# Давить собак

Роман Смеклоф

Книги читать надо с конца – тогда узнаешь о том, что будет заранее, и успеешь подготовиться.

Паша слишком поздно понял, что за счастье надо давить собак. Сводит не судьба – в паутину любви и дружбы заманивают знакомые, чтобы избавиться от собственных пагубных пристрастий. Но большинству не хватает сил разорвать порочный круг привычек и привязанностей. Даже понимая, что ошиблись, они не решаются оставить всё в прошлом и уйти. Никто не замечает, как судьба расставляет указатели на развилках и требует драться за счастье. Хоть за тысячи километров от дома. Хоть ценой чьей-то жизни.

Паша долго не покидал родного Долинска, поэтому в путь пришлось двинуться Ладе. Она родилась в Чернореченске и прожила бы там всю жизнь, если бы не характер отца. Он попал в Сибирь по службе, завёл семью, но, несмотря на появление дочери, был вынужден двинуться дальше. Родина кидала его на дальние пределы, и семейный табор, поскрипывая от разочарования, катился следом. Он не умел ставить вопрос ребром, требовать, даже просить. Некоторые не видят, не слышат, не говорят, а он не мог за себя постоять. Вот и тащило их бесконечной чередой гнилых бараков до самой военной пенсии. Тогда красоты Дальнего Востока растворились в хвосте поезда, и они покатили к полученному по наследству дому в душный, невзрачный, незнакомый Долинск. На юге, но в двух сотнях километров от моря. Непросто добраться, а еще сложнее выбраться. Очередная захолустная трясина без перспектив и надежды на будущее. Отец не умел договариваться с начальством, но дочь строил по любому поводу. А мать чаще всего повторяла – принесёшь в подоле, из дома выгоню, и Лада смотрела на мужчин с опаской.

* * *

Они поселились на соседних улицах и несколько раз сталкивались в книжном на углу проспекта Победы и переулка Горького. Она искала альбом для рисования, чтобы на тридцать два листа с пружиной, с плотной, но мягкой бумагой, тогда рослый симпатичный парень и приглянулся. Да так, что забылись родительские наказы. Лада попыталась улыбнуться ему у книжных стеллажей, но он прошёл мимо, не взглянув. Положил обратно «Кукушку» Кена Кизи и незряче поплёлся к выходу. Ещё месяц назад мама начала кашлять, а последнюю неделю при каждом болезненном вздохе грудь сжимало от боли. Паша проклинал её работу, бесконечные смены на мукомольном комбинате, и отрешенно ждал результатов анализов. А когда вернулся домой, услышал страшный диагноз – фиброз легких – спасут только деньги.

Отца у Паши не было. Маму не звали Мария, и ни о каком непорочном зачатии речь не шла, просто новоиспеченный папаша исчез раньше, чем узнал о беременности. Не оставил после себя ничего, даже житейской мудрости. Растворился, словно вообще не существовал. Мама всё тянула сама. Жили скромно: она двадцать лет носила одно и то же выцветшее пальто, дарила ему книги на день рождения и баловала конфетами. Чуть легче стало, когда он закончил педвуз культурологом и пошёл на работу в дом культуры «Мукомол». Но на редкие лекарства им теперь всё равно не хватало. Паша смотрел, как на маминой шее пульсируют набухающие вены, и его разрывало на части. Смириться и смотреть, как она умирает, или бросить вызов себе и равнодушному обществу? Его мутило от одной мысли о переменах, но смерть матери пугала до одури.

Выпытав что случилось, сосед, бывший спортсмен, а теперь ворчливый инвалид, напутствовал его фразой: жизнь не олимпиада, вторых мест не даёт – либо вершина, либо дно – не обманывай себя. Поэтому Паша собрался, купил билет и поехал в Москву со святой верой, что там много денег.

* * *

Ладу, с её художественной школой, пристроили в детский сад. Платили немного, но ковыряться с искренними светлыми малышами само по себе награда. А уж мастерить вместе с ними – почти что счастье. Про Пашу она не вспоминала, что бы кто ни говорил, для любви одного взгляда недостаточно, помимо дальней дороги нужны и другие испытания. Родители с ума сводили нелепыми правилами и старомодными взглядами, будто проверяя предел её терпения. Иногда казалось, что единственный шанс не сойти с ума – сбежать. Она подружилась с соседом по улице и убедила себя в том, что он хороший парень, именно такой, какой нужен. Переступила через принципы, бросила родителей и поехала за ним в поисках лучшей жизни.

* * *

Москва встретила Пашу совсем не так, как он рассчитывал. Серая, после привычной южной яркости, грубая, злая, сосредоточенная на самой себе. Мрачные люди текли мимо бесконечным потоком, не поднимая глаз, не здороваясь, даже не замечая растерявшегося провинциала. Он стоял посреди площади трёх вокзалов и смотрел, будто подпав под гипноз копошения мегаполиса. Никогда не видел столько народу. Боялся, но верил, что обязательно устроится. Он всегда читал книги задом наперёд: последняя глава, предпоследняя и так до первой. Ведь сначала надо ставить цель, а потом уже к ней двигаться.

* * *

Их мотало от города к городу, и побег уже не казался Ладе единственным выходом. Случайные заработки едва помогали прокормиться, наверное, поэтому «хороший парень» всё реже ел и чаще пил. Они почти не разговаривали, и пасмурные вечера становились всё невыносимее. Она рисовала только углем, и тягостная обреченность накрыла их чёрным зонтом, отгородив от окружающего мира. А гибнуть от одиночества вдвоём намного страшнее, чем одной.

* * *

Паше, может из-за яростного бескорыстия или от нелепого везения, выпал «счастливый билет». Он устроился мальчиком на побегушках в большую фирму по доставке «Быстро Бокс». По сравнению с предыдущим заработком платили так много, что он купил нужные лекарства. От трёхразового питания, конечно, пришлось отказаться и свести рацион к тушеной капусте с картошкой, но он был счастлив. Впервые в жизни почувствовал себя настоящим, способным на поступок, а не очередным статистом, который боится вылезти на сцену ДК «Мукомол». У него появился шанс на победу.

* * *

Они увязли в Тамбове. Чтобы выбраться из ловушки безразличия, Лада решила устроить праздник. На работе (фасовать продукты тяжело и утомительно, но хотя бы платили вовремя) как раз выдали аванс, и она купила по двести грамм буженины, балыка, импортной ветчины, понемногу фруктов и бутылку французского шампанского. Денег не осталось, но душа пела. Впервые за последние месяцы она мурлыкала под нос и бежала на съёмную квартиру с радостью. Хороший парень ещё не пришел, и она успела накрыть стол, надеть самое красивое платье и завить волосы. Часы на старом комоде издевательски тикали, а он не возвращался.

Порезанные деликатесы засохли.

Шампанское стало тёплым.

А кудряшки распрямились.

Проклятые часы натикали полночь, и Лада уже не знала, куда деваться, подскакивала от каждого скрипа и с надеждой смотрела на дверь, но ключ в замке так и не повернулся.

Утром он тоже не пришёл.

Пролетели тягостные часы работы и не менее мучительные минуты дороги домой. Еще с улицы она увидела свет на кухне, и сердце панически сжалось. Ступени выскользнули из-под ног, и Лада влетела в квартиру. Скинула сапоги и замерла. Хороший парень рылся в скрипучем шкафу на полке, где они прятали кровно заработанные. Резко обернулся от шагов. Под глазом пульсировал лиловый бланш.

* * *

Паша работал, сколько говорили, когда говорили и где говорили. В общежитие приходил спать. Хотя даже там успел повесить две полки, починить скрипящий шкаф и почти каждый день готовил большую кастрюлю солянки и кормил половину этажа. Он пахал, как заколдованный, но повышали других. Его не замечали. Слишком трудолюбивый, упорный и исполнительный, кому охота с таким возиться. На хорошие места нужны говорливые, обаятельные и наглые, а ещё лучше – устроившиеся по знакомству. Другим ловить нечего!

Мираж победы начал блёкнуть.

* * *

Лада не помнила, о чём кричал «хороший парень». Что-то про деньги, романтичных дур и смерть от голода. Хлесткие удары взорвали губы, напрочь выбив из памяти всё остальное. Она растерянно сидела на полу, прижав ладони к щекам, и не произнесла ни слова, даже когда он запихивал все ценные вещи в чемодан. Не смогла пошевелиться, когда захлопнулась входная дверь и стихли шаги на лестнице. Не плакала, не жаловалась, не думала, как жить дальше. Только облизывала окровавленные губы и смотрела на стену. Неровно приклеенные обои кренились влево и будто раскачивали квартиру, готовую вместе с её жизнью сорваться в пропасть.

* * *

Паша не понимал наглых, высокомерных менеджеров и неумелых курьеров, боящихся испачкать руки. Он привык всё делать сам, сторонился притворной «команды единомышленников», и мог общаться только с водителем шефа – говорливым мужиком в возрасте. Они вместе копались в рабочих машинах. Викторыч рассказывал удивительные истории, смолил дешевые папиросы и хитро улыбался, всегда готовый к веселому междусобойчику. От скуки (шеф редко выезжал куда-то днём) он научил Пашу водить хозяйский мерседес и даже выбил права через знакомых. Часто приговаривал, что нашёл достойного преемника, и теперь есть кому передать свои знания.

* * *

Лада хотела вернуться к родителям, но жгучий стыд не дал даже позвонить маме. Возвращаться побитой собакой, поджав хвост и склонив голову, значило попасть в окончательную кабалу и заживо гнить до самой смерти. Поэтому она заняла денег, чтобы протянуть до зарплаты, и нашла подработку. В моду входили самоделки, гордо именуемые хэндмэйдом, и она по полночи плела, вязала и шила, а потом сдавала всё огромной армянке – главе ООО «Русская сувенирочка». Платили копейки, но зато не оставалось времени на глупые мысли.

* * *

Упоение новизной, свободой и огромным городом давно прошло. Денег хватало только на лекарства, и Паша затосковал. Мысли всё чаще возвращались в Долинск и сворачивались клубком на продавленном диване в крохотной комнате. При каждом разговоре мама плакала и просила вернуться. Клялась, что ей уже намного лучше, и тратить столько на лечение больше не придётся. Он не верил, и от того ещё больше мрачнел. Так хотелось, чтобы она хоть раз в жизни вдохнула полной грудью.

Потом рассказывал Викторычу, что возвращаться не собирается. Отступают слабые, бесчестные люди, которые делают ребёнка и навсегда исчезают. А сильные лезут вверх, чтобы помогать остальным и делать их лучше, ради этого и надо жить. Тот кивал и соглашался, что есть один тип людей – победители. Остальные и не люди вовсе, а только их тени. В доказательство вспоминал, как в далеком детстве записался на секцию бокса. Через неделю-другую тренер поставил его на спарринг с опытным бойцом, и тот, не рассчитав сил и умений, расквасил молодому Викторычу всю физиономию. Вскипев от несправедливости, он собрал дворовых мальчишек и дождался бойца после занятий. Били его долго, с чувством, с расстановкой, так, чтобы запомнил, что на каждую хитрую гайку найдётся болт с резьбой. Паша спросил, в чём мораль, и получил уверенный ответ, что побеждает тот, у кого больше знакомых.

* * *

«Русская сувенирочка» сильнее наседала на Ладу, и времени уже не оставалось не только на сон, но даже на основную работу. Утром она заставляла себя подняться с кровати и сделать хотя бы шаг к новому дню. Недосып и утомление сказались на поделках. Услышав усталые оправдания, огромная армянка так расщедрилась, что разрешила оставить основную работу и полностью посвятить себя хэндмэйду, но переплачивать не собиралась, даже не поленилась позвонить бывшему директору Лады и уточнить её зарплату в фасовочном цеху, чтобы, не дай бог, не расстаться с лишней копейкой.

* * *

Паша набрал столько документов, прихватив две чужие доставки, чтобы завезти по дороге, будто хотел сделать «Быстро Бокс» чемпионом федерального уровня. Он едва допёр две здоровенные сумки до проходной и остановился вытереть пот. Отдышавшись, уже собрался продолжить муравьиную работу, но услышал знакомый гудок. Викторыч сигналил, просунув руку в дверь мерседеса, и мотал головой: «Подойди сюда!». Времени на праздную болтовню не было, но Паша не игнорировал друзей. Пожал крепкую руку, объяснил, что торопится и хотел вернуться к проходной, но водитель шефа ощерил прокуренные зубы и предложил подвезти. Свободного времени, мол, навалом, а его «горе» до позднего вечера точно никуда не поедет. А на колёсах и работать сподручнее и жить удобнее. Паша отпирался от нежданной помощи, но тяжелые сумки резали пальцы, и совсем отказаться он не смог.

Ехали с ветерком. Викторыч поглядывал в зеркало заднего вида и рассказывал, как они красили старый уазик в голубой цвет. Дело было летом, он сидел в коротких шортах на корточках, а сын держал пульверизатор с краской и нажал на кнопку. Так что Кэмерон не первый придумал «Аватара»… Вопрос «что с ним сейчас?» сам собой сорвался с Пашиного языка. Водитель только пожал плечами, брякнув, что про его семью знает вся фирма. Сын пристроил на работу, хоть они сейчас и не особо ладили, но в тяжелые времена грех отказываться даже от подачек.

* * *

«Русская сувенирочка» процветала. Ладины поделки были так хороши, что расходились далеко за пределы города и области. От лохматых котов с милейшими, и в то же время шкодливыми мордочками млели и старые, и молодые. Поэтому огромная армянка потребовала забыть про остальное. По её авторитетному мнению, то, что не продавалось – ошибка! А кто этого не понимал – неудачница и пустое место. Лада не хотела понимать, но её мнение никого не волновало. Вскоре ярлыки котов украсила фамилия известной московской художницы. Правда, та об этом даже не догадывалась…

* * *

То, что Викторыч – отец шефа, настолько поразило Пашу, что он не сразу понял, отчего всё вертится перед глазами. Звук словно опоздал за сотрясшим мерседес ударом, и начал скрежетать и скрипеть, когда салон уже наполнили битые стёкла. Они медленно крутились, ударялись об подголовники, пружинили от обшивки потолка, но падать не собирались. Впереди потемнело, и остатки лобовухи перегородила никелированная решетка радиатора огромного грузовика. Легковушку тащило назад, продолжая мять и корёжить, а Паша пораженно застыл, будто попал внутрь фильма. Всё, что происходило вокруг, казалось нереальным и бессмысленным. Ремни жали на плечи, пытаясь вдавить в сиденье, а низкий гул резал наискось, разрывая внутренности, пока осколки не посыпались на пол. Машина закрутилась, подскочила и ударилась об землю, окончательно остановившись.

Защелку не заклинило. Нащупав её, Паша вытянул ремень и выскользнул через окно, стараясь не цепляться за осколки. Он даже не заметил, когда ударился головой и рассек кожу на затылке. Кровь уже лилась в глаза и мешала понять, что случилось, где он и что делать дальше. Привёл в себя, только стон Викторыча. Мерседес помяло, но он, кряхтя, дёргал ручку и упорно пытался открыть водительскую дверь, что-то бормоча под нос. Паша подполз ближе и потянул. Ремни не поддавались, но в заднем кармане джинсов всегда лежал маленький перочинный ножик, для курьера вещь незаменимая: со скотчем и упаковкой вечная проблема. Резаться ремни тоже не хотели, пришлось пилить под аккомпанемент стонов. Викторыч то скулил, то ругался, то шипел, уставившись стеклянными глазами вдаль, и не реагировал, даже когда его вытащили через окно и волоком потянули к дороге. Там уже остановилось с десяток машин, а где-то вдалеке озабоченно орали сирены. Сдав свою ношу, Паша вернулся за сумками с документами.

* * *

Вечером позвонили из «Русской сувенирочки» и потребовали немедленно прибыть в офис. У секретарши был такой испуганный голос, что Лада раскошелилась на попутку, чтобы добраться побыстрее.

На её немой вопрос бледный охранник только пожал плечами, поэтому пришлось идти в кабинет огромной армянки не подготовленной. На стук никто не ответил, и Лада, набравшись храбрости, вошла без приглашения. Хозяйки ООО не было, но в кожаном кресле сидела приятная молодая женщина в дорогой, даже на вид, одежде, с искристыми сережками в ушах и блестящими перстнями на тонких пальцах.

Они долго смотрели друг на друга. Одна растерянно, вторая изучающе.

Гостья представилась первой. Улыбнулась и сообщила, что она та самая Анжелика Небесная, и поскольку тут бесстыже пользовались её раскрученным именем, стало быть, все «сливки» достанутся ей.

Лада испуганно кивнула. Ей уже мерещилась тюрьма, ватник с номером и сокамерницы без зубов, но у Небесной были другие планы. Она показала рисунок, спросила «твой?» и, получив утвердительный ответ, объявила, что не собирается раскидываться такими талантами, но и рассусоливать тоже не планирует. Хорошие художники стоят денег, но быстро теряют в цене, поэтому на сборы ровно два часа. В Москве всё делают стремительно, а извиняются и просят только отсталые интеллигенты, которые, как пережитки прошлого, уже ползут на самые дешёвые кладбища.

* * *

В дорогую частную клинику с золотой табличкой «Авиценна» Пашу не пустили, поэтому он расхаживал у крыльца под пристальным взглядом подтянутого охранника. Шеф завернул скорую и привез своего отца-водителя туда через тридцать минут после аварии, но операция длилась уже второй час. Когда так долго, значит, что-то серьезное, с ерундой давно бы закончили. С самим Пашей никто не церемонился, дали ватку с перекисью и отправили отдыхать и набираться сил, но он не бросил единственного друга. Нервничал и стирал ботинки об асфальт, мелькая перед крыльцом.

Шеф спустился, когда стемнело. Удивленно сощурился в наползающий мрак и махнул рукой. Объяснил, что с Викторычем всё в порядке, и это хороший признак. Главное быстро оказали помощь, если бы пролежал в машине лишние минуты, могли и не спасти. А еще потребовал прийти к нему в кабинет завтра утром и, ссутулившись, сел в замену разбитому мерседесу, представительский «БМВ».

И чего Викторыч говорил, что они не особо ладят? Когда отношения натянутые, забывают с днем рождения поздравить, не то, что лечение оплатить.

* * *

В Москве Ладе не понравилось – гигантская выгребная яма с копошащимися белыми червями. Звуки, запахи и рябь от рекламных вывесок, всё пугало и вызывало отвращение. Первые дни она прожила над огромной мастерской Небесной на улице Рождественка, в крошечной мансарде под покатой крышей. Дождь бесконечно лупил в наклонное окно, размазывая по стеклу масленые разводы. Хотелось собрать жалкие пожитки и сбежать, но страх сковывал и заставлял сидеть смирно. Работать не получалось. Вдохновение исчезло, и милые коты выходили уродливыми, даже жуткими.

От непрекращающегося гудения машин сбежал сон, под глазами пролегли глубокие черные круги, а движения стали медленными и неловкими. Мысли постоянно возвращались в Тамбов. Перед глазами стояло, как огромная армянка отсчитывает деньги в качестве компенсации Небесной и кивает на Ладу – забирай, словно на вещь. Поэтому, она чувствовала себя рабыней и тряслась каждый раз, когда хлопала дверь в подъезде.

Её новая хозяйка появилась только на третий день. Хмурая, всклокоченная, со съехавшей на висок стрелкой. Взглянула из-под кривой челки и надула губы. Сказала, что нельзя так над собой издеваться и нужно срочно расслабиться. Потому как всем известно, что к напряженным людям музы не приходят.

* * *

Паша ждал шефа в приёмной. Пришёл задолго до секретарши, замер на краю мягкого дивана и всматривался в аквариум. Белая, жирная, похожая на червя рыба зависла у стекла и уставилась на него мутным глазом, словно подавала знак, который невозможно разгадать.

Так они и сидели, играя в бесконечные гляделки, пока не начался рабочий день. Офис захватила суета. Менеджеры выстроились в очередь за кофе, курьеры разбирали заказы полегче да поудобнее, а бухгалтерия уже что-то обсуждала, собравшись в заговорщический круг. Секретарша бросила заинтересованный взгляд на диван и, отвернувшись к окну, взялась за косметичку.

Жизнь бурлила, но Паша замер в стороне от яростного потока. Зачем сел в эту проклятую машину? Викторыч из-за него отвлёкся, документы не отвёз, если теперь уволят – правильно сделают. Мало того, что блата нет, так ещё и трудолюбие с исполнительностью пропали.

Шеф ворвался в приёмную, хлопнув дверью, и махнул ему рукой.

Огромный кабинет поражал стеной с обшивкой под брёвна, сплошь увешанной старинными иконами, и с гигантским телевизором напротив рабочего стола.

Паша виновато поднял глаза. Шеф смотрел на него, как рыба из аквариума, так же безучастно, без всякого интереса. Но потом в них мелькнул неистовый огонь, и он заявил, что не будет больше терпеть этого бардака, а кто не хочет трудиться на благо фирмы, пусть выметается к чертовой матери.

Паша сник, согласно кивнув, но шеф не останавливался, а наоборот, всё больше и больше распалялся. Глубокий голос потерял нотки солидности и, в конце концов, сорвался на крик. Гневная тирада закончилась предложением новому старшему курьеру отправиться к этим бездельникам и спасти фирму от краха так же, как спас его отца. Времени – месяц!

* * *

Они пили Моёт Шандон и болтали до поздней ночи. Лада не заметила, как исчез шум мерзких автомобилей, а мастерскую наполнил сладкий аромат красок и вязкий, мокрый запах глины. Небесная убедила, что никакая она не рабыня, и её просто спасли из захолустья и обязательно выведут в свет. Творчество неотделимо от свободы, и, если захочет, она может уехать в любую минуту. Воспевала вдохновение, которое даётся только избранным, чтобы сделать жизнь остальных несчастных яркой и насыщенной. Курила тонкие сигареты и тушила их прямо в бокале с шампанским. Смеялась и рассказывала, что даже такая, пока ещё серая мышь из глубинки, намного интереснее всех столичных художников, прикидывающихся гениями. Они пишут только под кокаином. Но беда в том, что понять их творения можно тоже только под кокаином, а настоящее искусство должно быть доступно каждому.

Лада незаметно втянулась в процесс, и на этот раз вместо «поделки» у неё получилось нечто особенное. Вот только Небесная быстро вернула её на землю, напомнив, что продаются милые коты, а ангелов с детскими лицами в наше время не сыщешь даже в церквях, ведь они никому не нужны.

* * *

По офису ползали самые дикие слухи, а Паша не мог прийти в себя. Повышение произошло так неожиданно и фантастично, что он растерялся. Бывший старкур, громко бурча, вытряхнул свои вещи из тумбочки, послал всех и каждого на хутор к дедушке и выскочил вон. За ним потянулись и курьеры. Они не ушли насовсем, а устроили экстренное совещание в курилке. Потом в крошечный перегороженный стеллажами кабинет заглянул начальник отдела продаж, уточнил Пашино отчество, пожелал успешной работы, огромной зарплаты, исполнительных подчиненных, быстрой доставки, тупых конкурентов, а заодно бурной личной жизни. А в знак доброй воли и для налаживания дружеских отношений пригласил провести вечер в компании крутых руководителей.

* * *

Лада делала всего лишь милых котов. Творила и не задумывалась ни о чём, кроме самого процесса. Всё получалось легко, но слишком заурядно, а перед глазами ещё плавали чистые, незапятнанные образы ангелов. Поэтому она навела порядок в мастерской: постирала и развесила свежие занавески, выбросила весь ненужный мусор и превратила «творческий» беспорядок в уютный творческий порядок. Правда, котов получилось в два раза меньше, чем нужно. Покачав головой, Небесная заявила, что не будет кормить её даром, но может совершенно безвозмездно напоить. Поэтому предлагает передохнуть в одном не очень пафосном ночном клубе. Там, дескать, не водятся таланты, поэтому можно набраться вдохновения.

* * *

Вечер шёл ни шатко, ни валко. Паша и сам не понимал, для чего согласился идти в ночной клуб: пить он не любил, коллег по работе не уважал, а от дрожащей, разрывающей уши музыки и вовсе превратился в вытащенную из-подо льда рыбу. Хотелось нырнуть обратно на дно в привычную тихую гавань, где не надо понимать скабрезные шутки и улыбаться. Головокружение от неожиданного прыжка из курьеров в старкуры уже прошло. Бит забивал мозги, и окружающий расплывчатый полумрак казался школьным спектаклем, в котором заставил участвовать классный руководитель. Отвратительное ощущение, когда тошнит, рот зажимаешь из последних сил, а сбежать не можешь.

Он завис в очереди в туалет и в свете люминесцентных прожекторов увидел её. Расплывчатый силуэт в дрожащем мерцании – явление непорочного ангела…

* * *

Лада почти оглохла от «долбёжки», по недоразумению названной музыкой, и сильнее всего хотела сбежать в уютную мансарду, подальше от грохота, пьяных мажоров и вечно хихикающих девиц в коротких юбках. После такого вдохновения можно создать только «Банки с супом Кэмпбелл».

Она застряла в бесконечной очереди в туалет и увидела его. Симпатичного парня из книжного магазина на пересечении проспекта Победы и переулка Горького в центре пафосной Москвы…

Взгляды пересеклись, и глаза встретились. Ритм подталкивал их друг к другу. Сердца трепыхались в такт бешеной музыке, пытались пробить невидимую преграду и слиться в один неразделимый пульс. Они двинулись одновременно и одновременно остановились. Снова пошли, будто по команде, и опять застыли. Медленно, как в чарующем танце, приблизились, пока не сомкнулись ладони. Пальцы вцепились в пальцы, и они продолжили плавно кружить, не замечая рваного бита и усмехающихся пьяных рож.

Мир может на некоторое время исчезнуть, если очень, очень сильно захотеть.

* * *

Следующим утром секретарша шефа вручила Паше аванс, ключи от фирменных жигулей и отдельной комнаты в общежитие. И уже к вечеру, преодолев плохо скрываемое презрение коллег, он выскочил с работы, купил огромный букет алых роз и поехал на свидание. Подкатить на машине намного элегантнее, чем выбраться из потного метро.

Но больше всего на свете он хотел, чтобы мир снова исчез, и они остались только вдвоем.

* * *

Лада не могла работать, есть, пить и даже думать до вечера. А когда увидела Пашу, все спаянные вместе чувства с таким рвением кинулись в пустую голову и втянулись в тело, что она начала задыхаться. От радости кружилось перед глазами и путались ноги. Каждое прикосновение пробивало током. По сравнению с этим всепоглощающим чувством, её недавнее порхание казалось прыжками в мешке.

Ненавистный город стал родным, тёплым и душевным. Старые московские бульвары, растянувшиеся по пологим холмам, нежились в объятиях ясеней и клёнов. Прохожие скинули тёмные плащи теней, их души засветились радужными переливами и засверкали россыпями искр. Скомканные, мятые, серые лица прорывали неожиданные улыбки.

Хотелось обнять людей, бульвары, город и раствориться в добродушной неге, но Лада не решалась выпустить Пашину руку, а в другой горели красные розы. Она говорила так долго и так много, что проглатывала слова и даже предложения, но он всё равно понимал и только улыбался, изредка бросая расплывчатые взгляды вперёд. Вспомнилась мимолётная встреча в Долинске, так и не ставшая поводом для знакомства. Лада убеждала, что еще тогда все поняла и верила в новую встречу. Паша согласился – это судьба, хоть и ничего не вспомнил, зато начал называть её – моя знакомка. Он вообще готов был признать правдой что угодно, лишь бы не отпускать её руку и вечно чувствовать в пульсе трепетное биение её сердца, которое стучало рядом до утра.

* * *

Работа старкура мало отличалась от курьерской. Много бессмысленной беготни и презрения, а толку чуть. Паша пытался вникать в подводные камни бизнеса доставки, но мысли то и дело убегали к Ладе. Он усилием возвращал их обратно и заставлял себя думать, как сделать «побегушки» более выгодными. Оказалось, что заставить людей работать, особенно если они не хотят, очень тяжело. А выколачивание незаслуженной прибыли и вовсе противно его натуре. Тогда Паша попытался сделать то, чего давно хотел: облегчить курьерскую работу, помочь тем, кто не справлялся, поддержать тех, кто тащил на себе большую часть нагрузки, но на него всё равно смотрели, как на врага. Поэтому он снова отвлекался, вспоминал о своей нежданной любви, и окружающий мир тускнел, как когда они оставались одни.

Каждое невесомое движение и дразнящее прикосновение – открывало его заново и превращало в «праздничный торт». Одновременно хотелось слизать сливки и любоваться, не дотрагиваясь. Скинуть покровы и обнажить саму сущность. От сплетения душ разлетались разряды и электризовали всё вокруг. Лада словно смотрела в зеркало, одновременно изнутри и снаружи, и не могла оторваться от отражения. Насытиться и почувствовать – хватит – проникнуть дальше невозможно. Они сложились во что-то неразделимое: границы стёрлись, улыбки перепутались с поцелуями, а жар сплавил тела.

Паша не видел ничего, кроме пылающих глаз, и поддавался сладостному гипнозу. Всё тускнело и превращалось во что-то невесомое и несущественное. Больше не нужны слова, чтобы выразить чувства. Они распирали изнутри и разливались вокруг праздничным фейерверком. Их всё равно не проявить иначе. Не придумали такого языка, который может описать любовь. Все её перекаты: от первого взгляда, влюблённости и томительного ожидания до дикой страсти и борьбы двух одинаковых и разных душ.

* * *

Ничего не пугало и не беспокоило, он свято верил, что их единение никогда не прекратится и будет продолжаться всегда. Только работа заставляла возвращаться в реальность и вспоминать, что как бы ни тянулось время, оно не может остановиться насовсем. Лада старалась наверстать упущенное, вкладывая в пустых милых котов хлещущую через край энергию. Получалось не то, что хотелось, но всё равно лучезарнее, нежнее и душевнее, чем раньше. Вот только Небесная ворчала, что талант талантом, но в мастерской надо появляться чаще и делать больше. Деньги сами по себе не заработаются.

* * *

К Викторычу не пускали, на работе смеялись за спиной, и Паша больше и больше мрачнел. Проживать в отдельной комнате, быстрее добираться в офис и по делам на дребезжащих жигулях удобнее, чем в переполненном автобусе, поэтому он старался изо всех сил. Только нелепые потуги даже самому себе казались бессмысленными и пустыми. Одна секретарша искренне интересовалась его делами и спрашивала, чем может помочь. Остальные нарочно ставили в неловкие ситуации и не упускали возможности поиздеваться. Жизнь превратилась бы в сущий кошмар, если бы не Лада. Только она спасала его от окончательного разочарования, принимая на себя неуверенность и поражения. Удивительный шанс казался насмешкой, и работа отходила на второй план. Шеф почти не вызывал, ничего не требовал, не приказывал и не просил. Зато в его кабинете кто-то видел бывшего старкура.

* * *

Они не отрывались друг от друга, а всё остальное ежесекундно теряло смысл и растворялось в радужной дымке вместе с окружающим миром. Прошло двадцать девять дней. К Паше прибежала секретарша. Заперла за собой дверь и, не поднимая глаз, рассказала, что подслушала, как произошел его неожиданный взлёт. После операции Викторыч пришёл в себя и в категоричной форме потребовал наградить своего спасителя. Они поругались с сыном-шефом, и тот в шутку предложил сделать Пашу своим замом. А водитель-отец упрямо заявил, что если, по мнению Ленина, кухарка может управлять государством, то курьер справится с какой-то там задрипанной фирмой. Как-то же командуют повсюду чиновники-двоечники. В итоге сговорились на повышении до старшего курьера. Секретарша объяснила, что испытательный срок закончился, и у него остался один день. Тогда зарплата превратится в пособие, отдельная комната в общий барак, а служебная машина – в тыкву. И это в лучшем случае, а в худшем он ответит за упущенную прибыль и будет отрабатывать до судного дня.

Секретарша тихо ушла, и пока Паша в оцепенении смотрел на пустое кресло, в кабинет заглянул Викторыч. Из ворота расстегнутой рубахи торчали бинты, а лицо было непривычно серьезным. Он закрыл за собой дверь и, без обычных шуток, встал перед столом.

Долго объяснял, что прежнего старкура не уволили, а отправили в отпуск, что уже через неделю все сотрудники узнали об обмане, что его жалела только секретарша и больше никто. В жизни так будет всегда, и надо рвать конкурентов зубами, тогда добьешься счастья. Он сам упустил возможность, но сына научил и теперь хочет научить Пашу.

– Можешь меня ненавидеть, – выдавил он, – но всё, что с тобой случилось за последний месяц – пробник. Деньги, машина, жилье – чтобы почувствовать вкус настоящей жизни. Это подарок за моё спасение. Теперь ты должен из шкуры вылезти, чтобы заполучить это на самом деле. Победи!

– Чтобы стать как все? Я не этого хотел.

Викторыч скривился и покачал головой. Пробормотал, что еще никто так глупо не отмахивался от подобного шанса.

То ли старкур, то ли курьер отвернулся к окну и набрал номер на телефоне, даже не услышав, как его бывший друг ушел.

* * *

После звонка Паши и плохих новостей Лада совсем расклеилась, и у Небесной лопнуло терпение. Она отчитала её за постоянные прогулы и витание в облаках. Прояснила, что все творческие натуры, конечно, подвержены приливам и отливам настроения, но ни у кого месячные не длятся целый месяц. Такое просто не предусмотрено природой, ведь какая бы чушь ни ударяла в голову, даже самые возвышенные особы должны «жрать!». А если Лада питается пустыми мечтами, то может выметаться. Таких талантов – полная Россия. Но без блата – это мусор. Рынок отрыгивает непорочность! Ему нужны скандалы, грязь и похоть. Поэтому, даже если не понимает, она будет делать то, что скажут: пусть милым котам придётся сношаться, лизать мохнатые жопы и блевать шерстью.

Из-за пролитой воды и кусков жидкой глины запахло осенью. Лада снова не хотела понимать, но на этот раз решила быть неудачницей, чтобы сохранить саму себя. Ведь даже если их не видишь, перелётные птицы всё равно улетают на юг. Она собрала чемодан и тихо ушла.

* * *

Звонок вывел Пашу из ступора. Он удивлённо заморгал, но трубку всё же поднял. Лада плакала, пытаясь объяснить, что звонит из телефона-автомата, ушла от хозяйки, ей негде больше жить и, раз уж у них обоих так сложились обстоятельства, им незачем оставаться в Москве. Надо ехать домой!

Он долго молчал. Ответ был настолько очевиден, что его не нужно было произносить, но Лада решила по-другому. Радужная пелена, застилавшая её глаза целый месяц, начала рассеиваться. Оказалось, что мир никуда не исчезал. Все его уродливые контуры с кривыми, черными силуэтами домов, машин и людей оставались на месте. Они лишь скрылись на время, но поторопились вернуться и броситься в глаза. Поэтому, собрав все силы, она предупредила, что будет ждать на Казанском вокзале у табло до девяти, а потом уедет одна. А он должен выбрать, что ему дороже!

Паша закричал, что любит её больше всего на свете, но ему ответили равнодушные гудки. Они вырывались из трубки и больно лупили по ушам. Он нервно оглянулся на тёмное окно, подскочил и понёсся к выходу.

Чтобы быстрее забрать вещи из общежития, он сел за руль. Ржавые жигули, словно подпружиненные, подскакивали от каждого надавливания на педаль. Проезжали пару метров и резали фарами мельтешение габаритных огней и тени пешеходов. Были бы поновее, двигались проворнее, но мощные машины дают только «мощным» начальникам. Паша затравленно таращился на стрелки циферблата и, хотя в его запасе ещё было два часа, жевал губу и нервничал. Везде мерещились знаки: «Вперёд!», «Быстрее!», «Поднажми!». Он успевал проскочить перекресток до красного, но под колёса вылетела собака. Пронеслась мысль не убирать ногу с газа, но он упрямо вжал тормоз. Заскрипела резина, и мелькнул не испуганный, а вызывающий взгляд. Псина отпрыгнула. Рыжую морду перекосило, и казалось, она гадко ухмыляется, ковыляя к тротуару. Паша едва удержался, чтобы не проехать перекрёсток на красный, и долго ждал заветный зелёный.

Ничего, он еще успеет уговорить знакомку остаться. Не время сдаваться и добровольно отправляться в изгнание, у них вся жизнь впереди. Они могут победить и получить приз – вместе. Он прибавил газу и содрогнулся от удара. Чёрный тонированный джип влетел в бок служебного автомобиля и выбил его поперёк дороги.

Паша отстегнул ремень и вышел, удивлённо уставившись на протаранившую его машину. Нарушитель и не думал вылезать, склонился к рулю и, казалось, спал, облокотившись на руки.

Поток объезжал их со всех сторон. Люди посматривали через стёкла, но не останавливались, в столице нет времени на любопытство.

Он не приехал на вокзал ни в девять, ни в десять, ни в одиннадцать. В двенадцать Лада перестала всхлипывать и покатила чемодан к хвосту ночного поезда. Она твёрдо знала, что больше не вернётся в столицу и не поверит ни одному мужчине.

* * *

На суде нашлись свидетели, подтвердившие, что Павел Петрович Родной на украденной с фирмы машине вылетел на красный свет и разбил «Гелендваген» полковника министерства внутренних дел, возвращающегося домой после тяжелого трудового дня. Врачи представили справку, что пострадавший был трезв, получил сотрясение мозга и отказался от госпитализации. Вердикт не вызывал сомнений. На первый раз Пашу бы даже простили, если бы он пообещал исправиться, раскаялся и оплатил ремонт полковничьего джипа, но он отрицал вину. Прокурор грозно предупредил, что год колонии общего режима – не самый строгий приговор, и если рассмотреть происшествие под углом намеренного наезда, то статья может измениться.

Паша упрямо стоял на своём. Цикл замкнулся. Одна авария подарила шанс, а другая пыталась отнять. Он с горечью вспоминал Викторыча и не собирался сдаваться. Жизнь не даёт вторых мест. Судьба требует жертв. Собаку надо было давить. Книги всё врут. Оставаться самим собой – смешно – бессмысленно и не доходно. Он больше не отступится. Победители не оглядываются. Знакомка вернётся. Недаром же их свела судьба.

Он застыл в клетке, прослушав праведный гнев прокурора, больше не обращая внимания на шум в зале и тихий ничего незначащий разговор охранников за спиной. Мир снова потускнел, окончательно потеряв обманчивые краски. Всё шелуха, даже предательство и клевета. По щекам потекли слёзы, потому что он вспомнил самое главное: теперь никто не купит лекарства его маме.

___________________________________________________________________________________

Привет! Это автор рассказа Роман Смеклоф! Я размещаю рассказы бесплатны и прошу мне помочь. Понравился рассказ – подпишись на меня на Литрес https://www.litres.ru/author/smeklof/ Поставь лайк, напиши комментарий, что именно тебя тронуло в моей истории.

Сейчас очень сложно не затеряться в огромном количестве книг, поэтому твоя помощь очень ценна для меня и позволит мне развиваться, повышать популярность и писать новые рассказы и романы.