, – примирительно сказала Лера, у неё сейчас не было ни сил, ни желания выяснять отношения с оскорблённой воспитательницей

– Маргарита Ивановна, нехорошо быть ябедой. Я тоже много чего могу рассказать про вас – например, что вы бьёте детей, не разрешаете играть с новыми игрушками и воруете нашу еду, – раздался рядом чужой хриплый голос, совсем не похожий на детский. Лера вздрогнула, повернула голову и с изумлением увидела Алису, которая незаметно подошла, пока они разговаривали с воспитательницей, и сейчас зло сверлила её взглядом, воинственно задрав подбородок вверх и сжав губы. В светлых глазах дочери промелькнула чернота и Лера слегка нагнулась, с недоверием приглядываясь.

– Валерия Алексеевна, это неправда. Алиса, почему ты обманываешь, зачем это придумала? – изумлённо заморгала воспитательница, прижав ладони к покрасневшим щекам.

– Алиса, пойдём домой, – строго сказала Лера, взяв дочь за руку. Она попрощалась с воспитательницей и быстро пошла к выходу, волоча за собой еле поспевающую дочь, оставив Маргариту Ивановну стоять с возмущённым и одновременно жалким выражением на лице. Объясняться с ней у Леры не было сил.

Глава 8 Тот, что видит

Отец Амвросий, носивший ранее в миру имя Михаил, был человеком, имевшим некоторые, как сейчас принято говорить, паранормальные, или экстрасенсорные способности, которые проявились ещё в раннем возрасте. Детство Миши пришлось на времена Брежневского застоя. Верить в бога и ходить в церковь считалось тогда мракобесием и пережитком прошлого. В их небольшом посёлке городского типа и вовсе не было церкви. Однако они всей семьёй тайком ездили в соседний город на службы. Миша с детства любил эти поездки. Таинственный полумрак, неровные огоньки свечей, голос священника, напевно читающего молитвы – всё это наполняло его душу восторгом. А некоторая секретность поездок придавала им ещё большую прелесть в его глазах. Отец и мать Миши соблюдали посты, читали детям библию, чтили заповеди, но детям внушалось, что болтать об этом в школе и на улице не нужно – это их общая семейная тайна, о которой незачем знать чужакам. Миша послушно следовал поучениям и советам матери и отца – он вообще был довольно покладистым ребёнком и никогда не причинял особых хлопот своим родителям. Миша с младенчества носил на шее небольшой серебряный крестик на тонком прочном шнурке и никогда не снимал его, несмотря на насмешки одноклассников, дразнивших его за это «поповичем». Он не обращал внимания на глупые шутки сверстников. Миша, несмотря на всю свою покладистость и незлобивость, всегда умел постоять за себя, дать отпор обидчикам, рос крепким и высоким.

В первый раз он увидел «печать смерти» совсем маленьким. Ему ещё не было четырёх, когда бабушка, мать отца, скоропостижно скончалась от инсульта. Накануне она приходила в гости, жаловалась на головную боль. Отец растерянно улыбался и гладил бабушку по голове своей широкой шершавой ладонью, нашёптывая слова молитвы. Миша крутился рядом, с интересом и сочувствием поглядывая на бабулю. И вдруг увидел, как её лицо покрывается сеточкой мелких тёмно-серых трещин, словно старый асфальт, а над затылком вспухает странное черное пятно, похожее на то, что появляется перед глазами, если долго смотреть на солнце в летний день. Миша зажмурился, наморщив нос, затем поморгал и вновь посмотрел на бабушку. Серая сеточка словно приросла к её доброму круглому лицу, а пятно сползло ниже, клочьями свисая надо лбом. Мише почему-то стало очень жалко бабулю и в то же время неловко за неё. Он всхлипнул, а из глаз потекли слёзы.

– Ну что ты, что ты, миленький? – ласково спросила бабушка усталым дребезжащим голосом. – Иди сюда, потетешкаю.

Но Миша зарыдал ещё горше и прижался к отцу, зарывшись лицом в колючий свитер. Ему совсем не хотелось подходить к бабушке сейчас, у него даже затряслись коленки и скрутило живот.

– Капризничает что-то малец, как-бы не заболел, – забеспокоился отец и приложил к Мишиному лбу свою тёплую широкую ладонь. – Пойдём, уже спать пора, – подхватил всхлипывающего сына на руки и унёс в детскую.

Больше Миша не видел бабушку живой, но её лицо в странных пугающих трещинах навсегда врезалось в память. Но тогда он ещё не понял, что увидел. Следующий случай произошёл, когда ему исполнилось шесть. В тот день он бесцельно слонялся по двору, ожидая, когда мама позовёт обедать и очень обрадовался, увидев за забором соседа. Он только пару дней как вернулся из армии и гордо расхаживал по посёлку в тёмно-зелёной солдатской форме. Мише она казалась восхитительно красивой. Также, как и фуражка с кокардой, коричневый кожаный ремень с блестящей пряжкой и новенький мотоцикл, что подарили парню родители. Сосед на радостях успел перекатать на нём пол посёлка.

– Привет, дядь Серёжка! – Миша подбежал к забору и застыл от удивления, со страхом вглядываясь.

Уже знакомая тёмно-серая сеточка облепила усатое улыбающееся лицо молодого мужчины. Пятна, похожие на клочья чёрной ваты, полностью скрывали шею соседа. Ещё несколько пятен, поменьше, расплывались на руках и ногах. Миша попятился.

– Ты чего, Мишаня? Пошли, покатаю! – махнул головой сосед. Трещины на лице покачнулись, сделав его старым и… неживым.

Миша взвизгнул и со всех ног понёсся в дом. Мать хлопотала у плиты. Он с разбегу уткнулся головой ей в живот и застыл, обхватив обеими руками.

– Мишук, что случилось? – затормошила его мать. – Осу увидал? – Миша очень боялся ос и пчёл после того, как одна больно укусила его в верхнее веко и у него опухло лицо. С тех пор Миша с криком бежал в дом, едва только заслышав жужжание.

– Мам, а что, дядя Серёжа умрёт? – всхлипнул Миша – перед глазами стояло потрескавшееся, как старый асфальт, лицо бабушки.

– Ты что такое говоришь? – изумилась мать.

– Ну бабуля же умерла… – прошептал Миша.

– Бабушка старенькая была, а дядя Серёжа молодой, ему ещё жить и жить. Женится скоро, детки родятся. Такие, как ты, – мама обняла Мишу и ласково вытерла слёзы с мокрых щёк тёплыми ладонями.

– А почему у него такое лицо, как у бабушки тогда? – ещё тише спросил он.

– Какое – «такое»? – не поняла мать.

– Некрасивое, в трещинах. И пятна чёрные. Только у бабушки на голове, а у дяди Серёжи на шее.

– Ох, выдумщик ты у нас, Мишутка, – покачала головой мать. – Привиделось тебе, – перекрестила сына и подтолкнула к порогу. – Иди, погуляй ещё немного, не бойся. Никто тебя не съест.

Миша с опаской высунул нос за дверь. Сергея во дворе не было, треск мотоцикла раздавался где-то выше по улице. Вечером с соседнего участка слышалась громкая музыка, крики и хохот.

– Серёга разгулялся, – неодобрительно покачал головой отец. – Куда только батя смотрит?

– Так уехали родители то его, с ночёвкой, к бабке в соседнюю деревню. Вот и гуляет сосед нынче, некому окоротить, – вздохнула мать.

Миша так и заснул под непрекращающийся грохот музыки и девичий визг. Наутро во дворе соседей было тихо и пусто. Миша подошёл к забору и удивился – новенького, сверкающего хромированными деталями и свежей зелёной краской мотоцикла не было на своём обычном месте. Повсюду валялись бутылки, консервные банки, объедки. Миша поморщился, отошёл и вздохнул – он так хотел взять лопатку и накопать дождевых червей для рыбалки, но мама попросила сначала выполоть сорняки на грядке с морковью, и он, немного подумав, послушно занялся тем, о чём просила мать. Заскрипела калитка, во дворе появился отец. Быстро прошагал мимо, не заметив Мишу, который радостно побежал за ним в дом, чтобы расспросить про рыбалку – отец обещал взять его на утреннюю поклёвку.

– Серёжка разбился ночью на мотоцикле. Говорил я ему, не катайся пьяным – услышал он дрожащий расстроенный голос отца.

– Да как же это? Сразу насмерть? – охнула мать.

– Ну да, слетел с дороги на повороте, ударился о дерево, весь переломанный. Шею сломал, говорят. Мгновенная смерть. С ним Светка была, Агеева, так она в реанимации. А он мёртвый. Эх, дурак, дурак. Жить бы, да жить.

Перед глазами Миши появилось лицо Сергея, обезображенное серыми трещинами и чернота, колючим шарфом скрывающая шею и часть подбородка. Страшная догадка пронзила душу. Слёзы потекли по щекам, он забежал в кухню к отцу и матери. Рыдая, рассказал о своих видениях.

– Пап, это я виноват? – спрашивал он, всхлипывая. – Они умерли после того, как я посмотрел на них и увидел это. Я не хотел, правда! Оно так само вышло, пап. Сначала бабуля, теперь дядь Серёжа…

– Нет, сынок. Ты здесь не при чём. Только господь решает, кому жить, а кому умереть, – нахмурил густые русые брови отец. – То дьявол тебя морочит. Молиться нужно, чтобы господь дал тебе силы бороться с дьяволом. И не рассказывай никому об этих видениях. Никогда и нигде. Молись, проси укрепить дух твой, и Он освободит тебя от бесов.

Миша с той поры следовал совету отца. Хотя, чем старше становился, тем чаще видения посещали его. Везде, даже в церкви. Там он несколько раз видел бесноватого мальчика, которого приводила бабушка. Ребёнок визжал тонким высоким голосом, когда капли святой воды попадали на его кожу, и корчился в судорогах. В остальном он выглядел обычным ребёнком, и только Миша своим «внутренним» взором разглядел, что в его голове шевелится нечто чёрное, вызывающее омерзение, словно рой жирных мух. Мише стало жаль мальчика, но он отвернулся, закрыв глаза и стал горячо молиться, умоляя Господа избавить от наваждения.

Мише легко давалась учёба, он с удовольствием ходил в школу, легко общался с одноклассниками, но всегда держался обособленно, ни с кем не сближаясь. Его как-то незаметно обошли все трудности и соблазны подросткового возраста. Ему попросту неинтересны были все эти посиделки со спиртным и сигаретами, ставшие популярными в старших классах. Впрочем, его и не звали. Миша слыл «ботаником» – он усердно учился, любил гуманитарные дисциплины, особенно налегал на иностранные языки. По окончании школы к обязательному английскому он самостоятельно изучил немецкий, французский и испанский. Миша легко набрал нужный проходной балл и поступил на лингвистический факультет в ближайшем областном центре. Он мечтал стать переводчиком, путешествовать по разным странам и городам.

Миша заселился в студенческое общежитие и стал прилежно заниматься. Также, как и в школе, не особо сближаясь с однокурсниками. Вот только его видения… Они никуда не пропали. Даже наоборот. Миша, привыкший к жизни в маленьком поселке, где от школы до дома можно дойти за пять минут и не встретить ни одного человека, был ошарашен ритмом жизни огромного города, толпами людей в метро, автобусах, на широких улицах. И в этой суете он часто выхватывал взглядом тех, чьи жизненные часы отсчитывали последние минуты. Пару раз пытался предупредить, но его принимали за сумасшедшего. «Почему ты испытываешь, меня, господь мой? – в отчаянии думал Миша. – Избавь меня от бесов, прошу». Он опускал глаза в толпе, стараясь не смотреть на прохожих, из-за лиц которых скалилась одержимость, чёрной плесенью пожирающая мозг. Детские, девичьи, мужские. Сердце сжималось от боли и жалости, сомнения в Его благодати и справедливости рвали душу. Миша корил себя за это и молился ещё усерднее.

Он стал бояться выходить из общежития, забросил учёбу. Ему хотелось уехать подальше отсюда – туда, где видения перестанут терзать душу. Он с грустью понял, что его мечты о путешествиях в другие страны – утопия. Там везде живут люди. Живут и умирают. Беззаботно, не зная о будущем. И только ему досталось проклятие – видеть то, что не в силах предотвратить. «Многия знания – многия печали» – повторял Миша известное изречение и грустно усмехался. Сейчас он в полной мере осознал его смысл. Миша с завистью смотрел на обычных людей, мечтая быть таким же, как они. «Это бесы. Бесы испытывают тебя», – вспоминал он слова отца и горько вздыхал.

Ему вдруг пришло простое решение – уйти в монастырь. Замкнутый образ жизни, постоянные молитвы и физический труд– это как раз то, что ему нужно. Однако где-то в глубине души ещё теплилась робкая надежда на избавление от тягостного груза. «Может быть, господь проявит милость, избавив меня от бесов, если я потружусь в святой обители?» – наивно мечтал Миша. Он прожил два года в Троицком монастыре и вернулся обратно в мир. Но вскоре понял, что все надежды были напрасны, видения никуда не пропали и продолжали мучить его, как прежде. Он ещё пытался как-то примириться с этим. Пытался. Но не смог – всё было тщетно. Тогда Миша приехал к родителям – попросить совета и благословения. «Ты всегда был не такой, как все. Иди, если Он призывает тебя», – коротко сказал отец. Мать плакала, умоляла подумать. Но Миша уже понял – дороги назад нет. Отец прав. Служить Господу – вот его призвание. Через год он навсегда поселился в Свято-Вознесенском монастыре. Там прошёл долгий путь от трудника до пострига в монахи, приняв новое духовное имя – Амвросий.

Их старинный монастырь круглый год посещали паломники, но он по возможности избегал поначалу любого общения с мирянами, предпочитая уединение. Но всё же иногда приходилось бывать на службах. Среди молящихся отец Амвросий замечал своим «внутренним» зрением, от которого никак не мог избавиться, людей с характерной шевелящейся темнотой в области головы. Отводил взгляд, чтобы не смотреть на это, с горечью понимая, что многолетние молитвы, посты и горячее служение богу не лишили его странных пугающих способностей.

С удивлением и печалью отец Амвросий понял, что среди одержимых много детей, жалость к ним охватила с новой силой. Однажды он обратил внимание на паломницу с маленькой девочкой ангельской внешности. Белокурые волосы, нежное личико и огромные синие, как сапфиры глаза. Но за всей этой удивительной красотой монах увидел безобразный чёрный сгусток, просвечивающий сквозь нежный фарфоровый лобик ребёнка. Когда началась служба, девочка завизжала и выгнулась дугой в припадке. Мать с трудом удерживала её. Вскоре девочка обмякла на руках женщины, лишившись сознания. Вдруг Амвросий почувствовал на себе пристальный взгляд. Девочка пришла в себя и смотрела на него так жалобно, словно умоляла спасти. Именно на него, хотя в церковном зале было много паломников и монахов. Он подошёл и осторожно опустил ладонь ей на затылок. Сущность внутри зашевелилась, словно встревоженный улей, из груди девочки вырвался стон. Амвросий вдруг почувствовал, что может изгнать сущность и понял, что она этого боится.

После случившегося Амвросий потерял покой. Начал искать молитвы, помогающие изгонять бесов. Отец игумен благоволил Амвросию, потому что он занимался переводами по его личной просьбе. Настоятель выдал монаху ключ от монастырской библиотеки и теперь Амвросий всё свободное время проводил там, изучая старинные книги. Он даже несколько раз съездил в другой монастырь к старцу, который занимался изгнанием бесов из одержимых. Но, побывав на его отчитках, понял – молитвы старца помогают не всегда. Амвросий это чётко видел своим тайным зрением. Наконец всё было готово, но он медлил, ещё сомневаясь. И тут вновь увидел знакомую женщину и девочку с кукольным личиком. Сущность в её голове выросла, и монах понял, что должен попытаться помочь несчастному ребёнку.

К его огромному удивлению, всё прошло быстро и легко. Чёрная шевелящаяся гадость вытекла из головы девочки мелкими точками, и вправду похожая на рой мух, которые поднимались в воздух и исчезали под куполом церкви. Мать девочки не знала, как благодарить его, целовала руки, вогнав Амвросия в краску. Среди паломников пошли слухи о новом чуде, и с тех пор желающие избавиться от одержимости потоком хлынули в монастырь.

Монах вдруг понял, что, возможно, это и есть его предназначение и что господь указывает ему его путь. «Может быть, отец ошибался? Это не демоны терзают меня, а Он наделил меня таким странным даром? Разве не должен я следовать Его воле? Эти люди одержимы бесами и страдают. Я избавлю их от мук, совершу богоугодное дело», – размышлял отец Амвросий, всё больше уверяясь в том, что должен помогать одержимым. Испросив благословения отца игумена и взяв себе в помощники двух молодых иноков, отец Амвросий стал проводить обряды изгнания бесов почти каждый день. Со временем поток паломников увеличился в разы, благодаря Амвросию. Игумен предложил ему для проведения обрядов здание старой заброшенной монастырской церкви, ещё дореволюционной постройки, стоявшее в глубине сада. Он понемногу привёл церковь внутри в порядок, заручившись обещанием настоятеля сделать вскоре капитальный ремонт ветхого здания.

Амвросий легко распознавал тех, кто только симулировал одержимость. Таких, кстати, было большинство. Помогал только тем, кто действительно нуждался, предпочитая работать с детьми. Со временем «внутреннее» зрение стало чётче, он стал различать сущности по цвету и «цепкости». Мог с первого взгляда определить, сколько примерно времени потребуется на изгнание. Каждый обряд заканчивался одинаково – тёмный, похожий на рой насекомых сгусток покидал своего «хозяина», устремляясь вверх, а затем медленно растворялся в воздухе. Это отец Амвросий видел своим «внутренним» зрением и всегда знал наверняка, что человек более не во власти беса.

Однажды к нему привели подростка, мальчика двенадцати лет. По словам матери, одержимого с детства. Взглянув на него, отец Амвросий удивился. Такую сущность он видел впервые. Она была отвратительного болотного цвета и постоянно мерцала, как будто подмигивая Амвросию. Она полностью затемняла голову и шею мальчика, её отростки тянулись дальше, к сердцу и солнечному сплетению, словно раковая опухоль, пустившая метастазы. Монах приготовил всё необходимое, решив, что, возможно, здесь потребуется больше времени, и начал обряд, уверенный в собственных силах. Одержимый шипел, плевался, выл разными голосами. Двое помощников Амвросия, молодые крепкие мужчины, с трудом удерживали невысокого худенького мальчика. Время шло, раз за разом священник повторял слова молитвы, но ничего не происходило, сущность не двигалась с места.

Внезапно монах почувствовал, что его лба коснулось нечто липкое, отвратительное, словно между бровей прополз слизняк. Он испуганно провёл рукой по лицу, поднял глаза и увидел, что сущность смотрит прямо на него. Вернее, он почувствовал это– потому что у зелёной твари внутри мальчика не было глаз. Но тем не менее Амвросий точно знал, что сейчас сущность смотрит на него – это её холодный липкий взгляд ощутил он на своём лице. Амвросий каким-то неведомым чувством понял – она тоже прекрасно знает, что он видит её. В следующую секунду монах услышал отвратительный квакающий голос у себя в голове:

– Ты кто такой?

Амвросий отвёл глаза и продолжил повторять слова молитвы, внутренне похолодев.

– А-а-а! Так ты наш! – догадался голос, противно подхихикивая.

От этого смеха зашевелились волосы на голове, а от явственного ощущения ползущих по коже слизней хотелось закричать, затопать ногами и сорвать с себя одежду. Отец Амвросий с трудом совладал с этим сводящим с ума чувством. Его кинуло в жар, он даже на секунду запнулся.

– Ну ладно, уйду, не буду портить тебе репутацию, святоша, – издевательски произнес голос, всё также мерзко хихикая.

Тело мальчика затряслось в новом сильнейшем припадке, и тёмно-зелёная сущность начала покидать его. Она выбиралась наружу, выдирая отростки – щупальца из груди подростка, опираясь на них и карабкаясь выше. Наконец полностью вышла с громким хлопком. Его услышал не только Амвросий. Все остальные тоже вздрогнули и стали испуганно озираться по сторонам. Видимая только одному Амвросию сущность проплыла над головами стоящих людей, похожая на огромную поблёскивающую медузу, поднялась ввысь и растворилась в воздухе. Подросток обмяк в руках монахов, он был без сознания. Через несколько минут мальчик очнулся, но стал вести себя, как маленький ребёнок. Прижался к матери, испуганно оглядываясь вокруг.

– Мама, дямой, посьли дямой, – произнёс он плаксиво, коверкая слова, словно двухлетка.

– Пойдём, милый, пойдём, – погладила его по голове мать и перевела вопросительный взгляд на Амвросия.

– Что с ним? Он придёт в себя? – тихо спросила она.

Монах бессильно пожал плечами и покачал головой:

– Всё в руках божьих. Но он более не одержим. Молись, сестра, и Он поможет.

Отец Амвросий чувствовал себя отвратительно. Руки дрожали, внутренности скрутило тугим узлом. Противный голос преследовал, эхом звучал в голове: «Ты наш-наш-наш». Его озарила внезапная догадка. «Что, если отец всё же был прав и это лукавый искушал меня?» – с тоской понял он, вспоминая все свои опыты с изгнанием бесов. «Значит, это не бог привёл меня к отчиткам, а дьявол. Неужели я всё это время ошибался?» Он закрылся в келье, сказавшись больным и перестал принимать страждущих, решив более никогда не заниматься изгнанием бесов из одержимых. Отец Амвросий в отчаянии думал о том, чтобы уйти в скит отшельником и вовсе не видеть больше людей. Во время этих душевных метаний и застал его Фёдор.

Они знали друг друга давно, вместе придя в Троицкий монастырь трудниками. Мужчины были в чём-то похожи и даже немного сдружились, насколько это возможно в монастыре. В редкие свободные минуты они вели беседы о смысле жизни, о боге, и в минуты душевных откровений Амвросий, тогда ещё звавшийся Михаилом, поведал Фёдору о своей особенности, которая обернулась для него проклятьем. Фёдор, в свою очередь, также откровенно рассказал другу о том, что привело его к богу. После Михаил ушёл из монастыря, а он остался. Но мужчины поддерживали связь, и Фёдор знал, что Михаил снова отошёл от мира уже навсегда, поселился в Свято-Вознесенской обители, принял постриг и новое имя – Амвросий. Фёдор знал об успехах Амвросия в работе с одержимыми и был рад тому, что друг нашёл своё призвание и обрёл душевное спокойствие. Сам Фёдор так и не смог добиться этого за многие годы послушничества.

Увидев Фёдора, отец Амвросий слабо улыбнулся и крепко сжал его руку. У него был такой подавленный и виноватый вид, что Фёдор, ещё не знавший о новых сомнениях друга, забеспокоился.

– Господь с тобой, Амвросий. Я звонил тебе, но твой номер выключен. В обители сказали, что ты болен.

– Слава богу, здоров. А телефон… – он раздражённо взмахнул рукой. – Пока он мне не нужен. Всё это от лукавого. Рассказывай, с чем приехал. Ты же наверняка по делу?

– Мне нужна твоя помощь, – глядя в глаза другу, тихо сказал Фёдор. – Ты помнишь о том, что случилось с моей сестрой? Меня разыскала женщина. Её зовут Лера. Вчера её мужа убили, точно так же ужасно, как моя сводная сестра убивала детей. Её дочка, которой всего шесть лет, ведёт себя очень странно. Лера показала мне её рисунки. Так вот, они в точности такие же, как в той ужасной книге, от которой сошла с ума моя сестра.

– Может быть, это совпадение? Или кто-то вводит тебя в заблуждение?

– Не знаю. Я поверил, эта женщина в отчаянии. Говорит, что они с дочкой недавно были на кладбище. На том самом, где упокоены останки моей безумной сестры, понимаешь? Девочка играла на её могиле со своей любимой игрушкой, и теперь происходит что-то пугающее. Словно дух Анжелы ожил и поселился в… – Амвросий запнулся. – В девочке и этой игрушке одновременно. Её мать очень испугана. Мы с тобой знаем, что в этом мире существует нечто, не видимое человеческим взглядом. Господь наделил тебя этим даром. Бесы, что изгоняешь из одержимых – ты видишь их. Возможно, сможешь разглядеть, что скрывается в девочке?

– Господь одарил? Что с тобой, Фёдор? О чём ты говоришь? Это моё проклятие, а не дар! – Амвросий вскочил и взволнованно заходил по комнате. – Я хотел бы помочь тебе, но не занимаюсь больше отчитками. Не могу. И не хочу, – сказал он наконец, тяжело вздохнув.

– Но почему? Ты же сам убедился о том, что твоё предназначение, твой духовный долг помогать этим несчастным душам, одержимым бесами.

– Я ошибался. Я всего лишь человек и поддался слабости. Возомнил себя избранным. А оказалось… Что избран не господом, а лукавым, – горько сказал Амвросий с тяжёлым вздохом.

– Что случилось? – Фёдор подошёл и положил руку на плече другу, с тревогой вглядываясь в искажённое страданием лицо.

Амвросий не хотел никому рассказывать о том, что пережил. Но, увидев вопросительный сочувствующий взгляд Фёдора, неожиданно для себя выложил ему всё, что произошло, о своих сомнениях и раздумьях. Фёдор сочувственно глядел на нервно ходившего по келье монаха.

– Отец Амвросий, я вижу, как тебе тяжело. Я не знаю, господь, или дьявол наделил тебя способностями, что мучают тебя всю жизнь. Я тоже не безгрешен, ты знаешь об этом. И не могу советовать. Но прошу тебя, посмотри на девочку, ты же увидишь, что скрывается внутри неё. Можешь увидеть. Вдруг всё не так страшно, как кажется этой женщине. Только ты можешь помочь. Это очень важно для меня, ты же знаешь о моей сестре. О погубленных ею детях. Тогда я не смог им помочь. А теперь должен. Должен, понимаешь? Прошу тебя, умоляю, Амвросий.

Монах печально улыбнулся и покачал головой, понимающе глядя на Фёдора:

– Ты помнишь, брат Фёдор, мы много говорили с тобой о том, как хорошо жить, не касаясь мирских страстей, молясь и размышляя. Ты и я – мы оба для этого ушли от мира в святую обитель. Я поддался жалости, помогая мирянам. Думал – сам господь ведёт меня, и что из этого вышло, видишь? Теперь ты идёшь этой же обманчивой дорогой. Но я не вправе указывать тебе. Каждый сам должен пройти свой путь. Хорошо, я помогу тебе сейчас, если это так важно для тебя. Но, прошу – впредь больше не обращайся ко мне с такими просьбами.

Через полчаса два человека в черных одеждах вышли из ворот монастыря, и направились к автовокзалу.

Глава 9 Одержимая

Лера быстро шагала к дому, крепко держа дочь за руку. В голове крутились слова воспитательницы: – «Она просто раздавила птенца. Раздавила…И смеялась. А все дети так плакали… Вашей дочери нужен психолог».

– Мам, – Алиса с силой дёрнула Леру за руку напротив продуктового магазина и капризно протянула. – Я хочу конфеты. Купи.

– Что? – Лера остановилась, с недоумением глядя на дочь. – Зачем? Ты никогда их не ешь.

Алиса не любила сладкое – конфеты, шоколад, и ни разу даже не попробовала торты с фигурками фей и принцесс, что Лера всегда заказывала на день рождения дочери.

– Хочу. Купи, – топнула ногой Алиса и решительно пошагала к дверям магазина.

Лере ничего не оставалось, как отправиться следом. Дочь медленно прошла мимо витрины с конфетами, заглядывая на каждую полку и перебирая упаковки, словно пытаясь отыскать нужный сорт. Наконец схватила два шуршащих целлофаном кулька и молча направилась к кассе.

– Алиса, зачем тебе столько конфет? Да ещё и шоколадные? – обе упаковки были наполнены «Белочкой». – Ты слышишь? Давай одну положим на место? – Лера протянула руку к пакету.

– Купи. Я хочу, – дочь набычилась, выхватила кулёк из руки Леры и придвинула к кассе.

– Женщина, вы покупаете? Не задерживайте очередь, – раздался за спиной недовольный мужской голос.

– Пробиваем? – девушка-кассир переводила вопросительный взгляд с Леры на Алису.

– Хорошо, пробивайте, – махнула рукой Лера, подумав о том, что конфеты не пропадут – Катя любит такие.

Алиса сгребла оба кулька и быстро пошла к выходу, прижимая к себе одной рукой мягкое тельце Лизы, а другой конфеты. Лера догнала дочь на улице и попыталась взять за руку, но та только сильнее прижала к себе свою ношу, втянула голову в плечи и прибавила шаг.

– Ну что, Алиса, попьём чай с конфетами? – снова попыталась заговорить с ней Лера, когда дочь снимала сандалии в коридоре. – Давай отнесём их на кухню и положим в красивую вазу…

Алиса молча вошла в гостиную, закрыв за собой дверь. Лера в замешательстве постояла в коридоре, затем, вздохнув, направилась на кухню и щёлкнула кнопкой чайника. Она совсем растерялась и не понимала, как вести себя с Алисой. В памяти всплыли страшные рисунки дочки, и Лера задохнулась от пронзившей сердце боли. Вода в чайнике закипела, а Лера всё сидела на табуретке, сжав руками голову. Тело охватила противная слабость, не хотелось шевелится. Наконец она с трудом заставила себя подняться и постучала в дверь гостиной.

– Алиса, пойдём пить чай, – позвала Лера, приоткрыв дверь и растянув губы в подобии улыбки. После всех нервных потрясений и слёз она не чувствовала лица, словно оно превратилось в резиновую маску.

– О Господи… Неужели ты всё это съела? – потрясённо прошептала Лера, глядя на Алису. Та сидела на диване с игрушкой на коленях, уперев подбородок в сжатые кулачки, и сосредоточенно жевала с набитым ртом, прикрыв глаза от удовольствия. Губы были измазаны шоколадом, а всё вокруг усыпано зелёными обёртками и фольгой от конфет.

– Уйди, ты мне мешаешь, – невнятно выговорила дочь, недовольно сморщив лоб, и продолжая жевать. Лера шагнула вперёд, изумлённо глядя на два абсолютно пустых пакета из-под конфет на полу.

– Но Алиса… Ты же заболеешь. Нельзя есть столько сладкого…– она встревоженно взглянула дочери в глаза и замерла. Они изменились. Казалось, что чёрные зрачки расширились, скрыв нежно-голубой цвет радужки и большую часть белков. «Боже мой, словно Лиза вновь смотрит на меня, как той ночью», – содрогнулась Лера, невольно попятившись. Дочь молча сверлила её взглядом, губы кривились в ехидной усмешке. «Сейчас она дёрнется и захихикает, как Лиза» – промелькнула безумная мысль, от которой пересохло во рту и перехватило дыхание.

– Я же сказала – ты мне мешаешь! Уходи! – глаза дочери превратились в два тёмных бездонных колодца, на дне которых плескалась холодная ненависть, от неё хотелось закрыть ладонями лицо и бежать, бежать…

Лера зажмурилась и глубоко вдохнула сквозь сжатые зубы, пытаясь справиться с внезапно охватившей паникой, настойчиво шепчущей: «Не смотри ей в глаза и беги…» «Нет, это моя дочь, моя маленькая девочка. Я должна поговорить с ней, должна защитить её…» – мысленно прокричала она назойливому голосу и открыла глаза, стараясь не смотреть в чужие тёмные глаза.

– Дочь, это как-то связано с Лизой? Дай, я посмотрю на неё, – она сделала два решительных шага на негнущихся ногах и протянула руку, чтобы выхватить игрушку, которую дочь не выпускала из рук, крепко прижимая к груди. Алиса вскочила с дивана, проворно убрала Лизу за спину и попятилась. По лицу пробежала судорога, голова дёрнулась назад, словно кто-то невидимый резко встряхнул дочь за плечи. Тоненько задребезжала посуда в мебельной стенке, зазвенела хрустальная люстра под потолком. Лера испуганно обвела глазами комнату, а когда посмотрела на дочь, с удивлением и затаённой радостью увидела, что её глаза вновь стали нежно-голубыми, как и прежде. Только лицо некрасиво перекосилось – рот приоткрылся с одной стороны, и дочь с трудом протолкнула слова сквозь эту щель, как будто не в силах разжать челюсти:

– Анжела… не хочет… Пожалуйста, мама… Делай… что она просит… Выйди… Пожалуйста…

Судорога опять исказила лицо Алисы, она резко дёрнула головой, словно в эпилептическом припадке. Глаза вновь налились чернотой, лицо злобно сморщилось, верхняя губа поползла вверх, обнажив острые белые зубки и сделав похожей на хорька. Дочь завизжала, топая ногами:

– Уходи-и-и-и.

Люстра над головой звенела, раскачиваясь. Одна из хрустальных подвесок сорвалась на пол и раскололась возле ног, жалобно звякнув. Дрожала и прыгала посуда на полированных коричневых полках, с силой ударяясь о стеклянные дверцы. Лера попятилась к выходу, в ужасе глядя на любимые черты, изуродованные неведомой злой силой. Она закрыла дверь, и всё стихло. Ей наконец стало совершенно ясно, что дочь находится во власти чего-то тёмного и пугающего, с чем ей самой не справиться. Лера обессиленно опустилась на кухонную табуретку, сжав виски руками и кусая губы. Тело сотрясали приступы нервной дрожи, в голове метались лихорадочные мысли: – «Что делать? Как помочь дочери?» «Одержимые могут менять голоса, двигать предметы, – вспомнились слова Фёдора. – Наверное – он прав. Моя дочь одержима…» Лера схватила телефон дрожащими пальцам, стала нервно давить на кнопки.

– Алло? Фёдор? – свистящим шёпотом выпалила в трубку, – Вы уже позвонили своему знакомому монаху? Послушайте, всё очень плохо. Кажется, вы были правы, в Алису вселился бес. Вы можете как-то быстрее узнать всё у этого вашего монаха-экзорциста? Мне страшно. Помогите нам, Фёдор, прошу…

– Я уже еду к нему в монастырь. Позвоню вам, как что-то узнаю. Что вас так напугало? Снова рисунки? – ответил мягкий голос монаха.

– Хуже. Внутри неё как будто что-то есть. Чужое. Её глаза – они почернели, стали такими же, как у этой проклятой игрушки той ночью. Алиса совершает странные поступки. Я не знаю, что мне делать и как вести себя с ней.

– Ведите себя, как обычно. Не показывайте дочери своего страха. Я постараюсь приехать к вам сегодня и уговорить Амвросия. Если он сможет. Мы здесь не всегда вольны в своих желаниях и поступках. Ради вас я нарушаю устав обители и буду наказан настоятелем, но не вправе требовать от Амвросия того же, понимаете?

– Понимаю, Фёдор. Простите, что невольно спровоцировала вас на нарушения. Я даже не думала, не знала, что у вас там всё так строго. Может быть, я смогу как-то поговорить с настоятелем, чтобы он не наказывал вас слишком сильно? Чем вам это грозит?

– Не беспокойтесь за меня, Лера. Наказание – это всего лишь моления и посты. Батогами не побьют. Ждите, Лера. Молитесь…

В трубке раздались короткие гудки. Лера рассеянно сунула мобильный в карман и снова обхватила голову руками. «Что же делать? Как спасти Алису? Неужели это происходит со мной на самом деле? Я не верю. Нужно что-то делать. Может быть, посмотреть в интернете, что там пишут про одержимых?» – Лера зашла в Катину спальню и включила компьютер. Набрала на клавиатуре: – «Одержимые люди» и стала читать открывшиеся ссылки:

«Если произошло подселение сущности, жизнь человека начинает меняться. Сначала симптомы проявляются редко и не так сильно, но со временем всё усугубляется. Бесы могут разговаривать устами человека, придают ему огромную силу, они могут перемещать предметы в воздухе с помощью левитации. Один из главных внешних признаков – изменение глаз, которые становятся мутными, хотя зрение остаётся прежним…»

– Моя дочь одержима. Это точно. Изменившиеся глаза. Перемещение предметов. Всё именно так, как написано. Но чем? Или кем? Бесами? Что такое – эти бесы? Душа безумной Анжелы, убившей двенадцать маленьких детей, а потом и себя? И если это первые симптомы, то что же будет дальше? – шептала Лера вслух, не замечая, что говорит сама с собой, расширенными глазами глядя в экран компьютера. – Так. Я хотела посмотреть что-то ещё. Да, точно. Что там говорил Фёдор о книге и какой-то богине?

Пальцы пробежали по клавиатуре, набирая цель поиска: «Богиня Геката». Просмотрев несколько сайтов, она поняла, что Фёдор говорил правду. О ритуале с человеческими жертвоприношениями нигде не было ни слова. Но, взглянув на фотографию древней статуи богини, Лера вздрогнула, словно её окатило кипятком. Голова изваяния походила на изображение женщины, похожей на злое солнце, что Алиса изображала вверху каждого своего рисунка. Те же завивающиеся спиралями волосы, острые длинные шипы вокруг головы. «Нет, этого не может быть, какое-то безумие… – Лера вскочила, прижав руки к пылающим щекам и заметалась по комнате. – Должно быть разумное объяснение тому, что происходит с Алисой… Всем этим ужасным совпадениям. Но его нет» – она остановилась, пытаясь восстановить сбивчивое дыхание и снова села к компьютеру. Ей вдруг вспомнились слова следователя об убийствах. Их было двенадцать. «А сама Анжела была тринадцатой жертвой… собственных рук…» – подумала Лера, набирая в поиске: «Число двенадцать и тринадцать, их значение».

«В древности, задолго до возникновения христианства, число двенадцать считалось полным и совершенным, а тринадцать означало начало нового цикла, новой жизни и стало поэтому символом смерти, в то же время несущей в себе идею обновления (конец одного цикла – начало другого).» – прочитала она первую ссылку, и замерла с полуоткрытым ртом, невидяще глядя в монитор. Встряхнула головой и щёлкнула мышкой по другой статье.

«Смерть считается у каббалистов 13-м Путем Мудрости (тем Началом, что питает и пожирает преходящие формы, управляет превращениями и переменами), соответствующим сну, куколке бабочки и ночи»

– Боже мой… – прошептала Лера. – Может быть, Анжела превратилась в злой дух, совершив какой-то дьявольский ритуал, который и вправду существует, это был вовсе не плод её больного воображения? Обновление. Конец одного цикла и начало другого – это и есть перерождение. Неужели это возможно? Значит, её душа переродилась, вселившись в тело Алисы? А при чём здесь игрушка? И кто тогда убил Диму? И отчего погиб Бакс?

Лера почувствовала, что её рассудок смывает водопад безумных панических мыслей, горло сдавило до невозможности вдохнуть, словно она на самом деле тонет в этом бурлящем потоке. В бессилии схватила себя за шею, беззвучно открывая рот и вытаращив глаза.

Послышался скрежет ключа в замочной скважине, звук открывающейся двери. Лера с наконец с шумом выдохнула. Сердце содрогалось в безумном ритме, в голове образовалась звенящая пустота. В комнату вошла Катя и жалостливо посмотрела на Леру.

– Ты такая бледная, сестрёнка. Милая моя, – всхлипнула она и обняла, прижав к себе. – Держись, девочка. Нужно больше отдыхать, говорила тебе – никуда не ходи. Я сама могу пока отводить и забирать Алису.

Лера уткнулась Кате в плечо, слушая размеренный стук её сердца и стояла так, пока немного не успокоилась. Затем отстранилась, посмотрела на сестру долгим взглядом.

– Кать, ты только сядь. Я тебе сейчас расскажу кое-что…

– Боже мой, что ещё случилось? – испуганно спросила сестра, положив руки Лере на плечи и тревожно заглядывая в глаза.

– С Алисой что-то происходит… – Лера рассказала Кате о рисунках дочери, своём походе в монастырь и разговоре с Фёдором.

– Посмотри, что я нашла в интернете. Вот – она перевела курсор на ссылку. – Читай. Я знаю, ты не очень доверяешь тому, что пишут в сети, но это совпадает с тем, что говорил Фёдор. И в точности описывает поведение Алисы. А её глаза! Они изменились. Это признак одержимости.

Катя зябко передёрнула плечами и сказала шёпотом, покосившись на узкий коридор, за которым находилась закрытая дверь в гостиную.

– Ты знаешь, у меня сегодня утром тоже были мысли о том, что с Алисой что-то не так. Она вела себя очень необычно, даже… страшно.... В её глазах я заметила чёрные прожилки, словно капельки грязи. Но подумала, что мне просто показалось. Я боялась даже помыслить о чём-то подобном, что ты мне рассказала. Это безумие, средневековье какое-то! Я решила, что вид крови в вашей квартире так подействовал на ребёнка, ну и смерть пса. Слишком много тяжёлых впечатлений для одной маленькой девочки – вот и результат. Так что же нам теперь делать? – Катя вопросительно вскинула карие глаза Леру.

– Вся надежда на Фёдора и на этого его знакомого монаха-экзорциста.

Катя кивнула и вдруг воинственно встряхнула головой и нахмурила брови:

– А может быть, если дело в этой противной Лизе – отобрать её у Алисы? Нас двое, мы взрослые, а она всего лишь маленькая девочка! Неужели не справимся? Свяжем ноги и руки, в конце концов. Это для её же блага.

Лера покачала головой:

– Не знаю. Я уже совсем не уверена, что причина кроется в игрушке. И потом… Ты не видела Алису сегодня вечером. Если в ней действительно есть… бес – она может быть очень сильной. Она может управлять предметами – это точно. Помнишь, я говорила про «ловушку» – как она качалась и звенела тогда, ночью? Так вот, сегодня в гостиной тряслась люстра, пол, шкафы, словно при землетрясении. А Алиса сказала мне, что это «Анжела» злится…

– Тебе видней, конечно. Но я всё равно попробовала бы отобрать эту противную игрушку. Почему она так с ней носится? Явно неспроста, – настойчиво повторила Катя.

– Не знаю… Алиса и раньше любила Лизу и постоянно с ней играла – до того, как зачем-то спрятала под ванну, и начался весь этот кошмар… Ну хорошо, даже если мы с тобой отберём эту кошку. И что потом?

– Разломать или сжечь мерзкую игрушку! Разрезать на мелкие кусочки!

– Ох, Катя… Мне бы твою уверенность. Я вот сомневаюсь, что дело всё же только в Лизе, и это поможет. А вдруг… Вдруг станет только хуже?

Катя вздохнула, покачав головой:

– Ну ладно. Но что-то нужно делать? Как спасать Алису?

– Фёдор уже поехал к этому монаху, что умеет изгонять бесов. Думаю, нужно дождаться его звонка.

– А ты больше не заглядывала к Алисе в комнату? Что она сейчас делает? – Катя склонила голову набок, нахмурив брови. – Ты слышишь, Лер? Что это за звуки?

Из-за закрытой двери гостиной слышался низкий звук, похожий на хриплое мычание.

– Господи… Я пойду посмотрю, – Лера перевела ошарашенный взгляд на Катю, затем метнулась к двери и заглянула в соседнюю комнату. Катя вышла за ней и остановилась в коридоре, сложив руки на груди и прислушиваясь.

Алиса сидела на полу в центре гостиной, прижав колени к груди и ритмично раскачиваясь. Из открытого рта доносился тот самый утробный звук, что услышали Катя с Лерой.

– Алиса… – испуганно окликнула Лера.

– Я же сказала – не входить, – хрипло выкрикнула дочь, вскочила на ноги одним резким движением и повернула к Лере искажённое злой гримасой лицо. – Выйди отсюда, ты мне мешаешь!

– Алиса… Давай поговор… – Лера не успела закончить фразу, как Алиса протянула руку к стулу, легко подняла и швырнула в сторону двери. Лера успела захлопнуть её за секунду до удара.

– Катя… Она кинула в меня стулом. Подняла и бросила, – прошептала сестре, задыхаясь от бессильных слёз, Лера. – Моя Алиса… Я не верю…

– Слушай, Лер… Может, и вправду, воспитательница права – нужно показать Алису психиатру? – неуверенно сказала Катя. – Вдруг это всё на нервной почве? Знаешь, наследственность у нас не очень, – она вздохнула. – Мама всю жизнь неврозом страдала и депрессиями, даже в больнице лежала, я точно знаю. И что-то с её бабушкой – нашей с тобой прабабушкой, было сильно не в порядке в этом плане, я как-то слышала их разговор с отцом…

– Ты это серьёзно, Кать? Я ничего такого не помню.

– Не помнишь, потому что ты младше и не обращала внимания, наверное, на мамино поведение. Она из-за своего состояния бывала странной, ей порой мерещилось то, чего нет, и забывала то, что нужно запомнить. А папа сердился всегда, словно она ему назло это делала. И в тот день, когда они погибли, ссорились. Мы тогда на дачу приехали, а папа просил маму накануне взять какие-то квитанции с собой, об оплате за электричество, что ли. А она забыла. Короче, они оставили меня там, а сами рванули обратно в город. И разбились…

– Почему ты не рассказывала мне об этом, Кать?

– А зачем тебе нужно было это знать, Лер? Ты и так как неживая ходила. И потом… Понимаешь, мне так трудно было принять и осознать тот факт, что виной всему – глупая ссора родителей. Эти дурацкие квитанции – такая мелочь. Если бы мама их не забыла, а папа вовремя напомнил, если бы я смогла остановить, отговорить родителей ехать – они бы остались на даче и не встретились с этим грузовиком на трассе. Вся наша жизнь, по сути, состоит из таких мелочей, и они порой бывают фатальными. Как карточный домик – убери одну карту и всё остальное рассыплется. Страшно то, что нам не дано предугадать, отчего наша жизнь распадётся на куски, какое событие и есть та сама убранная карта. Ты ещё беззаботно живёшь – радуешься, сердишься, строишь планы, не зная того, что твой карточный домик уже рушится безвозвратно и ты летишь вместе с ним в бездну… Поэтому я запретила себе думать об этом, затолкала в самый дальний уголок памяти и забыла. Только сейчас вдруг вспомнила…

– Спасибо, что хоть сейчас поведала мне нашу «страшную» семейную тайну, – грустно усмехнулась Лера. – Теперь я хотя бы понимаю, отчего я сама такая, вечно витающая в облаках – видимо, пошла в мать.

– Нет, – Катя мотнула головой. – Ты совсем на неё не похожа, мы обе в отца. А вот Алиса – копия, внешне по крайней мере. И я не раз читала, что проблемы с психикой передаются через поколение…

Лера молча смотрела на Катю. Её слова заронили в душе сомнение. «Что, если Катя права? Но как же тогда…»

– Ну хорошо, Кать. Пусть у Алисы плохая наследственность и она сошла с ума. Возможно. Но глаза? Как объяснить то, что они изменились?

– Не знаю, Лер. Я же только предположила… А на самом деле, не понимаю, что происходит. Слушай, может позвонить Валентину Михайловичу, рассказать обо всём?

– А чем он поможет? Обещал поставить охрану, и где она? Что-то я никого не вижу. Да и что я ему скажу? Он верит только фактам, а их как раз нет, одна чертовщина какая-то. Ты думаешь, если я расскажу ему про одержимых, бесов, про чёрные глаза Алисы, он мне поверит? Нет, это совершенно ясно.

– Думаю, ты права. Дима тоже был скептиком. И сейчас он мёртв, – со вздохом сказала Катя, и, увидев исказившееся от боли лицо сестры, поспешно добавила, обняв и прижав к себе. – Господи, какая же я дура. Прости меня, Лерочка, – она склонила голову к плечу, прислушиваясь. – Кажется, телефон где-то звонит.

Лера покрутила головой, в попытке понять, откуда раздаётся знакомая бодрая мелодия. «Ах, точно! В кармане!» – она поняла это только по вибрации в заднем кармане джинсов. Звонил Фёдор.

– Лера, вы дома? Как можно к вам доехать? – спрашивал его тёплый голос в трубке, и она с облегчением выдохнула:

– Как хорошо, что вы позвонили. Уже едете? – Лера торопливо объяснила, как добраться. Положив телефон на стол, посмотрела на Катю просветлённым взглядом, в котором читалась надежда. – Они уже в пути, сестрёнка. Дождёмся и после будем решать, что делать…

Стрелки часов подбирались к цифре девять, когда раздалась короткая трель дверного звонка. Лера с Катей одновременно подскочили, обменявшись тревожными взглядами и бросились к двери. На пороге стояли два человека в чёрных монашеских одеждах. Фёдор и Амвросий – он оказался высоким крепким мужчиной, с проницательным взглядом больших серых глаз. Он заполнил собой всю прихожую, которая сразу показалась маленькой, а потолок низким.

– Как ваша дочь? – спросил Фёдор, рядом с Амвросием выглядевший подростком.

– Ей хуже. Я теперь просто уверена в том, что какая-то злая сила пытается управлять моей девочкой. Думаю, вы были правы. Она одержима. Я говорила вам. Её глаза – они изменились. Почернели. Мы обе это заметили – я и сестра. И в остальном – с ней точно что-то не так. Она бросила в меня стул, представляете? Одной рукой, хотя он довольно тяжёлый. И ещё она… поёт… Каким-то жутким басом, от которого мурашки по коже. Вот, слышите? – Лера повернула голову в сторону комнаты, из-за которой слышался низкий звук.

– Я только сейчас поняла, на что это похоже, – прошептала Катя. – Как горловое пение чукотских шаманов, я слышала как-то, отвратительный звук.

– Можно мне взглянуть на девочку? – негромко сказал Амвросий.

Лера подошла к двери гостиной, осторожно постучала костяшками пальцев. Низкий тягучий звук затих и за дверью наступила тишина. Алиса не отзывалась. Лера повернула ручку и потянула на себя, одновременно с этим вновь раздалось утробное пение. Холодный воздух коснулся лица, словно она вышла на улицу в морозную ночь.

Алиса сидела на полу в центре комнаты, скрестив ноги и запрокинув лицо вверх. Она мерно раскачивалась, отрешённо глядя на потолок тёмными широко раскрытыми глазами. В ложбинке между скрещенными лодыжками Алиса усадила Лизу, чей чёрный взгляд, казалось, неотрывно наблюдает за своей маленькой хозяйкой. В комнате было ужасно холодно, но Алиса, одетая в одно лёгкое платье и носочки, не обращала на это внимания, полностью захваченная своим непонятным пугающим занятием. «Отчего так холодно… Она так простудится и заболеет», – с беспокойством подумала Лера и негромко сказала:

– Алисушка, нужно одеться. Очень холодно, а ты на полу сидишь.

Дочь резко, по-птичьи, повернула голову и взглянула прямо на Леру тёмным тяжёлым взглядом. Рот презрительно изогнулся и приоткрылся, она громко хрипло выкрикнула:

– Я же сказала! Не заходить сюда!

Поток ледяного воздуха хлестнул по лицам стоящих на пороге людей. Лера прищурилась, задержав дыхание. Катя вскрикнула и поднесла задрожавшую руку к приоткрытому рту. Фёдор пристально смотрел на девочку, его губы шевелились в беззвучной молитве. Отец Амвросий отшатнулся и побелел, капельки пота выступили на лбу, несмотря на холод. Он оглянулся на Леру, приложил палец к губам, призывая не шуметь. Затем беззвучно приблизился к Алисе, положил свою широкую ладонь ей на голову, внимательно вглядываясь в лицо. Дочь схватила игрушку и прижала к груди, воинственно вздёрнула подбородок вверх и уставилась на монаха, прищурив тёмные глаза. Несколько секунд они пристально смотрели друг на друга, затем Амвросий погладил Алису по волосам и попятился к двери.

– Выйдите, не злите её, – прошептал он замершим в проёме сестрам и Фёдору, слегка подтолкнув назад. Дверь захлопнулась перед ними с громким стуком. Но Лера могла бы поклясться, что Алиса не вставала с места. Отец Амвросий привалился к стене, серые глаза на побледневшем лице смотрели растерянно и печально.

– Что с ней, скажите? – затаив дыхание, спросила Лера.

– Всё очень серьёзно. Вам нужно привезти её к нам в монастырь. Срочно. Сегодня уже поздно, да и мне нужно подготовиться. Но завтра вы должны привезти её. Она наверняка будет сопротивляться. Но вы должны сделать это. Другого выхода нет.

– Она действительно… одержима? Это точно? Как вы это определили? – упавшим голосом спросила Лера.

– Я видел множество таких людей, поверьте мне, – устало поморщился он. Но ваша дочь – особый случай. Ей нужна немедленная отчитка. Вы слышите – немедленная. Уговорите её, удержите, свяжите – но привезите ко мне в монастырь. Фёдор поможет, – отрывисто произнёс брат Амвросий и направился к выходу.

– Ну куда же вы так быстро? – растерянно произнесла Лера, глядя вслед. – Я ещё хотела вас спросить… – но слова остались без ответа. Монах уже вышел, гулкий стук его шагов по лестнице слышался из-за полуоткрытой двери.

– Господь с вами, – Фёдор перекрестил женщин и тоже устремился за ним.

– Брат Фёдор, ну куда же вы? – попробовала остановить его Лера

– Я свяжусь с вами завтра. Молитесь, сёстры, – он поспешил вслед Амвросию.

Тот ждал Фёдора на улице, возле подъезда. Взгляд его серых глаз был напряжён.

– Господь с тобой, Амвросий. Куда ты так побежал, ещё сильнее напугав этих несчастных женщин? Что ты увидел?

– Я не мог рассказать им. Только ты знаешь о том, что я могу видеть больше, чем другие. Но до этого не встречался с таким… такими… – Амвросий с трудом подбирал слова, пытаясь выразить свои ощущения.

Перед его мысленным взором снова встала картина того, что он увидел. В голове девочки пульсировал тёмно-серый сгусток, из которого во все стороны тянулись тонкие нити, оплетающие всё тело, словно корни лианы, что зацепились за дерево и крепко держат свою жертву в удушающих объятиях. Нити тянулись дальше, к игрушке в руках девочки – там, в плюшевом тельце, находился второй сгусток, похожий на часть грозовой тучи. Амвросию показалось, что тёмное пятно в голове ребёнка растёт прямо на глазах. Он всей кожей почувствовал зло, излучающее ненависть и тошнотворный запах разложения. Он, словно ядовитый газ, просочился в лёгкие монаха. Этот яд с током крови разливался дальше по всему телу, делая его слабым и безвольным. Амвросий ощутил нестерпимый ужас, ледяной рукой сдавивший сердце и острое желание убежать прочь.

– Я не знаю, поможет ли обряд… Понимаешь, этот ребёнок… Безусловно, одержим. Но – каким-то немыслимым образом, эта гадость проникла и в игрушку. Они связаны между собой, словно какой-то дьявольский симбиоз. Наверное, то, что есть в девочке, зачем-то проникло и в игрушку. Никогда не видел ничего подобного. Но попытаюсь помочь – и чем скорее, тем лучше. То, что в девочке, растёт с каждой секундой. Я посоветуюсь с одним человеком сегодня, если смогу связаться – может быть, он подскажет мне, что можно сделать. А ты помоги завтра этим женщинам, они обязательно должны приехать. Пока ещё не поздно. Если не поздно…– он грустно покачал головой. – Жду вас завтра. Господь с тобой, брат Фёдор.

Амвросий резко повернулся и пошёл в сторону автобусной остановки быстрыми шагами. Вскоре его высокая фигура в развевающейся чёрной мантии исчезла в сгустившихся сумерках. Фёдор, немного постояв, направился в другую сторону – на остановку автобуса, едущего в Троицкий монастырь

Глава 10 Баю -баюшки -баю

Алиса на цыпочках вышла из комнаты и прислушалась. Тихо бубнил телевизор в тёткиной спальне, на кухне ярко горела люстра, рассеивая слабый свет сквозь полумрак прихожей. Девочка осмотрелась, увидела на тумбочке у двери сумку матери. Покопавшись в ней, достала таблетки снотворного, спрятала их в карман и на цыпочках прокралась в кухню. Там включила электрочайник, налила три большие кружки чая. В двух из них она растолкла и размешала таблетки, щедро насыпав туда сахар, чтобы не чувствовался их вкус, всё так же настороженно прислушиваясь, стараясь не шуметь. Когда таблетки полностью растворились, оставив лишь еле заметный беловатый налёт на поверхности напитка, подошла к закрытой двери спальни. Немного постояла, прислушиваясь. Негромко постучала. Растянула губы в виноватой улыбке и вошла.

– Алиса, это ты? – сдавленно спросила Лера.

Катя озадаченно смотрела на племянницу, потом толкнула сестру в бок, вытаращила глаза и одними губами прошептала:

– Она без Лизы!

Лера кивнула и снова перевела взгляд на дочь. Та стояла у двери, виновато опустив голову, безвольно свесив руки.

– Пойдёмте пить чай, – робко сказала Алиса, плаксиво искривив губы. – Я вела себя не очень хорошо сегодня. Но больше не буду. Я просто так играла. Это всё Лиза, я не виновата. Простите меня, мама, тётя Катя. Хочу извиниться, и сделала всем нам вкусный чай.

– Что? – растерянно спросила Лера. – А где она сейчас, твоя Лиза?

– Я её выбросила. В окно, – нахмурилась Алиса. – Надоела мне эта дурацкая игрушка, не хочу, чтобы она командовала здесь…

– Ты что, открывала окно? – ахнула Лера и вскочила с кресла. – Я же тебе говорила – не смей подходить к окнам.

Она прошла мимо дочери и резко открыла дверь в гостиную. Окно было распахнуто настежь, на полу валялся цветочный горшок. Лера высунулась в оконный проём – сквозь листья дерева, росшего рядом с домом, невозможно было разглядеть того, что находится на земле. Но ей показалось – там, на траве, что-то белеет в темноте.

– Кать, посмотри, ты видишь что-нибудь? – спросила она у Кати, вздыхающей над разбитым керамическим горшком.

Сестра долго приглядывалась, прищуривая глаза и наконец неуверенно сказала:

– Вроде как что-то лежит там. Может сходить, посмотреть?

– Смотри за Алисой, чтобы она ещё чего не учудила. Я сейчас сбегаю, проверю.

Лера схватила с вешалки Катин плащ и выбежала из квартиры. Над подъездами горели фонари, на лавочках во дворе гоготали подростки. Лера свернула в темноту – на бетонную дорожку под балконами, и пошла в сторону Катиных окон, продираясь сквозь ветки кустов сирени и акаций. Она включила фонарик на телефоне и держала его перед собой, оглядывая траву. Пучок голубоватого света выхватил из темноты белую голову с розовым бантиком, жёлтое платье в тёмных пятнах – на траве лежала Лиза… Лера с отвращением приподняла игрушку за длинный хвост и быстро пошла к контейнерной площадке. Оттуда слышался грохот мусоровоза. Лера прибавила шаг и успела забросить игрушку в мусорный бак за пару секунд до того, как металлические клещи обхватили его и опрокинули в зловонное нутро кузова. В свете фонаря на миг мелькнула круглая кошачья мордочка с розовым бантиком на левом ухе – и скрылась в груде мусора. Лера повернулась и поспешила обратно.

Алиса так и стояла с виноватым видом, привалившись к косяку двери, не двигаясь с места и не поднимая глаз.

– Алиса, посмотри на меня, – нервно попросила Лера, скидывая плащ.

Дочь приподняла голову, ресницы взметнулись вверх – на Леру смотрели прежние нежно-голубые глаза дочери.

– Господи, милая моя, – Лера прижала к себе дочь, задыхаясь от счастья. – Я так испугалась за тебя. – Как ты себя чувствуешь?

– Не знаю… Этот дяденька в платье – он посмотрел на меня и мне стало стыдно. Я была плохая. А сейчас живот болит сильно и кушать хочу. Я заварила чай, а ты ушла, – жалобно протянула дочь.

– Это от конфет – нельзя так много. Кроме них, ты ничего не ела сегодня за весь вечер, – дрогнувшим голосом ответила Лера.

– Я больше не буду плохой, это всё она. Заставила меня есть эти конфеты, мама. Прости…

– Хорошо, давай не будем больше об этом, пойдём пить чай.

Катя настрогала бутербродов, и они втроём уселись за кухонный стол. Алиса с аппетитом жевала, зажмурившись и откусывая большими кусками.

– А ты почему не ешь, мамочка? – с набитым ртом проговорила она.

– Не хочу, я уже ужинала, – соврала Лера, заметив пристальный взгляд Кати. Она не могла заставить себя проглотить ни кусочка. Её опять затошнило при виде еды. «Сколько я уже не ела? Два дня? Совсем не хочется. С тех пор, как убили Диму», – пронеслась в голове горькая мысль, и она сжала зубы и прикрыла веки, чтобы вновь не зарыдать.

– Чай попей, мамочка. Пожалуйста, я же старалась, хотела быть хорошей. Думала, тебе понравится, – обиженно надула губы дочь.

– Хорошо, выпью, спасибо, – Лера схватила кружку и большими глотками влила в себя еле тёплую жидкость, не чувствуя вкуса.

– Мама молодец, – захлопала в ладоши дочь. – А ты, тётя Катя? Сможешь также быстро выпить? Давайте соревноваться, кто быстрей! Я буду судьёй!

Катя пожала плечами, взяла кружку, отхлебнула жидкость и поморщилась.

– Что, невкусно? – быстро спросила Алиса, обиженно заморгав.

– Нет, хороший чай, – Катя залпом выпила.

– Молодцы мои мамочка и тётечка Катечка, – вытянув губы трубочкой, радостно просюсюкала Алиса, хлопая в ладоши.

– Кто победил? – с улыбкой спросила Катя.

– Победила дружба! Первое место у вас двоих! – хихикнула Алиса и потянулась, выгнув спину и зевнув. – Что-то так спать захотелось…

– Давай я тебе расскажу сказку и уложу, – Лера погладила дочь по светлым волосам.

– Давай, только можно я буду с вами спать, у тёти Кати в комнате? А то в той холодно…

– Я не против, – согласилась Лера, зевнув. Ей и вправду захотелось спать. – Но нужно спросить у тёти Кати – ты как, сестрёнка?

– Да ложитесь, у меня кровать большая, – махнула рукой Катя. – в тесноте, да не в обиде, как говорится.

Алиса захлопотала в комнате, расстилая постель. – Я сегодня буду за вами ухаживать, мои тётечка и мамочка, ложитесь в кроватку.

Катя пробралась к стене, Лера устало растянулась рядом. Дочь выключила свет и примостилась с краю.

– Спокойной ночи. Баю-баюшки-баю. Спите крепко, тётечка и мамочка. Ой, я, кажется хочу в туалет. Можно?

– Ну конечно, беги, милая, – прошептала Лера.

– Я быстренько. А вы спите-засыпайте. Баю-баю-баю, – тоненько пропела дочь, закрывая дверь.

В последней фразе дочери Лере почудилась фальшь и ещё какие-то едва различимые странные нотки. «Злорадство? Торжество?» – она не могла подобрать нужное слово, мысли растекались в разные стороны, как подтаявшее мороженое. «Нет, мне это просто кажется, я уже во всём вижу подвох. Главное, дочь снова стала прежней, а противная Лиза уже где-нибудь на городской свалке, я надеюсь» – злорадно скривилась Лера. Но её всё равно беспокоило что-то, словно камушек, забившийся в сапог. Какая-то мелочь. То, что скользнуло по краю сознания и засело внутри, не желая показываться наружу. Лера шарила в потёмках памяти, но никак не могла разглядеть того, что мелькало в глубине. Коротко вздохнув, откинула голову на подушку, сдаваясь.

– Интересно, почему Алиса так резко изменилась? Даже не верится… – прошептала Катя.

– Не знаю, но её глаза снова голубые, как раньше, Кать. И она выбросила эту проклятую Лизу. А я сама лично видела, как она скрылась в кузове мусоровоза. Надеюсь, уже валяется где-то на свалке – там ей самое место. Ты слышала, что Алиса сказала – «дяденька посмотрел и стало стыдно». Это так вид монахов подействовал. Всё-таки божьи люди, – медленно ответила Лера вполголоса. Её глаза слипались, сознание ускользало. – Но нужно будет показать дочь психологу, ты права…

– Чай какой-то горький, заварки много, наверное, – проворчала Катя.

– Да-а-а? – протянула Лера. – А я не почувствовала… – она проваливалась в тёмный омут дрёмы, и где-то на границе между сном и явью перед глазами вдруг возникло видение того, что она так старалась вытащить из глубин сознания минутой раньше и никак не могла – круглая мордочка Лизы, мелькнувшая в свете фонаря. Розовый бант и голубые глаза. Лера попыталась понять, что это значит, но мысли растворились в надвигающейся темноте. Через пару минут обе сестры крепко спали.

Алиса осторожно приоткрыла дверь и позвала:

– Мамочка…

Не дождавшись ответа, осторожно прикрыла дверь и хищно улыбнулась, поворачиваясь в сторону гостиной. В голубых глазах заплясали чёрные точки. Комнату освещал оранжевый свет фонаря, падающий из окна. Девочка взяла стул и подтащила к мебельной стенке со стеклянными дверцами. Открыла среднюю и потянулась к верхней полке – там, рядом с фарфоровой фигуркой балерины и хрустальным графином стояла большая неваляшка с круглым улыбающимся лицом и ямочками на щеках. Алиса осторожно взяла её в руки и спрыгнула со стула. Уселась на пол, поставила напротив неваляшку. Та еле заметно дёрнулась, слегка зазвенев, затем начала раскачиваться из стороны в сторону с металлическим бряканьем. Алиса тоже закачалась в унисон, запрокинула лицо вверх, непроницаемым тёмным взглядом уставившись в потолок. С детского пухлого лица неваляшки на Алису не отрываясь смотрели чёрные круги глаз. На часах было без десяти три, когда девочка вздрогнула, опустив голову. Медленно поднялась с пола, взяв неваляшку, и вышла из квартиры, тихо прикрыв за собой дверь.

Лера была не права, когда говорила, что Валентин Михайлович забыл про них. Следователь, как и обещал, поставил наблюдение за Катиной квартирой. Возле подъезда день и ночь дежурили сменяющие друг друга оперативники, сидевшие в автомобиле, припаркованном там, где хорошо просматривалась лестничная клетка, дверь, окна Катиной квартиры. Сегодня дежурил Александр, молодой оперативник. Накануне он повстречал старого друга, они зашли в кафе, где хорошо «посидели» до глубокой ночи. А дома жена закатила ему грандиозный скандал, с битьём посуды и лица, и выгнала из квартиры, громко хлопнув дверью. Александр до утра дремал на лестнице, пока, наконец, сжалившаяся над ним супруга не пустила его домой. Не выспавшийся, злой, с больной головой, он весь день работал. Именно сегодня, как назло, ему выпало дежурить возле дома свидетельницы. Он мужественно боролся со сном, выпив литр кофе. Но борьба явно была неравной, глаза Александра закрылись, он провалился в сон и не видел, как маленькая фигурка выскользнула из подъезда, пробралась под балконами и скрылась за углом дома.

Маргариту Ивановну разбудил негромкий стук в дверь. Как все немолодые люди, она спала очень чутко и сразу открыла глаза. За полупрозрачными шторами чернела ночь. Воспитательница приподнялась на постели, подслеповато прищурилась, вглядываясь в неясный силуэт пятиэтажки напротив. Ни один прямоугольник окна не светился в темноте. «Может быть, мне послышалось?» – подумала сонно, посмотрев на время. Три часа ночи. Лёгкий стук повторился. Маргарита Ивановна с трудом сползла с кровати, накинула халат. Подошла к двери и посмотрела в глазок. Через него виднелась верхняя часть лестничной клетки чуть выше перил, которая оказалась пуста, но воспитательница уловила чьё-то еле слышное дыхание за дверью.

– Кто здесь? – спросила громким шёпотом. Ладони покрылись липким потом, а в ушах барабанной дробью стучал пульс.

–Это я, Алиса Черненко. У нас беда. Откройте, пожалуйста, – затараторил взволнованный детский голосок на уровне замочной скважины.

– Господи, Алиса. Что случилось? Что ты здесь делаешь ночью? Ты одна? Где мама? – удивлённо спрашивала ещё не до конца проснувшаяся Маргарита Ивановна, торопливо открывая замок и отодвигая засов. Девочка ужом проскользнула мимо неё, что-то сунув в руки на ходу.

– Можно мне в туалет? А вы пока подержите мою игрушку.

– Хорошо, первая дверь налево, – растерянно проговорила Маргарита Ивановна, рассматривая неваляшку.

«Надо же, моя дочка любила играть с такой в детстве» – она потрясла пластмассовое тело, и неваляшка отозвалась нежным звоном. Игрушка выглядела старой и потёртой, с облупившейся краской, словно пережила не одно поколение детей. «Странно, я думала, что уже и не играют с такими. Откуда она у Алисы? Вчера с какой-то грязной кошкой в садике ходила». В сердце остро кольнуло при воспоминании о необычном поведении девочки накануне. Маргарита Ивановна снова взглянула на по-детски пухлое, улыбающееся лицо неваляшки с большими чёрными кругами глаз. «Кто-то выкрасил глаза. Нынешним детям лишь-бы что-то портить», – сердито подумала Маргарита Ивановна. «У дочкиной глазки были такие милые, задорные, синего цвета. Где она сейчас, та игрушка? Отдали кому-то и забыли. Эх, если бы можно было повернуть вспять время…» – грустно вздохнула воспитательница. Ей показалось, что чёрные круги смотрят ей в лицо не отрываясь. Почему-то замёрзли руки, как будто в них был кусок льда. Неваляшка вдруг дёрнулась в ладонях, негромко звякнув.

Маргарита Ивановна вздрогнула и выронила игрушку, которая громко забренчала и маятником закачалась на полу. Воспитательница наклонилась, чтобы поднять, и застонала, схватившись за поясницу. «Ну вот, только этого не хватало, спину заклинило», – выругалась она про себя. Протянула руку к неваляшке и застыла, позабыв про боль в спине. Под игрушкой расплывалась тёмно-красная лужа, похожая на… «Кровь? Боже мой, что это такое?» – испуганно думала воспитательница, наблюдая за тем, как бордовая жижа медленно растекается всё дальше, подбираясь к её ногам, обутым в мягкие матерчатые тапочки, а из пластмассового красного туловища поднимается серый дым, словно неваляшка тлеет изнутри. Маргарита Ивановна принюхалась, но не почувствовала запаха гари.

– Алиса, что происходит? – она шагнула к двери туалета, негромко постучала кончиками ногтей.

Девочка не отзывалась. Воспитательница с силой забарабанила в дверь:

– Алиса, сейчас же открой! Что это за шутки? Выйди немедленно!

Маргарита Ивановна ощутила спиной движение воздуха, и резко обернулась. Крик застыл в горле, ноги задрожали и ослабли. Она привалилась к стене, чтобы не упасть. Рядом с ней, не касаясь пола, парила призрачная фигура, сотканная из серого тумана, очертаниями похожего на развевающийся длинный балахон. Чёрные бездонные провалы глаз смотрели на Маргариту Ивановну в упор. Красные, как у вампира, губы были криво стянуты в нескольких местах грубыми тёмными нитями. Оттого казалось, что на сером лице призрака мелькает издевательская усмешка. Волосы вокруг головы пребывали в постоянном движении, то свиваясь в спирали, то выпрямляясь. «Словно клубок змей… – с отвращением подумала Маргарита Ивановна. – Похоже, это женщина, – поняла изумлённо». В горле пересохло, она не могла сдвинуться с места, окаменев от ужаса, только судорожно пыталась вспомнить слова хоть одной молитвы, но голову окатило холодом, а мысли в ней словно окаменели. Воспитательница не была очень набожной, но иногда ходила в церковь, знала несколько молитв, носила освящённый крестик и наивно верила, что крест и молитва всегда помогут от любой нечисти.

– Ты плохая воспитательница. Дети ненавидят тебя. И за это будешь наказана. Отдашь мне… Душу… – прошелестела призрачная женщина голосом, звук которого напоминал шипение змеи.

Звон внизу усилился и стал похож на дьявольский хохот. Маргарита Ивановна бросила безумный взгляд себе под ноги. Неваляшка на полу подпрыгивала и раскачивалась в весёлом танце. Её милая улыбка теперь казалась издевательской, а в металлическом бряцанье воспитательница чётко различала ехидное:

– Хи-хи-хи-хи-хи-хи-хи…

Маргарита Ивановна наконец вспомнила слова молитвы и срывающимся голосом начала читать её вслух, взявшись за крестик и направив его в сторону жуткой женщины. Та на секунду замерла, затем из зашитого рта послышались утробные квакающие звуки. Маргарита Ивановна внезапно поняла, что монстр смеётся. Смеётся над ней и её неумелой попыткой защититься. Неваляшка на полу тряслась и гремела в приступе истерического хохота. Воспитательница задохнулась от ужаса, вдруг ясно осознав, что ей никто и ничто не поможет. В последней отчаянной попытке спастись, она ещё выше подняла крестик, выкрикивая первое, что пришло в голову:

– Изыди, Сатана! Изыди!

Квакающие звуки и звон резко стихли. Серый балахон заколыхался, захлестнув воспитательницу леденящим холодом. Призрак взмахнул длинными руками, точно птица, расправляющая крылья. Маргарита Ивановна в последнюю секунду до того, как ослепнуть, успела увидеть, почему руки показались ей такими странно непропорциональными. На средних пальцах блестели заострённые чуть загнутые когти, похожие на ножи. В следующую секунду она ощутила нестерпимую боль в глазницах и потеряла сознание от шока и ужаса.

Она уже не почувствовала, как нож пронзил её сердце, не поняла, что умирает. Всё было кончено. Алиса вздрогнула, вышла из транса. Встала, открыла защёлку двери ванной, подняла неваляшку с пола, не глядя по сторонам. Прижала её к груди и вышла из квартиры воспитательницы, тихо прикрыв дверь, оставляя своими маленькими туфельками цепочку кровавых следов на лестнице.

Александр по-прежнему крепко спал, уронив голову на руль автомобиля. Он не видел, как маленькая фигурка прошмыгнула обратно, вошла в подъезд и скрылась за дверью.

Амвросий приехал в монастырь ближе к полуночи и сразу же отправился в монастырскую библиотеку, осторожно ступая по тёмному пустому коридору, стараясь не шуметь. Хотя у него были ключи, выданные самим отцом игуменом, монах опасался, что тот рассердится, если увидит его здесь в столь поздний час. Быстро включив компьютер и набрав код доступа, Амвросий начал писать, иногда надолго останавливаясь, чтобы подобрать нужные слова. Человек, на совет и помощь которого он надеялся, был католиком. Амвросий узнал о нём случайно, когда в монастыре появился доступ в интернет. Тогда он получил возможность изредка смотреть в реальный мир с его помощью. С любопытством и затаённой тоской разглядывал он фотографии разных мест, городов и людей, вспоминая свои юношеские мечты о путешествиях. Как-то наткнулся на статью о католическом священнике-экзорцисте и с интересом прочёл о нем. С фотографии на него смотрел седой человек с внимательным умным взглядом. Амвросий узнал о том, что тот совершил несколько тысяч обрядов над одержимыми, не отказываясь приехать в самые дальние уголки света, чтобы помочь простым людям. Монах решился и написал ему письмо, с выражением восхищения, не особо надеясь получить ответ. Но, к его удивлению, отец Иоанн ответил, между ними завязалась дружеская переписка. Несмотря на разницу культур и церковных догматов, они почувствовали между собой нечто общее, какое-то незримое родство душ. Отец Иоанн проникся симпатией к молодому православному монаху, интересовался его делами и писал о своих.

Сейчас Амвросий спрашивал у священника, сталкивался ли он с чем -то подобным. Может ли душа убийцы завладеть душой ребёнка? «Если бы я мог сказать ему – что видел своим странным внутренним зрением. Но он не знает об этой моей особенности. Даже если признаюсь сейчас, боюсь, что он не поверит. Решит, что я сошёл с ума. Или подумает, что в мою душу тоже вселился бес… Хотя, возможно, это на самом деле так», – отец Амвросий судорожно вздохнул и поморщился, снова услышав в голове мерзкий голос: – «Ты наш – наш – наш…». Он прикрыл веки, и начал молиться: – «Эта девочка будет последней, кому я попытаюсь помочь. Обещаю, о Господь мой, дай мне сил…». Он дописал письмо, перевёл курсор на кнопку «отправить». Вздохнул, надавив пальцем на клавишу мыши. Теперь оставалось только ждать. Он знал, что отец Иоанн сильно сдал за последние пару лет. Он уже не ездил далеко, но старался каждый день просматривать почту и не задерживаться с ответными письмами.

Амвросий вышел из здания библиотеки, направился через освещённый неровным светом фонарей монастырский двор к братскому корпусу. В своей небольшой келье встал на колени и принялся горячо молиться, умоляя Господа помочь ему в борьбе с тем злом, что он увидел сегодня, дать ему сил, укрепить веру. Видение странной сущности снова и снова всплывало перед глазами. Амвросий задыхался от образа отвратительного тёмного сгустка, опутавшего своими щупальцами маленькое тельце ребёнка, словно спрут. Тошнотворный запах стоял в носу. Амвросий каждой клеточкой своего тела чувствовал ненависть, что излучала сущность. От этого слабели ноги, испарина выступала на лбу, слова молитвы застревали в горле. Монах настойчиво отгонял от себя эти видения, стараясь полностью погрузиться в размеренный напевный текст молитвы. Наконец ему это удалось – тёмное пятно перед глазами исчезло, он почувствовал себя лучше. Но где-то глубоко внутри себя ощущал сомнения. И страх. Амвросий первый раз в жизни боялся того, что видел своим необычным зрением. До судорог боялся. Но упрямо не хотел признаваться в этом самому себе…

Фёдор в эту ночь тоже долго не мог уснуть. Воспоминания, которые он так старательно прятал в самом дальнем уголке своей души, нахлынули на послушника. Он пытался представить лицо отца, но не мог. Его черты дрожали и расплывались перед глазами. «Я забыл. Совсем забыл его глаза, улыбку…» – с грустью понял Фёдор и зажмурился от внезапно всплывшего, как на телеэкране, образа мачехи. Холодный взгляд светлых глаз, тонкая ниточка бровей над высокими выпуклыми веками, ярко напомаженные неулыбчивые губы – такой он увидел её впервые. «Сынок, это тётя Оля. Она давно хотела познакомиться с тобой. Надеюсь, вы подружитесь», – мягкий голос отца. Фёдор услышал шелест платья, задохнулся от приторно-сладкого запаха духов. «Здравствуй, Федя. Ну, дай руку. Вот так. Молодец…» – горячая ладонь больно стиснула его руку, – «Мы подружимся, вот увидишь». Фёдор не помнил, что случилось дальше. Кажется, после они куда-то пошли вместе – мачеха, отец и он. В кино или парк. Ещё он почему-то чётко запомнил рисунок на светлом платье тёти Оли – синие колокольчики с зелёными стебельками. Мачеха любила наряжаться, у неё всегда было много красивых платьев. «Удивительная штука – память. Почему я не могу увидеть лицо того, кого любил больше всех на свете, но мой мозг зачем-то хранит эти бессмысленные колокольчики и чужое лицо мачехи, словно я видел их вчера», – Фёдор горестно вздохнул, покачал головой. «Что было бы, если я устроил скандал в тот день, не захотел знакомиться с мачехой? Ведь она совсем не понравилась мне тогда. Может быть, отец послушал меня и не женился на ней? И Анжела не поехала бы со мной в деревню тем летом. Эх, если можно было вернуться обратно…» Перед глазами стояли тёмные тоннели заброшенной шахты. Свёрток, мелькнувший в свете его фонарика:

–Ого! Смотри, Анжелка! Там, в стене – это точно клад! – восхищённо прошептал он, беззаботный четырнадцатилетний мальчишка.

– Пиратские сокровища? – радостно воскликнул рядом тонкий голосок сестры.

– Откуда здесь пираты, глупышка! – усмехнулся Фёдор. – Разве что сухопутные…

– Доставай быстрей, посмотрим, что там, – нетерпеливо подпрыгивала Анжела, пытаясь дотянуться до свёртка.

– Подожди, сейчас достану….

Фёдор снова горько вздохнул, лицо болезненно скривилось. Хотелось закричать самому себе через толщу времени: – «Не смей! Не доставай свёрток!» Если бы он просто не заметил его тогда и прошёл мимо этой проклятой книги, она не наделала бы столько бед. Года через два шахту затопили, и уже никто никогда не смог бы найти её. Если бы не он, Фёдор. «Я виноват, виноват во всём. Только я один. Господь мой, дай мне сил…» -со слезами на глазах он шептал слова молитвы, когда другое воспоминание яркой вспышкой промелькнуло перед ним. В тот день Анжела прибежала из школы непривычно оживлённая, запыхавшаяся, что-то громко уронила в коридоре. Обычно она входила домой тихо, как мышка, чтобы не услышала Ольга. Фёдор удивлённо выглянул из комнаты:

– Чего шумишь, мелкая?

– У меня сегодня день рождения. Мне уже восемь, – исподлобья застенчиво глядя на Фёдора, сообщила девочка и несмело улыбнулась. – Меня поздравили в школе. Смотри, что подарили, – она протянула ему детскую книжку со сказками в тонком бумажном переплёте, с яркими разноцветными картинками.

– Здорово. Поздравляю, – протянул Фёдор. – Будем пить лимонад и торт есть? Слушай, а я и не знал, когда у тебя день рождения. Почему раньше не отмечали?

Его вопрос повис в воздухе. Анжела растерянно заморгала. Послышался стук шагов, на пороге своей комнаты появилась мачеха. Фёдор быстро спрятался за дверью, продолжая подсматривать в щель.

– Чему это ты так радуешься, а? Что за праздник у нас? – резко спросила мачеха у застывшей с книжкой в руках дочери.

Уголки губ Анжелы поползли вниз, на лице не осталось и следа улыбки и того радостно оживления, что видел минуту назад Фёдор. Девочка опустила глаза вниз, еле слышно проговорила:

– У меня сегодня день рождения, мама. Мне уже восемь лет. Учительница подарила мне эту книжку, и…

– Что ты там бурчишь? День рождения? У тебя? – грубо оборвала мачеха, презрительно кривя губы. Анжела молча стояла, не поднимая взгляд.

Фёдор догадался, что его сводной сестре сейчас опять влетит, по задрожавшему от гнева голосу мачехи, её потемневшим от ярости глазам. Он только не понимал – за что, изумлённо приоткрыв рот и вцепившись в дверную ручку обеими руками. «Может, Анжелка наврала, что у неё день рождения? Из-за этого тетя Оля так злится?» – соображал он.

– Предлагаешь мне радоваться? – выкрикнула мачеха. Шагнула к дочери, резко дёрнула её за подбородок вверх, наотмашь хлестнула ладонью по лицу.

– Что башку повесила? В глаза мне смотри! И слушай внимательно… – процедила она, наклоняясь над дочерью, в бешенстве снова и снова дёргая её за подбородок, словно пытаясь оторвать ей голову. По щекам Анжелы текли слёзы, она вздрагивала всем телом и тоненько поскуливала. – Не смей ныть! – мачеха снова хлестнула по лицу дочери. – Ты мне всю жизнь испортила своим днём рождения, тварь. Да лучше бы я сделала аборт, чем столько мучиться. В детдом надо было сдать тебя. Кстати, ещё не поздно. Поняла? Не желаю в своём доме слышать ничего про твой день рожденья. Праздник, тоже мне. Хватит тебе того, что я кормлю тебя, одеваю, терплю твоё присутствие, крыса мелкая. Только за это ты должна быть мне благодарна! Другая на моём месте убила бы тебя ещё в утробе, ясно? – мачеха выдернула из рук дочери книжку, подаренную учительницей, разорвала надвое, швырнула обрывки в мокрое от слёз лицо девочки. – А теперь иди к себе, учи уроки. Чтобы я тебя не видела сегодня. День рождения у неё, посмотрите!

Мачеха повернулась и ушла к себе, громко хлопнув дверью. Анжела присела на корточки, дрожащими руками собрала обрывки книги. Тихо пошла в свою комнату, опустив голову и втянув её в плечи, как маленькая старушка. Она прошла мимо двери, за которой прятался Фёдор, он на секунду увидел прямо перед собой её заплаканное, красное от пощёчин лицо. В нём было столько недетского горя и отчаянья… Фёдора охватила острая жалость, сердце больно сдавило. «Как же так? Но это же несправедливо! Анжелка ничего плохого не сделала… За что её побила Ольга? Мерзкая тётка…» – он сжимал кулаки в бессильном гневе. Фёдор решил пойти к Анжеле, как-то утешить. В этот момент он ненавидел свою мачеху. Но тут дворовые друзья – мальчишки позвали его на улицу погулять и вскоре он совсем забыл об Анжеле. О том, что хотел зайти к ней – сказать, что она ни в чём не виновата. Что он сочувствует. Глупый бессердечный мальчишка. Запоздалое раскаяние рвало сердце.

Фёдору вспомнилось другое выражение лица сестры, уже после того, как они нашли книгу. Прищуренные глаза, глядевшие на всех с выражением тайного превосходства, презрительно искривлённый рот. «Что же скрывалось в этой дьявольской книге? – в который раз пытался понять Фёдор. – И что происходит с дочерью Леры – Алисой? Ужасные рисунки… Как на тех картинках… А взгляд? Что-то страшное, чёрное, как сама ночь, смотрит оттуда…» Фёдор вдруг почувствовал себя так, словно его вытолкнули из тёплого надёжного убежища под ледяной дождь и пронизывающий насквозь ветер, срывающий с послушника одежду. И вот он стоит – обнажённый, беззащитный, перед чем-то неумолимым и безжалостным, как смерть. Фёдору стало страшно и горько оттого, что он впервые за долгое время не чувствует Благодати Божией. Он встал на колени, принялся молиться ещё усерднее, теребя дрожащими пальцами чётки.

В памяти возникло ещё одно лицо – маленькой двухлетней девочки, первой жертвы Анжелы. Её искали дольше всех остальных пропавших детей, ещё надеясь найти живой. Фотографиями светловолосой малышки был оклеен весь город. Её доверчивые глаза смотрели прямо в душу, как будто спрашивая Фёдора: – «Почему это случилось со мной, за что мне была уготована столь страшная участь?»

– Я не знаю. Не знаю ответа. Прости меня, милая… – одними губами шептал Фёдор.

Слёзы текли по щекам, но он не чувствовал их, стоя на коленях в предрассветной тьме, повторяя слова молитв пересохшими губами. Только под утро послушник забылся беспокойным сном, ворочаясь и вздрагивая на узкой жёсткой кровати.

Лера проснулась от настойчивого звонка мобильного. Ужасно болела голова, глаза никак не желали открываться. Наконец она сделала над собой усилие, разлепив непослушные веки, нащупала рукой и поднесла к глазам замолчавший телефон. Часы на нём показывали десять утра. В журнале звонков оказалось четыре пропущенных от Фёдора. Лера толкнула сопевшую рядом Катерину:

– Кать, ты на работу проспала.

Сестра заворочалась, сонно пробурчала.

– А сколько времени? Голова болит…

Узнав о том, что уже десять, Катя, охая и вздыхая, сползла с кровати. Начала собираться на работу, причитая со слезами в голосе:

– Как же так? Я забыла завести будильник, вот растяпа. Меня уволят, Лера…

– Кать, не паникуй, не уволят. Ты же на хорошем счету, напишешь объяснительную, – страдальчески искривив лицо, простонала Лера, держась за голову.

Звонок телефона вонзился в мозг, как раскалённая игла.

– Алло? – прошептала Лера в трубку.

Звонил Фёдор, его бодрый голос казался оглушительным, Лера отодвинула руку с телефоном подальше от уха.

– Алло, Лера, я договорился с человеком. Он отвезёт вас к Амвросию, в три часа дня. Будьте готовы к этому времени. Постарайтесь как-то уговорить дочь. Алло, вы меня слышите?

– Да, слышу. Фёдор, я не знаю… Алисе вчера стало лучше, может быть пока не надо? – с сомнением прошептала она в трубку, вспоминая вчерашний вечер.

– Вы не понимаете… Отец Амвросий сказал, что её нужно привезти в монастырь на отчитку срочно. Если вы хотите помочь своей дочери, это необходимо. Одержимые бывают очень хитры и могут притворяться, помните об этом.

– Хорошо, я сейчас решу и перезвоню вам, Фёдор.

Лера встала с кровати. Голова кружилась и гудела, как будто с похмелья. Она не понимала, что с ней. У Кати тоже всё валилось из рук, она с трудом собралась и стояла у двери, держась за голову.

– Боже мой, мне так плохо. У тебя есть таблетка от головы?

Лера кивнула, вышла в коридор, покопалась в сумке, достала пластиковый блистер. Пошатываясь, отправилась на кухню за водой.

– Давай две, – хриплым голосом попросила Катя. Лера тоже последовала её примеру, проглотив две белые продолговатые пилюли.

Сестра ушла, захлопнув дверь, а Лера снова открыла сумку, начала искать то, что не увидела там в первый раз. Она точно знала, что вчера в боковом кармашке лежали две коробочки – с обезболивающими таблетками и снотворным. У неё частенько болела голова, она тяжело засыпала, поэтому всегда держала при себе нужные лекарства. Лера в недоумении перерыла сумку, затем раздражённо перевернула вверх дном. Всё содержимое с лёгким стуком и бренчанием рассыпалось по полу. Помада, пудреница, ручки, салфетки, чеки, ещё множество мелочей и разного хлама. Таблеток снотворного не было. Лера сгребла всё обратно в сумку. Попыталась подтолкнуть неповоротливые мысли в сонной голове, еле ползущие, словно многотонный каток. Внезапно она вспомнила чай, налитый дочерью вечером, после которого сразу уснула. Смутные подозрения зашевелились в душе. Лера зашла в кухню, заглянула в полупустое мусорное ведро. Сверху валялись какие-то слипшиеся мокрые бумажки, пакетики от чая, больше ничего нельзя было разглядеть. Она взяла ведро и высыпала мусор на пол. На самом дне лежала пустая упаковка от таблеток снотворного… Ноги внезапно ослабли, она обессиленно опустилась на табуретку. «Так вот почему нам с Катей так плохо сегодня» – наконец поняла она. «Но зачем, зачем Алиса это сделала? – со страхом подумала Лера. По спине пробежал холодок. – И почему так долго спит? Она никогда не вставала так поздно. С ней что-то случилось? Господи, только не это…» – Лера в панике вскочила, опрокинув табуретку, устремилась к двери комнаты. Взялась за ручку и вдруг услышала оттуда знакомое гортанное пение, от которого острыми ледяными иглами прошило низ живота. Резко распахнула дверь. Увидела дочь, стоящую к ней спиной возле дивана, с раскинутыми, приподнятыми вверх, как у дирижёра руками. Алиса пела, точнее, выла на незнакомом языке грубым утробным басом. Лера шагнула ближе. На диване перед Алисой были рассажены, как в зрительном зале, игрушки. Старые, ещё Лерины и Катины, которые она бережно хранила. Пара кукол, большой коричневый мишка без уха, разноцветные мягкие собачки, кошечки, свинки. Похоже, Алиса собрала их по всей квартире. Лера присмотрелась и отшатнулась, крик застрял в горле. На месте игрушечных глаз зияли дыры. Рты перечёркнуты чем-то чёрным так, как будто зашиты. Лера наступила на что-то твёрдое и бросила взгляд на пол – там валялся чёрный маркер без колпачка. Дочь внезапно повернулась, уставилась на неё чернильными лужами глазниц.

– Так ведь лучше, правда, мамочка? – с издёвкой прогудел незнакомый гортанный голос изо рта дочери.

– Боже мой… Кто ты, и что тебе нужно? – сдавленным голосом спросила Лера.

От чёрного взгляда перехватило дыхание, сердце сжалось, словно она заглянула в тёмный глубокий тоннель, таящий в себе нечто ужасное. То, что снится порой в самых глубоких предутренних снах, о чём не хочется вспоминать днём.

– Скоро ты всё узна-а-аешь. – протяжно пропело существо в теле Алисы.

– Анжела… Так тебя зовут? Зачем ты это делаешь? Для чего тебе моя дочь? – дрожащим голосом продолжала Лера, чувствуя, как на голове шевелятся волосы от устремлённого ей в лицо взгляда.

– Ты о-о-че-е-ень любопытная, я же сказа-а-ала, ты всё узнаешь. Скоро-о-о, – не меняя тональности протянуло то, что было в теле дочери.

– Я хочу поговорить с Алисой. – настойчиво произнесла Лера. – Дай мне увидеть её.

По лицу девочки пробежала судорога. Видно было, что в ней происходит какая-то внутренняя борьба. Чернота в глазах побледнела, они постепенно снова обрели прежний цвет и умоляюще посмотрели на Леру. Бледные губы еле слышно прошептали:

– Мама, не зли Анжелу, пожалуйста. Ей это не нравится. Или я не смогу защитить тебя. Прости. Мне тяжело удерживать её, я сейчас уйду, – голова дочери тряслась от внутреннего усилия, словно она в самом деле держит что-то тяжёлое изо всех сил.

– Доченька, мы сегодня должны поехать в одно место. Прошу тебя, так нужно. Постарайся уговорить… – Лера запнулась. – Её…

– Хорошо, я постараюсь, мам, – сквозь зубы проговорила Алиса, подёргивая головой и плечами, как от нервного тика.

Глаза дочери вновь стали стремительно чернеть, она затряслась, словно в эпилептическом припадке. Лера ощутила, что пол под ногами дрожит, как палуба судна. Вибрация волнами разливалась по комнате, а её источником была маленькая хрупкая фигурка дочери возле дивана. Дрожали и звенели стёкла в оконных рамах, с потолка осыпалась штукатурка. Ледяной вихрь пронёсся по комнате, закружился вокруг Алисы, разметав светлые волосы вокруг страшного чужого лица. Дочь вскинула руки резким жестом, завыла грубым голосом:

У-уйди-и-и.

Поток холодного воздуха ударил в грудь с такой силой, что на секунду перекрыл дыхание. Леру вытолкнуло за порог. Дверь с грохотом захлопнулась перед глазами. Она попятилась на кухню, в панике схватила телефон, дрожащими пальцами стала давить на кнопки. Номер Фёдора ответил длинными бесстрастными гудками. «Возьми трубку, прошу!» – мысленно взмолилась она. Наконец, после минутного ожидания, показавшегося невероятно долгим, монах ответил. Лера горячо зашептала в трубку:

– Фёдор, простите, вы были правы. Всё стало только хуже. Я даже не знаю, удастся ли нам увезти её.

– Хорошо, мы подъедем в три. Всё остальное решим на месте. Водитель знает о том, что девочка одержима и сможет помочь. Но всё же попробуйте уговорить…

Лере оставалось только ждать. Она в смятении ходила по комнате из угла в угол, с нетерпением поглядывая на часы, со страхом прислушиваясь к тому, что происходит в соседней комнате. Оттуда по-прежнему раздавался звук грубого гортанного голоса, тянувшего то ли песнь, то ли молитву на незнакомом языке, от которого зудело в ушах, а по спине ползли колючие мурашки.

Глава 11 Экзорцист

Отец Иоанн получил сегодня это странное письмо от православного священника из далёкой России и раз за разом перечитывал его. Густые седые брови хмуро нависли над небольшими цепкими глазами цвета тёмного янтаря. Он устало склонил голову на руку, задумчиво потёр указательным пальцем высокий лоб, изрытый глубокими траншеями морщин. Иоанн всегда искренне радовался этим письмам. Ему казалось, что молодой православный монах, отправляющий их, очень близок ему по духу, несмотря на принадлежность к другой ветви христианства. Они оба проводили обряды экзорцизма, каждый по-своему, но занимались, в общем-то, одним и тем же богоугодным делом. Отцу Иоанну было уже за семьдесят, он многое повидал на своём веку. Но то, о чём писал отец Амвросий, казалось странным, неправдоподобным. «Возможно, волновался и немного преувеличил, неправильно подобрал, или не совсем удачно перевёл некоторые слова». Хотя в предыдущих письмах монах показал себя человеком образованным, свободно объясняющемся на чужом языке. «Просит совета… Но что могу подсказать ему я, находясь в тысячах километров? Возможно, увидев ребёнка, смог бы…»

Иоанн смотрел на светящийся экран монитора, но мысли его были далеко… Отец Амвросий очень удивился бы, узнав о том, что католик-экзорцист тоже наделён от рождения странными способностями, только немного иными. Амвросий обладал необычным зрением, а Иоанн мог чувствовать и слышать бесов в людях. Ладони сразу начинало покалывать иголочками, а в голове раздавался гул, похожий на отдалённое жужжание тысяч насекомых. Отец Иоанн прошёл долгий путь, пока наконец догадался, каким даром наделил его господь, понял своё предназначение. Он не терзался сомнениями, как Амвросий, а со всей страстью, присущей его натуре, отдался важному и нужному, на его взгляд, делу. Он занимался экзорцизмом уже более сорока лет. Также, как и Амвросий, Иоанн всегда точно знал, что сущность покинула человека, по стихшему гулу в голове. Может быть, оттого у него было столько последователей и учеников. Даже сам Папа благословил его. Только однажды за свою долгую жизнь он столкнулся с чем-то странным, чему не находил объяснения. Это не было похоже на все остальные случаи. Тогда он не смог справиться.... Давно. Лет пятнадцать назад. Родители совсем юной девушки, набожные католики, обратились к нему в отчаянии и страхе за дочь, которая менялась на глазах, умоляя приехать в маленький городок на севере Италии.

Иоанн ещё только приближался к небольшому двухэтажному дому на узкой тенистой улочке, когда почувствовал странный звук в голове, совершенно не похожий на то, что доводилось ему слышать прежде. Точно скрежет сотен напильников. А ладони охватил нестерпимый болезненный зуд, словно под кожей зашевелились прожорливые червяки, грызущие плоть. Хрупкая девушка с большим выпирающим животом неподвижно лежала, привязанная к кровати за руки и ноги. Спутанные тёмные волосы закрывали лицо. Казалось, что она спит.

– Зачем вы привязали её? – спросил отец Иоанн, морщась от жестяного звука в голове, распиливающего мозг на мелкие кусочки, с трудом удерживаясь от жгучего желания впиться ногтями и зубами в зудящие ладони.

– Она раздирает себе кожу до крови, святой отец, – тихо ответила мать девушки. – Нам приходится это делать для её же блага. И ничего не ест уже несколько дней.

– А живот? Она беременна? – резко спросил отец Иоанн.

– Нет. Её осматривал доктор, он сказал, что беременность ложная. Но она… Наша несчастная дочь думает, что у неё там, внутри, кто-то… Или что– то есть. Нечто ужасное. Дьявольское… Мать всхлипнула и перекрестилась.

Девушка вдруг резко повернула голову и впилась взглядом в лицо священника. Её выпуклые тёмные глаза с покрасневшим белками и припухшими веками умоляли спасти, избавить от страданий. Она застонала и стала извиваться всем телом, пытаясь освободиться от пут.

– Я его чувствую, он скребёт меня там, внутри, своими когтями. Помогите, – хрипела она в изнеможении.

– Когда это началось? – спросил отец Иоанн, усаживаясь на низкую скамеечку возле кровати больной, сочувственно глядя на её измученное лицо.

Отец и мать переглянулись, и мужчина неуверенно произнёс:

– Мы думаем, виновата эта поездка… У Софии есть жених. Вернее, был. Они были помолвлены, но поссорились во время путешествия. Они оба увлекались древностями, всякими таинственными мистическим достопримечательностями. Были в Румынии – в Трансильвании, в Английском Стоунхендже, в Ньюгрейндже – это в Ирландии. И вот там что-то произошло, и они поссорились. Дочь ничего не рассказывала – только плакала. Мы сначала думали, что она так тяжело переживает разрыв с женихом и пытались как-то утешить, но не хотели сильно досаждать ей. Только молились за её душу. Но вскоре стало понятно, что с Софией что-то не так. Она начала меняться. И её живот стал расти…

– Мы водили её по врачам, – заговорила женщина, с мольбой глядя ему в лицо большими слезящимися глазами. – Но все только разводят руками. Её матка пуста, это подтвердил ультразвук, но живот растёт, и моя несчастная девочка сходит с ума… Говорит, что в ней поселился дьявол. Святой отец, умоляю вас, сделайте что-нибудь. Спасите нашу дочь… – её голос прервался, она всхлипнула и отвернулась.

– Попытаюсь, с божьей помощью. Только вы должны оставить нас вдвоем, так будет лучше. Случай очень тяжёлый, но я сделаю всё, что в моих силах…

Отец Иоанн читал молитвы над одержимой пять дней. Пять долгих нескончаемых дней… В конце первого девушка притихла и прекратила попытки вырваться. Чуть стих и сводящий с ума скрежет в голове священника. Он почти поверил тому, что молитвы помогли. Решил отвязать девушку. Но, стоило лишь распутать ей руки, как она вскочила, неуловимо быстрым движением сбросила верёвки с ног, проворно поползла по полу, забилась под кровать. Он заглянул туда и обомлел – одержимая задрала длинную ночную рубашку, исступлённо царапала живот, ноги, оставляя на коже длинные кровавые полосы. Шум в голове снова усилился, словно неведомые жестянщики отдохнули и принялись за работу с новой силой.

– София, вернись на кровать, – строго сказал священник.

Девушка молча продолжала калечить себя, воздух со стоном выходил изо рта. Сколько он ни убеждал её, всё было бесполезно. Ему пришлось позвать на помощь родных, чтобы вытащить одержимую из её убежища. Больше он не пытался развязать девушке руки. Да и шум в голове не стихал, а становился всё более невыносимым. Одержимая ничего не пила и не ела, только мотала головой, скалила зубы и плевалась в родителей, терпеливо пытавшихся накормить дочь. «Нужно везти её в лечебницу, или несчастная умрёт от истощения», – грустно думал священник, глядя на землистое лицо одержимой, с чёрными кругами вокруг красных белков глаз, на выпирающие кости. Только одна часть тела становилась всё больше – вздутый подрагивающий пузырь живота. В дверь постучали, прервав его невесёлые раздумья. В комнату вошёл невысокий человек в сером костюме-тройке. С коричневым квадратным саквояжем в руке, похожим на докторский.

– Святой отец, могу я попросить оставить нас с девушкой наедине? – сухо спросил он вместо приветствия.

– Кто вы? – удивился тот.

– Я тот, кто может помочь… больной… Я вижу, что она нуждается в моей помощи. Немедленно, – произнёс он сквозь зубы, пристально глядя на огромный вздрагивающий живот девушки.

– Вы врач?

– Можно сказать и так, – усмехнулся мужчина одной стороной рта, его худощавое лицо, покрытое каким– то странным серым загаром, прорезали тонкие морщины. – Так вы оставите нас? – в голосе незнакомца прозвучали нетерпеливые повелительные нотки

Отец Иоанн хотел возразить, но внезапно поднялся и молча вышел. Ноги сами вынесли его за дверь, словно солдата, не смеющего ослушаться приказа командира. «Да кто он такой?» – пробивались возмущённые мысли сквозь металлический пилёж в голове, – «Выгнал меня как мальчишку», – ему хотелось вернуться обратно, но ноги словно приросли к полу, крепко держа на месте.

Навалившаяся внезапно тишина оглушила. Отец Иоанн недоверчиво покрутил головой. Навязчивый звук напильников, преследовавший его последние пять дней, исчез. Он поднёс ладони к лицу. Прежде нестерпимо зудящие, словно их кто-то грыз заживо – сейчас в них ощущалась приятная прохлада. Раздался звук открываемой двери, из комнаты появился странный незнакомец. Отец Иоанн вдруг почувствовал, что ноги вновь ему подвластны. Он быстро прошёл мимо мужчины с чемоданчиком и заглянул в комнату. Девушка лежала на кровати с закрытыми глазами, верёвки больше не связывали руки и ноги. Священник подошёл, склонился над её лицом. До слуха донеслось хрипловатое дыхание. Девушка спала. Он вдруг заметил то, что поразило его больше всего. Огромное пульсирующее пузо исчезло. Отец Иоанн изумлённо провёл рукой по абсолютно плоскому животу под складками льняной ночной рубашки. «Она более не одержима», – понял он с облегчением.

– Как вы это сделали? – спросил он у незнакомца, который стоял, устало привалившись к стене узкого коридора, возле двери спальни одержимой.

– Даже если я расскажу вам, боюсь, вы не поймёте. Но вы знаете, что в ней больше нет… беса. Вы же так называете то, с чем боретесь, – мужчина пристально смотрел ему в глаза, Иоанн неожиданно с изумлением понял – этот человек каким-то непостижимым образом догадался о его странных способностях…

– Кто вы? – поражённо выдохнул священник. – Как здесь оказались?

– Там, внизу, была открыта дверь, и я вошёл, – усмехнулся он. В следующую секунду усмешка пропала, мужчина сказал серьёзно. – Моё имя Марк. Я занимаюсь тем же, что и вы… в некотором роде. Только берусь за самые тяжёлые случаи. Что касается этой девушки – я узнал о ней случайно. Но, как видите, вовремя, – он снова заглянул священнику в глаза. – Отец Иоанн, прошу вас, если вы ещё когда-либо увидите нечто странное, чему неподвластны ваши молитвы… Позвоните мне.

Мужчина сунул в руку оторопевшему священнику небольшой картонный прямоугольник, повернулся и бесшумно пошёл вниз по лестнице. Отец Иоанн опустил взгляд. На ладони лежала визитка. На белом фоне значилось имя, набранное простым чёрным шрифтом: «Марк» – и номер телефона чуть ниже. Он перевернул белый прямоугольник – другая сторона картона была чиста.

– Но подождите, – растерянно произнёс священник ему вслед. – Она придёт в себя? И что с ней было?

Марк остановился внизу лестницы. Негромко ответил, повернувшись вполоборота:

– С девушкой всё будет в порядке. Прощайте, святой отец.

Девушка действительно вскоре поправилась. Родители считали, что её излечил он, Отец Иоанн. Марк и вправду вошёл в дом незаметно. Никто, кроме священника, не видел странного незнакомца. Он и сам готов был поверить, что ему привиделся сон, если бы не белый прямоугольник с именем «Марк».

Отец Иоанн открыл ящик большого дубового стола, достал старинную шкатулку с потайным замочком. Нажал на переплетение узора из листьев в центре, крышка приподнялась с тихим щелчком. На самом дне шкатулки, покрытой изнутри бархатной чёрной обивкой, белел знакомый прямоугольник. Священник пододвинул к себе старый, ещё дисковый телефон, неуверенно вставил палец в отверстие первой цифры, всё ещё сомневаясь, нужно ли звонить. «Прошло столько лет… Возможно, номер сменился», – думал он, слушая длинные ровные гудки.

– Да, – ответил глухой усталый голос, который священник мгновенно узнал.

– Кхм… Доброго вечера… Марк. Это Отец Иоанн. Помните меня? Девушку с животом? Когда-то вы оставляли мне свою визитку…

– Доброго, святой отец. Конечно, я вас помню. У меня отличная память – голос потеплел. – Так что вы хотели мне сообщить? Снова какие-то трудности?

– Не у меня. Я веду переписку с православным священником. Он тоже экзорцист, как и я. Сегодня прислал странное письмо, просит меня подсказать, как поступить. Но я ни разу не сталкивался с таким и сразу подумал о вас, Марк, – Иоанн помолчал, собираясь с мыслями.

– Продолжайте, святой отец. Что вас так насторожило?

– Не знаю, с чего начать…

– Начните сначала, – усмехнулся голос Марка в трубке, его странное лицо с кривой ухмылкой возникло перед глазами отца Иоанна.

– Хорошо, попробую передать вам так, как понял сам. Речь идёт о маленькой девочке, которая стала вести себя странно после посещения старого кладбища. Там она убежала от матери и играла на могиле со своей игрушкой. После этого… Я даже не знаю, правильно ли понял… Словом, её матери кажется, что в игрушку на кладбище забралось что-то дьявольское и оно стало влиять на девочку. Мать после узнала, что в этом месте была похоронена девушка. Сумасшедшая убийца. Она убивала детей, лет двенадцать или тринадцать назад. Её брат, кажется, рассказал, что эта девушка сошла с ума от какой-то старинной книги, которую нашла ещё ребёнком. Он тоже видел эту книгу, запомнил иллюстрации в ней – какие-то языческие жертвоприношения. А затем его сестра, повзрослев, повторила то, что было нарисовано в книге. Она воровала детей, вырезала им глаза, зашивала рты, а потом убивала ударом ножа в сердце. Затем сама покончила с собой, точно также. Так вот – с девочкой сейчас происходит нечто странное. Она стала вести себя так, словно душа этой грешницы вселилась в неё. Рисует такие же картинки, как в этой книге, говорит жуткие вещи, называет себя её именем…

– Сколько было убийств, он написал вам, святой отец? – хрипло произнёс Марк.

– Да, их было двенадцать…

Марк пробормотал что-то на незнакомом языке и с тревогой спросил:

– А новые жертвы? Кого-нибудь убили недавно таким же способом?

– Откуда вы знаете? – изумился отец Иоанн, чувствуя, как пересыхает в горле от волнения. – Да, отец этой девочки был убит два дня назад. Полицейские думают, что это некий последователь, подражатель девушки-убийцы. А мать одержимой девочки обратилась к Амвросию, она уверена, что в девочке живёт сущность… Думаю, что сегодня начнут проводить обряд. Амвросий спрашивал меня, не встречался ли я с чем-то подобным. Но я не припомню ничего такого, о чём пишет Амвросий. Я видел множество одержимых – но все они говорили о дьяволе, бесах, и вели себя похоже.

– Какой сегодня день по лунному календарю? – внезапно поинтересовался Марк.

– Н-не знаю, – растерялся священник, – а это имеет какое-то значение?

– Огромное, святой отец. Вы не поверите, насколько это важно. Подождите немного – он замолчал, до слуха отца Иоанна, напряжённо сжимающего трубку телефона, доносился только слабый шум, похожий на постукивание пальцев по клавиатуре компьютера. Наступившую затем тишину нарушил далёкий голос Марка, снова нервно воскликнувшем что-то на незнакомом языке.

– Отец Иоанн, как можно связаться с Амвросием? – прокричал голос Марка в самое ухо. Священник вздрогнул, немного отодвинув трубку. – У вас есть его телефон?

– Нет, мы только переписывались с ним… через компьютер. Вы знаете, я долго не принимал все эти новые веяния – компьютер, интернет. Но потом оценил. Очень быстро и удо…

– Нужно срочно связаться с ним. Вы понимаете, срочно! – перебил его Марк, не дослушав.

– Я могу написать письмо, но не знаю, когда он его прочтет.

– У вас есть его почтовый адрес? Реальный, а не компьютерный? Где он живёт, в каком городе? Россия огромная страна, как мне найти его там? – настойчиво допытывался Марк.

– О Господи, Создатель мой! Неужели всё так серьёзно? Вы поедете туда? – изумился отец Иоанн. – Он писал мне название города и монастыря, где живёт сейчас, в одном из писем. Этот человек монах. Сейчас найду, – священник торопливо пощёлкал мышкой. – Запишете? Город Старославль, Свято-Вознесенский монастырь.

– Напишите и срочно отправьте ему письмо. Возможно, он успеет прочесть: – «Отчитка не поможет, пусть запрут эту девочку там, откуда она не сможет выбраться и не приближаются к ней».

– Хорошо, я попробую написать всё так, как вы просите, – недовольно согласился священник, поджав губы.

В трубке раздались короткие гудки. «Странный совет. Какая мать позволит запереть ребёнка? Да ещё такого маленького. Куда и как? Может быть, он преувеличивает опасность? Странный человек этот Марк. Но всё же. Он помог тогда девушке, хотя и непонятно, как сделал это» – размышлял он, подслеповато вглядываясь в строчки письма Амвросия на экране компьютера. Тяжело вздохнул и начал медленно печатать текст, подолгу отыскивая нужные буквы на клавиатуре неловкими пальцами, скрюченными артритом. Отправил письмо и снова задумался, склонив голову на руку.

– Лунный календарь… Отчего Марк так беспокоился, спрашивая об этом? – пробормотал он озадаченно.

Склонился над клавиатурой, отыскивая нужные буквы. Приблизил лицо к монитору, вглядываясь в открывшуюся таблицу, водя по ней указательным пальцем. Наконец палец замер напротив нужной цифры. Рядом с ней был изображён чёрный диск. «Сегодня новолуние», – понял отец Иоанн, – «Через семь часов по местному времени Луна повернётся к нашей планете своей ночной стороной и станет невидимой с поверхности земли…»

Отец Амвросий проснулся, помолился и поспешил в библиотеку. Сев за компьютер, увидел, что адресат, на ответ которого возлагал большие надежды, ещё не прислал ему ответного письма. Он разочарованно вздохнул. «Похоже, Отец Иоанн ещё не прочёл. Возможно, отчего-то медлит с ответом. Посчитал, что у меня разыгралось воображение и не знает теперь, как вежливо ответить на моё письмо? Сложно поверить в то, что дух убийцы может выйти из земли, проникнуть в сознание маленькой девочки и… в игрушку. Я и сам бы засомневался, если не видел это своими глазами. Отвратительную, смердящую, источающую ненависть сущность. Но об этом никто не знает, кроме Фёдора. Вся эта история похожа на сумасшествие…» – печально размышлял Амвросий, – «Хотя причина может быть другой. Отец Иоанн уже стар, возможно, болен. Именно поэтому не в силах прочесть и ответить. Не много ли надежд возлагал я на его ответ? Скорей всего, он посоветовал бы проводить отчитку до тех пор, пока одержимая не исцелится. День, два, неделю. Он писал мне о таких случаях».

Отец Амвросий прикрыл глаза, задумчиво потёр лоб, – «Можно будет поселить эту женщину, Леру, вместе с дочерью в гостиницу недалеко от монастыря. Если она согласится. Хотя, она действительно напугана, её можно будет уговорить».

Амвросий решил, что сегодня он будет проводить обряд так долго, как только сможет и стал готовиться к предстоящему. Навязчивая мысль о том, что молитвы не помогут, сидела где-то на задворках сознания, снова и снова вызывая воспоминание того, что священник видел вчера, вселяла неуверенность в собственных силах. Ему вспомнилась тёмно-зелёная подмигивающая сущность, монаха вновь охватили сомнения. Они непрестанно и мучительно скреблись в глубине души, словно мыши под полом, что не дают покоя ночью в деревенском доме. Отец Амвросий отогнал от себя неуверенность, заставив грызунов притихнуть, и стал молиться, прося господа даровать ему уверенность и помочь в борьбе со злом. Помолившись, выключил компьютер и вышел из библиотеки. Когда монах закрывал дверь на ключ, маленький значок электронного письма отобразился в папке «входящие письма». Но Амвросий уже не мог знать об этом, как и о содержимом письма, занятый приготовлениями к обряду. Ожидая Фёдора с женщиной и одержимой девочкой, он постепенно укрепился в мысли, что всё делает правильно. Нужно положиться на Его волю, не допуская в душу сомнений…

Лера в ожидании Фёдора ходила из угла в угол, с тревогой прислушиваясь к звукам за светлым прямоугольником двери и нервно поглядывая на часы. Гортанный голос смолк. В наступившей тишине она различала только своё прерывистое дыхание и лёгкий скрип половиц под ногами. От резко раздавшегося телефонного зуммера Лера вздрогнула, бросила испуганный взгляд на закрытую дверь комнаты. Звонил Фёдор.

– Мы подъехали. Вам нужна наша помощь? – коротко спросил он.

– Я не знаю. Сейчас попробую уговорить её выйти. Но не уверена, что она согласится…

– Хорошо. Я жду в машине. Если вам не удастся уговорить её, мы с водителем поднимемся. Он знает обо всём и поможет.

Лера на цыпочках подошла к комнате дочери, приложила ухо к шероховатой холодной поверхности двери, но ощутила только свой собственный пульс, громко бьющий в виски. Она глубоко вдохнула, досчитала до пяти, распахнула дверь и вскрикнула от неожиданности. Возле порога молча стояла Алиса, тёмным тяжёлым взглядом глядя прямо перед собой. В правой руке, опущенной вниз, она держала какой-то узкий продолговатый предмет, а левой крепко прижимала к груди нечто красное, похожее на два шара. «Господи – это же наша с Катей старая неваляшка, – поняла Лера, – Алиса держит её как… как прежде Лизу…» она сглотнула комок в горле и попыталась произнести как можно уверенней, понимая, что голос предательски дрожит и срывается на всхлип:

– Доченька, нужно ехать… Помнишь, я просила тебя об этом?

Алиса медленно подняла чёрные омуты глаз, посмотрела Лере в лицо, и она невольно отпрянула на негнущихся ногах. «Боже мой, ничего не выйдет, нужно звонить Фёдору», – пронеслись истерические мысли в голове. Алиса шагнула к ней, одновременно поднимая вверх правую руку. Лера шарахнулась назад, схватившись за дверную ручку, чтобы не упасть. «У неё нож в кулаке! Нож! Сейчас ОНО меня прирежет», – задыхаясь от липкого ужаса, мысленно заорала Лера, беззвучно открывая рот. Алиса сделала ещё один шаг, затем второй и прошла мимо неё, в прихожую. Лера наконец разглядела, что в руке дочери зажат большой чёрный маркер. Она облегчённо выдохнула, чувствуя мелкую противную дрожь во всём теле. Алиса нагнулась, надевая туфельки, открыла входную дверь, вышла в подъезд, не оглядываясь. Лера догнала её на площадке первого этажа. Дочь быстро спускалась по лестнице, глядя прямо перед собой тёмным прищуренным взглядом. Неваляшка негромко позвякивала в такт её шагам.

– Дай руку, Алиса, – негромко попросила Лера, вглядываясь в её застывшее лицо, – «Слышит она меня, или нет? Идёт как робот».

Дочь вышла на улицу и внезапно расслабила пальцы, выпустив из них маркер, который глухо стукнул о пыльный асфальт. Подняла вверх маленькую ладошку, холодную, как лёд. Лера крепко взяла Алису за руку, огляделась и увидела Фёдора возле синего автомобиля. Он взмахнул рукой и позвал:

– Сюда, Лера. Садитесь…

– Всё хорошо? – спросил он, когда Алиса молча нырнула внутрь машины. – Как вам это удалось?

Лера устало пожала плечами:

– Я не знаю, она даже не сопротивлялась. Но это всё к лучшему, правда?

Фёдор задумчиво кивнул:

– Всё в руках божьих. Садитесь, Лера, нужно ехать.

Она потянула на себя полуоткрытую дверцу. Волна холодного воздуха хлынула из салона автомобиля. «Кондиционер включен, что ли? – с недоумением поёжилась Лера, – Зачем? Совсем не жарко». Она села на ледяное сиденье рядом с дочерью и поняла – это от Алисы веет холодом, точно от работающего компрессора. Водитель, плотный невысокий мужчина лет пятидесяти, с седым ёжиком волос на голове, удивлённо протянул, растерянно крутя рычажки на панели перед ним:

– Что такое? Тепло на улице, а у нас холод сибирский в машине. Кондиционер сломался, что ли?

– Включи печку, Алексей, – мягко посоветовал Фёдор. – С машиной всё в порядке. Думаю, дело в другом.

Алексей, видимо, о чём-то догадавшись, замолчал, оставил в покое рычаги и кнопки. Схватился за руль обеими руками, вытянув шею вперёд. Только изредка бросал в зеркало заднего вида изумлённые и испуганные взгляды больших водянистых глаз. Лера глубоко задумалась, глядя вниз, на бесконечную серую реку асфальта, скользящую под колёсами автомобиля. Поведение дочери сбивало с толку. Ей почему-то казалось, что Алиса – вернее, то ужасное нечто, завладевшее её сознанием, непременно будет сопротивляться этой поездке. «Она даже не спросила, куда мы едем, как будто ей всё равно. Или она знает, но не боится», – от этих мыслей сердце вновь учащённо забилось, а где-то глубоко внутри заворочались сомнения в том, что отчитка в монастыре спасёт дочь. «Но второй монах, Амвросий, пообещал, что сможет помочь моей несчастной девочке, он сказал, что видел таких же, как она, одержимых, помогал им», – образ отца Амвросия возник перед глазами, его уверенный вид, умный взгляд вселяли доверие и давали надежду…

Размышления прервал завибрировавший в кармане телефон. На экране высветился номер Валентина Михайловича. Лере не хотелось разговаривать с ним, она решила просто не отвечать, сунув телефон обратно и поставив на беззвучный режим. Но он всё жужжал и жужжал в кармане, словно надоедливая муха. Она раздражённо достала его, нехотя надавила на зелёную кнопку. Поздоровавшись, Валентин Михайлович с беспокойством спросил:

– Лера, у вас всё нормально?

Она зло усмехнулась и довольно резко ответила:

– Валентин Михайлович, что за вопросы? Разве вы не знаете? Ведь вы обещали поставить наблюдение, или вам что-то помешало?

– Лера, с этим всё в порядке, – растерянно и немного обиженно произнёс он. – Я же дал вам слово. Например, я знаю, что вы сейчас поехали куда-то с дочерью. К сожалению, оперативники следят только за квартирой, поставить наблюдение за каждой из вас я просто не могу, людей не хватает, да и начальство вряд ли одобрит. Пост наблюдения за вашей квартирой тоже могут снять, потому что кое-что произошло… – Валентин Михайлович немного помолчал, затем спросил. – Лера, вам знакома некая Маргарита Ивановна Лебедева?

– Лебедева… – она задумалась, вспоминая, откуда ей знакома эта фамилия. – Ах да, конечно, я её знаю! Маргарита Ивановна – воспитательница в детском саду Алисы. А почему вы спрашиваете? Что-то случилось?

– Её сегодня нашли убитой у себя дома. Соседка увидела, что дверь не заперта, и нашла труп в коридоре квартиры. Лера, будьте осторожней, прошу вас. Возможно – убийца где-то рядом с вами. Может быть, это кто-то знакомый.

– Боже мой… В коридоре квартиры, – эхом повторила поражённая Лера. – И-и-и… что? С ней сделали то же, что и с Димой?

– Да, тот же почерк, это явно один и тот же человек. Знаете, самое странное… – он помолчал немного, и совсем тихо и немного неуверенно добавил, будто сомневаясь. – Самое странное – что там был ребёнок…

– Ребёнок? Где? – еле слышно просила Лера.

– В квартире, чёткие отпечатки маленьких следов. Размер тридцатый, не больше. Видите ли, её убили ночью, дверь была открыта до девяти, пока не заглянула соседка… Может быть, из местных ребят кто-то зашёл случайно…

Его голос всё говорил и говорил в трубке, но Лера уже не слышала, не понимала слов, окаменев от страшного подозрения, сдавившего горло, больно стянувшего грудь. У дочери тридцатый размер обуви. Вспомнились пропавшие таблетки и неожиданное «выздоровление» дочери вечером. Неужели Алиса напоила их с Катей чаем со снотворным для того, чтобы…. Нет, дальше думать не хотелось. Она почувствовала себя так, будто стоит на краю обрыва и смотрит в пугающую тёмную глубину. Словно в тумане, нагнулась, упёрлась взглядом в нежно-розовые кожаные туфельки на ногах дочери. Их белая широкая подошва сбоку, на пару сантиметров от нижнего края, была залеплена чем-то, похожим на коричневую грязь. «Это кровь», – с отвращением и саднящим душу страхом вдруг догадалась Лера. Руки затряслись так, что она уронила телефон, в динамиках которого слышался встревоженный голос Валентина Михайловича, явно обеспокоенного её долгим молчанием. Сердце сдавило, стало трудно дышать. Ей показалось, что она опять проваливается в вязкую пустоту, как в то утро, когда нашла тело убитого мужа…

Открыв глаза, Лера увидела над собой побледневшее лицо Фёдора. Удивлённо огляделась, приподняв голову. Увидела рядом острые иглы зелёной травы, пыльное колесо автомобиля чуть поодаль и поняла, что лежит на обочине дороги.

– Лера, вам уже лучше? – затормошил её Фёдор. – Попейте воды, – он приложил к её пересохшим губам пластиковую бутылку.

Лера сделала пару глотков и отвела его руку:

– Спасибо, Фёдор, я уже пришла в себя. Что случилось?

– Я очень испугался за вас, вы внезапно потеряли сознание, упали головой вперёд. Хорошо, что впереди было кресло, не ударились сильно. Вот телефон, возьмите, я нашёл его под сиденьем.

Лера взяла мобильник. Не глядя, сунула его в карман.

Фёдор положил прохладную. ладонь ей на лоб, с тревогой заглянул в глаза:

– Вы сможете встать? Нас ждут, нужно ехать.

Лера снова кивнула. Монах помог ей поняться и забраться на ледяное сиденье автомобиля рядом с дочерью, которая молча смотрела неподвижным угольно-чёрным взглядом ей в лицо. Губы Алисы изгибались в торжествующей кривой ухмылке. Только сейчас Лера осознала, что услышала вчера вечером во фразе дочери – «Спите спокойно… Баю-баюшки-баю…» Это была насмешка… Лере хотелось закричать, но она сжала зубы и села прямо, зажмурив веки. В памяти возникла мордочка Лизы, её глаза, блеснувшие в свете фонаря. Прежние, с голубой радужкой и белками молочного цвета… Как будто игрушку покинуло то страшное, что находилось в ней прежде. Или там ничего не было? Просто дочь как-то оттёрла глаза? И дело всё же не в игрушке. И не в одержимости Алисы. Но в чём? В чём же? Что происходит? Дочь – сумасшедшая? Убийца?

Мысли проносились бешеной каруселью, от них закружилась голова и тошнота подкатила к горлу. Лера не чувствовала слёз, что текли сквозь плотно сомкнутые ресницы. «Дима, Димочка» – муж, о смерти которого она запретила думать самой себе, внезапно возник перед её мысленным взором. Сердце снова сдавило, а в висках застучало. Смерть воспитательницы. Детские следы. Туфельки Алисы, запачканные кровью. Лера не могла до конца осознать весь ужас того, что открылось ей после слов следователя. Слёзы текли и текли по лицу, но она не вытирала их. Она вцепилась обеими руками в сиденье, приподняв лицо вверх, до боли зажмурив глаза. «Нужно сказать об этом Фёдору. Нет, я не могу, это же моя дочь. Вдруг он откажется помогать нам, и что тогда?» Лера мотнула головой, судорожно вздохнув, и открыла глаза, решив ничего не рассказывать Фёдору. Отвернулась к окну, чтобы не смотреть на лицо Алисы. Она просто не могла. Лера не поворачивала головы до конца пути. Фёдор с тревогой посматривал неё, но ничего не говорил. Водитель бросал испуганные взгляды в зеркало заднего вида, изумлённо покачивая головой.

Свято-Вознесенский монастырь чем-то неуловимо напоминал Троицкий. Тот же высокий каменный забор, выложенный изразцами вокруг больших деревянных ворот. Здание церкви, богато украшенное фресками на библейские темы. Блестящие позолотой купола на звоннице. Уютный двор и дорожки, выложенные плиткой. Монахи в чёрных мантиях и шапочках, молчаливо скользящие мимо. Паломники – в основном женщины в платках и широких длинных юбках. Амвросий встретил их возле ворот, молча проводил к небольшой церкви в глубине монастырского сада. На вид очень старой, деревянной, с посеревшими от времени стенами. В сравнении с той, что находилась в монастырском дворе, эта выглядела словно нищенка рядом с наряженной модной красоткой. Алиса покорно семенила рядом с Лерой, ни о чём не спрашивая и не сопротивляясь.

Точно так же, без волнения и какого-либо беспокойства вошла внутрь церкви, не задержавшись на пороге ни на секунду. Без всякого страха прохаживалась вдоль стен, пристально рассматривая своими чёрными глазами лики святых на иконах. Лере опять стало не по себе. Ей почему-то казалось, что одержимые ведут себя иначе. Она видела пару голливудских фильмов на эту тему. Там люди, одержимые демонами, визжали и корчились при виде крестов и икон. Она вновь почувствовала гнетущие сомнения и страх. «Если не поможет обряд, что будет с Алисой, в кого она превратится? В Анжелу? Снова и снова будет убивать? Но ведь она всего лишь маленькая девочка…»

Монахи бесшумно скользили по небольшому помещению церкви, расставляли свечи в многочисленные подсвечники, стоящие вдоль стен и в центре зала, негромко переговариваясь между собой. Наконец всё было готово. Отец Амвросий подошёл к Лере, пристально взглянул в глаза:

– С вами всё в порядке? – Лера молча кивнула.

– Вы неважно выглядите, – покачал головой Амвросий. – Скажите дочери, что она может лежать или сидеть здесь, – он показал рукой на небольшую низкую скамейку, стоявшую в центре зала. – Вы можете присутствовать, только если пообещаете ни во что не вмешиваться. Если начнёт бесноваться, братья будут удерживать её, но они не причинят ей вреда, не бойтесь. Здесь недавно начали делать ремонт и все скамейки убрали, как видите, – он махнул рукой вправо, где на полу виднелись тёмные прямоугольные вмятины. – Поэтому вам придётся стоять. Думаю, что обряд будет долгим. Если устанете, можете выйти, возле входа есть лавочка.

Лера прерывисто вздохнула, подошла к Алисе, застывшей напротив иконы Богоматери с младенцем. Дочь вглядывалась в их лица своим тёмным бездонным взглядом. Губи кривились в злой ухмылке. «Она совсем не боится, смотрит как-то… надменно даже».

– Алиса, сядь, или ложись на лавочку. Вот сюда. Так нужно, – тихо попросила она.

Чёрные глаза уставились на Леру, грубый гортанный голос насмешливо ответил:

– Ты такая глупая, мамочка. Думаешь, меня пугают ваши кресты и молитвы? Ваши размалёванные доски? – из груди дочери вырвался хриплый скрипучий смех, похожий на противный хохот из Лериного кошмара, в ту ночь, когда убили Диму. Неваляшка, прижатая к груди Алисы, забренчала в такт тонким звоном, удивительно напоминавшим металлический звук «ловушки злых духов».

– Алиса, прошу тебя… Перестань, – задыхаясь, умоляюще прошептала Лера.

– Ну хорошо, хорошо, мамочка. Я же послушная девочка, – пропела дочь фальцетом и снова хихикнула.

Подошла к скамейке и легла на неё, крепко прижимая к груди неваляшку и содрогаясь от смеха. Но вскоре успокоилась и замерла, закрыв глаза, словно заснула. Лера, немного помедлив, отошла в сторону. Встала там, где разрешил ей священник – за небольшой колонной. Отец Амвросий поднялся по ступеням на возвышение в алтаре, остановился за узкой трибуной, опустил глаза в раскрытый молитвенник. Фёдор и два помощника замерли рядом с лежащей на скамейке одержимой девочкой. Отчитка началась в девятнадцать часов тридцать две минуты по местному времени. До следующего новолуния оставалось четыре часа тридцать шесть минут…

Глава 12 Нож из прошлого

Валентин Михайлович хмуро смотрел на лежащий перед ним на столе лист бумаги с результатами экспертизы. У него не было оснований не доверять старому опытному эксперту, но он всё же сомневался… Слишком уж невероятным было его заключение – орудием убийства Дмитрия Черненко, вероятнее всего, являлся такой же нож, которым убиты дети тринадцать лет назад и покончила с собой Анжела Райхерт. Либо это точная копия – лезвие с характерными зазубринами…

– Чертовщина какая-то, – изумлённо прошипел следователь себе под нос.

Столько лет прошло, все вещдоки давно должны быть уничтожены. А вдруг нет? Возможно, нож попал в чьи-то посторонние руки. Либо кто-то сделал слепки с лезвия? Сейчас и не узнать, бардак такой в следствии, и был и есть, – Валентин Михайлович сморщился от этой мысли, как от зубной боли. – Хорошо, значит всё же подражатель… Как-то сумел заполучить нож. Но почему столько лет ждал? И почему в этот раз жертвы не дети, а взрослые люди? Почему убийца выбрал именно мужа Леры? Крепкий спортивный мужчина, по словам эксперта, даже не сопротивлялся, просто дал себя убить. Почему? Одни вопросы, на которые нет ответов… Перед глазами следователя всплыло бледное заплаканное лицо Леры. Он невольно вздохнул, с сожалением покачал головой. Да уж, не везёт девчонке в жизни. Родители погибли, теперь мужа убили. Валентин Михайлович не видел племянницу бывшей жены много лет, но сразу узнал. Лера осталась в его памяти испуганным подростком, с большими карими глазами трогательного оленёнка. В ней и сейчас сохранилась та же хрупкость и беззащитность. Они с сестрой были очень похожи, но Катя казалась более жёсткой и энергичной. Может, потому что старше… Валентин Михайлович щелкнул кнопкой электрочайника, насыпал в кружку кофе, подошёл к окну и снова задумался.

Сегодняшняя жертва – пожилая женщина, воспитательница в детском саду. Что могло связывать их с Дмитрием? Или все жертвы случайны, убийца не выбирает заранее? Что означают детские следы рядом с жертвой? Результата второй экспертизы ещё не было, но следователь был уверен, что они совпадут с первой. Он с силой потёр ладонью лоб и застыл, нахмурив брови, пытаясь осознать неясную мысль, бродившую в голове. Наконец понял, что его беспокоит. Алиса, дочь Леры, тоже ходит в детсад… Возможно, она знает воспитательницу. Валентин Михайлович набрал номер Леры, но она не отвечала. Каждый раз слушая длинные гудки, он начинал злиться и беспокоиться одновременно. Наконец Лера взяла трубку. Его подозрения подтвердились – убитая женщина работала воспитателем у Алисы в группе. Связь неожиданно прервалась, он больше не мог дозвониться.

Валентин Михайлович задумчиво разгладил пальцем морщинки на переносице, снова набрал номер Леры.

– Номер абонента выключен… – следователь раздражённо надавил на красную клавишу, оборвав надоедливый автоответчик.

– И бла-бла-бла, – проворчал он, бросил телефон на стол, забарабанил пальцами по подоконнику. Почему-то это действие всегда успокаивало его, помогало размышлять. «Куда же ты пропала, Лера-Валерия…. Почему отключила телефон?» Он встряхнул головой, нервно сжав губы. Валентин Михайлович испытывал к Лере отеческие чувства, как к дочери. Его собственный единственный сын уже давно вырос, стал вальяжным взрослым мужчиной, совершенно не похожим на отца. Жил в другом городе, тёплых отношений с ним сохранить не получилось. Может быть, потому что развелись с женой, когда он был ещё ребёнком, или оттого, что Валентин Михайлович всегда был на работе и не мог много времени уделять семье. Кто знает. Сложилось так. Следователь печально вздохнул. Вот и с Любой не срослось. Но они хотя бы расстались не врагами, как с первой женой. Даже встречались немного после того, как разъехались, пока отношения постепенно не угасли. Всё-таки семья, любовь – словно костёр, нужно постоянно поддерживать огонь, иначе перестанет гореть. Что-то я в философию ударился, – ехидно усмехнулся Валентин Михайлович. – Не о том думаешь, старый ты пень, – выругал он себя. – Работать надо, копать, искать ниточки, что связывают жертв. Что же за таинственный убийца возник словно из небытия? Вот о чём нужно беспокоиться. А ещё о том, почему не отвечает Лера.

– Валентин Михайлович, шеф вызывает, – заглянул в кабинет молодой оперативник Сергей.

– Да, иду, – отозвался следователь, выходя и запирая дверь.

Следователь на время забыл про Леру, занятый рабочими делами. Уже темнело, когда он вернулся в кабинет. Включил чайник, насыпал кофе в кружку, сел за стол, устало обхватив руками голову. «Лера. Нужно позвонить, узнать, как она», – он пробежал пальцами по кнопкам телефона, в уверенности, что она отзовётся. Номер был по-прежнему недоступен и Валентин Михайлович забеспокоился уже всерьёз. Позвонил оперативнику, дежурившему возле дома. Он сообщил, что одна из женщин пришла домой, а вторая с девочкой так и не возвращалась. Следователь решил сам съездить расспросить Катю. Немного подумав, достал из сейфа пистолет, сунул в портфель и торопливо вышел. В пустом кабинете громко щёлкнула кнопка вскипевшего чайника, кружка с горкой коричневого порошка так и осталась стоять на столе.

Катя открыла дверь сразу, как только он нажал на квадратную клавишу звонка, словно стояла возле порога. Она явно ждала кого-то другого и отпрянула, увидев следователя. Большие глаза испуганно расширились, губы задрожали.

– Валентин Михайлович, – быстро представился он, доставая корочки, пока она не успела захлопнуть перед ним дверь.

Катя пристально смотрела ему в лицо, вспоминая. Строго сдвинула брови, изучая фотографию в удостоверении. Снова взглянула ему прямо в глаза. Её лицо дрогнуло, она наконец узнала бывшего мужа тётки. Посторонилась, давая войти.

– Что же вы, Катерина, открываете дверь, не спрашивая? Это очень рискованно в наше неспокойное время. Тем более сейчас, когда муж вашей сестры убит? – укоризненно спросил он.

– Я думала, это Лера. Хорошо, что вы пришли, как раз вовремя. Они с Алисой куда-то пропали, у неё выключен телефон. Я как на иголках. Да что там, просто с ума схожу от беспокойства. Сами знаете, что творится. А вы обещали ей поставить охрану к нашей квартире, и ничего не сделали – недовольно ответила Катя.

– Ваша сестра уехала куда-то днём на машине с дочерью и двумя мужчинами, один из которых был в монашеской одежде. И вчера вечером двое монахов приходили к вам домой. Как вы думаете, откуда это мне известно? Возле дома день и ночь дежурят оперативники. Если вы их не заметили, значит наши люди работают профессионально, – так же сурово, ей в тон, ответил Валентин Михайлович. – А вы? Вы её сестра. Почему не знаете, куда они поехали?

Катя молча сверлила следователя напряжённым взглядом, потом хлопнула себя по лбу и с облегчением воскликнула:

– Монахи! Вот же я клуша! Конечно! Они поехали в монастырь! Я весь день ужасно себя чувствую, голова кружится, ноги ватные. Магнитные бури, что ли сегодня? Еле дотянула до вечера на работе и совсем забыла про монастырь. Правда, я думала, что Лера дождётся меня и мы поедем вместе. И почему она отключила телефон? Очень странно…

– А зачем они туда поехали? Что им понадобилось в монастыре? – поинтересовался Валентин Михайлович. – У меня сложилось впечатление, что ваша сестра не особо религиозна.

– Ну-у-у… Тут поверишь и в бога, и в чёрта, когда с ребёнком такое…– вздохнула Катя.

– Вы говорите загадками, Катерина. Какое «такое»? Что случилось?

– Что случилось? – повторила Катя. – Да много чего, только вы всё равно не поверите.

– Ну почему, может быть, и поверю. Вы расскажите, а выводы я сделаю сам…

Катя устало посмотрела на следователя и кивнула.

– Хорошо. Вот – полюбуйтесь. Это я нашла в комнате Алисы сегодня, придя с работы, – Катя распахнула дверь комнаты, и поманила рукой. – Заходите.

Валерий Михайлович вошёл, осторожно переступая через валяющиеся повсюду вещи – фломастеры, карандаши, бумаги, детские журналы, какие-то тряпки, в беспорядке разбросанные по всей комнате, словно по ней пронёсся ураган. Его взгляд упал на диван. Он нахмурился и подошёл поближе, вглядываясь. Внутри что-то туго сжалось, словно пружина, в горле пересохло. Диван был завален изуродованными игрушками. На кукольных лицах зияли пустые отверстия на месте глаз. У плюшевых зверей были выдраны глаза-пуговицы, из дыр клоками торчал синтепон. Маленькие розовые губки кукол и прошитые нитками рты плюшевых игрушек были густо замазаны чем-то чёрным. Следователь наклонился, взял в руки первую попавшуюся игрушку – то ли собаку, то ли кота розового цвета. Потёр пальцем чёрные полосы, перечёркивающие красные нитки рта, и понюхал палец. «Похоже, маркер…»

– Вы хотите сказать, что это сделала девочка? – обернувшись, недоверчиво спросил он у Кати, застывшей на пороге.

– Думаю, да. И это ещё не всё. Посмотрите там, на столе. Её рисунки. Вот где страх то… – сквозь зубы проговорила Катя.

Валентин Михайлович шагнул к столу, сгрёб в одну кучу рассыпанные по поверхности листы бумаги.

– Что за чёрт… – изумлённо прошептал он, перебирая рисунки.

– Ну и что вы на это скажете? – требовательно спросила Катя. – Как можно это объяснить с вашей точки зрения?

– Пока не знаю…– задумчиво протянул Валентин Михайлович.

– Вы не знаете… А между прочим, Лера разговаривала с Фёдором, братом этой безумной Анжелы. Показала вот эти рисунки, – Катя ткнула пальцем в листки. – Он сказал, что точно такие же картинки были в какой-то там книге, от которой его сестра сошла с ума. И убивала она точно также. Ну, вы это сами отлично знаете, не так ли? Вот, смотрите, – Катя выдернула листок с рисунком из рук следователя. – Здесь кто-то, похожий на смерть в плаще с капюшоном, когтями выдирает глаза ребёнку. Теперь другой, – она снова раздражённо выдернула листок у стоящего неподвижно следователя. – Здесь втыкает в грудь нож. Ответьте мне, откуда в голове шестилетнего ребёнка такие страшные картины? И, главное, полностью копирующие страшные убийства? – голос Кати сорвался на крик, глаза наполнились слезами.

– Успокойтесь, Катя, не кричите. Мы со всем разберёмся, – как можно спокойней и уверенней ответил следователь, задумчиво перебирая рисунки. На самом деле он был сильно озадачен, но не хотел показывать этого Кате.

– Да, разберётесь, – недоверчиво протянула Катя. – Что-то не разобрались до сих пор, кто убил Диму. А с Алисой вообще мистика какая-то. Она так изменилась. Лера думает, что в Алису вселился бес, – шёпотом добавила она.

– Что? – поразился следователь. – Какой ещё бес?

– Не знаю какой, наверное, душа этой проклятой Анжелы завладела чистой невинной душой нашей девочки, – Катя всхлипнула. – Фёдор приезжал сюда с монахом, который занимается экзорцизмом. Отец Амвросий его имя. Так вот, он подтвердил, что Алиса одержима, нужно срочно провести обряд. «Пока не поздно», – он сказал, и мы поверили. Решили провести этот обряд, вдруг поможет, и Алисушка станет прежней… Ей даже стало лучше, вчера, после того как монахи ушли. Лера даже засомневалась, нужно ли везти дочь в монастырь. А сегодня, похоже, Алисе снова стало хуже и Лера всё же решила ехать…

– Катя, ну вы же современный человек. Какие бесы, в самом деле? Какие монастыри и отчитки? Что за глупости! Это всё бабкины сказки для малограмотных людей, понимаете? Здесь какая-то другая причина. Возможно, кто-то влияет на девочку… – Валентин Михайлович запнулся от внезапно возникшей догадки. – Как же я сразу не понял! Детский сад! Вот где связь…

– Что вы поняли? Причём здесь детский сад? – Катя смотрела на него, скептически прищурившись.

– Сегодня была убила Маргарита Ивановна Лебедева. Она работала воспитателем в группе Алисы.

Катя охнула, прикусив губу:

– Маргарита Ивановна, пожилая такая? Да, я её знаю. Боже, какой кошмар. Так вы думаете, что это может быть как-то связано с детским садом?

– Возможно… – следователь задумчиво помолчал и спросил. – Так в какой монастырь они поехали?

– В соседний город – Старославль, в Свято-Вознесенский монастырь. Отец Амвросий – тот монах, что изгоняет бесов, оттуда.

– Хорошо. Катя, послушайте меня внимательно. Оставайтесь дома, никуда не ходите, никому не открывайте, прошу вас. Думаю, убийца где-то рядом. Я сейчас поеду в Старославль, за вашей сестрой и племянницей, привезу их домой, и мы во всём разберёмся. Вы поняли?

Катя молча кивнула, и следователь направился к выходу.

– Никому не открывайте дверь, Катя! – крикнул он напоследок застывшей в дверном проёме женщине, быстро сбегая вниз по лестнице.

Он чувствовал себя как охотничья собака, наконец напавшая на след. От недавней усталости не осталось и следа. В голове крутилось множество догадок и версий. «Нужно «пробить» биографии всех работников детсада, проверить, кто мог влиять на девочку. И откуда взялся Фёдор? Возможно, он тоже причастен? Может быть тогда, тринадцать лет назад, мы что-то просмотрели? Но Катя сказала, что он монах. Значит, всё же ушёл в монастырь… Нужно проверить, и его, и этого Амвросия. Подозрительно это всё…». Валентин Михайлович сел в машину, и склонился над навигатором, набирая на дисплее, – «Конечная цель поездки – город Старославль, Свято-Вознесенский монастырь».

Глава 13 На тёмной стороне луны

Обряд продолжался уже несколько часов. Отец Амвросий нараспев читал молитву, Фёдор и два других монаха, имён которых Лера не знала, вторили ему, подпевая. Звук, эхом отражаясь от стен и потолка, становился объёмным, рассыпаясь на множество голосов. Мерцание свечей и протяжные звуки молитвы навевали на Леру сон. Ноги налились чугунной тяжестью, затекли шея и спина. Очень хотелось присесть, но выйти за дверь она не решалась и только переминалась с ноги на ногу. Монахи стояли прямо, совсем не шевелясь, Лера позавидовала их выдержке. Алиса лежала на скамейке всё в той же позе, закрыв глаза и скрестив руки на груди. Казалось, что она спит. Огоньки свечей отражались в красном глянцевом туловище неваляшки. Лере мерещилось, когда она смотрела на дочь, что вместо игрушки на груди Алисы пылает костёр, и она каждый раз вздрагивала и отводила глаза.

Неожиданно в стройное пение монахов вклинился ещё один грубый гортанный голос. Он звучал из центра зала. Лера снова вздрогнула и бросила взгляд на дочь. Алиса открыла глаза, в неровном свете свечей они казались глубокими чёрными провалами на бледном лице. Она развела руки в стороны, приподняв вверх пальцы, Алиса пела, точнее – выла, широко разинув рот, на странном незнакомом языке. Её завывания заглушали голоса монахов. Отец Амвросий всё так же напевно читал, не останавливаясь, помощники вторили ему.

Алиса не умолкала, продолжая утробно завывать. Её голос то достигал высоких нот, пилой режущих слух, то доходил до невероятно низких тягучих басов. От этого пения Лере стало нехорошо. Она зажимала уши руками, но это не помогало. Пронзительные звуки волной проходили сквозь всё тело, ей даже показалось сначала, что пол и стены дрожат. Но потом поняла, что это она сама трясётся крупной дрожью. К горлу подкатила тошнота, хотелось убежать, чтобы перестать слышать этот нечеловеческий вой. Но она стояла, борясь с дурнотой, в странном полуобморочном состоянии. В какой-то момент отвратительный квакающий голос опустился до самой низкой, невыносимой ноты. Лере стало трудно дышать, уши залепило горячим воском, голову сжал раскалённый обруч. Ноги подогнулись, и она понеслась куда-то в душную темноту со страшной скоростью.

Отец Амвросий, спокойствием и выдержкой которого восхищалась Лера, на самом деле выглядел так только снаружи. Душу вновь раздирали острые коготки мучительных сомнений. Ровно с того момента, как монах увидел девочку сегодня у входа в монастырь. Игрушка в её руках… Она была другой – совсем не той, что он видел накануне. Вместо плюшевой кошки девочка прижимала к себе старую облезлую неваляшку. Но самым удивительным было то, что и в этой игрушке темнел зловещий сгусток сущности. Значит, она могла перемещаться? Но как это возможно? Девочка управляет сущностью? Или… наоборот? А может, они разные, и вовсе не связаны между собой? От этих мыслей Амвросию отчего-то стало холодно, а маленькие коготки заскребли внутри с удвоенной силой.

Но монах постарался не выдать своей неуверенности. Молча повёл девочку и её мать к церкви, где проводил отчитки. Он немного отвлёкся, готовясь к обряду, и сомнения притихли на время. Но вновь вернулись, когда Амвросий начал читать молитвы. Стоило ему бросить взгляд на девочку, неподвижно лежавшую в центре зала – больно давило в груди, ноги становились ватными. Вместо неподвижного маленького тела ему виделось то, что было недоступно взорам остальным.

Своим «внутренним» зрением он видел сущность – вернее, две, и задыхался от смрада, волнами разливающегося от них. Одна, та, – что скрывалась в неваляшке, скрывала грудь и живот девочки. Она, словно клещ, впилась в неё, цепко обхватив волосатыми лапами. Вторая затемняла верхнюю часть головы. Обе сущности находились в постоянном движении, пульсируя и переливаясь, словно грозовая туча. Монах старался не смотреть туда, но всё равно чувствовал густой запах разложения и трудом подавлял тошноту.

Обряд продолжался уже несколько часов, когда изо рта девочки вырвался низкий гортанный звук. Отец Амвросий вздрогнул от неожиданности, но ни на секунду не прервал слова молитвы. Он много раз видел, как одержимые корчились, шипели, плевались, кричали не своими голосами, и привык к этому. Бывало и так, что несколько монахов с трудом удерживали бесновавшегося ребёнка. Однако Амвросий знал, что не должен останавливать обряд, и всегда продолжал отчитку до конца. Девочка в центре церковного зала не умолкала. Её голос был отвратителен и груб, и совсем не походил на детский. «Это похоже на какие-то ритуальные языческие песнопения» – подумал с отвращением отец Амвросий. Ему пришло в голову, что девочка, или то, что в ней, тоже проводит какой-то свой, неведомый жуткий обряд, не обращая внимания на его молитвы. Вернее, они ей совсем не мешают. Амвросий с усилием отогнал от себя пугающие мысли, от которых его голос задрожал, и полностью сосредоточился на отчитке, не отводя глаз от страниц раскрытого молитвенника.

За окнами давно стемнело, но он снова и снова настойчиво повторял слова молитвы изгнания, невзирая на усталость, грузом давившую на плечи. Капельки пота выступили на разгорячённом лице, а руки онемели от холода, что волнами расходился от маленького детского тельца в центре зала. Но Амвросий твёрдо решил терпеть, сколько сможет. Сквозь опущенные ресницы он вдруг уловил какое-то движение. Подняв глаза, с изумлением и тихой радостью увидел, что чернота, охватывающая грудь и голову девочки побледнела и начала уменьшаться. Сущность или сущности – что бы это ни было, оно оставляло свою маленькую жертву. Серый дым струился из неё вверх, как пар из носика чайника, но не рассеивался в воздухе, а собирался в плотное облако над девочкой. Оно увеличивалось с каждой секундой, а тёмный сгусток стремительно таял. «Обряд всё же подействовал, – с облегчением подумал Амвросий. – Значит, я всё сделал правильно. Осталось совсем немного». В груди потеплело, глаза увлажнились. Он повысил голос, почти выкрикивая дальше слова молитвы, уверенный в том, что всё скоро закончится.

Монах не заметил того, что его помощники бросают изумлённые и испуганные взгляды на девочку и не понял, что они тоже видят растущее серое облако. Он по-прежнему думал, что один видит его своим «внутренним» взором.

Разгорячённого лба Амвросия вдруг коснулся поток холодного воздуха, словно кто-то прошёл совсем близко. Монах удивлённо поднял глаза. Мурашки побежали по спине от увиденного, сердце забилось гулким колоколом. Серое облако не рассеялось, не улетело, как он надеялся, а превратилось в нечто странное. Он видел такое впервые. Над девочкой нависала фигура женщины в длинном бесформенном балахоне, сотканная из плотного тумана, её волосы извивались, как клубы дыма в ветреную погоду. На сером призрачном лице зиял кроваво-красный рот, похожий на открытую рану, наспех заштопанную неумелым хирургом. Чёрные ямы бездонных глаз смотрели прямо на застывшего в изумлении священника. Отец Амвросий пытался дальше продолжить молитву, но внезапно понял, что забыл слова, которые прежде знал наизусть. Он не мог отвести взгляда от холодных углей глаз, чтобы посмотреть в лежавший перед ним молитвенник и не мог выдавить ни звука из пересохшего горла. Призрачная женщина подплыла к нему вплотную. Гортанный голос ударил по ушам как набат:

– Ты думал убить меня своими дурацкими молитвами? Сейчас ты заплатишь за это…

Амвросий отшатнулся, хватая ртом воздух, шаря рукой по аналою. Нащупал большой крест рядом с молитвенником, сжал его в ладони и выставил перед собой, в надежде испугать призрак. Монах беспомощно шевелил губами, по-прежнему не в силах произнести ни звука. Скользнул взглядом по церковному залу, освещённому дрожащими капельками огоньков. Словно издалека, из какой-то туманной глубины, увидел застывшие, перекошенные страхом лица Фёдора и молодых послушников. «Они тоже видят это чудовище, – с изумлением понял он – Значит, призрак реален, если он существует не только в моём «внутреннем» зрении… Значит… что это может значить?»

– Твой бог не поможет тебе, глупец. – прогудел всё тот же голос с ненавистью.

«Что это? Что это значит?» – как нарыв, пульсировала одна мысль в голове Амвросия. В это время чудовищная женщина взмахнула широким рукавами балахона, вскинув длинные ладони вверх. На пальцах что-то холодно блеснуло. «У нее металлические когти», – понял Амвросий. Он всё ещё не мог до конца поверить в реальность того, что это происходит с ним наяву. Словно в дурном сне отстранённо наблюдал за тем, как острые пальцы-ножи описывают круг, приближаясь к его лицу. Лишь в последнюю секунду попытался локтями защитить глаза. Но было уже поздно. Монах задохнулся от невыносимой боли. Голос наконец вернулся к нему, он пронзительно закричал. В следующую секунду Амвросий почувствовал, что его ноги отрываются от пола.

Фёдор изумлённо смотрел на появившуюся из ниоткуда, как изображение на старой фотобумаге, туманную фигуру. Приоткрыв рот, наблюдал за тем, как она движется в сторону амвона, приближаясь к Амврсию, вытягивает руки… Услышал отчаянный, полный боли крик своего друга. Неуловимо быстрым движением серая фигура выбросила руку в сторону. Высокий подсвечник, стоявший возле аналоя и прикрученный к полу, неожиданно взмыл вверх, выдранный из деревянной половицы с чудовищной силой. Внизу подсвечник заканчивался острым штырём. Он насквозь пронзил грудь кричащего монаха и пригвоздил его к стене, в двух метрах от земли, рядом с изображением распятого Христа. Крик резко оборвался, перейдя в предсмертный хрип. Металлический штырь вошёл точно в сердце Амвросия, он умер мгновенно, не успев понять этого.

Помощники Амвросия, стоявшие с раскрытыми ртами, бросились бежать к дверям. Только Фёдор, один не потерявший самообладания, продолжал шептать молитвы, не двигаясь с места. Серая фигура настигла убегавших монахов у двери. Она протянула руки, словно пытаясь обнять, и они оба повалились на колени, корчась в предсмертной агонии. Кровь толчками вырывалась из раскроенных гортаней, заливая пол и стены вокруг.

Чудовищная серая тень повернулась, не спеша поплыла к Фёдору. «Вот и пришёл мой черёд. Сейчас я умру…» – отчётливо понял он. Удивительно, но монах совсем не чувствовал страха. В душе осталось только острое сожаление о том, что не смог помочь так надеявшейся на него женщине и её маленькой дочке. «Скоро я встречусь с Создателем. Готов ли я к этому?» – вся жизнь пролетела перед глазами мужчины, пока призрачная женщина приближалась к нему. Он пристально смотрел ей в лицо, пытаясь разглядеть знакомые черты.

– Анжела, остановись. Я Фёдор, твой сводный брат. Помнишь меня? Ты же не была такой… Жестокой… Тогда, в детстве… – прошептал он, когда серая тень приблизилась на расстояние вытянутой руки.

В лице призрака что-то дрогнуло. Затем женщина наклонила голову, тёмные круги глаз оказались вровень с глазами Фёдора. Он как будто заглянул в бездну, полную пронзительной ледяной ненависти, и понял, что его попытка поговорить с Анжелой глупа и наивна. Существо, которое смотрело на него из пугающей глубины, не могло быть его сестрой, да и вообще человеком. То, что скрывалось там, в этой чёрной бездне, уничтожало всё живое, окутывало липкой тёмной паутиной, лишающей разума. Монах вдруг ощутил панический, сводящий с ума ужас. Из открытого рта вырвался хрип, слёзы потекли по щекам, его затрясло крупной дрожью от первобытного, неконтролируемого страха и могильного холода. Гортанный голос оглушил, электрическим разрядом пронзил всё тело:

– Той Анжелы давно нет, идиот. А ты сейчас умрёшь…

Фёдор скрючился от жгучей боли в груди, в глазах потемнело. Со стороны двери он вдруг услышал резкий окрик:

– Стой, буду стрелять.

Дрожащий задыхающийся Фёдор сквозь пелену слёз увидел, что там стоит какой-то смутно знакомый мужчина и целится в призрачную женщину из пистолета. Это было последним, что он видел в своей жизни.

В следующий момент призрак одним неуловимым движением разорвал монаху горло когтями. Кровь хлынула фонтаном из вспоротой артерии, заливая пол и брызгами оседая на стенах. Фёдор повалился навзничь, руками хватаясь за распоротое горло. До слуха донёсся резкий хлопок, потом ещё один. «Выстрелы…» – последняя мысль расплылась в угасающем сознании монаха призрачной надеждой на спасение. Он вытянул руку в сторону двери, и замер так навсегда. Анжела неторопливо развернулась и поплыла в сторону двери.

Валентин Михайлович добрался до Свято-Вознесенского монастыря уже ближе к полуночи. Несколько минут стучал в запертые деревянные ворота, но никто так и не подошёл к ним. Стук терялся в шуме ветра и скрипе фонаря, раскачивающегося над головой. Тогда следователь побрёл вдоль высокого забора, высматривая, как можно пробраться внутрь. Миновав фасад, завернул за угол и ещё несколько минут шёл в темноте, спотыкаясь, ощупывая ограду рукой. Наконец ладонь коснулась чего-то холодного, металлического. Это оказались полукруглые ажурные ворота, около двух метров высотой. «Похоже, запасной выход», – следователь поплевал на руки и полез по железным прутьям с острыми шипами наверху. «Староват я уже по заборам лазить», – недовольно подумал он, с трудом балансируя наверху. Перелез и спрыгнул, слыша треск рвущейся ткани. «Вот чёрт, пиджак порвал, – понял он раздражённо, – Сонное царство, а не монастырь». Постоял немного, соображая, в какую сторону пойти.

Вокруг было темно и тихо, только ветер шелестел листвой в кронах деревьев. Пахло цветущими яблонями. Валентин Михайлович осторожно двинулся вперёд. Его окружали неясно виднеющиеся в темноте стволы. «Похоже, это монастырский сад», – догадался он. Откуда-то из темноты донёсся душераздирающий крик, едва различимый в шуме ветра. Валентин Михайлович повернул голову, напряжённо прислушиваясь. Крик достиг высокой ноты, затем резко оборвался. Сердце тревожно забилось, следователь резко втянул носом воздух и бросился в ту сторону, откуда слышался крик, доставая на ходу пистолет из-за пояса. Ветки били по лицу, ноги запинались о корни деревьев, несколько раз он едва не упал. Яблони резко закончились. Из темноты выросла небольшая церквушка, тускло освещённая фонарём, висевшим над двустворчатой дверью. Следователь распахнул дверь и влетел внутрь. Первое, что бросилось ему в глаза – большое изображение распятого Иисуса Христа. Рядом с ним, словно в насмешку – окровавленное тело монаха, пригвождённое к стене какой-то металлической палкой. Валентин Михайлович сделал шаг вперёд и споткнулся, с трудом удержавшись на ногах. Прямо перед ним на полу распростёрлись два тела в чёрных монашеских одеждах. Кровь с еле слышным шипением ещё вытекала из раскроенного горла того, что лежал ближе к нему. Следователь присел, приложил пальцы к запястью монаха и досадливо поморщился. Пульса не было. «Похоже, оба убиты совсем недавно. С таким ранением не выжить», – коротко вздохнул он, хмуро глядя на перерезанную до позвоночника шею.

Валентин Михайлович перешагнул тела монахов. Поднял пистолет вверх, снял с предохранителя. Окинул взглядом церковный зал, освещённый трепещущими огоньками свечей. Рот приоткрылся от удивления, седые брови поползли вверх. «Я точно это вижу? Что это за дрянь? Откуда ОНО взялось…» – пронеслись сбивчивые мысли в голове. Серая тень призрачной женщины, как будто сотканная из плотного тумана, нависала над фигурой в чёрной монашеской мантии. Следователь видел лицо мужчины, искажённое от боли, но всё же смог разглядеть знакомые черты – «Это Фёдор, он мало изменился». Монах не отводил остекленевшего взгляда от угольно-чёрных глаз призрака, не замечая следователя. Валентин Михайлович недоверчиво смотрел на кроваво-красные уродливые губы, перехваченные нитями в нескольких местах. Перед глазами встали убитые дети с зашитыми ртами, изуродованные игрушки дочери Леры, виденные им сегодня, её странные рисунки. Ему внезапно стало так дурно, мучительно страшно, как бывает в нелепом кошмарном сне, что случалось с ним крайне редко. Он уже забыл это сводящее с ума чувство, которое испытал лишь раз – в далёкой юности. Всё тело мгновенно покрылось липким потом с головы до ног, по затылку словно провела ледяная рука, приподняв короткие седые волосы. В памяти мгновенно вспыхнуло яркое воспоминание:

Он, тогда пятнадцатилетний мальчишка, залез на спор ночью в заброшенную церковь, о которой ходили самые разные нехорошие слухи. Такой же точно вязкий ужас охватил его, когда в темноте что-то зашуршало, с писком бросилось в лицо. Потом Валентин долго боялся церквей и летучих мышей, но со временем воспоминание о пережитом стёрлось, стало казаться далёким и размытым, как будто и не с ним было. «Это просто моя дурацкая фобия. Я уже и думать забыл про неё. Подумать только, сколько лет прошло с тех пор. Детство всё и глупость», Следователь подавил страх усилием воли. Прицелился в серую тень рядом с монахом и громко крикнул:

– Стой, буду стрелять.

Призрачная фигура взмахнула серым рукавом, похожим на крыло летучей мыши. В стороны вытянулись длинные блестящие пальцы. «Ножи», – вспомнил Валентин Михайлович и нажал на курок. Но опоздал. Фёдор вскинул руки к раскроенному горлу. Неуклюже завалился вперёд и упал на пол. Кровь фонтаном хлестала из распоротой шеи, тело содрогалось в конвульсиях. Валентин Михайлович продолжал стрелять, понемногу приближаясь к серой фигуре. Чудовищное подобие женщины тоже поплыло ему навстречу, как огромный воздушный шар. Следователь был уверен, что попал точно в цель несколько раз, но это не принесло монстру никакого вреда.

Серая фигура приблизилась вплотную к Валентину Михайловичу. Он с остервенением снова и снова нажимал на курок пистолета занемевшим пальцем. Патроны закончились, в ответ слышались только сухие щелчки. Пистолет превратился в бесполезный кусок металла. Следователь понял, что остался совершенно безоружным лицом к лицу с чем-то отвратительным и страшным. «Летучая мышь. Церковь», – снова вспомнил он давний кошмар, почувствовал тошноту и слабость в ногах. Пистолет выпал из безвольно опустившейся руки, тяжело стукнув об пол. «Нет, так просто я не сдамся, кто бы ни была эта тварь», – он с вызовом посмотрел в серое лицо. Сжал кулаки, встал в боевую стойку:

– Ну, давай, иди сюда. Я тебе не беспомощный ребёнок и не монах, – хотел выкрикнуть громко и устрашающе, но голос прозвучал жалобно и слабо, как писк мыши.

Серая фигура не шевелилась, только молча смотрела ему в лицо своими чёрными провалами глаз. Он тоже смело заглянул в них. От взгляда призрака всё внутри похолодело, охватила мелкая дрожь, стало трудно дышать. Глаза показались Валентину Михайловичу чёрными космическими дырами, притягивающими и уничтожающими всё живое вокруг. Они лишали его смелости, воли, решительности. Он увяз в этом взгляде, как в болоте, погружаясь всё глубже…

«Нет, нужно бороться», – следователь вновь попытался взять себя в руки. Сжал зубы, дёрнул головой, выдрал взгляд из липкой тёмной трясины. Поднял сжатый кулак, выбросил его вперёд, целясь в серое туманное лицо. Руку обожгло холодом. Он с криком отдёрнул её, отшатнувшись. Гортанный нечеловеческий голос сдавил до хруста барабанные перепонки:

– А теперь моя очередь…

Серые руки-крылья взметнулись вверх. Валентин Михайлович прижал ладони к глазам. Кисти рук налились нестерпимой болью. Он закричал, непонимающе глядя на окровавленные обрубки, секунду назад бывшие его руками. «Она отрезала мне пальцы» – взвизгнул истеричный голос в голове. Перед глазами блеснула сталь, следователь задохнулся от невыносимой рези в глазницах, через секунду шея взорвалась алой вспышкой боли. Он упал на колени, корчась, хватаясь обрубками рук за разорванную шею. Воздух с шипением выходил из лёгких, кровь толчками вырывалась из разрезанной аорты. Вместе с ней уходила жизнь. В последние секунды её Валентин Михайлович с мучительным недоумением осознал, что он ошибался… Как же он ошибался. Нужно было поверить Лере и Кате, выслушать их…. На этой страдальческой мысли сознание покинуло Валентина Михайловича.

Серая фигура скользнула к неподвижно лежавшей девочке, безвольно свесившей руки вдоль скамьи. Тёмная тень повисла напротив, впилась в бледное лицо ребёнка своим жгучим пронзительным взглядом. Алиса покорно поднялась, неваляшка скатилась с груди и упала на пол, громко забренчав. Девочка переступила через неё, не отводя глаз от серого лица призрачной женщины.

Она лежала на песке у кромки моря. Слушала мерный шорох волн, ощущала солёные брызги на коже. Солнце мягким оранжевым светом пробивалось сквозь темноту закрытых век, тёплыми лучами гладило лицо. Во всём теле чувствовалась приятная истома, хотелось лежать так вечно, не шевелясь. «Наверно, это и есть нирвана», – лениво подумала Лера.

– Лера, вставай, – откуда-то издалека позвал Дима.

«Не-е-ет, ни за что…», – перетекла тягучая, как смола на солнце, мысль.

– Лера, девочка моя, вставай! Ты нужна ей! – голос мужа приблизился.

Лера с трудом приоткрыла один глаз, сморщившись от ослепительного света. Дима стоял неподалёку, спиной к невыносимо яркому солнечному диску. Широкоплечая фигура мужа казался тёмной тенью в ореоле переливающихся лучей. Лера прищурилась, пытаясь разглядеть его лицо, но ей никак не удавалось этого сделать.

– Вставай, Лерочка. Ну, милая, не упрямься, – ласково настаивал муж.

– Зачем, Дима? Почему я не могу просто позагорать на пляже? – протянула лениво. Она всё ещё не видела его лица, ей отчего-то стало не по себе.

Лера попыталась приподняться, но неожиданно поняла, что не может встать, тело словно окоченело и не подчинялось ей. Недавнее блаженство улетело, как сон. Сердце тревожно забилось.

– Дима, я не могу! – испуганно вскрикнула Лера.

– Ты должна! Только ты можешь ей помочь! Вставай! Вставай!

– Где мы, Дима? – прошептала Лера, с тревогой, сжавшей горло тисками. Память и мысли застыли вместе с непослушным телом. – Я ничего не помню…

– Это неважно, девочка моя. Нужно подняться, ты должна помочь нашей дочери.

– Что с ней? – паника больно ударила под дых, Лера на секунду перестала дышать. – «Что-то случилось с Алисой, – она ясно поняла это и мучительно попыталась вспомнить, но не смогла. – И Дима. С ним тоже… что-то не так»

– Дима, помоги мне, дай руку… – жалобно попросила Лера

– Я не могу, ты должна встать сама, – грустно ответил муж, его тёмная фигура стала отдаляться и бледнеть, словно фантом. – Прощай, моя девочка. Прости за всё…

– Дима, подожди, – закричала Лера и отчаянно рванулась вверх, проклиная неподатливое тело.

Жёлтое солнце, кремовый песок, невероятно синее небо – всё закрутилось перед глазами, увлекаемое в гигантскую воронку, на дне которой плескалась чернота. Кусочек тропического рая исчезал в ней с пугающей скоростью, тёмная бездна оказалась перед глазами Леры, она закричала, проваливаясь туда… И почувствовала озноб. Вместо горячего мягкого песка под спиной было нечто твёрдое и ледяное. «Где я?» – Лера повела глазами вокруг – полумрак, серая стена, колонна. «Встаньте вот здесь, за колонной», – прозвучал голос монаха в её голове. «Точно! Монах. Амвросий. Церковь…» События последних дней пронеслись перед глазами словно стремительно падающий лифт. Сердце ухнуло вниз вместе с ним, оставив саднящую пустоту в груди. «Похоже, я упала в обморок. Дима. Мне снился Дима. А я так и не увидела его лица, – Лера задохнулась от невыносимой горечи во рту. – Он что-то говорил про Алису», – вспомнила она, привстала на локтях и прислушалась к подозрительной тишине, прерываемой только потрескиванием горящих свечей. – Почему не слышно молитв Амвросия? Всё уже закончилось? Что за странный знакомый запах…» Лера резко села. Она вспомнила. Так пахло тогда, когда она нашла Диму. Кровью.

Она с трудом встала, держась за стену, поморщилась от боли в затылке. Подняла руку, пальцами нащупала огромную шишку под волосами. «Похоже, я сильно ударилась, когда упала». Голова закружилась, Леру шатнуло в сторону. Она обняла колонну руками и постояла так немного, собираясь с силами. Затем сделала пару осторожных шагов, всё ещё на отрывая рук от своей опоры. Выглянула из-за колонны и застыла, глядя в центр зала расширившимися глазами.

Её дочь стояла рядом со скамейкой, на которой лежала прежде. Руки безвольно повисли вдоль тела, тёмный взгляд устремлён вверх. Лера перевела взгляд с маленькой фигурки дочери туда, куда она так пристально смотрела и содрогнулась. Над покорно замершей Алисой нависало нечто, похожее на чудовище из самого безумного кошмара. Огромный серый призрак в развевающемся длинном то ли платье, то ли саване. На сером лице чернели бездонные провалы глаз, ярко алел большой уродливый рот, стянутый толстыми тёмными нитками. «Анжела. Так вот она какая…» – Лера окаменела, не в силах пошевелиться, словно в недавнем обморочном сне, от вида призрачной женщины, так похожей на жуткие рисунки дочери.

Серый туман задвигался. Алиса широко открыла рот, опустив нижнюю челюсть до груди, напоминая Щелкунчика из детской сказки. Край призрачного савана стал вытягиваться в сторону лица дочери, словно струйка сигаретного дыма. «Анжела хочет пролезть туда, внутрь моей девочки, – поняла Лера, – Перерождение! – вспомнившееся слово хлестнуло, как плеть, – Я должна это остановить!»

Всё вокруг растаяло в дрожащем мареве. Перед глазами осталось только мертвенно бледное лицо дочери с открытым провалом рта и струйка неумолимо приближающегося тумана. Лера выскочила из-за колонны, в несколько огромных прыжков пересекла зал. Зажала открытый рот дочери рукой, другой резко дёрнула на себя, приподняла и прижала к животу. «Дверь. Нужно бежать к двери», – теперь её взгляд сфокусировался на светлом прямоугольнике, всё остальное по-прежнему казалось размытым и далёким. Она рванулась туда изо всех сил. Мешала Алиса. Девочка зубами вцепилась в ладонь матери, маленькие руки царапали Лере лицо, рвали одежду, острые коленки молотили по животу с недетской силой. Лера с трудом удерживала извивающееся тельце, но не отпускала ладонь, сочившуюся кровью. По спине и затылку расплывался холод. «Анжела сейчас догонит меня», – с отчаянием поняла Лера. Она не смотрела под ноги, видя перед собой только спасительную дверь, и не заметила тел монахов, распростёртых на полу прямо перед выходом. Правая стопа заскользила, Лера попыталась сохранить равновесие, резко дёрнув плечами. Руки были заняты бешено брыкающейся Алисой. Под подошвой кроссовка другой ноги тоже оказалось что-то мокрое и скользкое. Обе ноги разъехались в разные стороны, и она свалилась в лужу крови, неловко подвернув руку. Кости хрустнули, боль острой спицей пронзила запястье. Лера застонала и подняла голову. Прямо перед ней, загораживая заветную дверь, в воздухе висела серая тень. Широкие рукава балахона напоминали крылья. «Она похожа на гигантскую летучую мышь», – горло сдавило, в глазах потемнело, как бывало всегда перед приступом панической атаки.

– Отдай её мне, – прогудел уже знакомый гортанный голос словно отуда-то издалека, – И я отпущу тебя живой.

«Нет, я не могу сейчас падать в обморок. Только я могу помочь Алисе… Так сказал Дима…» – воспоминание о муже и странном сне придало сил, вернуло ускользающее сознание. Лера с шумом выдохнула и прижала к полу яростно сопротивляющуюся дочь, чувствуя, как острые зубы прогрызают ладонь левой руки до кости. Сжав челюсти от мучительной боли, выдернула правую руку из-под живота Алисы, схватила пальцами крест на груди – подарок Фёдора. Рванула цепочку, приставила крест острым концом к шее дочери и прохрипела:

– Ты не получишь мою дочь! Не приближайся, или я проткну ей артерию. Она умрёт от потери крови, понятно?

– Ты не сделаешь этого… – в голосе призрака Лере послышалось сомнение.

– Я убью её, убью, слышишь? Но не позволю ей стать такой, как ты, – прокричала Лера, понимая, что отчаянно блефует, потому что убить свою дочь она не сможет.

Да и вряд ли это получится сделать мягким серебряным крестом. Скорей всего он лишь погнётся. Но Анжела застыла перед ней без движения. «Похоже, она поверила», – догадалась Лера и сильней сжала крест, несмотря на боль в руке. Из глаз катились слёзы, но она упрямо смотрела в серое призрачное лицо. Чёрные дыры глаз прожигали насквозь, как рентген. «А вдруг она может читать мысли», – мелькнуло в голове, – «Я убью Алису, убью, не сомневайся, тварь», – крутила она в голове одну фразу, стараясь больше ни о чём не думать. Под гипнотическим взглядом Анжелы решимость таяла, душу охватывала паника. Лера не знала, сколько они так смотрели друг на друга в молчании, но ей показалось, что прошла вечность.

Глава 14 Марк

Со стороны двери раздался мелодичный свист, похожий на тот, каким подзывают собак. Анжела резко развернулась на звук, взметнулся змеиный клубок волос, заколыхался серый балахон, дохнув на Леру леденящим холодом.

Она тоже посмотрела туда. У двери стоял незнакомый пожилой мужчина. «Что у него с лицом?» – пронеслось в голове. Оно казалось необычным, словно покрытым каким-то сероватым загаром. Удивительный цвет кожи ярко контрастировал с короткими, добела седыми волосами на голове. «Он, похоже, не местный. Иностранец?» – почему-то решила Лера, «Откуда здесь взялся этот старик?» Невысокого роста, сухощавый, одет в строгий костюм тёмного цвета, галстук и ботинки в тон. «Как-будто с деловых переговоров прямиком сюда явился. Пижон…» – почему-то неприязненно подумала Лера. Одной рукой он прижимал к себе блестящий кувшин из ярко-жёлтого метала. Круглый, с узким высоким горлом и выгравированными по всей поверхности узорами-символами. Нечто среднее между иероглифами и арабской вязью, как показалось на первый взгляд Лере. В другой руке странный мужчина держал палочку, похожую на барабанную, с шариком на конце, тоже из блестящего жёлтого металла.

Старик вытянул руку с кувшином вперёд и ударил палочкой по его выпуклому боку. Глубокий колокольный звук поплыл по церковному залу. Одновременно с этим мужчина начал петь хрипловатым дискантом на незнакомом языке, ударяя по кувшину в такт, словно по барабану. С первыми звуками его голоса серая тень задвигалась, вытянула руки, рванулась к Лере, которая из последних сил удерживала яростно сопротивляющуюся дочь. Лера зажмурилась, обречённо подумав: – «Это конец. Сейчас она убьёт меня. И влезет в тело Алисы». Холод коснулся лица. Лера вдохнула обжигающе ледяной воздух, и замерла, сжавшись от мучительного ожидания. Бежали секунды, но ничего не происходило. Лишь голос мужчины пел, то поднимаясь до высоких нот, то опускаясь почти до хрипа. «Это похоже на те странные песнопения дочери. Вернее, Анжелы, до того, как я свалилась в обморок», – поняла вдруг Лера. Только сейчас голос незнакомца успокаивал, даже убаюкивал, а гулкие ритмичные удары рождали приятное тепло в груди.

Лера наконец выдохнула, открыла глаза. Серая тень оставалась на том же месте, что и прежде. Но что-то в ней неуловимо изменилось. Туманное лицо покрылось рябью, как озеро в ветреный день, уродливый кровавый рот искривился, сполз куда-то набок. «Она боится. Боится этого старика с кувшином», – вдруг с изумлением и робкой надеждой на спасение поняла Лера – Она хочет отодвинуться от него подальше, и не может. Вот почему Анжела не тронула меня. Не смогла дотянуться…» Серая тень шарила руками по воздуху, словно пытаясь ухватиться за что-то невидимое. Её движения становились всё более резкими и истеричными. Она явно хотела удержаться на месте. Но не могла. Лера с облегчением увидела, что призрак понемногу начал отодвигаться от неё. Сантиметр, два… Всё дальше и дальше. Туманную фигуру тащило в сторону мужчины, который продолжал петь, стуча по кувшину.

Анжела билась, как рыба в сети. Руки бешено молотили воздух, очертания фигуры расплылись, перестали походить на развевающийся балахон. Теперь она выглядела как отвратительный гриб-дождевик. Лицо перекосилось, тёмные спирали волос дрожали и неистово извивались в безумном танце. Но, несмотря на сопротивление, Анжелу неумолимо притягивало к кувшину, миллиметр за миллиметром. И вот серый туман коснулся его горлышка. В этот момент она отвратительно завизжала. Лера однажды в детстве, у бабушки в деревне, слышала, как визжит крыса, попавшая в ловушку. Крик призрака напоминал писк сотни крыс, орущих одновременно.

Он тысячами игл вонзился в мозг, Лера сжалась, ей хотелось закрыть уши, но она не могла, по-прежнему крепко сжимая Алису обеими руками. Она вдруг обмякла, перестав сопротивляться, грызущие ладонь зубы разжались. Лера осторожно приподняла окровавленную руку. Дочь лежала с закрытыми глазами, лицо выглядело белым и неживым в дрожащем отсвете догорающих свечей. Казалось, что она не дышит. Лера нагнулась над Алисой, и потрясла её. Голова безвольно скатилась набок, измазанный кровью рот приоткрылся. «Нет, только не это! Алиса, не умирай!», – беззвучно взмолилась Лера. Она приложила ухо к груди дочери и различила медленный стук сердца. «Алиса жива. Наверное, просто без сознания», – радость горячей волной затопила сердце.

Анжела безостановочно визжала, её тело всё больше и больше затягивало в блестящий кувшин. Постепенно туда уплыл отвратительный зашитый рот и холодные угли глаз. Она ещё попыталась уцепиться за край кувшина своими жуткими когтями. Дёрнулась из последних сил, на мгновение вытащив голову, как утопающий из воды. Чёрные глаза сверкнули бессильной злобой, взметнулись спирали волос над горлышком кувшина. Но то, что тянуло её вниз, было сильнее, и она окончательно скрылась внутри. Только слабый скрежет когтей и отчаянный крысиный визг глухо слышался оттуда. Лера вдруг с удивлением разглядела, что от дочери к кувшину тянутся тёмно-серые нити. Они опутывали всё тело девочки, как корни растения, вросшего в землю. Нити натягивались, с сухим треском отдираясь от кожи, тело Алисы дёргалось, как марионетка. Корни с тихим шорохом уползали в кувшин, оставляя на коже девочки красные следы, словно от ожога.

Наконец последняя нить скрылась в блестящем горлышке. Мужчина перевернул палочку, на другом конце которой оказалась завинчивающаяся крышка, тоже покрытая вязью, и закрутил его. Визг и скрежет когтей окончательно затихли. Старик щёлкнул замком небольшого чемоданчика, стоящего у ног. Открыл его, уложил кувшин со страшным содержимым туда, и захлопнул крышку. Лера завороженно следила за действиями мужчины, не в силах поверить тому, что всё закончилось.

– Кто вы? – еле слышно прошептала она. – Спасибо.

– Меня зовут Марк, – с лёгким акцентом ответил мужчина.

Лера поняла, что не ошиблась – этот человек не русский. Он подошёл к ней, неслышно ступая. Лера отпрянула, нагнулась над лежащей без движения Алисой, пытаясь закрыть ей своим телом, настороженно глядя в серое лицо незнакомца.

– Я не причиню вам вреда, не бойтесь. И Она тоже больше не опасна, поверьте, – мягко сказал мужчина.

– Я Лера. Как вам это удалось? – изо рта выходил один хрип, она могла только шептать.

– Я заманил её в ловушку, вы же видели сами. Я знал, с чем имею дело и знал, как справиться с этим.

– Вы закрыли её в кувшин, как джинна из сказки. – удивлённо прошептала Лера.

Марк усмехнулся уголком губ:

– Сказки – это отражение реального мира, Лера. Только этот мир меняется с течением времени, многое забывается и кажется невозможным.

Лера внезапно поняла, отчего у мужчины такой неестественный, сероватый цвет лица. Оно было сплошь покрыто татуировкой, в виде мелкой затейливой вязи из странных символов-узоров, очень похожих на те, что были выгравированы на блестящем кувшине.

– Кто вы? И как нашли нас здесь? – она смотрела в лицо странного мужчины, удивлённо распахнув глаза.

Марк присел на корточки рядом с ней и устало произнёс.

– Лера, нам нужно идти, ни к чему здесь оставаться. Пойдёмте, я отвезу вас домой и по дороге постараюсь ответить на ваши вопросы.

– Хорошо, – она попыталась встать. Боль в руке, про которую совсем забыла, напомнила о себе с новой силой. Лера охнула и едва не выронила дочь.

– Дайте её мне, – Марк бережно взял на руки Алису. Приложил голову к её груди, затем что-то пошептал возле лба и с видимым облегчением произнёс:

– С вашей девочкой всё будет хорошо. Она проснётся и ничего не вспомнит. А следы на коже исчезнут через пару недель.

Лера потихоньку встала, ощущая боль и разбитость во всём теле. Левая рука висела плетью, ладонь правой была разодрана до кости и сочилась кровью. Лера окинула взглядом церковный зал, освещённый огоньками догорающих свечей и застыла в ужасе. «Боже мой… Что здесь произошло? Настоящая бойня». Она всхлипнула, узнав отца Амвросия в человеке, висевшем на стене, словно огромное насекомое, проколотое булавкой энтомолога. Увидела рыжеватую бороду над рассечённым горлом монаха поодаль, и поняла, что это Фёдор. «Господи… Амвросий, Фёдор… А это кто?», – Лера, пошатываясь, подошла к мужчине в залитом кровью сером пиджаке. «Валентин Михайлович… Как он здесь оказался?», – горло сдавило от подступающих рыданий.

– Им уже не поможешь, – Марк положил тёплую ладонь ей на плечо. – Пойдёмте, Лера.

Она повернулась и побрела к выходу, старательно обходя лужи крови вокруг тела помощников Амвросия, распростёртых возле двери. «Они были такие молодые, эти монахи. У одного даже борода едва побивалась», – по её щекам потекли слёзы.

Марк подхватил свой чемодан одной рукой, и скользнул в темноту.

– Подождите, – просипела Лера. – Я ничего не вижу…

– Держитесь за меня, – раздался голос Марка рядом.

Она схватилась негнущимися пальцами за его рукав и пошла рядом, постанывая от боли. Постепенно глаза привыкли к темноте. Лера увидела, что они идут вглубь монастырского сада, и ей снова стало страшно: «Куда ведёт меня этот человек?» Словно угадав её мысли, Марк сказал:

– Я вошёл сюда через боковой вход, не пугайтесь.

Вскоре перед ними возникла открытая металлическая калитка. Марк пошагал вдоль монастырского забора, она с трудом плелась за ним. В голове роилось множество вопросов: – «Кто же от такой, этот Марк, и как он нашёл нас так вовремя?», «Откуда он, из какой страны, и где научился так хорошо говорить на русском? Что за тварь эта Анжела, и как ему удалось с ней справиться?»

За воротами монастыря они сели в ожидавший автомобиль, блестевший лакированными боками, жутко дорогой на вид, с фигуркой крылатой женщины на капоте. Внутри он был весь обтянут светлой кожей и выглядел роскошно.

Марк отрывисто проговорил что-то мужчине за рулём на незнакомом языке, затем повернулся к Лере:

– Скажите водителю, куда вас везти.

Лера прошептала адрес. Автомобиль тронулся, медленно поехал мимо украшенных фресками ворот, высокого забора. Вырулил на грунтовую дорогу, оставляя позади себя монастырь с его старой церковью в глубине яблоневого сада и убитыми людьми в ней, так желавшими ей помочь, но принявших мучительную смерть.

Лера зажмурилась, затряслась от рыданий. Тёплая сухая ладонь Марка легла ей на лоб. Тепло его руки странным образом успокаивало, придавало сил. Слёзы высохли, исчез спазм, сжимающий горло. Марк убрал руку. Лера открыла глаза и вопросительно посмотрела на него.

– Так кто вы, Марк? И что это была за тварь? В моей голове тысячи вопросов, и ни на один из них я не нахожу ответа…

– Хорошо, постараюсь ответить. Так, чтобы вы поняли. Если хотите… – он немного помолчал, и негромко продолжил. – Наша планета очень древняя, Лера. Очень… Впрочем – думаю, вы знаете это и без меня. Только не представляете, насколько. Множество народов и цивилизаций жили здесь когда-то, а затем навсегда исчезли. Они поклонялись своим духам и божествам, и могли вызывать их в наш мир. Сейчас большинство из этих заклинаний мертвы, как потухшие вулканы. Но порой и давно погасший вулкан может проснуться и наделать бед. Древние жрецы, которые служили своим злым тёмным божествам, умели и усмирять их. Сейчас эти знания утеряны. Огонь можно погасить водой, а лёд растопить теплом. Эти нехитрые истины знают все. Такое же правило действует и на тёмные силы, призванные в этот мир особыми ритуалами. Нужно знать, с чем имеешь дело, из какого колодца зачерпнуть «воду». Иначе «костёр» не потушить, огонь сожрёт всё вокруг. Современные люди не догадываются, к сожалению, какую опасность может таить наследие исчезнувших народов и забытые ритуалы. Стали слишком беспечны.

Древнее зло, которое имеет множество имён, сегодня едва не вырвалось наружу. То, что вы видели – это только начало. Если бы ему удалось завладеть новым телом… Тысячи людей могли погибнуть… Частичка злого духа заключена в ритуальной книге. Её переписывали много раз и бережно хранили от посторонних глаз. Управлять её силой могли только посвящённые. Но это было очень давно – посвящённых уже давно не осталось, а книга была где-то спрятана. И опасна. Древний ритуал никто не пытался провести уже несколько веков. Но она как-то попала в руки той, что каким-то невероятным образом сумела правильно провести самый страшный обряд, и даже почти закончила его.

– Эту женщину звали Анжела… Один из монахов, погибших сегодня, был её сводным братом. Он рассказал мне, что ещё подростками они с сестрой нашли эту книгу в заброшенной шахте. Ему книга не понравилась, а сестра сразу схватила её, и с этого момента стала меняться.

– Жрицей может быть только женщина, но не каждая. Лишь та, что готова покориться тьме. И тогда она сможет прочесть её. И тьма заставит её приносить жертвы, рано или поздно…

– Что значит – готова покориться тьме? Значит, с Анжелой было что-то не так? Но почему? Она была ребёнком…

– Души приходят в этот мир разными – одни наполнены светом и могут сопротивляться тьме. Другие пусты. Им только предстоит наполниться в этом воплощении. Такие души – лёгкая добыча тьмы, они открыты для любого зла, их нужно наполнять с младенчества.

– Души… Наполнять… – непонимающе протянула Лера. – Чем наполнять?

– Любовью… Только она наполняет душу светом. Особенно любовь матери.

– Я, кажется, начинаю понимать. Мать Анжелы отчего-то не любила свою дочь – по крайней мере, так казалось её брату – Фёдору. И я ему верю… – Лера запнулась, всхлипнув. – Верила… Он погиб сегодня. Но что означает этот ритуал? Зачем она вырезала глаза и зашивала рот? И саму себя убила так страшно? Почему?

Марк снова задумчиво посмотрел на Леру:

– Вы верите в существование души?

Она неуверенно пожала плечами:

– Да, наверное. Я много размышляла об этом. Мне так хотелось надеяться на то, что жизнь не заканчивается физической смертью.

– Сгусток энергии, называемый душой, живёт в каждом из нас. Основная его часть находится здесь, – мужчина приложил руку к груди. – И небольшая частичка в глазах. Когда мы умираем, душа покидает тело через рот. Та, что в глазах, остаётся с телом до полного его разложения. Именно поэтому покойникам закрывают глаза, так повелось с древности, и люди соблюдают эту традицию, не задумываясь о причинах.

Пока часть души остаётся в теле, она может видеть этот мир и незримо присутствовать в нём. Призраки – одно из проявлений этого. Многие народы сжигают своих покойников для того, чтобы частички души быстрей соединились, и она могла продолжить свой путь, чтобы родиться вновь. И ещё для того, чтобы призраки умерших не тревожили живых.

Анжела забрала души жертв для того, чтобы получить тёмную силу. Зашив рот, она «запечатала» большую часть души в теле, принесла её в дар древнему злу. Себе забрав частичку, заключённую в глазах. Получив новое тело, Анжела соединилась бы с тем, что древние считали злым божеством, и энергией душ, принесённых в жертву.

– Забрала души? Вы сказали, что душа не умирает, и должна продолжить путь. Это действительно так? –Лера пристально взглянула в лицо Марка, он молча кивнул, и она спросила, – Значит, души убитых Анжелой не смогут этого сделать?

– Нет, ритуал не доведён до конца. Души её жертв вернутся обратно, только без той маленькой частички, что успела забрать Анжела.

– И что это значит? Что с ними станет без этой частички?

– Думаю, в следующем перерождении в их физическом теле будет какой-то изъян. Слепота, болезнь. Но со временем, через несколько перерождений, души наполнятся вновь.

– Дима… Мой муж. Значит, его душа родится вновь? Он не умер полностью? – губы Леры задрожали.

Марк снова положил ей на лоб свою тёплую ладонь:

– Да, Лера. Его душа жива, и когда-нибудь вернётся в этот мир. Все мы участвуем в этом бесконечном круге. Душа покидает мёртвое тело, затем вновь рождается в другом.

– Вы так уверенно говорите об этом, словно знаете наверняка и видели своими глазами… – недоверчиво прошептала Лера.

– Хорошо, если вас это убедит, открою тайну – моя душа возвращалась в этот мир десятки раз. Так что могу сказать совершенно точно.

– И… что там, на другой стороне?

Марк покачал головой:

– Я помню только яркий тёплый свет, к которому душа стремится после смерти. Чувство огромной радости, когда наконец достигаешь его. Дальше пустота. Но я хорошо помню всё, что было со мной в прошлых воплощениях – здесь, в этом мире.

– Хорошо помните? Вы знаете, Марк, мне тоже порой снятся удивительные сны. Словно я совсем другая, в ином времени. Чётко помню некоторые мелочи, о которых точно не знала раньше, в этой жизни. Но цельной картинки нет, одни обрывки. Как вы можете помнить всё? Это удивительно…

– Роду, к которому я принадлежу, доступно многое из того, что неизвестно современным людям. Мою душу много раз возвращали обратно особым ритуалом. Я возрождался в теле младенца и постепенно вспоминал всё, что было со мной прежде.

– А Диму? Моего мужа? Можно вернуть его точно также? – Лера с надеждой посмотрела в лицо Марка.

– Нет, это невозможно. Вы не понимаете, о чём просите. Даже если я захотел бы помочь… Физически это будет уже не ваш муж, а младенец. К тому же его душа должна быть готова к ритуалу, понимаете? Это доступно только человеку нашего рода.

– Вашего рода… – повторила Лера, – какого рода, Марк? Кто вы такой, что так спокойно говорите о самых невероятных вещах?

– Я тот, кто знает, как бороться с такими, как Анжела. Вернее, с тем, во что она превратилась. Много веков люди нашего рода собирали и хранили знания. Обо всех религиях, ритуалах, молитвах, когда-либо существовавших здесь, на земле. О том, как защищаться от того, что древние считали тёмными богами. Оно веками пытается проникнуть в наш мир извне.

– Что значит «извне»? Из космоса? Или откуда? И что это за зло? – непонимающе вскинула глаза Лера.

– Этот мир выглядит совсем не так, как его видят обычные люди. Параллельно с нами существуют иные силы, они жаждут пробраться сюда. Иногда им это удавалось… Мужчин нашего рода с младенчества готовят к борьбе с потусторонним злом. Наши тела обладают защитой. – Марк провёл рукой по щеке с еле заметной серой загадочной вязью. – Это древний язык, давно забытый современными людьми, но его заклинания действуют. Я не знаю, почему, и кто поставил наш род на страже, но мы делаем это много веков.

– И что это за зло? Демоны, бесы? Отец Амвросий утверждал, что в Алису вселился бес, и взялся изгнать его.

Марк покачал головой:

– Нет. То, что вы называете бесами – мелкие сущности, проникающие в этот мир с той стороны. Тараканы, лезущие сквозь щели. Они не способны серьёзно навредить. Экзорцисты всех современных религий обычно легко изгоняют их из людей. То, что вы видели сегодня – в тысячи раз сильнее… Некоторые люди могут видеть, чувствовать то, что не дано остальным. Раньше их считали колдунами, ведьмами, сейчас называют экстрасенсами. Думаю, что ваша дочь тоже особенный ребёнок… – Марк осторожно провёл кончиками пальцев по высокому лбу Алисы. Девочка всхлипнула и пошевелилась во сне, но не открыла глаз.

– Почему вы так думаете? – изумлённо прошептала Лера, – Она обычная девочка, без всяких странностей. По крайней мере – была до всего этого кошмара. Порой она грустит, иногда выдумывает что-то, и сама верит этому. Но ей всего шесть, я в детстве вела себя точно так же.

– Обычный человек не мог.... Понимаете, Лера… Анжела совершила только первую часть обряда. Для того, чтобы завершить его, нужна была та, что сумеет освободить её дух из кокона. Она не смогла бы переродиться, если бы не ваша дочь. То, что произошло – невероятная, поразительная случайность. Всё совпало именно так, как требовалось для ритуала. Время, место, даже первое убежище. Дух жрицы после сна очень слаб, и может проникнуть сначала только в тело животного, либо его или человеческое подобие. Игрушку, например – идеальное убежище… Но сила жрицы растёт с приближением новолуния. И ещё ей нужна кровь новой жертвы. И новое тело, в которое она переродится – другой жрицы, и ей оказалась ваша дочь. Поэтому я думаю, что она особенная девочка. Скажите, Лера, когда родилась Алиса, не тринадцатого числа?

– Да, тринадцатого декабря… – Лера поражённо смотрела в лицо Марка, казавшееся чёрным в полумраке автомобильного салона.

– Тринадцатого числа двенадцатого месяца, – повторил он за ней задумчиво, – А как звучит её полное имя, с названием рода?

– Вы имеете ввиду – имя и фамилию?

Марк кивнул.

– Алиса Черненко…

– Я так и предполагал. Тоже тринадцать, – покачал головой Марк, – Но этого всё равно недостаточно. Ваша дочь сделала, или сказала что-то на могиле жрицы, что оживило её дух. Возможно, какие-то слова невольно оказались схожи с ритуальными.

– Господи… Значит, всё это ужасная, нелепая случайность, – Лера горестно всхлипнула, – если бы я только знала… Никогда не взяла бы дочь на кладбище.

– Земля погребений – не место для детских игр… – вздохнул Марк. – Да и взрослым нечего делать на чужих захоронениях.

Мысли о муже с новой силой охватили Леру. «Это я виновата во всём. Зачем потащила ребёнка на это чёртово кладбище. Это всё моя нерешительность и слабохарактерность. Нужно было отказать тётке, и всё… Дима… Димочка мой… Как же я буду жить без тебя…», – Лера сжала зубы, чтобы не разрыдаться вновь.

– Не нужно винить себя, Лера. Люди не умеют предугадывать будущее…

Лера резко повернулась и потрясённо посмотрела в тёмно-серое лицо мужчины.

– Что вы сказали? Вы умеете читать мысли, Марк?

Он усмехнулся:

– Ну что вы, Лера. Я просто понял, о чём вы думаете – по выражению лица.

– Вы просто человек – загадка. Скажите, Марк, где вы научились так хорошо говорить на русском языке? Вы же не отсюда, правда?

Марк усмехнулся:

– Вы очень проницательны, Лера. Да, я не отсюда, вы правы. А насчёт языка… Я знаю их тысячи. Даже тех, что уже сотни лет мертвы. Когда-то мне приходилось жить здесь, в вашей стране. Давно, в позапрошлом веке. Здесь многое изменилось с тех пор. Впрочем, как и везде.

– Наверное, вы хотели сказать – в прошлом веке? – поправила его Лера.

Марк снова еле заметно усмехнулся одной стороной рта:

– Вы правы, Лера. Это было бы невозможно. Человеческое тело быстро изнашивается.

– А-а-а, точно, – Лера прикусила губу. – Значит, вы жили здесь, когда-то в прошлой жизни…

Он кивнул:

– Да, вы угадали…

Лера устало откинула голову на подголовник и прикрыла глаза. «Какие невероятные, непостижимые вещи рассказывает этот человек. Хотя… После того, что видела в церкви, я уже готова поверить всему. Интересно, откуда же он узнал, как нас найти? И почему не появился раньше, когда всех погибших можно было спасти? Значит, он не настолько всемогущ, как хочет казаться?» – Лера приоткрыла веки и покосилась в сторону серого профиля Марка. Его глаза были закрыты, казалось, что он дремлет.

– Вижу, что у вас остались ещё вопросы? – произнёс он немного насмешливо, почти не разжимая губ.

Лера вздрогнула:

– Я думала, вы заснули… Скажите, Марк, откуда вы появились? И почему не пришли раньше? Тогда эта тварь не убила бы столько невинных людей….

– Я спешил, Лера, как только мог, поверьте! Но я такой же человек, как и вы. Разница только в том, что знаю и умею чуть больше многих современных людей. Но не всесилен. Со мной связался один человек – мой старый знакомый, отец Иоанн. Он католик. Экзорцист. Ему написал этот ваш монах – Амвросий, и попросил совета. Когда я понял, ЧТО мне пытается рассказать отец Иоанн… И посмотрел на лунный календарь… Не поверил своим глазам. Я отправился сюда, не теряя ни минуты, боялся опоздать, – Марк тяжело вздохнул, – Хорошо, что отец Иоанн знал, куда нужно ехать.

– Лунный календарь? Точно, все дети были убиты то ли в полнолуние, то ли в новолуние. Мне рассказывал следователь, но я уже забыла об этом. Я не знала, что сегодня новолуние. Не догадалась посмотреть календарь… У меня в голове всё путается…

– Новолуние – это время тьмы. Граница между нашими мирами становится слишком тонка, и потустороннее зло обретает особую силу в тот момент, когда луна исчезает, поворачиваясь к нашей планете своей тёмной стороной. Много чёрных ритуалов проводится в эту ночь. Вы всё равно не смогли бы помешать этому, даже если бы узнали о новолунии раньше…

– Что же такое это потустороннее зло? Богиня Геката? – вспомнила Лера.

Марк кивнул:

– Одно из его имён. Эрешкигаль, Мания, Аритими, Иштар, Геката – все они обозначают то, что с давних времён пытается пробраться в этот мир, используя человеческие слабости.

– Но в этом мире и так много зла. Войны, убийства. – прошептала Лера.

– Всё это несравнимо с тем, что притаилось там, с другой стороны. Оно может уничтожить всё живое на земле, если не остановить.

– А как же Бог? Он существует?

– Конечно, Лера. Бог – это свет. То, что хранит нас всех. Свет, к которому уходит душа после смерти…

– А грешники? Что случается с их душами?

– Грешники, праведники – всё это человеческие понятия. Там – совсем другие мерила. Все души уходят к свету, а дальше… Каждому даётся возможность снова пройти свой путь – только начало его будет разным…

Марк замолчал и отвернулся к окну.

«Похоже, я ему надоела своими вопросами», – поняла Лера, «Если я сейчас закрою глаза, то усну», – веки тянуло вниз, её охватило какое-то оцепенение. Лера встряхнула головой, пытаясь выйти из этого дурмана.

«Что же будет, когда в церкви найдут убитых монахов? Боже мой…» – эта мысль прострелила мозг. Лера резко повернула голову в сторону Марка и увидела, что он тоже смотрит на неё.

– А как же убитые монахи в церкви? Их скоро найдут. Представляю, какая буча поднимется. Много людей видели нас с дочкой там, в монастыре. Что я расскажу, кто убил их всех, если меня найдут и спросят? Серый призрак, похожий на огромную летучую мышь? Думаете, мне поверят? – скороговоркой выпалила Лера. Голос понемногу возвращался, она уже не шептала, а хрипела.

– Не беспокойтесь об этом. Думаю, этого не случится, – мягко ответил Марк и снова положил руку ей на лоб, вглядываясь в лицо серым глубоким взглядом. – Вам лучше немного отдохнуть. Вы слишком много тревожитесь, Лера.

«Тревожность – моя вторая натура», – мрачно подумала она, но послушно закрыла глаза, замерев от тепла, волнами расходящегося по телу от руки на её лбу. Беспокойные, как стая воробьёв, мысли, вдруг вспорхнули и рассыпались где-то в темноте. Лера сама не заметила, как уснула…

Свечи в церкви, напоминающей поле боя, почти догорели и чадили. Помощник отца Амвросия – монах по имени Андрей, плохо закрепил одну из них в металлической чашечке, и не заметил этого. Догоравшая свеча долго клонилась вбок, и наконец упала.

Подсвечник с криво поставленной свечой стоял в алтаре, рядом со столиком, покрытым белой тканью, в уголке которого была оставлена плошка с лампадным маслом. Огарок свечи упал на ткань, и она понемногу стала тлеть. Огонь постепенно разгорался, плошка с маслом нагрелась, и оно ярко вспыхнуло. Пламя жадно лизнуло стену, весело затрещало, пожирая сухое дерево икон, разбегаясь дальше нетерпеливо трепещущими оранжевыми ручейками. Сильный ветер, разыгравшийся в эту ночь, раздувал огонь, врываясь через открытую дверь. Через час здание полыхало, скрывая все следы того, что произошло здесь сегодня ночью.

Лера открыла глаза. Темноту загородной автотрассы сменили огни фонарей. Ярко освещённая пустынная улица городской окраины вновь вызвала у Леры чувство ирреальности происходящего. Отключенные на ночь светофоры ритмично подмигивали жёлтыми кругами глаз, беззаботно моргали неоновые вывески закрытых на ночь магазинов. Всё вокруг казалось привычным и надёжным. Незыблемым, как скала. В этой реальности не могло случиться того, что произошло с ней сегодня ночью… Только ломота во всём теле, острая боль в руке и пропитанная кровью одежда подтверждали обратное. Лера передёрнула плечами, повернула голову, стараясь не дышать носом, чтобы не чувствовать тошнотворный запах крови. Она перевела взгляд на узкое невозмутимое лицо мужчины рядом с ней. Он сидел с закрытыми глазами, расслабленно откинув голову, и крепко прижимал к себе обеими руками маленькое неподвижное тельце её дочери. Лера склонилась над её лицом, приглядываясь, пытаясь уловить еле слышное дыхание. На белой коже чётко выделялись ярко-розовые прожилки, оставленные тёмными нитями. В полумраке эти следы казались глубокими уродливыми шрамами. Лера со стоном приподняла левую руку. Ладонь выглядела так, словно её рвала собака, но пальцы шевелились. Осторожно провела по красной прожилке на щеке дочери. Кожа была гладкой наощупь, и Лера облегчённо вздохнула.

– Это пройдёт, Лера, не тревожьтесь, – услышала она у тихий голос Марка у своего уха, и резко отдёрнула руку.

– Вы меня напугали. Я думала, что спите… – Лера бросила взгляд в окно, – мы уже подъезжаем. «О господи… Катя! Сестра там, наверное, с ума сходит!» – она подскочила от этой запоздалой мысли.

Автомобиль плавно остановился рядом с домом. Лера нащупала хромированную ручку пальцами и потянула на себя, скривившись от боли. Выскочила в открывшуюся дверцу, задрала голову, глядя на окна Катиной квартиры. Они ярко светились в темноте. «Боже мой, только бы с Катей было всё в порядке… Почему везде свет горит?» Сердце тревожно застучало, и Лера быстро поковыляла к подъезду, прижав к животу нестерпимо ноющую руку. Марк догнал её на крыльце, когда она с трудом нажимала на кнопки домофона, и распахнул перед ней дверь, придерживая Алису одной рукой. Лера почти побежала по лестнице, не обращая внимания на боль. Только возле знакомой двери с отчаянием вспомнила, что оставила сумку с ключами там, в церкви… Она едва успела поднять руку, чтобы нажать на кнопку звонка, как дверь приоткрылась, и ей на шею бросилась заплаканная Катя.

– Где ты была, Лерка? Что с Алисой? Почему не берёшь трубку? – со слезами в голосе сыпала вопросами Катя. – Господи! Что это? Ты вся в крови! Что случилось? – она немного отстранилась, разглядывая Леру изумлённо округлившимися глазами.

Затем попятилась, во взгляде появился испуг и ещё большее недоумение – она увидела за спиной Леры серое лицо Марка.

– К-к-то это, Лер? – запинаясь, спросила Катя, не отводя взгляда от странного незнакомца.

– Познакомься, это Марк, – Лера устало взмахнула рукой и согнулась от боли, прострелившей от запястья до локтя. – Не бойся, Кать. Всё нормально…

– А что с рукой? – всполошилась сестра, разглядывая багровое, опухшее до пальцев предплечье сестры. – Лера, ты упала? У тебя перелом! Точно говорю! Ой… Что с Алисой? Кто её так поцарапал? – она прижала руки к щекам и переводила ошарашенный взгляд с измученного лица Леры на неподвижно лежащую на руках Марка девочку.

– Куда отнести вашу дочь? – негромко спросил тот.

– Кать, с Алисой всё хорошо теперь. Я тебе всё объясню, немного попозже. Сюда, Марк. – Лера качнула головой в сторону гостиной.

– Нет-нет, там… беспорядок. Игрушки эти. Ты видела, Лер? Я ещё ничего не убирала – ждала следователя. И тебя. Может быть, положим в Алису в спальню?

Лера молча кивнула. Марк прошёл в спальню и бережно положил девочку на кровать. Повернулся к Лере, ласково провёл тёплой рукой по голове.

– С вашей дочкой всё будет в порядке. Она может долго проспать сейчас. Не пугайтесь, это нормально. Не напоминайте ей о том, что случилось, и она никогда не вспомнит об этом…

– Я не знаю, как благодарить вас, Марк. Нет таких слов… Если бы не вы, эта тварь убила бы меня и залезла внутрь Алисы, я видела, что она хочет этого. Перерождения…Там, в церкви. Я пыталась помешать… Вы так вовремя появились. Ещё немного, и я не смогла бы ей сопротивляться. Скажите, Марк… Так всё-таки, что случилось бы после с моей дочерью, если бы Анжеле удалось сделать это? Переродиться?

Марк тяжело вздохнул и нахмурился:

– Что случилось бы? Нечто ужасное. Армагеддон – слышали это слово? Что-то подобное. Возможно, не столь… глобальное, но не менее страшное. Тысячи людей могли погибнуть. Оно – как стихия, сметающая на своём пути всё живое, дьявольский огонь, питающийся человеческими душами. И это могло быть только начало… Оно открыло бы путь другим тёмным силам оттуда… Извне…

– О чём вы говорите? Объясните, я ничего не понимаю, – Катя изумлённо смотрела на Марка. – Это шутка такая?

– Кать, я тебе всё расскажу. Попозже. Ничего не спрашивай пока, пожалуйста, – прохрипела Лера.

– Ну ладно – немного обиженно проворчала Катя и вышла из комнаты.

Марк снова пристально вгляделся Лере в лицо, положил на плечо руку и слегка наклонил голову, словно прислушиваясь к чему-то:

– Вам нужно беречь себя, Лера. Я чувствую новую жизнь внутри вас…

– Что? – она сначала не поняла, о чём говорит Марк. А когда осознала, то задохнулась от острой боли в сердце и согнулась, как от удара под дых. – Не может быть. Раньше я так хотела ещё одного ребёнка. Мы с мужем хотели. А теперь… Я…я… не знаю… Ничего не чувствую. Только боль. Это какая-то насмешка судьбы…

– Всё пройдёт, вы полюбите этого ребёнка. Он утешит вас, вот увидите, – Марк ласково обнял её за плечи и легко поглаживал по голове.

Приятное тепло наполнило всё тело, исчезла боль. Лера купалась в потоке исцеляющей силы, распространяющейся от тёплых ладоней и тела Марка. Наконец он убрал руки, заглянул в глаза:

– Вам лучше, Лера?

– Да-а-а, – удивлённо протянула она. – Как вы это делаете, Марк?

– Ничего особенного, – усмехнулся тот. – Вы тоже смогли бы, если жили на этой планете столько времени. Давайте прощаться, Лера. Нужно идти, меня ждут. Всё будет хорошо, внутри вас скрыто столько жизненной силы. И в вашей дочери. Берегите её – она особенная девочка. Ей нужно много любви. Прощайте!

Марк повернулся и пошагал к выходу.

– Прощайте, мой добрый спаситель… – прошептала ему вслед Лера.

– Лер, кто это был? О чём он говорил вообще? Что за бред? – Катя стояла в дверном проёме, и пристально смотрела на Леру. – И где Валентин Михайлович? Ты разве не встретила его? Он поехал за вами.

– Валентин Михайлович. Фёдор. Амвросий… Они все умерли… – глаза Леры вновь наполнились слезами, а тело – болью.

– Господи… Как это – умерли? – голос Кати задрожал. – Что с ними случилось, Лерочка?

– Я не могу сейчас… Позже, Кать, всё расскажу… – всхлипнула Лера.

– Хорошо-хорошо. Не говори ничего, успокойся. Давай посмотрю руку…

Катя перевязала разорванную зубами Алисы ладонь, и долго охала, глядя на правую руку:

– Нужно в больницу, Лера, в травмпункт. У тебя точно перелом.

– Нет, я никуда не уйду, пока Алиса не очнётся. Чёрт с ней, с этой рукой. Вроде бы уже и не болит так, – она попыталась приподнять руку, и застонала. – Дай чего-нибудь, обезболивающего…

Катя протянула таблетки и провела ладонью по волосам Леры:

– Что у тебя с волосами? В побелке, что ли? Тебе нужно умыться, переодеться. Ты вся в крови и пыли какой-то. Как тебе удалось так перепачкаться? Из руки так много вытекло? Ой, и на голове, – Катя осторожно потрогала ссадину на затылке. – Ты сама на себя не похожа. Алиса проснётся – испугается. Давай помогу раздеться. Сходи в душ, я присмотрю за ней, не бойся.

– Хорошо, – покорно согласилась Лера. Вошла в ванную и застыла возле большого зеркала. Оттуда на неё смотрела измождённая женщина с серым лицом и лихорадочно блестящими покрасневшими глазами. Одежда сплошь покрыта коричневыми кляксами запёкшейся крови. Короткие тёмные волосы на голове припорошены чем-то, похожим на мел. «Наверно, стену задела, когда падала в обморок. Похоже, побелка, или краска…» – равнодушно подумала Лера, приблизив лицо к зеркалу. Присмотрелась, и внезапно поняла – это вовсе не мел, – «Я поседела за эту страшную ночь. И, кажется, постарела на целую жизнь». Катя помогла ей раздеться и помыться. Принесла чистую одежду и долго вытирала Лере голову полотенцем.

– Чего ты трёшь там, хватит уже, – поморщилась Лера.

– Не пойму ничего. Почему-то волосы плохо промылись. Может, это краска? Сама посмотри.

– Нет, Кать. Не старайся. Ничего не выйдет. Эту краску уже не смоешь.

– Господи. Лера, ты поседела!

– Поседела… Да… – эхом отозвалась Лера. – Зато теперь я знаю… Знаю – что Дима не умер. Я видела его…

– Что? – испуганно спросила Катя, наклоняясь и заглядывая Лере в глаза. –Лера, ты о чём?

– Не бойся, я не сошла с ума… Его душа – она жива. Дима приходил ко мне во сне. Теперь мне не страшно, Кать. Я не боюсь умирать. Ничего уже не боюсь. – у Леры внутри словно лопнул большой мыльный пузырь, сделалось тепло и щекотно в груди, она вдруг хрипло хихикнула и зашлась в истерическом смехе, сотрясаясь от спазмов.

– Ну успокойся, Лерочка, всё хорошо, ты дома, – мягко уговаривала Катя, обнимая её и поглаживая по спине.

Истерика понемногу сошла на нет, Катя помогла подняться, и увела её в спальню. – Идём, ляжешь с Алисой на кровать, а я уж как-нибудь в гостиной пристроюсь, уберу там всё. Ложись, милая, тебе нужно отдохнуть.

Лера рухнула на постель рядом с Алисой и сразу же провалилась в темноту.

– Мама… – позвал откуда-то издалека голос дочери.

Лера вздрогнула и подскочила. Прищурилась от яркого солнечного света. На неё смотрела проснувшаяся Алиса и сонно улыбалась. Тёплые руки дочери обвили плечи, большие голубые глаза с нежностью смотрели на Леру. Она почувствовала, как по лицу потекли слёзы.

– Мам, не плачь. Ну ты чего? У тебя живот болит? Или голова? Я тебя люблю, мам. Сейчас буду лечить, – чуть хрипло сказала Алиса, хитро улыбнулась и нежно потёрлась носом о нос Леры «поцелуем эскимоса». – Так лучше?

– Лучше, моя милая. Я уже совсем-совсем здорова, – прошептала Лера, крепко прижимая к себе дочь. – И тоже сильно тебя люблю. Больше всех на свете…

Марк достал из чемоданчика ловушку, осторожно держа за выгнутую ручку, и поставил на чёрный низенький столик, сделанный из эбенового дерева. То, что металось там, внутри кувшина, и отчаянно скребло по стенам, ещё не до конца потеряло свою силу. Он случайно задел краем ладони холодный бок ловушки, и вздрогнул, отдёрнув руку, которую сразу пронзило жгучим холодом. Марк скинул надоевший европейский костюм, облачился в привычную одежду. Вытянул ладони над кувшином и начал негромко читать слова ритуала изгнания, раскачиваясь из стороны в сторону и прикрыв веки. Он ощущал, как с каждым произнесённым словом душу жрицы покидают остатки тьмы. Она сочится сквозь металлические стенки, становится бессильной, и рассеивается в воздухе еле заметным серым дымом. Обряд закончился, Марк взял уже неопасный, потеплевший от прикосновения его руки кувшин, спустился в хранилище и поставил его возле двух таких же, потемневших от времени.

Поднялся по лестнице на второй этаж своего большого роскошного дома, в котором жил сейчас, но почти не заходил в огромные, заставленные вычурной мебелью и самой современной техникой комнаты. Его небольшая комнатка на втором этаже напоминала монашескую келью. Марк привык к простоте, даже аскетизму, за долгие годы кочевой жизни. В этом доме он жил последние пятнадцать лет, и это было для него своеобразным рекордом. Прежде он не задерживался на одном месте так подолгу. «Старею». – подумал он, подходя к большому полукруглому окну. Серое сухощавое лицо отразилось в нём, как в зеркале. Провёл кончиками пальцев по глубоким морщинам, тянущимся от уголков рта к глазам, и вздохнул, – «Дряхлое тело. Древняя, как сама земля, душа…» Сколько раз он приходил сюда, в этот мир, чтобы вновь вспомнить всё о том, что было с ним прежде, и снова стать тем, кто он есть сейчас – жрецом из рода Стражников? Он сбился со счёта. Марк повернул ладонь тыльной стороной, посмотрел на морщинистую, высохшую, как пергамент, кожу, и поморщился. Он в первый раз оставался так долго в одном и том же теле, это тоже казалось непривычным. Хотя и чувствовал себя довольно бодро, несмотря на почти столетний возраст. Нет, что ни говори – этот мир стал намного безопаснее, чем в прежние времена, когда он редко доживал и до пятидесяти. Перед глазами пронеслась череда рождений и смертей. Эти переходы из одного состояния в иное были в чём-то схожи, и остались в памяти Марка вспышками яркого света. Только после смерти тела свет был тёплым, жёлтым, как солнце, приносил огромную радость и ликование, желание слиться с ним в одно целое. А при рождении после ярой вспышки он помнил только холод и безотчётный страх. Марк привалился лбом к стеклу и зажмурился от жгучего южного солнца. Старое воспоминание из прошлой жизни, вернее – смерти, пронзило всё тело невыносимой болью. Тогда его сожгли на костре, и это мучительное ощущение заживо горящей плоти навсегда осталось в памяти, преследовало снова и снова. Испарина выступила на лбу, Марк стиснул зубы, чтобы не застонать. Тонкое лицо Леры появилось перед глазами, он услышал её хриплый шёпот: «Как бы я хотела помнить о том, что было со мной в прошлых жизнях…» Нет, милая девочка, ты просто не знаешь, как это больно – знать и помнить обо всём, что было с тобой когда-то. И о своей собственной смерти… Он снова подумал о том времени, когда сможет уйти к Свету, и не возродиться вновь жрецом, забыть все прежние воспоминания. Он так устал нести этот груз. Но для этого душа Зафира должна пройти ещё несколько воплощений, обрести знания. Только тогда новый жрец станет готовым к тому, чтобы сменить Марка, и он сможет уйти, сбросить с себя память всех прошлых жизней здесь, в этом мире – как змея оставляет старую, ненужную шкуру. Тонкие сухие губы Марка растянулись в мечтательной улыбке при мысли об этом. Но это случится не скоро, лучше не думать пока об этом. Он тяжело вздохнул. Улыбка на губах погасла.

С башни минарета неподалёку разнеслось протяжное пение муэдзина. Марк отошёл от окна вглубь комнаты и опустился в кресло-качалку. Не нужно, чтобы кто-то из местных видел, что он не преклонил колени во время намаза. Для всех здесь он просто старый безобидный чудак. Правоверный мусульманин, который зачем-то полностью закрывает лицо куфией, выходя из дома. Впрочем, этим не нарушает местные традиции. В меру состоятельный, много путешествующий. Правда, в основном на личном самолёте, но никто здесь не знает этого и не догадывается. Хотя – сложно удивить кого-то личным самолётом в здешнем восточном оазисе богатства и вызывающей роскоши. Правда, этот район на окраине считался старым и непрестижным. Так что его соседи, всё же удивились бы, узнав о том, насколько богат этот скромный вежливый старик. Марк грустно усмехнулся. Люди так стремятся к деньгам, богатству. Как дети, желающие всё новых игрушек. Для него деньги – это только средство достижения целей, не более. Возможность делать то, что нужно. Быть там, где нужно. Марк снова вздохнул. Нужно искать новых помощников, посвящённых не хватает, а людей его рода становится всё меньше. Широкая некогда река превратилась в маленький обмелевший ручеёк. Людей на этой планете становится всё больше, но большая часть их не годится в посвящённые. Их души слишком слабы. И они лезут туда, куда не надо. Копаются там, где нельзя. Марк недовольно покрутил головой и снова задумался о том, что тайная книга жриц Гекаты возникла из небытия и опять исчезла. Она может быть теперь где угодно. Значит, ритуал повторится снова. Это неизбежно. Главное – опять не просмотреть жертвенные убийства, как тринадцать лет назад. Почему никто не спохватился тогда? Впрочем, он догадывался. Всё оттого, что в этой огромной стране посвящённых было очень мало, они просто не знали о том, что происходит в небольшом провинциальном городе. Значит, они опять могут просмотреть. Нужно больше, больше посвящённых… Кресло-качалка убаюкало его, как младенца. Марк закрыл глаза и задремал. Его сон был не таким, как у остальных людей. Какая-то часть сознания видела и слышала всё, что происходит, на время покидая тело. Он научился этому давно и привык отдыхать только так, всегда быть настороже. Сейчас он видел, как в комнату заглянул Зафир. Вошёл, осторожно ступая, и бережно накрыл спящего в кресле старика пледом…

Эпилог

Анжела выла и бросалась на гладкие стены своей тюрьмы, с отчаянием понимая, что сила уходит из неё безвозвратно. То, к чему Анжела так стремилась, и что обещала ей Она – власть, вечная жизнь, всему этому уже не суждено сбыться. Всё было тщетно. Зло, которое прочно угнездилось в душе и накрепко сплелось с ней, постепенно вытекало, как воздух из прорехи в воздушном шаре. Анжела внезапно поняла, что вновь стала одинокой. Чудовищное осознание того, что она натворила, пришло к ней, вместе с нахлынувшими воспоминаниями.

В памяти всплыл тот летний день, когда она впервые увидела Её. В голове словно зазвенели тоненьким праздничным звоном маленькие колокольчики. Руки потянулись к толстому фолианту в руках брата. Мелодичный звук притягивал, как магнит, и Анжела впервые осмелилась настоять на своём, удивляясь собственному бесстрашию. Она раскрыла книгу, с наслаждением вдохнула чудесный запах страниц, похожий на аромат любимых конфет с ореховой начинкой. Такие попадались иногда в подарочных наборах, их раздавали всем детям на школьном новогоднем утреннике. Дома мать всегда отбирала конфеты, ехидно говоря, что сладкое есть вредно, но иногда Анжела успевала по дороге вытащить несколько аппетитно шелестящих фольгой батончиков, и спрятать в карман. Она снова глубоко вдохнула, прищурила глаза от приятного покалывания в груди. Оно было похоже на то чарующее чувство, когда сладкий коричневый брусок медленно таял во рту. «Эта книга моя. Никто не заберёт её у меня. Она нужна мне», – упрямо думала Анжела, с трепетом переворачивая тяжёлые страницы на чердаке деревенского дома, снова прикрывая глаза от незнакомого прежде наслаждения, распирающего грудь. «Проведи рукой по строчкам», – ласково прошептал женский голос в голове. Анжела сделала это, затаив дыхание от изумления и счастья, – «Она говорит со мной!». Её вдруг охватила тихая радость от причастности к чему-то неведомому, непостижимому. Как будто очутилась в волшебной сказке, вмиг превратившись из замарашки в прекрасную принцессу. Поняла, что отныне находится под тёплой защитой кого-то. И этот кто-то любит её! Любит! Её – глупую, некрасивую, не нужную никому. Даже собственной матери… Таинственная сила облепила со всех сторон, словно тёплый нежный кокон. Она почувствовала себя младенцем в руках ласковой матери. Где-то на задворках сознания мелькала робкая мысль о страшных картинках на страницах. О том, что сказки бывают злыми, и вкусный пряничный домик может оказаться ловушкой. Нет, лучше не думать об этом. Главное, что она впервые почувствовала любовь… Буквы задрожали перед глазами, она внезапно уловила их смысл и стала взахлёб читать…

Анжела очутилась словно под невидимым прозрачным куполом, отделяющим от всего остального мира. Её больше не трогали нападки матери. Она презирала её, как назойливую осеннюю муху, и больше не боялась. Также, как и одноклассников с их вечными издёвками. «Вы все ещё поплатитесь за то, что так вели себя», – с ненавистью думала она, сжимая кулаки. Теперь, когда ей открылось, кем она станет, когда сделает то, что должна, она смотрела на них всех, как на отвратительных досадливых букашек, от которых скоро избавится. «Ещё немного… Когда придёт время… И ты будешь жить вечно…Станешь Божеством», – шептал вкрадчивый женский голос, и губы Анжелы кривились в торжествующей злой усмешке.

И вот время настало. Мешала противная, вечно лезущая с вопросами и нравоучениями мать. Однажды Анжела подкараулила её, когда та шла одна по узкой безлюдной тропинке через сквер к остановке автобуса, возвращаясь с работы. Капюшон тёмной куртки скрывал лицо Анжелы и делал незаметной в темноте. Большой острый нож для разделки мяса, спрятанный в рукаве, приятно холодил кожу. Прежде она много раз прокручивала в голове этот момент, казавшийся пустяком: – «Незаметно подойти сзади, полоснуть ножом по горлу, забрать сумку, снять украшения, чтобы все подумали, что мать убили и ограбили». Но в реальности получилось намного сложнее. Мать отчаянно сопротивлялась, и Анжела всё била и била ножом куда попало, собрав в кулак всю силу и ненависть к женщине, по какому-то вселенскому недоразумению давшей ей жизнь, задыхаясь от густого острого запаха крови, переворачивающего внутренности. Когда она отползла от стихшего тела, её вырвало. Одежда пропиталась кровью и запахом ненавистной матери, что вызывало новые мучительные спазмы в желудке. Она с трудом добралась до дома, прячась от редких прохожих за кустами и заборами. В душе поселился страх разоблачения и запоздалого сожаления. «Я убила собственную мать», – снова и снова повторяла она, пытаясь унять внутреннюю дрожь, от которой мелко тряслись руки и стучали зубы. Только перешагнув порог квартиры, Анжела почувствовала облегчение и силу, что вливалась в неё широким освежающим потоком, смывая все сомнения и страхи. Она ждала её там, Она поддерживала, Она любила её. Анжела всё сделала правильно, и теперь должна исполнить своё предназначение. Преград больше нет…

Но Анжела почему-то медлила. Несмотря на голос, настойчиво призывавший начинать и становившийся неумолимым с приближением очередного новолуния. Дети… К ним она не чувствовала ненависти, как к женщине, что родила её. Анжела приготовила всё для ритуала, но никак не могла наконец собраться с духом. Рядом с Ней все колебания таяли, словно первый снег, но, чем дальше она отходила от дома, тем больше слабела решимость. Как-то Анжела забрела на другой конец города, к железнодорожному вокзалу, и ей вдруг пришло в голову простое решение – бежать! Уехать в другой город, устроиться на работу, найти квартиру… У неё с собой есть деньги, на билет хватит. И тогда не нужно будет убивать. И она не будет. Не будет…

– О, ты глянь, кто идёт, надо же… – размышления Анжелы прервал насмешливый женский голос.

Она подняла глаза и увидела прямо перед собой ехидно улыбающееся лицо бывшей одноклассницы Светы, а рядом с ней Илью из параллельного. Он был одним из тех, кто никогда не дразнил Анжелу, и она даже, когда-то давно, до того, как обрела Её, втайне мечтала о том, что когда-нибудь он полюбит её…

– Чего не здороваешься, чучело? Зазналась? – фыркнула Света. – Смотри, Илья – застыла, как рыба замороженная, шары вылупила. Точно ненормальная…

– Да ладно, пошли, Свет, – презрительно поморщился Илья и потянул Свету в сторону. – Что с неё взять – дура убогая…

Анжела смотрела на их удаляющиеся спины, не двигаясь. Её бросило в жар, в глазах закипали слёзы. «За что они так со мной? Почему? И даже Илья…» Она задыхалась от обиды, стыда, бессилия и… ненависти. Она снова зажглась внутри, огнём полыхала в горле, застилала глаза. «Я ещё покажу вам всем, кто я такая. Вы ещё пожалеете…» Анжела повернулась и решительно пошагала в сторону дома.

На следующий день она взяла Её с собой, положив в большую кожаную сумку. Первой жертвой стала совсем маленькая девочка, лет двух. Она вышла с детской площадки, прямо под ноги Анжеле, когда та шла по тротуару мимо большого десятиэтажного дома в соседнем квартале. Анжела окинула взглядом двор – он был почти пустым, только две молоденькие девушки хохотали на скамейке – похоже, одна из них была матерью малышки, и настолько увлеклась разговором с подружкой, что совсем забыла про дочь. Анжела ещё раз оглянулась – на них с девочкой никто не обращал внимания.

– Привет. Хочешь погулять? – негромко спросила Анжела

Лицо малышки осветилось доверчивой улыбкой, она протянула свою маленькую ладошку Анжеле и смело пошла с ней, весело лопоча. Через несколько минут настроение девочки изменилось – лицо исказилось, слёзы потекли по щекам.

– Мама, де мама. Мама… – плачуще повторяла она, с каждой секундой всё громче и визгливей.

Сомнения вновь зашевелились в душе Анжелы, её охватила паника, что прохожие заподозрят неладное, услышав детский крик, она уже ненавидела эту противную девчонку, хотелось бросить её прямо здесь и уйти. Но Её голос зазвучал в голове с новой силой. Умоляя, убеждая, приказывая. Тогда Анжела покорно достала из сумки сладкий морс с растворённым в нём транквилизатором, и напоила всхлипывающую девочку. Дальше всё прошло так, как учила Она, и Анжела больше не испытывала колебаний и страха. Каждая новая жертва становилась лишь новой ступенькой к вечной жизни. Анжела не чувствовала жалости, и даже стала наслаждаться мучениями жертв… Или это была уже не она…

Сейчас их глаза смотрели на неё, не отрываясь. Куда бы ни бросила взгляд Анжела – отовсюду, с тускло светящихся жёлтых стен этой странной тюрьмы – они глядели на неё с молчаливым укором. Ничто не нарушало острой, как лезвие ножа, звенящей тишины вокруг. Но эти взгляды были невыносимы. Они обжигали нестерпимым адским огнём.

– Что вы смотрите? Отстаньте! Отвяжитесь! Я не хотела этого! Это всё Она! Я не виновата! Убирайтесь отсюда! – истерически закричала Анжела, – Эй, вы там! Кто-нибудь! Ответьте! Я не хочу быть бессмертной! Мне не нужна вечная жизнь! Убейте меня, слышите! Эй, кто там есть! Отзовитесь, уроды!

Она исступлённо забарабанила по блестящему металлу, окружающему её со всех сторон. Кулаки бесшумно соскальзывали, словно она колотила по огромному твёрдому куску масла. Анжела снова тоскливо завыла, с неумолимой ясностью понимая, что никто не придёт. Никогда. Она обречена теперь ловить на себе эти скорбные молчаливые взгляды, прожигающие её насквозь. Навсегда. Ей уготован персональный ад длиною в вечность…

Книга лежала там, где спрятала её Анжела, перед тем как совершить последний шаг, приближающий её к Вечной Жизни. В трубе вентиляции её квартиры существовал тайник, о котором знали только Анжела и её мать. Возможно, его сделал кто-то из предыдущих жильцов, или это был строительный брак. Нужно было снять решётку в углу под потолком на кухне и просунуть руку вправо и вверх. Там находилась небольшая ниша. Мать Анжелы прятала там золото и отложенные деньги, опасаясь воров. Для того, чтобы книга поместилась, Анжеле пришлось приложить много усилий, расширяя нишу напильником. В конце концов она справилась с этим и с трудом затолкала в отверстие книгу, бережно завернутую в кусок льняной ткани.

– Вот ваш малыш. Мальчик. Держите, мамочка.

Акушерка бережно положила Лере на грудь новорожденного сына. Он недовольно щурил глаза и трогательно хмурил белёсые бровки от яркого света.

– Мой мальчик. Дима… Димочка, – нежно прошептала Лера.

Младенец вдруг приоткрыл зажмуренные веки и серьёзным долгим взглядом посмотрел ей прямо в глаза, словно узнавая. Лера замерла от догадки, на миг перестав дышать: – «Неужели… Но Марк говорил про физический недостаток…»

– С ним всё в порядке? С моим ребёнком? Он здоров? – Лера с тревогой следила за выражением лица акушерки.

– Всё в порядке, мамочка. Настоящий богатырь. Десять из десяти по Апгар… – женщина улыбнулась.

«Значит, не он… Это было бы слишком просто. Или, наоборот, сложно…» – думала Лера, глядя в тёмно-серые, как у мужа, глаза новорожденного сына. Он сонно моргнул, снова зажмурился и зачмокал розовыми губками, – «Лучше не буду думать об этом. Он просто мой сын. Мой и Димы. Наше продолжение. Маленький беззащитный человечек. Я хочу, чтобы он был счастлив, чья бы душа не находилась в его теле. Это неважно», – Лера коснулась губами нежного пушка на лобике ребёнка, и прошептала:

– Я люблю тебя, маленький Дима…

-

-

-