# Иван Аполлинарьевич и другие

Илья Славицкий

Иван Аполлинарьевич Мокрицын живёт в некоей узнаваемой, но необязательно "той самой" стране. Впрочем, что значит "жить в стране" в мире, где культуры (и их отсутствие) перетекают через границы, а дом всё равно остаётся последним оплотом, даже если его охраняют только мыши?

## Про Ивана Аполлинарьевича Мокрицына

1

Иван Аполлинарьевич Мокрицын был очень серьезным человеком. Однажды во вторник он пошел голосовать за демократов и упал в открытый канализационный люк.

С тех пор по вторникам он голосовал только за консерваторов. А во все прочие дни – оставался вполне демократом.

2

У Ивана Аполлинарьевича Мокрицына была новая серая кошка. Старую съели мыши, которых он забыл покормить по случаю Рождества.

3

К Ивану Аполлинарьевичу Мокрицыну в гости приехала жена. Он хотел напоить ее чаем с вишневым вареньем, но не нашел чайника. Поэтому налил в рюмку водки, и сам же ее и выпил. Жена обиделась, и назвала его дураком.

4

Сосед Ивана Аполлинарьевича Мокрицына, Егор Сидорович, любил стучать пальцами по столу марш из оперы «Руслан и Людмила». Ивана Аполлинарьевича это очень раздражало, поскольку сосед ужасно фальшивил, особенно на Ля второй октавы.

5

Жена приехала в гости к Ивану Аполлинарьевичу Мокрицыну во второй раз, надеясь все-таки попить чаю, хотя бы и без варенья. Но Иван Аполлинарьевич был непреклонен. Жену отослал в Житомир, а сам напился водки.

6

У Ивана Аполлинарьевича Мокрицына кончилась водка. Он зашел к соседу, Егору Сидоровичу, надеясь одолжить два стакана, но тот не дал. Егор Сидорович не любил латентных консерваторов.

7

Сидя в канализационном люке, куда он упал по дороге на избирательный участок в день выборов, Иван Аполлинарьевич Мокрицын вспоминал свою жену и решил, что если победят консерваторы, то он перед ней извинится. Но победили демократы.

8

Жена приехала в гости к Ивану Аполлинарьевичу Мокрицыну в третий раз, но не застала его дома. Он как раз в это время сидел в канализационном люке. Обидевшись, жена пошла пить водку к соседу Егору Сидоровичу. Но тот не дал. Он не любил жен латентных консерваторов.

9

Журналисты из Книги Рекордов Гиннеса пришли к Ивану Аполлинарьевичу Мокрицыну за интервью. Но он сказался больным и спрятался в канализационном люке до следующих выборов. Жена носила ему туда передачи с вишневым вареньем, а он не брал, и кричал из глубины, что демократы – победят!

10

Вредный сосед Егор Сидорович натравил голодных мышей на новую кошку Ивана Аполлинарьевича Мокрицына. Только это и заставило последнего вылезти из канализационного люка до начала следующих выборов. Кошку он у мышей отбил, а демократов – не смог.

## Снова про Ивана Аполлинарьевича

1

Будучи в сильном возбуждении вследствие неожиданной победы демократов, Иван Аполлинарьевич Мокрицын отправился на рыбалку. Удочку он, конечно, забыл, и на следующий день сурово ругал ни в чем не виноватых победителей за пропажу рыбы.

2

Сосед Ивана Аполлинарьевича Мокрицына, Егор Сидорович, посадил редиску. Ночью Иван Аполлинарьевич забрался к соседу в огород, всю редиску выдрал с корнем, а утром ходил вокруг, ругая демократов.

3

Однажды, будучи в публичной библиотеке, Иван Аполлинарьевич Мокрицын увидел фотографию пирамиды Хеопса. И опять, как всегда, демократы были во всем виноваты.

4

Жена Ивана Аполлинарьевича Мокрицына очень по нему скучала и все время присылала открытки с видами Парижа. Иван Аполлинарьевич Париж терпеть не мог, но открытки складывал в коробку из под конфет, надеясь собрать полную коллекцию. Мыши, напротив, Париж очень любили, поскольку открытки вкусно пахли шоколадом.

5

Консерваторам тоже доставалось от Ивана Аполлинарьевича. Один раз, увидев на улице помошника администратора местного офиса консерваторов, он демонстративно отвернулся, и сделал вид, что читает объявление о пропаже сиамского котенка.

6

Окончательно отвернулся Иван Аполлинарьевич Мокрицын от консерваторов будучи обрызган из лужи проезжавшей мимо машиной мэра – консерватора и добрейшей души человека. Соседу Ивана Аполлинарьевича, Егору Сидоровичу, проходившему случайно мимо, тоже досталось, но он демонстративно вытерся носовым платком, а политических взглядов не изменил.

7

Разочаровавшись в политике, Иван Аполлинарьевич Мокрицын решил заняться домашним консервированием. С этой целью он приобрел дюжину стеклянных банок и коробку жестяных крышек. Но дальше процесс не пошел, поскольку  Иван Аполлинарьевич не мог решить, что вкуснее – соленые помидоры или маринованые огурцы. Как обычно, виноваты были демократы, но и консерваторам тоже досталось.

8

Поняв, что домашнее консервирование – не для него, Иван Аполлинарьевич Мокрицын отнес банки в офис демократов, а крышки – напротив, консерваторам, и всем потом рассказывал о своей политической толерантности.

9

Больше всех, даже больше, чем обрызгавших его консерваторов, Иван Аполлинарьевич не любил зеленых. Зеленые регулярно присылали ему бесплатные билеты в зоопарк, а он в зоопарк ходил, но зеленых продолжал нелюбить. Абсурдность ситуации его очень расстраивала, и он нередко спрашивал соседа, Егора Сидоровича, в чем тут дело. Но сосед отмалчивался, а потом взял, да и обнес свои грядки крепкой железной сеткой.

10

Жена Ивана Аполлинарьевича Мокрицына состояла в партии зеленых. По счастью, Иван Аполлинарьевич об этом не знал, а то бы он ни за что не стал собирать ее открытки с видами Парижа.

11

Неожиданно, зеленые выдвинули Ивана Аполлинарьевича Мокрицына кандидатом в мэры. Иван Аполлинарьевич хотел решительно отказаться, но постеснялся. Местная газета назвала Ивана Аполлинарьевича честным гражданином, а сосед Егор Сидорович – тряпкой и дураком. Мыши ничего не сказали, но решили, что открытки надо доедать поскорее.

## Иван Аполлинарьевич и философия

Иван Аполлинарьевич Мокрицын характером был ну точно в своего дедушку по материнской линии. Тот, бывало, поест кулебяки и давай о вечном думать. Думает-думает, бабушка, его жена, чуть уже и доктора не зовет, так долго тот думает. А Иван Аполлинарьевич кулебяки не ел, но о вечном думать тоже любил.

Обычно, он начинал думать прямо с утра, даже еще до завтрака. Вот только зубы почистит с порошком и давай думать. Жена смотрела на это, а потом махнула в Париж и вступила там в партию зеленых. Иван Аполлинарьевич сначала не расстроился, а потом, когда завтрак никто не принес, так даже и очень весьма.

После внезапного убытия единственной жены в Париж Иван Аполлинарьевич думать о вечном стал еще чаще. Даже ночью. Ляжет в кровать, вспомнит о уехавшей жене и задумается. Только мыши его от этих дум и отвлекали, а так бы совсем пропал человек.

Сосед Ивана Аполлинарьевича, Егор Сидорович, был напротив, человек очень практический. Он Ивану Аполлинарьевичу так прямо и сказал, как отрезал:

– Ты, – говорит, – Ванька, дурак, и дед у тебя был дурак. Так и будешь теперь тут с мышами консенсусы разводить.

Это он по телевизору новое слово услышал – и враз его в дело.

Но, вообще-то, Егор Сидорович был не злой. Он Ивану Аполлинарьевичу свежей редиски принес со своего огорода, да и водки бутылку. И денег не взял, хотя Иван Аполлинарьевич очень настаивал. Водку, правда, Егор Сидорович почти всю сам и выпил. Но редиску – честно поделил пополам.

Мыши, наблюдая за этим всем из подпола, сначала обрадовались, а потом расстроились. Раньше, при жене, и сыр был и хлеб и яблоки в углу, в кадке моченые. А теперь – одни открытки из Парижа, да редиска вялая на подоконнике. Мыши открытки доели, да и подались в офис к демократам. Все же, демократы лучше чем редиска.

Иван Аполлинарьевич, уж на что был склада философического, но такой наглой измены в трудную минуту мышам не простил. Плюнул, и вступил в консерваторы. Правда, взносы платить не стал, сказавшись волонтером.

Вместе с другими такими же волонтерами-новобранцами, Иван Аполлинарьевич взялся покрасить несколько полинявший от времени офис консерваторов веселенькой голубой краской, подареной конгрегацией Адвентистов. Но получилось не совсем хорошо. Новый костюм Ивана Аполлинарьевича с трудом, но удалось отчистить. А вот обидная кличка «Голубая Партия» надолго прилепилась к городским консерваторам.

Егор Сидорович, узнав об этом, перестал подавать Ивану Аполлинарьевичу руку, но тот, как истинный философ, не стал спорить, а принял предложение зеленых и баллотировался в мэры. Правда, проиграл, чему демократические мыши были очень рады.

Потом из Парижа все же вернулась жена Ивана Аполлинарьевича. Измученный большой политикой, Иван Аполлинарьевич встретил ее у порога и поцеловал ручку. Жена расстрогалась и сказала, что все прощает.

Так философия восторжествовала над политикой. А потом вернулись и посрамленные мыши.

## Иван Аполлинарьевич и французский поцелуй

Иван Аполлинарьевич Мокрицын был человеком строгих правил и пуританского поведения. Жену он любил сильно, но сдержанно, и вольностей всяких этих, новомодных, не позволял.

А тут жена из Парижа вернулась. Все в доме прибрала, плакат с призывом охранять мать При (дальше было оборвано) выбросила, мышам крошек насыпала, суп сварила из цветной капусты с помидорами. Сидит, телевизор смотрит, будто и не уезжала.

Иван Аполлинарьевич супу поел – даже ложку облизал, уж очень он по жениному супу соскучился. Сел тоже рядом с женой, события смотрит.

А дело к вечеру. Мыши довольны, что крошки уже есть, а кошки еще нет. В подполе своем – шур-шур, да шур-шур. Сверчок запел, ходики тикают, вулкан на Галапагосских островах ожил, банк ограбили в Тегусигальпе, иена падает, дебаты в исландском парламенте накалились. Иван Аполлинарьевич слушает внимательно, чтобы чего важного не пропустить.

Тут жена потихоньку к Ивану Аполлинарьевичу под бок – шасть, и дышит так, с намеком. Очень это Ивану Аполлинарьевичу кандидата в мэры от демократов на прошлых выборах напомнило. Тот тоже, на трибуну залезет, и сопит, и глазками так по сторонам – вроде, подмигивает. Его за это и выбрали в мэры.

Иван Аполлинарьевич от жены отодвинулся, строго на нее посмотрел, но ничего не сказал, только канал переключил. А там кино иностранное. И аккурат, про Париж. Ну, всякие «жутембоку» и «монамуры». “French kiss”, одно слово. Жена сразу от Ивана Аполлинарьевича отлезла, и на экран смотрит.

– Вот тут я, – говорит, – была. И тут, и тут. А тут не была, но из окна такси видела. И круассаны тоже, и гарсон там такой, и Сена…

А у самой слезки из глаз – кап-кап-кап. Ивану Аполлинарьевичу жалко стало жену, что у них здесь мыши есть, а гарсонов нет, и сено тоже только прошлогоднее, подопревшее осталось. Он ее рукой правой обнял и даже хотел в плечо поцеловать.

Тут вдруг свет выключился. Телевизор замолчал, и сверчок с мышами, почему-то, тоже. Иван Аполлинарьевич только и успел подумать, что новая демократическая администрация совсем скоро город развалит, и надо будет на следующих выборах вернуться к консерваторам, как на устах своих он ощутил необычную, забытую давно цветочную свежесть. От удивления он приоткрыл рот и успел почувствовать, как что-то…

…В следующих выборах Иван Аполлинарьевич Мокрицын не участвовал по причине убытия с женой в Париж. Егор Сидорович, совершенно сбитый с толку таким поступком  соседа, взял, да и проголосовал за зеленых. Мыши это поняли по-своему и весь медовый месяц Мокрицыных доедали сушеные овощи у Егора Сидоровича в кладовке. Но тот их не гонял, а только улыбался радостно.

## Иван Аполлинарьевич и окружающая среда

Париж окутал Ивана Аполлинарьевича невидимой паутиной своих аллей и набережных. Инстинктивно, он крепче прижался к жене, надеясь хоть в ней отыскать что-то по-прежнему надежное, основательное, демократично консервативное… Но тщетны были его попытки, и понесло их обоих как платановый листок по ступенькам Монмартра и дальше, дальше…

Неожиданно Иван Аполлинарьевич обнаружил себя на Пляс Пигаль, причем именно в тот предвечерний час, когда неоновые огни кафе и шантанов уже вовсю манят доверчивых иноземцев в темные глубины тайных радостей и неизвестных приключений. Иван Аполлинарьевич протянул руку, ища руки своей ненаглядной, которой он только что следовал не отставая ни на шаг, но вместо знакомого тепла ее вдруг ощутил нечто совсем другое. Он обернулся и, – о ужас!, – глаза его не нашли той, кого искали, но, напротив, скользнули по пышным волнам совершенно чужого женского тела, прикрытого исключительно небрежно, в то время как рука его оказалась как раз на одной из этих волн.

Иван Аполлинарьевич уже совсем почти испугался, но вида не подал и руки не отвел. Напротив, он сделал строгий вид и собрался выразить этой парижанке своё консервативное неодобрение её манерам одеваться. Но, в этот момент он вспомнил, что в душе он – демократ, даже, отчасти, зелёный, а значит, защита природы ему тоже не чужда. Несомненно, девушка, на пышной груди которой продолжала покоиться его рука, в конце концов, тоже часть природы. И не самая худшая.

Растроганный, он положил и вторую руку рядом с первой и уже собирался сказать что-нибудь подходящее моменту, но тут он вспомнил, что в Париже, в основном, говорят по-французски, а он знает по-французски только «Уи» и «Пардон», да и то не вполне твердо.

Затянувшаяся несколько пауза была ножиданно прервана непонятно откуда появившимся лицом восточной наружности в приталеном пиджаке с искрой, узких брючках и лаковых штиблетах. Без долгих рассуждений субъект помахал перед носом Ивана Аполлинарьевича купюрой в 100 евро, потом сунул купюру себе в карман и застыл в немом вопросе. Иван Аполлинарьевич, как человек вежливый, и видя, что от него ждут чего-то, постарался употребить все свои знания. После третьего «Уи» и четвертого «Пардон», субъект что-то коротко сказал девице, и та, подхватив нашего героя, прижала его к себе и поволокла куда-то в глубину узкого переулка.

А еще через полчаса она же вытолкнула его из переулка назад, в исходную точку, где он немедленно обнаружил свою благоверную, внимательно рассматривающую витрину Пип-шоу. Увидев Ивана Аполлинарьевича, она отвела глаза и сделала вид, что изучает архитектуру здания конца девятнадцатого века, случайно обнаруженного ею на площади. Иван Аполлинарьевич благородно ничего ей не сказал, а просто подхватил под руку и повлек скорее прочь от этого нехорошего места, туда, где вдали виднелось величественное здание Гранд Опера.

…На следующее утро события прошедшей ночи казались ему сном. И он уже почти убедил себя, что это и был лишь сон, если бы не двести двадцать евро, на которые похудел его кошелек. Почему двести двадцать, а не сто, он так и не смог себе объяснить, но потом, уже вернувшись домой, рассказывая друзьям о поездке, всегда упоминал о своем вкладе в защиту парижской окружающей среды.

У мышей по этому поводу было особое мнение, но они его никому не рассказывали.

## Иван Аполлинарьевич и гео-политика.

Дом у Ивана Аполлинарьевича был хороший, крепкий. В нём еще дед его, тоже Иван, жил, пока в Океанию не уехал, туземцев географии учить. Бабка деда Ивана уж как отговаривала, да так и не смогла. Упрямство это у них, у Мокрицыных, в роду. Пришлось бабке чемоданы складывать. Потом, правда, она маленькому Ване попугайчика прислала с оказией. Перо от его хвоста до сих пор в гостиной в вазочке торчит. Остальное кошка съела.

А отец Ивана Аполлинарьевича, Аполлинарий Иванович, путешествовать не любил, зато обожал марки разных стран коллекционировать. Сядет, бывало, к столу, альбомы разложит, и давай страны разные перечислять, откуда у него марки есть. Их у него, наверное, десять альбомов собралось, или даже одиннадцать. Он поэтому и кошку завёл, чтобы мыши марки не съели. А досталось, почему-то, ни в чём не виноватому попугаю. Жена его вторая, Ванина мама, как раз собиралась рыбок завести. Чтобы мальчик за ними ухаживал и становился к природе добрее. А тут такая история. Но Аполлинарий Иванович с кошкой были непреклонны, и от рыбок пришлось отказаться.

И Иван Аполлинарьевич такой же. Скажет чего, и всё. Точка. Ему что мыши, что жена, что политика – на всё готово своё мнение. Мыши с женой это давно поняли, и спрашивать перестали, чтобы зря не обострять. А вот демократы с республиканцами долго надеялись, что удастся его переубедить, и письма с приглашениями слали. То на ужин, то на презентацию, а то просто так, на пикник благотворительный. Иван Аполлинарьевич на ужин придёт, всё, что положено, съест, да ещё с собой возьмёт. А как активист с ящичком для пожертвований к нему подойдёт, сразу с женой начинает что-нибудь важное обсуждать, про налоги в Евросоюзе, или про итальянскую коррупцию, или про отношения с той же Океанией. И так этим увлечётся, бывает, что активист постоит – постоит, да и дальше пойдёт, к тем, кто не так серьёзными проблемами большой политики озабочен. Жене, конечно, неудобно, что так всё получается, а сказать боится, знает мужнин характер.

И, что самое интересное, все, и демократы, и консерваторы, и даже зелёные, к которым он, можно сказать, и не ходил-то совсем, стали считать Ивана Аполлинарьевича очень глубоким знатоком, и даже в списках присутствовавших гостей в газетах стали называть его не иначе как «геополитический аналитик и адвайзер».

Такое уважительное отношение очень льстило Ивану Аполлинарьевичу, но, со свойственной ему скромностью, он, обычно, от мест в Президиуме отказывался, а если и соглашался, то всегда садился с краю, поближе к жене.

И всё бы так продолжалось, если бы не один досадный случай.

Однажды, проездом на очередные «праймериз», в город прибыл известный сенатор-демократ М. Визит был неофициальный, и местные демократы решили устроить небольшую благотворительную вечеринку для самых приближенных к кругам и местного бизнеса. Конечно, Иван Аполлинарьевич с женой были в числе приглашённых гостей.

И, как раз в это же время, проездом  с очередных «праймериз» в город прибыл не менее известный конгрессмен-республиканец N. Естественно, Иван Аполлинарьевич был в первых строчках приглашения на республиканский ужин.

А, надо сказать, что, несмотря на свою репутацию в политическом истэблишменте, как человека строгих взглядов, Иван Аполлинарьевич старался не выказывать предпочтений какой-то одной партии. В известной степени это соответствовало его философической натуре. Кроме того, кормили, обычно, одинаково хорошо и те и другие, так что особо критиковать какое-то одно политическое течение повода не случалось.

А тут, неожиданно, проблема выбора встала во весь рост. Или пойти к республиканцам, и отказаться от таких любимых им ещё по медовому месяцу в Париже круассанов, жульена и фуа-гра с профитролями, или, напротив, пойти к демократам, и не попробовать суши и сашими сорока трёх видов и нежнейших омаров с устрицами.

От одной мысли о возможности пропустить такое в животе у Ивана Аполлинарьевича стало холодно, и в голове его началось кружение. Не задумываясь, что делает, он плеснул себе в стакан водки, оставшейся с прошлого визита соседа, Егора Сидоровича, и выбежал на кухню. А там жена как раз кулебяку в духовку ставит. Почему вдруг – кулебяку, и почему именно в этот день, осталось тайной большой политики.  Но известно наверняка, что оба приезжих гостя, и сенатор и конгрессмен, вынуждены были доедать свои разносолы, обсуждая вопросы если и серьёзные, то всё же не такие, как они втайне надеялись.

А вот Егор Сидорович, вскоре подошедший с непочатой запотевшей бутылкой и свежей редиской со своего огорода, насладился в полной мере беседой с Иваном Аполлинарьевичем. Причём, поскольку денег за свой визит он не требовал, беседовали они не только об Океании, но и о попугаях с марками, и даже о женщинах, оставаясь, впрочем, вполне в рамках.

Мыши из подвала послушали всё это, и решили, что крошки от домашней кулебяки гораздо вкуснее геополитических коктейлей. Но, как обычно, своего мнения они никому не высказали.

Кстати, утренние газеты на следующий день напечатали сообщение, что известный в городе гео-политический аналитик И. А. Мокрицын был срочно вызван для консультаций в Ватикан и, поэтому, вынужден был пропустить несколько других ранее намеченных встреч. Опровержения Иван Аполлинарьевич подавать не стал, но с тех пор стал употреблять несколько латинских слов, ранее ему не свойственных, а у входной двери его дома появился новый импортный коврик с надписью: «Sic transit».

## Кошки Ивана Аполлинарьевича


Иван Аполлинарьевич животных домашних скорее любил, чем нет, хотя относился он к ним, ну, скажем так – неоднозначно. Видимо, сказывались воспоминания детства о весёлом зелёном попугайчике и обещанных, но так и не заведённых рыбках. Хотя, с другой стороны, кошки в доме бывали. Из практических соображений. Один раз даже две сразу. Их котятами сосед, Егор Сидорович, принёс, от своей старой кошки. Возьми да возьми, всё одно, утоплю.

Котята шустрые – рыжий и серый. Иван Аполлинарьевич их назвал Маруська и Фёкла. То ли поэтому, то ли ещё от чего, но складом Маруська оказалась очень демократическим, а Фёкла, напротив, вела себя как истинный консерватор.

Бывало, поставит жена блюдце с молоком на полметра в сторону – Маруська тут как тут – хвост трубой, и давай языком работать. А Фёкла ни за что. Сядет на старом месте и смотрит укоризненно – ждёт, пока всё снова к прежнему порядку вернётся. Или, купит Иван Аполлинарьевич Вискас новой марки. Всё в нем, как надо. Маруська только что не подавится, так уплетает. А Фёкла понюхает, и отойдёт. Голодная, а к новому с опаской. Потом, конечно, сожрёт всё равно, но кругами походит, хоть бы и для порядку.

И в доме Маруська везде успеет – и в подпол слазает, с мышами пообщаться, и на чердак, галок проверить, и по комнатам пробежит. И всё это так, на бегу, не глубоко. А Фёкла если уж на чердак залезет, то день или два её и не видать. Всё там проверит, кого надо – съест, кого надо, шуганёт. Солидно это всё у неё, в прежних традициях.

С мышами, правда, казус случился.

Полезла как-то Фёкла в подпол, вроде, с инспекцией. И нет её день, другой. Иван Аполлинарьевич уже беспокоиться начал, что её там мыши съели. Взял он фонарик и вниз. И видит: сидит его серая Фёкла в дальнем углу, и уплетает шкурки от вчерашних сарделек. Их, видно, хитрые мыши из ведра на кухне утащили, да Фёкле подсунули. А та, хоть и строгих консервативных правил, да на сардельки эти пахучие всё равно попалась. Консерваторы ведь все такие: днём, да на публике – они очень даже вполне. А ночью, да в подвале – и шкурку от вчерашней сардельки сожрут, инспектируемыми мышами принесённую.

Это Иван Аполлинарьевич «мышагейтом» назвал и потом долго на фуршеты к консерваторам не ходил.

А котята, когда немного подросли и поумнели, стали почти неразличимы. В меру – любопытные, в меру – осторожные. Кошки и кошки. Безо всякой этой политики.

## Иван Аполлинарьевич и друзья человека

Как и все в меру интеллигентные люди, Иван Аполлинарьевич знал, что собака – друг человека. Но практического отражения эта максима в его жизни долго не находила.

А тут сосед его, не Егор Сидорович (тому и кошки вполне хватало), а другой, новый, Иван Аполлинарьевич и имени-то его узнать не успел, а тот возьми да и заведи себе собак, да не одну, а сразу три. Здоровенных таких зверюг чёрт знает какой породы.

Иван Аполлинарьевич сначала ничего плохого не подумал. И жене так сказал, когда она с новостью со двора прибежала. Она собак здорово боялась.

– Ну, – сказал он ей, – собаки и собаки. Раз по закону не запрещено, значит можно.

Это он всегда так всё практически объяснял. Жена с ним внутренне не согласилась, но спорить не стала.

День, другой всё было нормально, собаки к дому привыкали и во двор выходили редко, а потом сосед во дворе будку поставил, и собак туда выселил. И тут, то ли от того, что жизнь повернулась от хорошего к менее хорошему, то ли просто от природы своей, но стали эти собаки звереть прямо на глазах.

Где птица пролетит, где кошка пробежит, где Иван Аполлинарьевич или жена его во двор выйдут – те прямо как с цепи. В лай и по забору лапами скребут. Наверное, порода такая, сторожевая. Или просто – нервная и к соседям мало толерантная. Потом, правда, чуть попривыкли. Но лаять по поводу и без не перестали.

Иван Аполлинарьевич терпел всё это довольно философски, но, когда в очередной раз ночью его разбудил глухой лай соседского друга человека, терпение его стало иссякать. Жене что – та, как сурок, одеялом накрылась, и сопит. А Иван Аполлинарьевич лежит и не просто уснуть не может, а ещё и от несправедливости страдает. Даже, может, больше от неё.

Попробовал Иван Аполлинарьевич соседа урезонить. Пошел к нему со всем своим добрым сердцем. Да куда там. Как на грех, сосед оказался идейным защитником животных. Он этих зверюг в шелтере специально нашёл, от них уже все отказались по причине плохого характера. А он их вроде как от гибели спас, и этим очень горд. Зелёный экстремист, в общем. Совсем, даже ещё хуже.


Потом Иван Аполлинарьевич подумал обратиться в полицию. Нет такого закона, чтобы на соседей гавкать и спать мешать. Даже в библиотеку пошёл, чтобы все регуляции почитать. И получилось, что ежели они лают, но недолго, то и жаловаться вроде не на что.

Так, собственно, и вышло. Полицейский, приехал, а собаки в конуре сидят, молчат. Чувствуют, заразы, что ли? Ну, точно, как городские зелёные активисты, чуть что, и в кусты.

Раз вызвал, другой. После этого вовсе уснуть не удалось. Полицейский уедет, а те снова за своё.

И начал в голове Ивана Аполлинарьевича зреть план, совсем не присталый настоящему философу.

Об этом он никому, даже жене родной не сказал, но начал присматриваться ко всяким средствам, вроде яда крысиного, да приманок – дурманок для скунсов и белок. Ничего более действенного в соседнем супермаркете не нашлось. Мешок с дьявольскими снадобьями спрятал он от чужих глаз подальше, в гараже, да ещё завернул в три других мешка, чтобы, не дай бог, своих ни в чём не виноватых мышей не обидить.

Но, решиться на последний шаг не мог никак. Ждал чего-то. Может, знака свыше, может, что у соседа совесть проснётся.

А тут сосед ремонт затеял, покрасить там стены-потолок и прочая ерунда. Приехала бригада маляров, сосед им ключи отдал и исчез куда-то. А те, видать, калитку закрыть забыли, или что. Ну, собаки со двора выбежали, и … потерялись.

– Вот ведь дурные какие животные.

Это Иван Аполлинарьевич воскликнул, когда, мирно гуляя в соседнем парке, был чуть ли не сбит с ног неизвестно откуда вылетевшей троицей. Впрочем, жизни его ничего не угрожало, напротив, «соседи» виляли обрубками хвостов, лизали руки и норовили даже лизнуть в нос, против чего Иван Аполлинарьевич решительно возразил.

Тут бы ему воспользоваться моментом, и увести своих мучителей подальше куда, в лес, в болото, сгинули чтобы и не вернулись никогда. Такая мысль мелькнула в его измученной голове, но он её отринул от себя, внутренне трепеща от раздвоения своей философии и жизни.

Так или иначе, но дело кончилось тем, что Иван Аполлинарьевич направился назад, к дому соседа, куда и прибыл вскоре, сопровождаемый потерявшимися беглецами.

Закрыв за ними калитку, он заглянул в дом, но хозяина ещё не было, а разговаривать с малярами было не о чем.

Вернувшийся вечером сосед не то что не выразил своего «спасибо», но и вообще ничего не заметил. Одно слово, зелёный.

И надо сказать, что с тех пор соседский лай приобрёл для Ивана Аполлинарьевича какой-то другой оттенок. Нет, он не стал тише или реже, ну, может, чуть-чуть. Но, слыша очередной гавк, Иван Аполлинарьевич стал представлять себе четвероногого друга, шлющего ему свой привет из ночной тьмы. С этой мыслью он засыпал, и снились ему сны чистые и добрые.

А мешок с ядом он сдал обратно, в супермаркет, и на деньги эти купил розовый куст, при полном, хотя и молчаливом, одобрении мышей.

## Кошмар Ивана Аполлинарьевича

Однажды Иван Аполлинарьевич объелся на ночь жениной кулебяки, долго ворочался в постели и, наконец, уснул с тяжестью на сердце.

Но поспать ему удалось совсем недолго. Сначала зазвонил будильник, а потом и жена тут как тут: – Вставать пора, на автобус опоздаем.

Что такое? – подумал Иван Аполлинарьевич, с трудом открывая глаза и садясь на кровати. – Какой автобус? И почему в такую рань?


Да ты что, милый? – проворковала жена, – Ты же сам эту экскурсию купил, даже переплатил, чтобы не пропустить. Последний раз в этом сезоне, а, может, их и вообще закроют. Защитники природы нашей, чтобы она совсем не исчезла.

Иван Аполлинарьевич всё ещё ничего не понимает, но – жена есть жена. Встал, оделся, умылся, съел яйцо всмятку с чаем, женой уже приготовленные. А у двери сумка туристская, всё собрано вчера ещё.

Как раз и автобус подъехал, с улицы гудит: – Садитесь.

Сели, народу много, тут и Егор Сидорыч со своей старой кошкой в корзинке на коленях, и другой сосед, с маленькой болонкой. Там – кто-то с рыбками в банке, там, вроде, кто с козой даже. Кто с кем, в общем. Ивану Аполлинарьевичу неловко стало – он один с женой, да и та без ошейника. А жена – умница, из сумки достаёт сверточек, а там мышка сидит, в чепчике и с биноклем на шее. Наверное, она бинокль взяла, чтобы чего важного не пропустить и другим мышам потом рассказать.

Подумал так Иван Аполлинарьевич, достал из сумки свой бинокль, и тоже на шею повесил. И вовремя как раз. Автобус остановился и водитель-экскурсовод заговорил сладким голосом:

– Уважаемые дамы и господа. Наш автобус прибыл в единственный в своём роде природный заповедник, где в естественных условиях произрастает и размножается флора и фауна, давно исчезнувшие в других местах нашей прекрасной, но, увы, преображенной разумом планеты. Пожалуйста, смотрите в оба, цветы не топчите, животных не кормите и больше 100 фолларов сразу не давайте, даже если очень будут просить, не то совсем избалуются, а им нельзя, скоро очередные ме…

Тут в динамиках что-то зашипело, и конца фразы Иван Аполлинарьевич не расслышал. А водитель уже по салону идет, и каждому даёт кошелек с жетонами такими, пластиковыми, но вроде денег, с гербом, портретами и цифрами. 1 фоллар, два, три с половиной, восемь и 5/16 и так далее, до 312.5. Более крупных не попалось.

Потом двери открылись, и все наружу высыпали. Кругом – красота. Лес, цветы на полянках, ягоды. Жена мышку свою на землю опустила, а та, как ни в чем не бывало, из кошелёчка своего несколько блестящих бубриков вынула – целый фоллар-то ей не удержать – и под куст ближайший – шасть.

А оттуда только: «шур-шур-шур» да «шур-шур-шур».

– Договариваются о чём-то, – подумал Иван Аполлинарьевич. И точно. Вылезает женина мышка, и несет плакат: «Долой кошко-собачью демократию! Каждой свободной мыши – собственную мышеловку! Голосуйте за подпольных республиканцев. Мишу Мышкина в мэры!»

– Это она, наверное, в партию вступила, – догадался Иван Аполлинарьевич. И точно, с другой стороны как раз идёт кошка Егора Сидоровича. В футболке с чьим-то усатым портретом. И тоже плакат тащит: «Мышей – в подполье. Скажем дружное «Мяу» за нашу и вашу свободу. «Вискас» по доступной цене. Голосуйте за Василия Кошака».

И тут такое началось. Собаки лают, коза блеет, рыбы молчат, но как-то со смыслом. Потом откуда-то появился знакомый уже Ивану Аполлинарьевичу кандитат от партии зелёных, под ручку с председательшей городских демократов. И оба – к Ивану Аполлинарьевичу, да не просто так, а с намёком, вроде: «Пошли с нами, красавчик, и возьмём не дорого».

Ивану Аполлинарьевичу неудобно, всё же жена тут, и вообще. Глядь, а жены и след простыл, только бинокль мышиный валяется в траве, да кошелёк пустой.

Окрутили женщину беззащитную, демоны, – подумал Иван Аполлинарьевич, ан, глядь, а самого уже ноги в лес несут. Вслед за парочкой сладкой, что давеча привиделась. А впереди, вроде – улицы, и фонари красные, а вдоль фасадов всё лица знакомые. Этот вот недавно по телевизору в дебатах выступал. Точно, вон того ух как отделал! А та вон – Администрацию критиковала, и всё за народ постоять рвалась, только дайте. Денег тоже просила кто сколько может на кАмпанию. Или на кОмпанию? Иван Аполлинарьевич всегда эти два слова путал.

А поперек улицы растяжка: «Наши публичные политики – самые чистые политики в мире. Они проверяются два раза в месяц у доктора Моргенштерн. Получите полное удовольствие!»

Кто-то ухватил Ивана Аполллинарьевича за рукав и пытался записать его в партию с непонятным названием, что-то там про просвещение крокодилов. И просил совсем немного вступительных. Иван Аполлинарьевич сунул купюру в открытую настеж зубастую пасть, рванулся, побежал… Очень он боялся этих животных.

Дальше он немного не помнил, но очнулся на каком-то собрании. Он сидел по правую руку председателя, ел омары, и периодически стучал по графину вилкой, призывая всех присутствующих к порядку. Это было довольно бессмысленно, поскольку из всех присутствующих только он один и сидел за столом, в то время как остальные прыгали по столам, цеплялись лохматыми лапами и хвостами за люстры и всячески старались укусить, или хоть тарелкой стукнуть оппонента. Впрочем, всё это делалось очень галантно, с соблюдением протокола, и даже немного по-французски. Потом с люстры выступил Председатель, поблагодарил всех за достигнутый консенсус, и обещал сокрушительную победу на ближайших…

Тут Ивана Аполлинарьевича снова куда-то понесло, поволокло, закружило по коридорам и кабинетам, по митингам и опросам, по редакциям и рейтингам, пока, вдруг, он не распознал рядом теплую руку жены, ухватился за неё, как за спасительный круг и… О, чудо! Калейдоскоп замер, все сидели на местах, водитель пересчитал присутствующих. Не досчитались всего нескольких туристов, но водитель успокоил, сказав, что это допускается Правилами. Естественная, так сказать, убыль. Может быть, их съели, а может, наоборот, в президенты выбрали. Тут всякое случается. Природа, мол, наша в своём натуральном развитии.

– А мы, – говорит, – дальше сейчас поедем, в Долину Счастья, или, как тут её называют, Голимый Вуд. Всем пристегнуться и надеть шлемы защитные. Неровен час, башку снесут. Тут это запросто. Главное, Микки Маусу с Ледяным Цаплиным на 4D не попасться, а остальное, туфта.

А тут в окошко как раз кто-то усатый смотрит, и рокот такой, ритмический: «Трум-трум-тарабах-дзен…»

Иван Аполлинарьевич женину руку сжал, глаза от страха зажмурил, а жена его трясет за плечо, и будильник под ухом звенит, надрывается.

Открыл он глаза, а уже утро, десять часов с гаком. Жена смотрит удивлённо, не понимает, зачем он её руки не отпускает. А самой, видать, приятно. Мыши под полом шуршат, за окном Егор Сидорович у себя на крыльце – кошку гладит, по радио Пятый концерт Композитора играют и до выборов ещё полгода почти…

– Ну, кажется, обошлось, – вздохнул облегченно Иван Аполлинарьевич, и пошёл убирать на антресоли сумку со шлемами мотоциклетными, биноклями и оставшимися пластиковыми фолларами.

## Преображение Ивана Аполлинарьевича

С самого утра настроение у Ивана Аполлинарьевича не заладилось. И было почему – очередные выборы на носу, а у жены все платья надёванные, выйти не в чем, и на бакъярде творится чёрт те что, сорняки сплошные. Мыши вот ещё.

С ними и в обычное-то время непросто, а в приближении праздника победившей демократии совсем распоясались серые – шастают по кухне, как лоббисты по Конгрессу, а то ещё хуже – залезут в шкаф кухонный, на полку, и давай дебатировать: к чайной им партии примкнуть, или к кофейной. До того додебатируюся, что чуть уже в драку не лезут, на кошку внимания – и то не обращают, хоть сырыми их ешь. Одно слово, политики. Кошку это сильно обижало, и, понаблюдав за дебатами день-другой и съев пару особо активных спорщиков, она ушла в полную оппозицию и от дальнейшего участия в выборах отказалась. Но, кстати, вне зависимости от исхода очередных дебатов, усатые политики подъедали исправно и чай, коли найдут, и кофе, и вовсе не относящиеся к теме сухари и сухофрукты.

Иван Аполлинарьевич вздохнул, с трудом заставил себя дойти до кухни, налил в стакан холодного молока и без удовольствия выпил, заев остатками вчерашнего пирога с малиной.

В кухонном шкафу было тихо. Видимо, заседания фракций уже закончились. По телевизору передавали новости. Два серых дядьки с усами громко спорили о том, допустимо или нет прерывать созревание арбуза на десятой неделе веджитации. Один кричал, что нет, нельзя, так как это нарушает неотъемлемые права арбуза на созревание. А другой, напротив, доказывал, что именно вовремя прерванное созревание арбуза делает его по-настоящему счастливым, поскольку в это время цвет его мякоти особенно ярок, а вкус – исключительно сладок. Мнение слушателей, как обычно, разделилось почти поровну, с небольшим перевесом прерывателей, но СМС голосование давало противоположный результат, поскольку в нём принимали участие коренные жители Гренландии, о предмете обсуждения имевшие весьма смутное представление.

Потом дядек сменила моложавая тетенька, сообщившая, что новобранцам, наконец, разрешили не скрывать свою нетрадиционную любовь к Пепси-коле. Пепси-колу Иван Аполлинарьевич терпеть не мог, предпочитая квас, поэтому он, поморщившись, переключил канал.

По другому каналу четыре известных обозревателя анализировали последствия недавнего нашумевшего скандала с председателем Междугородного Валетного Фонда, мистером Кантом, обвинённом в ничем не спровоцированных грубых домогательствах к холодильнику, установленному в номере отеля, где указанный председатель проводил свои ночные оргии в компании таких же как он плейбоев. Согласно записи с камеры видеонаблюдения, мистер Кант неоднократно, с применением физической силы, а один раз даже с помощью вилки открывал дверцу холодильника, несмотря на все попытки последнего воспрепятствовать грубому акту. Присутствующие при этом соучастники (проходящие по делу в качестве свидетелей) криками поощряли мистера Канта, кидали в несчастный холодильник подушки и пустые банки из-под пива, силой извлеченные из пострадавшего и выпитые с особым цинизмом. В своём единогласном осуждении насильника четыре обозревателя были солидарны с участниками проходящих одновременно в Лондоне, Сингапуре и Нуакшоте демонстрациях зелёных, и нисколько не принимали во внимание заявления адвоката обвиняемого о том, что пострадавший сам спровоцировал открывание содержанием своих полок, что он же был неоднократно замечен будучи открываем не менее чем сотней других постояльцев номера и вообще, был привезён в страну без надлежащего таможенного оформления.

Иван Аполлинарьевич задумался и, непроизвольно резко, протянул руку к урчащему в углу кухни объекту за еще одним стаканом молока. Но, коснувшись белой дверцы, рука его вдруг задрожала, и образ непреклонного прокурора явился пред его взором: «Виновен!»

Оглядевшись, нет ли где камер наблюдения (чем чёрт не шутит?!) он ласково, как за руку жены, взялся за ручку холодильника…

В это время раздался звонок. Охваченный ужасом, Иван Аполлинарьевич бросился ко входной двери и взглянул в глазок. На крыльце стоял здоровенный полицейский с усами на красном лице и наручниками на широком поясе.

«Всё, конец! Стыдно-то как!» – подумал Иван Аполлинарьевич усилием воли открывая замок.

Полицейский, однако, не пытался надеть на Ивана Аполлинарьевича железные браслеты. Напротив, улыбаясь всеми своими 32 зубами, он протянул дрожащему насильнику красивый конверт с гербом городского Департамента Полиции и от имени начальника Департамента пригласил Ивана Аполлинарьевича с супругой на торжественное открытие второй очереди городской тюрьмы, имеющее место быть в ближайшее воскресенье.

Поблагодарив полицейского и, на всякий случай, закрыв входную дверь на цепочку, Иван Аполлинарьевич задумался. Вдруг, что-то огненное вспыхнуло в его мозгу. «Да что я! Тварь бессловесная или право имею?!»

Иван Аполлинарьевич бросился на кухню, резко рванул на себя белую дверцу и сладострастно погрузил руки в прохладное нутро…

Вернувшаяся из молла жена застала своего законного супруга на бакъярде в компании довольно урчащей молодой сенокосилки. Давно забытый вид его полуобнаженного торса на фоне кипарисового забора напоминал что-то столь естественно-первобытно-греческое, столь далекое от мелочных проблем выборов Президента и новой блузки…

Мыши на духовное преображение Ивана Аполлинарьевича попытались было ответить импичментом, но не собрали кворума, и поэтому просто съели остатки сыра в неплотно закрытом холодильнике.

## Иван Аполлинарьевич и Рай земной

### I

На Гавайях Иван Аполлинарьевич никогда не бывал. Да и не хотелось ему в места столь отдаленные. А тут, как назло, жена по телевизору рекламу увидела, где радостные аборигены и мускулистые туристы перемежались картинками океанских пляжей, гор, лесов, полей и идиллическими репродукциями Дюрера, Тициана и Кранаха. И через всё это жизнеутверждающим рефреном: «ВАЙКИКИ – ЗАВТРАШНИЙ РАЙ СЕГОДНЯ СО СКИДКОЙ 50%».

Иван Аполлинарьевич знал, что за скидку в 10% его суженая готова поехать ночью на погост, поэтому спорить не стал, а пошёл покупать новые чемоданы.

Пара месяцев ушла на подготовку. На один купальник потребовалось две недели – то цвет не подходит, то цена, то размер. Наконец, Иван Аполлинарьевич, плюнув, купил первый попавшийся в соседнем маркете – и прямо в точку. Недорого, красиво, словно как по заказу. Жена обрадовалась, и тут же подарила ему пляжное полотенце с тигром и футболку с мускулистым торсом спереди и надписью «АЛОХА» сзади. Соломенные коврики, пляжные зонтики, крем для и крем от загара, очки тёмные, шляпы светлые, шорты, юбка – сари…

Мыши из подпола наблюдали за происходящим, но не вмешивались, надеясь, что совсем скоро наступит и их черед отдохнуть.

Неженатый Егор Сидорович при встрече с соседом сочувственно улыбался, и тоже ничего не говорил. А потом принес карманный русско-китайский словарь-разговорник 1916 года издания, доставшийся ему от двоюродного деда – комивояжера.

Словарь был еще вполне крепкий, только потоком времени из него вырвало и унесло в неизвестность несколько тетрадок, и после слова «лоно» следовала мало полезная «Сицилия». Мыши могли поведать кое что о судьбе отсутствующих страниц, но предпочли не вмешиваться.

Зачем на Гавайях китайский разговорник Егор Сидорович не сказал. Вежливый Иван Аполлинарьевич спросить постеснялся,  но, тем не менее, аккуратно разместил подарок соседа рядом с пляжным полотенцем и фотокамерой. Несмотря на свой демократизм, в житейских делах он всегда оставался скорее консерватором и, поэтому, столь почтенное старинное издание, конечно, предпочел этим новомодным электронным «переводчикам».

Наконец, чемоданы уложены, сумки упакованы, и вот уже вызванное по такому поводу такси несёт чету Мокрицыных навстречу неизвестному счастью со скидкой 50%.

### II

В аэропорту всех жаждущих Рая ожидала отдельная стойка и миловидная девушка с подведёнными на гавайский манер глазами и бусами из ракущек поверх форменной кофточки. Немедленно выяснилось, что им очень, даже более чем очень рады, но что чартерный самолет немного опаздывает. Совсем чуть-чуть. Часа на два, ну, может на три. Всех пригласили в отдельный зал ожидания, и предложили диетическую коку за счёт агенства.

Коки Иван Аполлинарьевич не пил, он любил квас, пиво и водку холодную, но ни того ни другого ни третьего тут не было. Жена, из упрямства (всё же, бесплатно), коку выпила, и у неё заболел живот. У Ивана Аполлинарьевича живот заболел из солидарности тоже, от переживания за дорогое ему существо.

Когда, наконец, прибыл опоздавший на четыре часа самолёт, Мокрицыны с трудом добрались до своих кресел, и едва дождавшись бесплатного вечернего завтрака, состоявшего из кукурузных хлопьев, чипсов и консервированного сока, забылись тревожным сном.

Ивану Аполлинарьевичу снился приём у городских демократов по случаю открытия нового офиса. Нежнейшие закуски на невесомых подносах сами подплывали к его устам, шампанское лилось в бокалы, а коньяки согревали альвеолы его языка…

Эти райские видения были грубо прерваны голосом черной стюардессы, предлагавшей всем пассажирам поставить спинки кресел в вертикальное положение, пристегнуться и вообще – без нужды не вставать, поскольку самолёт приближается к зоне турбулентности.

Что это такое, Иван Аполлинарьевич не знал, но настроение было испорчено. И, оказалось, не зря, поскольку следующие три часа самолет болтало как тележку на «американских» горках.

Удивительно, но жена Ивана Аполлинарьевича всё это время безмятежно проспала на его плече, улыбаясь во сне чему-то своему.

### III

Белая птица с черным хвостом и полосой на боку, пробежав по бетону посадочной полосы, подрулила к терминалу аэропорта Гонолулу.

Слегка пошатываясь, Иван Аполлинарьевич одной рукой подхватывает выспавшуюся и посвежевшую жену, а другой две сумки с ручной кладью и направляется в зал прибытия, где, согласно проспекту должна состояться церемония встречи новообращенных и введение в Рай.

Всё, собственно, так и было. Дюжина студенток-аборигенок, украшенных ожерельями из свежих цветов и одетых в купальники, стилизованные под набедренные повязки, сплясали танец сами, потом пригласили всех в круг и, взявшись за руки, повели хоровод. Продолжалось это не менее получаса.

Иван Аполлинарьевич крепко держался за свою слабую половинку, иначе его ноги подкосились бы, и сам он не добрался бы до желанных кущ.


### IV

Дорогу до отеля и процедуру заселения в него Иван Аполлинарьевич не запомнил. Точнее, от них остались в памяти какие-то нечёткие мазки, вроде как на полотнах Матисса.

Номер Мокрицыным достался с видом на море. Море было синим и ласковым, видимо, художник, рисовавший его на стене соседнего отеля, знал своё дело хорошо.

Настоящее море находилось с другой стороны корпуса. До берега было мили полторы, но с террасы отеля видно было хорошо, как маленькие, словно бусинки, серфингисты несутся, увлекаемые черточками волн. Видны были и игрушечные яхты, и пароходики, похожие на один, сделанный когда-то маленьким Ваней.

Хорошо бы поесть, – решил Иван Аполлинарьевич и с надеждой приоткрыл дверцу урчащего в углу холодильника. Всё та же неизменная кока, консервированные соки, йогурт, кукурузные хлопья, чипсы. И, наконец – О, счастье! Несколько банок холодного пива. Пенная влага оросила его истосковавшийся желудок, унося с собой горсть проперченных чипсов и ломтик сыра Чеддер, обнаруженный в углу за чипсами.

О, Рай земной! Ты, все-таки, есть! – подумал Иван Аполлинарьевич проваливаясь в небытие скрипучего трёхзвездочного матраса…

### V

Проснулся он от все более громких вздохов и скрежета джаз-оркестра внизу, под окном. Темнело. Закатное солнце быстро скатывалось за горизонт. Неоновые огни один за другим вспыхивали на фасадах окрест.

– Милый, пойдем вниз, в ресторан, потанцуем, – проворковала жена, уже переодевшаяся в вечерний наряд и наложившая макияж.

Идея спустится в ресторан в целом Ивану Аполлинарьевичу понравилась. А о деталях он раздумывать не стал. Плеснув в лицо пару горстей холодной воды и растеревшись, он надел лёгкие светлые брюки и широкую рубашку навыпуск, украшенную пальмами и обезьянками, купленную как раз по случаю этой поездки. Сандалии на босу ногу дополнили костюм.

Осмотрев себя в зеркале, и хмыкнув удовлетворённо, он протянул руку жене:


– Пошли, дорогая, я готов к ночным приключениям.

Если бы он знал, насколько пророческими окажутся его слова!

В ресторане все столики были заняты, но оставалось еще несколько мест на улице, под грибками-навесами. Это было даже неплохо, поскольку дневной зной уже спал, и легкий ветерок с океана приносил запах романтики дальних странствий. Возможно конечно, это был просто запах креветок из соседнего китайского буфета, но верить хотелось в высокое, как звёзды сливающиеся с гирляндами на крышах отелей.

Заказав курицу по-гавайски себе, рыбное ассорти жене и бутылку белого вина, Иван Аполлинарьевич уже начал настраиваться на отдых, потягивая пьяняшую влагу. А тут жена снова: потанцуем да потанцуем!

– И что ей на месте не сидится, – расстроился Иван Аполлинарьевич, но вслух ничего не сказал, отставил бокал и вслед за суженой своей вышел в освещенный круг танцплощадки, где уже кружились и прыгали пары и отдельные обитатели Рая.

Жена немедленно обхватила его за шею и поплыла кругом, покачивая всем, чем положено, и глядя на соседей. Иван Аполлинарьевич старался не отставать. Потом темп музыки изменился, и все окрест, включая жену, запрыгали, словно у них пружины в том самом месте. Иван Аполлинарьевич попробовал, но в такт попасть не удавалось. Тогда он стал прыгать через раз. Получилось не так эффектно, но приемлемо.

В это время он увидел, что принесли заказанную курицу и рыбу.

– Остынет ведь всё, ей богу, остынет, – подумал он. Возможно, даже немного вслух, потому, что жена и появившийся откуда-то из темноты гибкий молодой человек гавайской наружности в блестящем зеленовантом блейзере посмотрели на него несколько удивлённо.

– Ты иди, милый, а я сейчас, вот только дотанцую и приду.

Это – жена ему. Спасибо, что разрешила, а то он так вот её оставлять не привык. Мало ли что.

Он вернулся к столу и с удовольствием принялся за курицу с белым вином. Курица кончилась, рыба остыла, а жена всё так же кружилась и прыгала на площадке. Гибкий зеленовато-блестящий гаваец время от времени наклонялся к ней, а она в ответ смеялась и всплескивала руками. Это было красиво, и, почему-то, не вызывало у Ивана Аполлинарьевича никаких опасений. Наверное, сказывалась атмосфера земного Рая. И, немного, бутылка выпитого в одиночестве вина. Потом он заказал коньяка, так, чтобы не скучать, потом ещё. Потом они шли куда-то по улице, и за забором висели яблоки, и жена уговаривала его съесть вот это, с оранжево-красным бочком, а он махал руками и говорил, что «Не велено». Хотя, почему так, объяснить не мог. Потом яблоко он съел, вкус его напоминал апельсин, но это не имело никакого значения. Потом приехала полиция, вызванная хозяином сада, и два неторопливых ангела, чёрный и белый, для симметрии и консенсуса, вежливо отвезли их с женой в участок. Жену вскоре отпустили, а Ивана Аполлинарьевича оставили досыпать в углу, за решеткой.

### VI

Наутро всё разрешилось, и, в общем-то, никаких видимых последствий не имело, кроме символического штрафа. Но в душе у Ивана Аполлинарьевича осталась какая-то неясная заноза.

Добравшись до номера и переодевшись, Мокрицыны отправились на пляж, к океану. Прогулка заняла у них минут 40, а уже на берегу они увидели бесплатный автобус, курсирующий как раз от их отеля до берега.

День прошёл в блаженном ничего-не-деланьи. Поели в кафешке неподалеку, еще искупались, понаблюдали за выступлением очередного гавайского народно-студенческого ансамбля песни и пляски.

А потом их внимание привлёк ярко раскрашенный автобус. «Ночное Гонолулу» – гласила надпись поперек борта.

У жены глаза загорелись, поедем, посмотрим. Это – не наша провинция, тут, как в Европе, почти. Или – как в Азии. Всё равно – интересно.

Купили билеты, сели. Автобус еще немного вдоль берега поездил, но больше никто уже не захотел. Где-то пол салона набралось. Всё, в основном, японцы пожилые, да наша парочка. И еще стайка хиповатой молодёжи. Те сразу на заднее сиденье залезли и обнимаются, будто им на берегу негде.

Наконец, автобус поехал к городу. Водитель – немолодой мулат в сомбреро –включил музыку. Возле каждого кресла – розетка для наушников и наушники одноразовые. Иван Аполлинарьевич наушники надел, а там та же музыка. Наверное, не доехали ещё.

Впереди показались несколько красных фонарей. Потом еще несколько. Автобус остановился. – Вот оно, – с замиранием сердца подумал Иван Аполлинарьевич, – Сейчас начнётся.

Что начнётся, он даже и не пытался себе представить, но, на всякий случай,  покосился в сторону жены. Та с любопытством читала брошюру, выданную водителем при посадке, и, на красный свет не реагировала.

– Остановка один час. Выходим! Все выходим на пешеходную экскурсию.

Это водитель по радио. Дрессированные японцы парами потянулись к выходу и выстроились на площадке возле автобуса. Хиппи сделали вид, что всё это их не касается, но после повторной просьбы водителя вывалились наружу и тут же исчезли в ближайших кустах.

Иван Аполлинарьевич вышел вслед за женой, продолжающей читать брошюру в неверном свете соседнего фонаря и встал в очередь после крайнего японца.

И тут он почувствовал, что что-то странное происходит с его глазами. Будто кто-то отодвигает розовую пелену, висевшую перед ними, и мир вокруг открывается совсем иным, не таким, как раньше, но…

…Додумать последнюю мысль о том, каким открывается мир вокруг, Иван Аполлинарьевич не успел. По команде похожего на пирата мужика в соломенной шляпе банда японских ниньзя резко повернулась и наш герой с супругой оказались в голове колонны.

– Быстренько, пошевеливайтесь, ребятки! Тут совсем недалеко, – обнажив в улыбке-гримасе два острых золотых клыка, подбодрил их смуглый пират, и колонна потянулась в едва освещенную редкими красными лампами-плошками аллею.

– Всё, конец, заведут и… А то и похуже… Бедная моя…

Что похуже, он снова не успел додумать, но сжал руку своей благоверной, которая неслась впереди представителей страны Восходящего Солнца едва не наступая на пятки вызывающему всё больше нехороших подозрений поводырю.

Аллея резко закончилась и за раступившимися кустами открылся вид на окруженный пальмами и освещенный переливающимися кроваво красными огнями всех оттенков фонтан-водопад и зловеще тёмное круглое озерцо у его подножия. Небольшая площадка висела прямо над падающей водой и, казалось, держалась в воздухе исключительно силой бьющх по ней брызг.

Иван Аполлинарьевич похолодел. Вот оно! Это же наверняка такой культ местный. Это ведь тут колдуны-шаманы да черепа-амулеты. А духи, духи-то тут один ужаснее другого. Зубастые, злые. И народ наверняка такой же. И как он этого раньше не видел. Рай! Да в таком раю Кука съели! А они с женой – как раз выше средней упитанности…

На всякий случай Иван Аполлинарьевич втянул живот и прижался к жене.

Тут до его ушей донеслись негромкие слова пирата, столь гармонично подходящие к окружающему зловещему пейзажу:

– И бросилась она в водопад с криком «Ауауау науоунуху», что переводится примерно так: «Всё равно не достанусь тебе, коварный насильник». Желающие  могут лучше представить себе, как это было, пройдя на смотровую площадку…

С этими словами пират повернулся к Ивану Аполлинарьевичу и жестом пригласил его с супругой проследовать к месту жертвоприношения.

Ужас объял нашего героя. Но ничего не мог он поделать – воля его была словно парализована таинственными силами, и голос падающей воды, отдалённо напоминающий голос его жены, словно звал его к себе. Как во сне проделал он несколько последних шагов до площадки и замер, прижимаясь к своей последней опоре в этой жизни и готовясь с ней проститься навсегда.

– Ауауау науоунуху алоха! – услышал он теперь уже настоящий голос жены,  – Тут должна быть где-то кнопка… А, вот она…

Довольная женщина опустила брошюру и нажала красную кнопку в середине площадки.

Сразу всё вокруг осветилось скрытыми в кустах и пальмах прожекторами. Удивлённые ниньзя, чуть замешкавшись, вместо катан и сюрикенов выхватили из сумок фотоаппараты и защелкали так, как будто именно их свели с ума злые духи.

И в это время из аллеи напротив показалась цепочка девушек-студенток в цветочных бусах и смуглых юношей с гитарами.

…Слава богу, хоть танцевать не заставили, – думал Иван Аполлинарьевич, следуя за супругой обратно к автобусу. Руки его оттягивали два тяжелых мешка с видами на пляж, наполненные непонятно зачем купленными у водопада чучелами неизвестных страшных уродцев, масками и прочими продуктами местных мастеров кокосовой резьбы.

### VII

Встал Иван Аполлинарьевич с рассветом, намереваясь разбудить супругу и отправиться на пляж. Неожиданно взгляд его привлёк местный журнал, лежащий на журнальном столике. «Даймонд хед – жемчужина Оаху» – гласила надпись под фото на обложке.

Вообще-то, Иван Аполлинарьевич любовью к горному туризму не отличался. Но тут… Доступно для дошкольников и пенсионеров… Вид на океанские пляжи и поющих китов… Всего одна миля ходу…

…Проснувшаяся супруга лезть неизвестно куда неизвестно зачем наотрез отказалась. Гораздо полезнее пройтись по местным магазинам. Это даже длиннее, чем одна миля… И безопаснее… Ну а ты, уж если совсем того – пожалуйста, лезь, не свались только куда-нибудь…

Наскоро позавтракав, супруги разошлись в разные стороны, чтобы снова увидеться вечером, преодолев ждущие их трудности и препятствия.

…После непродолжительного приятного путешествия на шаттле, новоиспечённый Эдмунд Хиллари высадился у подножия величественного монумента доледниковой эпохи, украшающего собой восточную оконечность острова. Обзаведясь билетом, пачкой брошюр и темными очками (свои он забыл в отеле), он бодрым шагом двинулся по трейлу, весёленькой змейкой вьющемуся меж зелёненьких газонов и пёстрых клумб в сторону недалёкого пригорка.

Настроение было замечательное, под стать синему безоблачному небу и прочим краскам окружающего экологически чистого пейзажа.

Легко обогнав пару семейств с детьми младшего школьного возраста и пару вездесущих пожилых японцев, Иван Аполлинарьевич почувствовал, что становится немного теплее, и пожалел, что надел брюки и рубашку, а не шорты и майку. Захотелось пить. Воды он тоже не взял, полагая что тащить с собой бутылку, когда весь путь составляет одну жалкую милю, нет никакого смысла.

Трейл, вначале довольно пологий, постепенно становился круче. Местами стали появляться ступеньки. Иван Аполлинарьевич вытащил из кармана брошюру и обнаружил, что подъем-то еще и не начинался.

Пить хотелось всё сильнее. Через десять минут его обогнали пожилые неутомимые, как цунами, японцы. Ещё через десять минут мимо пронеслась семья с дошкольниками, бегающими взад и вперёд вокруг плавно, как верблюды по барханам, шагающих родителей с рюкзаками. Затем ещё одна семья. Потом мимо прошла группа ветеранов в форме. Кроссовки отдельные студентов и прочих лиц лёгкого поведения проносились мимо столь быстро, что затуманенный жаждой и жарой взгляд Ивана Аполлинарьевича не успевал зафиксировать личности их обладателей.

Стена кратера неотвратимо приближалась, всё отчетливее нависая над несчастным путешественником, но он упорно шёл вперёд и вверх, более чем смерти от недостатка воды, кислорода или теплового удара опасаясь торжествующего жёниного: «Ну ведь я же тебе говорила!»

Последние метры сквозь анфилады лестниц, рассчитанных на гигантов, туннели, освещенные мервенным светом вмонтированных в стены ламп, переходы над пропастями, уходящими вниз – до самой преисподней… Иван Аполлинарьевич почувствовал себя братом бессмертного Данта, и что-то, похожее на терцины вспыхнуло в его усыхающем мозгу.

Неожиданно, когда казалось – дно Ада уже достигнуто, стены скал вдруг разошлись, и вконец изможденный путник оказался на смотровой площадке, в окружении небесных ангелов, носящихся по ступенькам и, кажется, даже немного над ними. Японцы фотографировали ветеранов на фоне бункера времён какой-то забытой войны, парочки целовались над океанской и под небесной синью, художник рисовал силуэт далекого Гонолулу.

Довольно объемистая мадам гавайского вида с неизменным ожерельем из цветов за сравнительно недорого выдала Ивану Аполлинарьевичу нарядный Сертификат Покорителя Вершины Вулкана. Но особенно обрадовала нашего альпиниста данная в придачу бесплатная бутылочка холодной живой воды.

…Путь домой дался Ивану Аполлинарьевичу значительно легче. Возможно, тяжесть его показалась менее заметна за интересной беседой с немного прихрамывающим вежливым африканцем средних лет, потерявшим ногу на охоте. Африканец иногда уходил чуть вперёд, чтобы сделать несколько фотографий, но всегда ждал своего нового отставшего товарища у следующего препятствия или поворота.

…А какой я завтрашний сэйл сегодня нашла! Обалдеть! – Это жена вечером Ивану Аполлинарьевичу в ответ на историю его горовосхождения и предъявленный Сертификат.

Только полным истощением жизненных сил можно объяснить, почему сообщение жены не насторожило Ивана Аполлинарьевича.

– Обойдётся, – подумал он, засыпая. И напрасно…

### VIII

После завтрака жена посмотрела в глаза Ивану Аполлинарьевичу с особым выражением любви и нежности, и он понял, что предстоят расходы, и немалые. Сегодняшний сэйл, найденный женой вчера, должен был стать Раз-в-Жизни событием – это так на растяжке было написано через три квартала от их отеля. Какие-то китайцы выходят из бизнеса и распродают всё почти задаром, только что не приплачивают. Брошки, кольца, бусы, ожерелья. Жемчуг, золото. Всё высшей пробы и от знаменитых производителей. В общем, кто не успел, тот опоздал.

Выслушав всё это, Иван Аполлинарьевич вздохнул, и мысленно распрощался с ремонтом веранды и заменой пола в гостиной. Что ж, пол может и подождать, а вот китайцы выйдут из бизнеса, и след простыл…

И тут он понял, зачем Судьба в лице соседа Егора Сидоровича вручила ему Русско-Китайский словарь.

…Выходящий навеки их бизнеса ювелирный магазин с более чем столетней историей напоминал скорее гараж-склад для временного хранения ненужных вещей. Коробки разных размеров и форм, покрытые иероглифами и другими столь же малопонятными знаками, рядами тянулись вдоль стен и к потолку. Посередине за стойкой-витриной стоял немолодой китаец в джинсах и халате с драконами.

Увидев вошедших, он расплылся в улыбке, немедленно став похожим на одну из стоявших перед ним нефритовых или вроде того скульптурок.

– Здараствуйте, мадама. Здараствуйте, сэра. Очин хороший что ваша к наша пришла. Мой дочка вам помогай.

С этими словами хозяин вытащил откуда-то снизу дюжину коробочек, быстро разложил их на стекянной поверхности витрины и что-то крикнул по-китайски в глубину помещения.

Оттуда немедленно выпорхнула девчушка лет двенадцати-тринадцати, быстро разкрыла все коробочки, одновременно на прекрасном английском сообщив, что у них сегодня совсем спешел  – один купил – два дают даром, и еще скидка за объём, и купоны ещё на круиз-ужин для двоих по вечернему заливу.

Золотые с красными и белыми камушками колье, маленькая диадема с камушками зелёными, кольца с явными брилиантами, жемчужные и коралловые бусы так и просились к новым счастливым хозяевам.

Благоверная Ивана Аполлинарьевича задрожала и схватила колье, засверкавшее в дневном свете из окна всеми возможными оттенками. Четырёхзначная чёрная сумма на ценнике была старательно перечекнута крест накрест и взамен неё нарисована сумма совсем почти незначительно трёхзначная.

Жена приложило колье к груди, взглянула на себя в стоящее рядом круглое зеркало и стало понятно, что разжать сжимавшую чудо ювелирного искусства руку удастся только положив в неё другое, ещё более замечательное произведение.

Вскоре значительная часть разложенных на витрине коробочек перекочевала в левую сторону – сторону избранных, и только пара совсем уж очевидно этнографически-самодельных бус и ожерелий остались справа.

Пора было определиться с ценой на всё это.

– Сколько? – Иван Аполлинарьевич обвел рукой ряды коробочек слева.

Девчушка залопотала по-китайски, китаец прикрыл глаза, потом достал калькулятор и стал что-то складывать, делить, вычитать и умножать, передвигая коробочки перед собой как шашки по доске. Это продолжалось довольно долго.

Вдруг дверь распахнулась и в магазин ввалилась несколько разновозрастных подростков. Еще около дюжины с катальными досками остались на тротуаре. Девчушка перебросилась с вошедшими какими-то непонятными фразами, из которых Иван Аполлинарьевич понял только, что в парке тусуются, а Кит уплыл с Рыжей Акулой. Это похоже девчушке не понравилось, и, подхватив свою доску, торчавшую в углу из-за коробок, она убыла вместе с друзьями мочить нахалку.

Всё это время китаец за прилавком невозмутимо считал свой интерес. Как только закрылась дверь, он вытащил листок бумаги, молча написал на нём цифру с трёмя нулями и вежливо-вопросительно взглянул на покупателей. Видимо, его словарный запас был исчерпан приветствием.

Сумма Ивану Аполлинарьевичу не понравилась. Один нолик тут был явно лишний. Следовало торговаться, но как?

И тут Иван Аполлинарьевич вспомнил про словарь – подарок предусмотрительного соседа.

Перелистав несколько страниц и не найдя нужного «нет», утерянного где-то в истории вместе с «много» и «очень», он попытался идти от того, что было в наличии. А было в наличии «да».

– Ши – но (да (кит) – нет(англ)), – прошипел Иван Аполлинарьевич, для понятности как можно отрицательнее мотая головой из стороны в сторону.

Эти действия, однако возымели неожиданный и явно обратный эффект:

– Зи-зи, зи-зи, (спасибо) – весело зажужжал продавец и начал собирать маленькие коробочки в одну побольше.

Следовало срочно что-то сделать. Иван Аполлинарьевич перебирал потёртые страницы надеясь найти хоть что-то подходящее случаю. Как на зло, ничего лучше «Где туалет» и «Я хочу» не попадалось. И вот, наконец:

– Цай цзянь (до свиданья), – решительно цикнул Иван Аполлинарьевич, схватил руку жены и сделал вид, что собирается уходить.

Китаец засуетился, вытащил еще пару маленьких коробочек и не раскрывая положил их в большую, потом что-то еще посчитал на калькуляторе и зачеркнув старую сумму написал другую, вполовину меньше.

Это было уже лучше, но жаждущий ремонта пол в гостиной посылал Ивану Аполлинарьевичу свой тихий привет.

Перелистнув еще несколько страниц до «спасибо» и дальше, Иван Аполлинарьевич вдруг обнаружил страницу на «О». Как она попала сюда? Возможно – простая небрежность давно ушедшего переплётчика. Но как это было кстати!

– Хэнь гуй (очень дорого),  – строго произнёс Иван Аполлинарьевич.

Супруга, до сих пор разглядывавшая выставленные на полках рядом скульптурки монахов и драконов, строго повторила: – Хэнь гуй! – и для убедительности решительно положила парочку монашков в большую коробку, поверх красивых купонов на круиз.

Лёд явно тронулся, и вскоре погрустневший китаец, выписав счет на две с небольшим сотни и перевязав коробку синей ленточкой с бантом, проводил покупателей до двери, кланяясь и жужжа своё неизменное «зи-зи».

На пути в отель жена попросила ненадолго заскочить в супермаркет – там в отделе одежды распродавали какие-то дизайнерские кофточки.

Иван Аполлинарьевич в отдел не пошёл, а присел в центре, у фонтанчика с рыбками. Тут его внимание привлекли знакомые узоры за стеклом витрины напротив. Да, точно – четырёхзначное колье продавалось за четырнадцать 99. Всё было настоящее, и позолота, и даже камушки были камушками, а не стеклом…

Хорошо, что китаец оказался честным. Всё-таки, купоны на круиз он отдал даром!

Иван Аполлинарьевич вздохнул – морские путешествия он любил ещё меньше диетической колы.

### IX

Следующий день прошёл незаметно между пляжем утром, пляжем днём и пляжем  вечером, овеваемым лёгким бризом, под шорох волн, пальм и шин недалёкой улицы. Тревоги прежних дней постепенно смывались из памяти, а на место их подобно приливу наползал покой и… Так бы Иван Аполлинарьевич и провел остаток отпуска, но опять на глаза попался журнал. И кто их только придумал. Не иначе, всё тот же зелёный…

«Незабываемый вид на райский водопад, горы и коллекцию экзотических растений и птиц. Посетите наш парк…»

Увидав знакомый огонь в дорогих глазах, Иван Аполлинарьевич вздохнул, и пошел к консьержу узнавать, где здесь можно взять напрокат машину.

### X

С утра пораньше, пробежав пару миль до ближайшего офиса «Аламо», Иван Аполлинарьевич обзавелся рулём и четырьмя колёсами. Заехали в «Сабвей», взяли сэндвичи и воды на дорогу. Карта острова и парка была в журнале. На робкое предложение Ивана Аполлинарьевича купить карту настоящую, последовало резонное соображение супруги, что ехать нам один раз, и потому покупать карту насовсем нет никакого смысла, только деньги выбрасывать. На том и порешили. Собственно говоря, там и ехать то совсем недалеко. Весь остров – меньше нашего штата.

Выехали из города. Дорога пересекала живописные пригороды дачного вида, иногда отбегая от берега в гору, а потом снова возвращаясь к берегу. Карта в журнале довольно сносно предсказывала эти переходы пейзажа, что позволяло выбрать следующую точку для остановки и фотографирования себя на фоне.

Наконец, обогнув очередную скалу, шоссе окончательно вышло на северную сторону острова. Виды стали еще живописнее.

– Тут где-то должен быть указатель. Вот же, на карте видно, шоссе поперек нашего, мы его только что проехали, и еще мили две или три.

Проехали две мили, потом еще две, и ещё. Пустынное живописное шоссе бежало вперёд никак не желая соответствовать журнальной карте.

– Вот же он! Нам направо, потом по кольцу и в горы, прямо в парк.

Это жена вовремя сориентировалась на местности. Ивану Аполлинарьевичу не до того было, он за рулём и за дорогой следил, чтобы куда не свалиться. Горы всё же, хоть и невысокие.

Свернули, потом выехали на что-то вроде кольца, плавно уходящего в сторону от прежнего шоссе. Парка всё не было. Не было даже отдалённых намёков на его присутствие поблизости. Указателей. Знаков. Туристов, наконец! Нет, дорога была пустынна, и только изредка навстречу попадались грузовики и джипы в камуфляже.

Впереди показалось нечто, похожее на въезд в парк – пара небольших рыжих павильонов по обеим сторонам шоссе.

Подьехав поближе, Иван Аполлинарьевич неожиданно увидел бегущего навстречу морского пехотинца в полной выкладке и с карабином наперевес.  Немного растерявшись, Иван Аполлинарьевич вместо тормоза нажал на газ. Машина рванула вперёд, едва не сбив опешившего от такой наглости котика.

Взвизгнули тормоза и машина остановилась. Всё еще не вполне придя в себя, Иван Аполлинарьевич выскочил из машины и бросился к военному, размахивая журналом и громко вопрошая, где здесь дорога к райскому водопаду.

Недвусмысленный лязг передёргиваемого затвора грубо вернул его на землю. Попытки проникновения на военно-морскую базу нигде не приветствуются, а отягощенные попыткой наезда на часового не приветствуются категорически.

По счастью, все закончилось довольно благополучно. Ознакомившись с водительским удостоверением обидчика и, в особенности, взглянув на совершенно невинный экстерьер его супруги, страж смилостивился, и даже попытался объяснить как отсюда выехать в нужном направлении.

Еще пара часов, и авто-путешественники прибыли к цели своей поездки. Ворота на въезде в парк были открыты, а билетный офис, напротив, закрыт совсем. На вопрос, а далеко ли здесь до водопада, проходивший мимо гаваец в кожаном фартуке и c тачкой, полной битого кирпича, сказал, что вообще-то парк закрывается через полчаса, но гости, если хотят, могут пройтись до недалекого арборетума или посмотреть свободно гуляющих экзотических птиц. Водопад тоже недалеко, минут десять ходьбы, но там нет воды, поскольку это лето жаркое и последний дождь был полгода назад.

Смотреть на водопад без воды было не очень интересно. Решили посмотреть хотя бы на цветы. Их оказалось довольно много, целая большая клумба. И еще парочка поменьше.

До закрытия парка оставалось минут десять. Повернули назад, к машине, припаркованной у въезда. Неожиданно, на дорожке впереди показался павлин.

– Ах, что за прелесть! – воскликнула сентиментальная половинка Ивана Аполлинарьевича.

– Да, недурно. И, главное, неожиданно для фауны этих мест, – это откликнулся её образованный супруг.

Павлин, однако, на признание своих достоинств отреагировал своеобразно. Распустив хвост так, что он перекрыл весь проход между окружавшими дорожку кустами, он косо посмотрел на людей и что-то громко и грозно крикнул. В ответ из кустов показалась пара его подельников с подругами.

– Шу! Шу! Брысь! Кыш пошло! – Иван Аполлинарьевич замахал руками, прикрывая спиной своё самое дорогое. Это продолжалось следующие минут десять без видимой реакции со стороны природы. Потом, как по команде, павлины сложили хвосты и неторопливо скрылись в кустах. Видимо, их рабочий день в качестве «свободно гуляющих экзотических птиц» закончился, а работать в нерабочее время они не подряжались.

…Добежав до машины, путешественники увидели давешнего аборигена, вешающего замок на въездные ворота. Его рабочий день тоже кончался, но по случаю старого знакомства, он всё же снял замок, откатил половинку железной створки и ещё помахал свою неизменную «Алоху» вслед отъезжавшему авто.

– Ну, теперь всё! Пляж, пляж и потом снова пляж. И никакий экзотики!

Это Иван Аполлинарьевич своей супруге выложил, когда в прозрачной звёздной темноте они наконец подъехали к своему отелю, немного поплутав по окрестным улицам без обозначенного названия, но с четко обозначенным односторонним движением.

– Ну конечно, милый. Ведь мы для этого сюда и приехали, – сквозь наползающий сон услышал он воркование в ответ.

### XI

Однако утром, уже собравшись вернуть машину заждавшимся парням из «Аламо», Иван Аполлинарьевич услышал нежное:

– А тут такие ананасные фермы. Всего час езды, зато можно самим ананас выбрать, срезать и всего за полцены. Давай, съездим. Всё равно за машину за сегодня платить надо. А так еще и ананасов поедим свежих.

Спорить с супругой, желающей отведать свежих ананасов, Иван Аполлинарьевич не стал. Всё одно, бесполезно. Тем более, что это недалеко, и ехать по прямому шоссе до самого места. Правда, не час, а два с небольшим. Но это уже мелочи.

Подъезд к коммерчески успешным ананасам был обозначен гораздо лучше чем к  не очень, видимо, успешному водопаду. За десяток миль до съезда с главного шоссе по его обеим сторонам начали появляться огромные указатели, украшенные изображениями аппетитных шишек с короной зелёных треугольных листьев.

Оставив машину на парковке, пошли в музей ананасов, где узнали много полезного о том, сколько их сортов есть в мире, какие растут тут, сколько тонн, штук и долларов производят фермы острова и почему местные ананасы – самые лучшие.

Потом миловидная девушка-экскурсовод провела желающих до ближайшего поля, где стройными уходящими к горизонту рядами произрастали похожие на громадные репейники предметы гордости местных селекционеров.

Получив в руки тяжелый нож, наподобие мачете, Иван Аполлинарьевич срубил четыре плода, по каким-то одной ей видимым признакам выбранных супругой, и аккуратно уложил их в предоставленный организаторами фирменный картонный ящик. Ящик оказался неожиданно тяжёлым, а тащить его пришлось изрядно далеко. Цена ананасов после взвешивания тоже не показалась Ивану Аполлинарьевичу чересчур заниженной.

Расплатившись, супруги вышли на парковку и сели в машину, когда женщина вспомнила, что там ещё была обещана бесплатная  дегустация. Пришлось вернуться. Разложенные в вазах на длинных столах желтые куски, желтые дольки, желтые кубики, окруженные графинами с желтой жидкостью и желтыми же пакетами и жестянками вызвали у Ивана Аполлинарьевича спазм пониже сердца. Схватившись за живот, он выбежал на улицу и следующие полчаса гулял вокруг своей машины с ананасами, дожидаясь жену с праздника ананасных гурманов.

А ещё через два часа, оставив в отеле свою слабую половину вместе со свежими экологически чистыми продуктами, Иван Аполлинарьевич отвез в «Аламо» машину и имел еще удовольствие прогуляться пару миль под нежданно налетевшим с океана лёгким освежающим дождичком.

### XII

Назавтра, в аэропорту Гонолулу, подарив на память непреклонному офицеру сельхозконтроля пару купленных на дорогу в магазине рядом с отелем дорогущих здесь калифорнийских апельсинов и связку эквадорских бананов, категорически запрещённых к репатриации обратно на континент происхождения,


согбённый под тяжестью сумок и ящика разрешённых к вывозу ананасов, Иван Аполлинарьевич обнаружил в газетном киоске рядом со своим гейтом те же самые ананасы, уже упакованные, вдвое более дешевыё, которые можно было оплатить тут, в аэропорту, а получить с гарантией качества по месту прибытия.

Вздохнув, он ничего не сказал своей лучшей половине, но напротив, махнул рукой в сторону открывавшегося за окнами незабываемого Гавайского заката, чтобы не поранила её ненужная правда жизни. И тут на миг, на какой-то краткий миг показалось ему, что  из-за заходящего в океан солнца худощавый танцор в зелёном блестящем блейзере протягивает ему, слегка усмехаясь, круглый кислый знакомый плод дерева.

Вскоре объявили посадку, и вот уже тяжело нагруженная отдохнувшими туристами и собранными ими райскими дарами белая птица с черным хвостом урча и подмигивая в темноту всеми своими бортовыми огнями отправилась в дальний обратный путь.

### XIII

Так закончилась эта непростая неделя в уценённом Раю.

Нет, – подумал Иван Аполлинарьевич, вечером по возвращении ныряя в белоснежную целину собственной кровати, – В следующий раз – только за полную цену. Жизнь даётся человеку всего один раз, и надо прожить её, чтобы не было мучительно…

На этой мысли он повернулся на бок, обнял жену и спокойно уснул под её дыханье, одобрительный шорох мышей в подполе и скрип старого и такого родного дома.

… Ананасы, кстати, оказались вполне съедобными, хотя и немного недозрелыми. А один, тот, который подарили соседу, Егору Сидоровичу, и вовсе был в самом соку.