# Юность в сапогах. Рассказы

Михаил Скачидуб

…В сборник вошли рассказы, освещающие воинскую службу несколько с другой стороны – "подслушанной" в солдатской курилке, где иногда юмор на грани сарказма, а факты незаметно смешиваются с вымыслом… Автор, замечательный рассказчик, блестяще смешивает эти факты и выдумки, легенды и романтику…Что из этого получилось – судить Тебе, наш Читатель!.. Содержит нецензурную брань.

Страдания рядового Бурыки

Каждый служивый знает, что Инспекторская проверка полка, или иного воинского подразделения Вооружённых сил – штука серьёзная, а заканчивается она приёмом жалоб и просьб военнослужащих вплоть до рядовых, которые и составляют фундамент Армии.

Из каких только экзотических уголков нашей Великой Родины попадали на Наргин служить! А какая галерея физиономий!

Из кержацких таёжных заимок – степенные сибиряки. Эти любили петь, сидя в курилке: «Славное море – Священный Байкал…»

Из каракумских песков – статные красавцы-туркмены. У этих своя мелодия: «Там где пески да бархан, где дикий бродит джейран, через границу идёт кантрабанды караван…».

На лицах узкоглазых узбеков, ногайских и крымских широкоскулых татар, на лицах написано: «РезИть будем!»

Могли мы здесь любоваться парнями из солнечной Молдавии с их песнями, как вихрь. Пели они классно: «Пеште дрюм а три ля касте амлуат я у нявясты тенерелла мамсурат мый!…» ( за грамматику слов не ручаюсь, а мелодия до сих пор звучит в душе моей).

А гуцулы с полонии, поражавшие своей любовью! Стоя на наргинских валунах, как в Карпатах, клялись: «Гуцулка Ксеня, я тебе на трембите лишь одной в белом свете расскажу про любовь…» и утирали слезу, глядя в сторону своей «малой Родины».

Русичи: «гакающие» с Дона, Кубани, Ставрополья, и всей Малороссии. Эти во всю горланили: «Распрягагайтэ, хлопци, конэй, тай лягайтэ спочувать,…»

Рязанские, смоленские, и конечно же, курские «соловьи», которые пели соответственно: «Соловьи-и-и, соловь-и-и, не тревожьте солдат, пусть солдаты немного поспят…».

Парни, у которых «бела крив», из Белоруссии, которые и во сне поют: «Белый аист летит над Полесьем…», отчего иногда «лунатят» и забредают в волны Каспия. Оно и понятно – они из колдовской Пущи!..

Кавказских ребят – всех не перечесть, с их гортанными песнями и исполняющих «Танец с саблями» с такой лихостью, что невольно втягиваешь голову в плечи. И не по себе от их темперамента!

Но! Когда Колька Кондраков, шахтёр с Донбасса, запевал:

«Я люблю тебя, Россия, дорогая моя Русь! Нерастраченная сила, неразгаданная грусть. Я в берёзовые ситцы нарядил бы белый свет, ты мне Р-О-Д-ИНА родная, без тебя мне жизни нет…», все наргинцы вставали, и в небеса подымалась их единая песнь Любви и Признания.

Я перелистываю дорогой мне альбом, и в голове один лишь вопрос: «Где же вы теперь, друзья-однополчане, боевые спутники мои?»

Наргинцы! А помните Гришку Бурыку?! Помните, какую хохму он отмочил на Инспекторской проверке?!

Я её, ту хохму помню так:..

…– Жалобы есть? – спрашивает подполковник, один из поверяющих.

– Еэ, товарыш подполовнык, – раздался голос рядового Бурыки.

Никто не ожидал, что на батарее управления полка у кого-либо могут быть жалобы.

Разве то возможно, если там старшина Закопайло, который кого хочешь «закопаю в каменюку Наргина», как он говорил, грозя подчинённому за какие-то провинности?! А тут какой-то Бурыка, салага, с жалобой!

Комбат, командиры двух взводов (бывшие фронтовики), старшина и даже сержанты напряглись в ожидании «большого шухера».

Поверяющий:

– Подойдите ко мне, рядовой, …как Вас?..


– Рядовой Бурыка, – несуразно шлёпая и размахивая руками – левую ногу и левую руку одновременно, а потом так же правой рукой и ногой, отрапортовал на ходу солдат.


– Куда там Швейку до Бурыки! – промурчал Колька Кондраков по прозвищу «ФилоС».


– На что жалуетесь, рядовой Дурыкин?

И Бурыку понесло:

– Товарышу подполовнык, сжальтэсь надо мною убогим, нэбо нэма мини, сыроти Казанской, ныякого уваженьня со стороны страшины Закопайло.

Комбату, взводным и старшине стало дурно.


«Ну, паскуда, откуда ты на нашу голову взялся?! Чума болотная, теперь из-за тебя мне не видать майорских звёзд», – подумал комбат.


А старшина, побагровев, клятву в душе дал себе: «Закопаю падлюку в Наргин, по самые ноздри!»

А Бурыка продолжал:


– Такычкы мини хочиться яку-нэбудь дивку, хоть поганэньку, поимать, товарыщ подполовнык, просто уся душа истлила, а мэнэ на бэрэг нэ пускають! Кажуть, шо салагам нэ положэно!

Над строем батарейцев и дивизионов нарастал, словно морская буря, хохот, а Бурыка выкладывал свою «жалость» дальше

– Туточкы, дивку можно побачить тилько у кино. Це нэ то, шо на бэрэгу. Там кажуть, шо у Баиловской бани дивок, звыняйтэ, хоть жопой жуй, а туточка ныма! Тилько одна прачкой робэ.


Так тож усих оситинив из дивизиона особа. До нэи ныззя! Оти оситины утоплють за нэи! А у клуби, колы кино, я на яку дивку нэ взгляну, а возли нэи уже другый якыйсь солдат, або яфрейтор крутыться, ажно на экран лизэ.


Кудыж мини, нэсчастному салапету, диваться, товарыш подполовнык? Я ж в хутори був нэутомымый бабнык. Но то усэ у прошлом, а тэпэрыча шо робыть? Я нэ успиваю трусы стирать по ночам. Помогить мини, товарыш подполовнык…


Сдержаться личный состав полка больше не мог! От хохота все скорчились, хватаясь за животы, будто на всех сразу напала дизентерия.


А придурковатый ефрейтор-пожарник из техдивизиона с перепугу включил сирену, и вывел красную пожарную машину прямо к плацу, где шла Инспекторская проверка…


«Жалость» рядового Бурыки дошла до Командующего Округом, а, может быть, и до Министра Обороны СССР.

После чего было предписано:

1. Рядовых, в сопровождении сержантов, стали по выходным изредка отпускать на берег, где они могли хоть поглазеть на живых девушек.

2. Комбат получил майорские звёздочки за чёткое ведение «U-2» в зоне поражения.

3. Вскоре, «для поддержки боевого духа Армии», её ряды пополнили желающими служить девушками: телефонистками, машинистками при штабах, и конечно же, прекрасными сёстрами милосердия.


Наргинские «Лазарь» и «Змей Горыныч»

«…Служили два товарища…» в нашем полку -Толик Лазаренко и Владимир Муденося. Оба учились-учились, но не закончили Морские училища, один – в Ростове-на-Дону, другой в Одессе…

Владимир был роста двухметрового, ему бы на линкоре орудие главного калибра ворочать, а его угораздило в Противовоздушную Оборону попасть служить, да ещё кем?! ТЕ-ЛЕ-ФО-НИСТОМ!!! С его-то габаритами! И особой его примечательностью было – когда он играл в волейбол, из его солдатских трусов, на потеху болельщикам, выглядывало… нечто, навроде головы Змея Горыныча…

Конечно, все мы болели за Вовку…У него была какая-то дурацкая привычка: чуть ли не после каждого слова приговаривать «мля». И так он рассказывал:

– Идёс, мля. По пляжу – тут баба голая, там голая – валяются, мля. Идёс, переступаес через них, мля.

– Чо, совсем, что ли голые ? – спрашивает, заинтересовавшись, старшина Закопайло.

– Не-е-е, не совсем голые, а одетые до без трусов, как их там? …Купальники, мля. Ну, да… купальники. Но это ж так – фикция, мля.

Конечно, мы урывались от Вовчика с его «Змеем Горынычем» и «мля», а старшина Закопайло, сдвинув «фурандю» на затылок, спрашивал:

– Рядовой Муденося, а те, что «одетые до без трусов валяются на песке» оказывали тебе любезности, или как?

– Ага, мля, любезности, товарищ старшина! Они шарахались от меня, как черти от ладана.

– От такого парня?! И шарахались?! Ты чего-то, Муденося, темнишь, – подшкеривал его старшина. – Ты же настоящий Аполлон Одесский, а они в шурш? Не, не верю, я баб знаю!

– Товарищ старшина, век свободы не видать – в шурш, паразитки! А я стою, как дёгтем обмазанный. И всё из-за него, придурка, «Змея Горыныча», как Вы изволите называть.

Меня-то и в Мореходке никто не знал по родовой фамилии, а звали «Приап». Я из-за него, проклятого, и на Наргин попал. Это же как на каторгу. Тут всюду, где не поройся, – ямы с укокошенными «врагами народа».

– Да, рядовой Муденося-«Приап», наверно, правильно, что тебя изолировали от женского пола подальше. Ты сколько бы хороших девок на тот свет отправил своим «Приапом»?! Это же надо – ни один негр с тобой сравниться не может, а куда уж нам со своими кутель-макулями.

Володя, если не обращать внимание на его «Змея Горыныча», был настоящей приманкой для девушек. Высокий, кудрявый блондин, голубые девичьи очи, мягок в отношениях, и застенчив, как школьник-первоклашка.

Он стеснялся даже ответить девчонке, написавшей ему письмо из какой-нибудь Зеленопузовки и предлагавшей: «Давайте дружить». За него писал Паша Швец, наш любвеобильный планшетист.

Надо же такому случиться – два бывших курсанта мореходных училищ, один от «папы», другой от «мамы» были призваны на службу на Каспий, точнее – на остров в море, Наргин, ставший на долгие три года для нас воинов ПВО не только местом службы, но и родным домом, который забыть невозможно…

…Так вот. Из их рассказов вырисовывается жизнь, достойная добрых улыбок, так как молодость заражена двумя вирусами: сексуальной озабоченностью и юношеским дурачеством, которые истребить невозможно, даже на таком «необитаемом острове», как Наргин.

Вы только послушайте «Лазаря» (как мы прозвали Толика), что он мелет! Вроде, как ничему серьёзному в Мореходке не учили:

– Когда я учился в «Рыбке», как по-домашнему называли ростовчане наше училище, то на свидание ходил в форме, от которой девчонки просто балдели! Как же, моряк идёт!

Как и все курсанты, ходил и я на свидания с девчонками. Времени в увольнении было очень мало, хотелось как можно больше «полимониться».

Я, чтобы не прерывать минуты удовольствия и отлучаться в туалет, в брюках меж ног сделал разрез, и когда, сидя на скамеечке в парке им. Горького мне хотелось «по-малому», я осторожненько лез в карман, направлял своё «ссикало» в прорезь, и отливал…

В это же время я покрепче обнимал свою девчонку и пытался целовать, отвлекая её от журчания. Когда её ножки в босоножках становились мокрыми, она изумлённо восклицала:

– Ой! Откуда это?! И дождя не было, а мокро!

А я ей и говорил:

– Наверно, канализацию прорвало. Давай пересядем на сухое место…

Все мы ухохатывались , а Толик продолжал:

– Когда я в «Рыбку» поступил и жил в экипаже, был у нас старшина, по фамилии – Захерман. Мы все подозревали, что он еврей, как наш ефрейтор Рабинович, а он это отрицал, и говорил, что евреев не любит, и что из-за того , что его дразнили «жидёнком» с малых лет, бартёжил, играл в карты на уроках, пил водку и дрался с еврейскими пацанами.

Может , он и жидёнок, но мужик классный! Как-то, дрессируя нас: «Встать!» – «Сесть!», «Встать!» – «Сесть!» – «Лечь!», – прищурил он один глаз, и спрашивает многозначительно:

– А почему у Вас, курсант Лазаренко, голова такая?

– После рахита, товарищ старшина, – отвечаю я. – Меня мамка сиськой не кормила, вот я и заболел "большеголовостью". Хорошо, что "большепузие" прошло, а не то меня бы в Мореходку не приняли!

– Да-а, Лазаренко. Ты головой, как наш завстоловой, бестолковый… Только у него ещё и "толстопузие". А так вы, два сапога пара. Он не только умудряется девчонкам подпудить, но, проявляя морскую смекалку, даже «пускать ветры» во время свидания умудрялся, то есть пердеть.

А я старшине:

– Как вы думаете, товарищ старшина, он поделится опытом? Это же класс – не отвлекаясь от свиданки, – «пускать ветры»! Ведь у нас, курсантов, каждая минута на учёте.

– Дурное дело – не хитрое! Ты, Лазарь, ещё салага, липовый моряк. Вот как съешь пуд соли, ты не то что «ветры пускать», а семь футов под киль девкам запускать будешь!

– Товарищ старшина, насчёт «ветров» я не сомневаюсь, а вот насчёт «семи футов» – сомнение берёт.

– Это ещё почему, курсант Лазаренко? – грозно спрашивает старшина.

Я ему показываю, что не зря в Мореходке учусь и кое-что знаю, и отвечаю:


– Потому что «Фут – это мера длины, равная 30,5 сантиметра», а у меня всего 15 см, товарищ старшина. А если помножить на семь, то это будет 213,5 см, то есть 2 метра и 13,5 см. Вы же понимаете, что я даже до выпуска из училища не дотяну до семи футов.


– Головой работать надо, курсант «Лазарь». И перенимать опыт старших товарищей.


– «Лазарь», так ты дотянул до выпуска? – спрашивает Женька Керц.


– Не, не дотянул. Случилось маленькое ЧП.


– Давай, Толян, трави про ЧП, – просим мы его.


– Ну, всё вам надо. Да ладно, колоться так колоться…

Наш экипаж располагался в переулке Братский, но все жители называли его «Блядский», потому что повадились девки к нам в экипаж с вечера заявляться. Ну, всякое бла-бля-бла меж нами, а уходить-то им надо. С этим строго было!


А не всем девчонкам уходить хотелось так рано. Прятались они под койки матросские, пока вечерняя поверка пройдёт, а как всё утихомирится, нырь под одеяло, и до утра разделяют тяготы и лишения курсантской службы!


Поутрянке мы связывали простыни и они спускались в окно, как обезьяны, и бежали к себе домой. Спускаю я как-то свою кралю, а она не удержалась и брякнулась.

– А тут командир роты, мать моя женщина, – выругался «Лазарь», – как форштевнем утренний туман разрезая, прёт в училище… Ну на него она и приземлилась. Ещё и ногу сломала… Ага, ему, ротному нашему…

Грохнул хохот в курилке, заглушая слова Толика. А он, паразит, даже не улыбнувшись, продолжал

–… На том моё обучение в «Рыбке» и закончилось. Выкинули меня на сушу! А тут на Наргин потребовались хохмачи, вот в военкомате меня сочли подходящим. А Вас, товарищ старшина, наверное, сюда запёрли за непочитание родителей? Или за какое-нибудь геройство? – поинтересовался Толян.


– Ага, Лазарь, за геройство. Я троих гражданских лиц лишил красоты, свернув им носы в драке на танцплощадке в Севастополе. Вот за это геройство я к вам, хохмачам и попал.

Уже весь личный состав батареи управления полка хохотал, а старшина продолжал:

– Насколько мне известно, на батарею ещё один курсант Мореходки попал по недоразумению.


– Это «Змей Горыныч», товарищ старшина? – спрашивает рядовой Гармидер. – Он что, всю Одессу красоты лишил, как вы в Севастополе?

– А он сам пусть расскажет, – говорит старшина.

– Да чё тут рассказывать, мля. Всё было просто, мля. Как-то попили мы пивка «У Дерибаса», стоим так смирненько, похохатываем с девчонками, а тут какой-то кент с кодлой подвалил и начал моей Светке претензии предъявлять. Схватил её за руку, тянет, и говорит: «Ты что с этими салагами связалась?»

А мы уже кругосветку за кормой имели. Как я мог стерпеть такую наглость?! Ну, я его и примочил левой. Он кувыркался по Потёмкинской лестнице, как курай в поле, до самой Турции…

А тут патруль… Сами понимаете – чтобы не пятнать Мореходку моей судимостью, исключили меня из списков личного состава 3-й роты. И быстренько к вам отправили, на Наргин, дорогие товарищи, мля!…

…. Только разгорался душевный солдатский трёп о жизни на берегу, как ревун ворвался в наши души: «Боевая Тревога!», и как ветром сдуло всех из курилки…