Георгий Смирнов
Старик и смерть

Ускользающие лучи последнего осеннего солнца падали, с трудом пробиваясь сквозь мутное, давно немытое оконное стекло на клавиши пишущей машинки. Пыль надежно укутала ее бархатной серой пеленой, матово серебрилась в закатном свете, завивалась причудливыми фигурами, рождаемыми слабым сквозняком из чуть приоткрытой форточки. В каретке машинки сиротливо ютился чистый белый лист, пожелтевший от времени. Старик сидел у окна и смотрел.

Он слышал крики детей, резвящихся во дворе, радующихся последнему теплу, наблюдал за их беготней и размышлял. Он думал о том, как легко им жить, любить эту осень, это солнце просто за то, что они есть. Как хорошо уметь наслаждаться каждым мигом, каждым мгновеньем своего нехитрого существования, смеяться, если смешно, и плакать, если обидно. И что им до того, что эта осень для них не последняя, что пройдет зима, весна, окончится лето, и ровно через год все повторится вновь. Хотя вновь ли?

Старик усмехнулся. Нет, наверное, для детей каждая их осень новая, несущая свои запахи, настроения. Ведь говорят, что собаки тоже каждое утро встречают новое солнце. Да и они сами через год будут не такие, как сегодня. Господи, что такое год для него, старика, – всего лишь еще одно движение маятника, еще один потерянный виток заводной пружины, не более. И каждая последующая осень, в общем-то, не отличается от предыдущих – разве что чуть больше дождей, да заморозки нынче ранние, вы не находите? Нет? Так я и говорю – осень то та же, просто это мы сделали круг и вернулись туда, откуда ушли. Так и ходим, как ослики по кругу, а сами-то говорим: время идет, время!

Дети, играющие в свои загадочные игры, непостижимые взрослым умом. Забавно, но вряд ли они задумываются об этом, полагая, что нет ничего сложного просто поверить в то, что все происходящее с ними в данный момент вовсе не игра, а самая что ни на есть правда. Даже к концу жизни лишь единицы из них сумеют избавиться от иллюзий и смогут понять, что окружающая их реальность ничем не правдивее их детских грез. Только в играх всегда есть шанс что то изменить, в конце концов, поменять правила, а если уж совсем не заладилось – бросить все и просто пойти погулять, пытаясь придумать что ни будь новенькое. Взрослая жизнь не позволит с собой таких вольностей. Редкие люди способны идти наперекор судьбе, диктуя ей свои условия, да и то не известно в точности, не являются ли они всего на всего игрушками в ее лапах. А что говорить об остальных, которых просто несет по течению, швыряет о коряги, волочет брюхом по каменистому дну, а то вдруг поднимет волной к самому солнцу и… Да, выше взлетел – больнее падать. А люди суетятся, делают вид, что решения принимают именно они, что все под контролем, так оно и было задумано. Смешно. Потому что все это всего лишь иллюзия.

Старик смотрел на деревья, оголившие свои ветви в преддверие зимы, на разноцветный ковер листвы, сплошь укрывший землю и пешеходные дорожки, смотрел на лужи, оставшиеся после ночного дождя. Он видел неброскую красоту этого дня, но в душе его ничего не шевельнулось. Старик усмехнулся и потянулся за сигаретами. Чиркнула спичка, и рукотворный огонек расцвел в дрожащих морщинистых руках. Кончик сигареты мерцал в наступающих сумерках, и сизое табачное облако расползалось по комнате, образуя причудливые комбинации с пылью, клубящейся в закатных солнечных лучах. Старик ждал.

Скрипнула дверь, и в комнате повеяло прохладой. Казалось, легкая тучка на мгновенье закрыла солнце, и вот оно уже светит вновь, но промозглый холод не торопится уходить, проникает в пол, стены, пропитывает сам воздух. Старик обернулся. Тусклая серая фигура, стоящая посередине комнаты, приветственно кивнула.

– Ты кто? – спросил старик, заранее зная ответ.

– Я – твоя смерть, – ответила Смерть.

– Глупо спрашивать, за чем ты пришла. – старик смеется, но смех перерастает в хрипящий грудной кашель. – А почему именно сегодня?

– Пришел твой срок, – просто ответила Смерть.

– Срок? А кто его устанавливал, мой срок? – старик с вызовом глянул туда, где у смерти должно было быть лицо, но увидел лишь клубящуюся серую дымку. – Уж не ты ли?

Смерть молчит.

– Нет уж, ответь! Я, на пример, не хочу умирать сегодня. У меня еще куча дел, знаешь ли. Посуда не вымыта, и, да … конечно! Роман за меня кто будет писать? Дело, можно сказать, к финалу, а тут… Нет, сегодня не пойдет. – старик затягивается и выпускает тонкую струйку дыма в потолок.

Смерть молчит.

– Ну, правда, а к чему спешить? – старик, кряхтя, поворачивается на стуле лицом к своему странному гостю. – Ты присаживайся, не стой, в ногах правды нет, давай лучше поговорим, что ли…

Смерть молча пересекает комнату и садится в старое потертое кресло в самом дальнем затененном углу. Засыпающая муха вяло бьется об стекло с негромким монотонным жужжанием. Солнце за окном касается верхушек увядших тополей.

– Ты, конечно, все-таки гость, хоть и, прошу прощения, незваный, а гостя вроде положено угостить чем-нибудь… Может, чайку? – спросил старик и невесело усмехнулся. – Давненько у меня не было гостей, пусть даже и незваных. Я могу поискать, у меня где то печенье должно быть, только оно жестковатое, грызть его мне нечем, а с чайком оно и ничего… Хотя о чем я говорю, тебе, наверное, это все давно уже не нужно, в смысле еда…

– Нет, от чего же? – неожиданно проговорила Смерть глухим, несколько хрипловатым голосом. – А лимон у тебя есть?

Старик опешил.

– Ну, если лимона нет, то можно и так. – Смерть сокрушенно вздохнула, – В кои то веки тебе чаю предлагают, а лимона нет. А я люблю, что бы был с кислинкой.

Старик вздрогнул, очнулся. – Есть лимон, только… засахаренный. Пойдет?

– Конечно, пойдет! Так даже лучше, горечи меньше.

Старик тяжело поднялся со стула, затушил окурок в пепельнице и, сунув ноги в разношенные шлепанцы, зашаркал на кухню. Раздался плеск воды, приглушенное чертыханье, чиркнула спичка. Скрипнули дверцы буфета, зашуршали раздвигаемые пакеты, звякнула посуда. Спустя какое то время старик появился в дверях комнаты с подносом в руках. Подойдя к небольшому столику, стоящему у кровати, он поставил на него два стакана чая в старинных почерневших серебряных подстаканниках, сахарницу с отбитой ручкой, тарелку с печеньем.

– Если чего, я еще за кипятком схожу, – сказал старик, взглянув на Смерть. – И заварка еще осталась. Садись, что ли!

*****

– Дурацкая у тебя все-таки работа, – сказал старик, потягивая вторую кружку чая, – ходишь, ходишь, людей со свету сживаешь. И не надоело тебе?

– Привык, – ответила Смерть, отправляя кусочек печенья прямиком в серое марево, заменявшее ей лицо, – хотя надоело, конечно. Не все такие любезные, как ты.

– А с выходными как?

– А никак. Работа да работа. Тебе вот повезло, у меня перерыв выдался. Давненько такого не случалось. А ты как?

– Старею, – вздохнул старик, – кости ломит, ноги почти не ходят. Только и остается, что в окошко смотреть да размышлять…

– А родные как?

– Где они, родные то? Отец с матерью сам знаешь где, жена тридцать лет как ушла, дети… дети, поди, выросли, внуков нянчат. Только не знаю я, как они. Не звонят, не заходят, своя жизнь у них, взрослая! – старик закашлялся, пытаясь скрыть подступившую обиду. – И ведь не понимают они ни черта! Думают, что так и будут всю жизнь крутиться, есть, пить, за шмотками бегать да на работе зарплату выклянчивать посолиднее. А жизнь то, она, вдруг, глядишь, да и кончилась. Дети выросли, с работы погнали по старости, никому ты не нужен, ходишь по парку каждый день хоть в жару, хоть в стужу, что бы еще как то живым себя чувствовать! А получается все хуже и хуже, ноги гудят, спина болит, простуды вечные. Иногда думаешь, а на кой мне все это надо? – старик в сердцах хлопнул ладонью по столу и вдруг испуганно замер, сообразив, с кем он пьет чай за одним столом. – Ты, это, не слушай, это я так, ворчу просто…

– Не знаю, не знаю, – задумчиво сказала Смерть, разглядывая стакан с чаем, – ну сам подумай, за что ты цепляешься? Разве это жизнь? А я тебе предлагаю выход – раз, и все! Никаких мучений, боли, ничего!

– Нет, нет! Ты меня неправильно поняла! Это я расчувствовался, разволновался, а на самом деле дел у меня полно, извини за каламбур!

– Это каких же? – ядовито поинтересовалась Смерть.

Старик съежился и судорожно забегал глазами по комнате. Наконец взгляд его наткнулся на пачку сигарет, лежащих на подоконнике. С трудом до нее дотянувшись, он выудил оттуда сигарету, размял ее задеревеневшими пальцами и прикурил.

– Курить вредно! – заметила Смерть.

Старик поперхнулся дымом и закашлялся, однако сигарету все-таки не затушил. Несколько минут прошло в молчании – гость, казалось, потерял к беседе всякий интерес и неторопливо прихлебывал чай, не забывая при этом о печенье, а хозяин успокаивал свои нервы. В облаке табачного дыма на комнату опустилась тишина. Наконец Смерть поставила опустевший стакан на стол и удовлетворенно откинулась в кресле, практически растворившись в наступившей темноте. Старик раздавил окурок в пепельнице, глотнул остывший чай и щелкнул выключателем. Неяркий свет настольной лампы осветил поднос с остатками чаепития, сахарницу с отбитой ручкой и недокуренную пачку сигарет. Комната же полностью погрузилась во мрак. Повисла неловкая пауза. Наконец, старик решился.

– Мне… нужно закончить мой роман. – произнес он срывающимся голосом. – Это дело всей моей жизни. Все эти годы я жил ради него, терпел окружающую меня бессмысленность. Мне плевать на то, о чем думают и что делают другие. Ради чего живут. Смысл моей жизни мне известен. Я должен закончить мой роман! Он – мой настоящий ребенок, и я должен дать ему жизнь.

– Но у тебя же есть дети, – удивилась Смерть, – чем они хуже?

– Они – не хуже, они – другие. Просто они выросли и забыли меня. Я им больше не нужен…

– А роман? Ты думаешь, ты будешь нужен своему роману? Не смеши меня! Предположим, ты его закончишь, и что?

– Я буду пытаться его напечатать. Нет, я его напечатаю, и пусть даже его прочтут единицы, но если они его поймут, я буду считать свой долг выполненным!

– Долг? Перед кем?

– Ну не знаю, – Старик замялся, – ведь ради чего-то я жил? А если мой роман достучится до чьей-нибудь души, значит, я все-таки жил не зря. Значит, я вложил в него то, что хотел. И, возможно, благодаря этому, кто-то станет чуточку лучше. Мне этого хватит.

– Красиво, красиво, не спорю! – Смерть вновь придвинулась к столу. В свете настольной лампы ее очертания едва угадывались, и старику показалось, что он разговаривает с призраком. Однако пустые стаканы и остатки съеденного печенья убеждали его в том, что он не сошел с ума.

– Я не понимаю одного, – продолжила Смерть, – а что мешало тебе вложить что то такое не в роман, а в своих детей? Неужели ты не хотел сделать их чуточку лучше? Или тебе непременно надо облагодетельствовать миллионы? Ты уж меня извини, но это уже тщеславие!

– Ты жестока! – старик посмотрел на Смерть. – Тебе тяжело возражать. Но скажи, что я мог сделать тогда? Я был слишком молод, я многого не понимал, зато теперь я могу объяснить людям то, до чего дошел на закате своей жизни. Как я мог объяснить это своим детям тогда? Как я мог сделать их лучше?!

– А, может быть, нужно было начать с себя? И как знать, возможно, все повернулось бы по иному…

– Мне нечего тебе сказать. – Старик поднялся со стула и, подойдя к окну, прикрыл форточку. – А ты все же неучтивый гость!

– Извини, – ответила Смерть, – не хотела тебя обидеть. Просто вырвалось.

– Да ладно, в чем-то ты права… – старик, заложив руки за спину, ходил из угла в угол по темной комнате.

– А о чем твой роман?

– Тебе и вправду интересно?

– Теперь ты ведешь себя неучтиво! Или ты думаешь, что я кроме работы ничем уже и не интересуюсь?

Старик остановился и обернулся к креслу. – Я пишу о жизни.

– О!

– Это что, насмешка?

– Нет. Но что ты о ней помнишь? Ты живешь один уже столько лет, твой круг общения ограничивается продавцом в магазине, почтальоном, приносящим тебе пенсию да редкими встречами с соседями по подъезду. Да, ты прав, ты никому не нужен, но ответь, нужен ли кто-нибудь тебе? – в голосе Смерти послышались металлические нотки. – Неужели я не права?

– Даже если ты и права, так что же?! – голос старика сорвался на крик. – Я полжизни не был никому нужен, так почему же теперь я должен в ком-то нуждаться? Да, я уже стар, но я многое понял! И я хочу докричаться до людей, способных меня понять! Мне этого достаточно!

– И какой в этом смысл? – тихо спросила смерть.

– Что значит, какой смысл? – не понял старик.

– Ты же пишешь роман о жизни… И что же ты хочешь объяснить про жизнь другим людям? Как ты можешь рассказывать о жизни после долгих лет одиночества? Что такого ты понял?

Старик прошелся по комнате взад-вперед. Он молчал очень долго, нервно теребил в руках ни в чем не повинный коробок спичек, но, наконец, кинув его на стол, тусклым голосом произнес:

– Я понял, что жить без любви нельзя.

– Но ты живешь без любви! Ты забыл, что такое любовь женщины, твои дети не помнят про тебя, даже собаку, и ту себе не завел.

– Об этом я и пишу, – прошептал старик и устало опустился на стул у окна. – Об этом я и хотел написать…

Дрожащими пальцами он нащупал в темноте клавиши пишущей машинки и несколько раз ударил по пробелу. Облако пыли слетело с пожелтевшего листа и достигло небольшого круга света, отбрасываемого лампой. Каретка устало дернулась, тяжело переместилась на несколько позиций левее и замерла. Старик заплакал.

Смерть поднялась с кресла и неслышными шагами направилась в сторону двери.

– Ты куда? – удивился старик.

– Я ухожу. – ответила Смерть.

– А я?

– А ты остаешься. Если тебе так надо. Я имею на это право. Считай это моей благодарностью за чай. Ну, до встречи! – Смерть шагнула в дверь.

– Погоди! Постой! – закричал старик, мучительно пытаясь подняться и догнать своего неучтивого гостя.

Темная фигура в дверях остановилась, с удивлением обернулась. – Ты чем-то недоволен?

– Нет, то есть да! – в глазах у старика застыли слезы. – Забери меня с собой!

– Но ты же умрешь! – Смерть непонимающе смотрела на странного человека, которому она подарила жизнь.

– Да, я умру.

– А как же роман?

– А что роман, – усмехнулся старик сквозь слезы. – Наверное, ты все- таки права. Нужно ли это кому-нибудь? Не мне решать, что человеку необходимо, и без чего он вполне сможет обойтись. Пусть решают сами, ведь это их жизнь. А мое время уже ушло. Наверное, я действительно давно уже мертв. Так чего тянуть?

Смерть молча подошла к старику и легонько коснулась его кончиками пальцев. В неярких отблесках света настольной лампы на мгновенье показалось, что рука ее дрогнула, но, наверное, это была, всего лишь, игра теней.

*****

За окном наступила ночь. Ветер гнал по асфальтовым дорожкам палую листву, слышалось только ее негромкое шуршание да шум теплого осеннего дождя. В тусклом свете уличного фонаря можно было различить фигуру старика, сидящую на стуле перед окном. Пальцы его лежали на клавишах пишущей машинки, но слов, напечатанных им на пожелтевшем от времени листе было не разобрать. А, может быть, их вовсе и не было. На умиротворенном лице старика застыла легкая улыбка. Старик был мертв.

Июнь 2001г.