Нинель Сирык
Последняя загадка Эдипа

«Я много плакал, много троп заботы

Измерил в долгих странствиях ума.»

ОДНАЖДЫ

Назавтра Лай должен был возвращаться в Фивы. Он чувствовал, что в доме Пелопа явно перевкушал яств со стола радушного хозяина, да и кубок наполнял излишне часто игристым, янтарным вином. Теперь Лай лежал, запрокинув руки за голову, в зале, отведенном для именитых гостей, на широком, роскошном ложе и, время от времени, его мучила отрыжка, одолевала дремота и в животе нехорошо урчало. Его праздничные одежды смялись и носили следы жирных и винных пятен. Прикрыв глаза в дрёме, он видел пышную фигуру женщины, её упругую высокую грудь, изящную, словно из мрамора шею.

Лаю хотелось ущипнуть эту грудь, он потянулся рукой… Очнувшись от дрёмы, он невольно поморщился и перевернулся на живот. Веки вновь отяжелели, и перед глазами предстало лицо юноши. Лай напрасно тщился вспомнить, кому принадлежит этот божественный облик, однако мысли ворочались в мозгу тяжело и лениво.

Лай проснулся от зычного голоса пелопова раба. Тот возвещал громогласно в соседнем покое о прибытии из гимнасий Хрисиппа, сына Пелопа. И тут Лай вспомнил, кому принадлежит, виденное им прекрасное лицо, обрамленное волнистыми, короткими волосами, с чёрными большими глазами и тонкими точёными крыльями носа.

Лай сел на ложе, трижды хлопнул в ладоши и к нему, тут же явился раб, стоявший все это время по ту сторону проёма входа в покои, за колоннами.

–Короткий хитон, сандалии и вина, – хриплым голосом, коротко приказал Лай и сел, подобрав колени и положив на них голову. А она гудела от излишеств и предвкушения встречи с Хрисиппом. Вскоре явился раб, со всем требуемым и с сосудом, наполненным водой. Он одел Лая, ополоснул ему ноги, протянул полный кубок вина. Лай долго вертел кубок, что-то прикидывал, соображал, морщился, глядя на игристую жидкость, наконец, собрался с духом и, закрыв глаза, выпил содержимое. После этого из его лёгких вырвался вздох облегчения и довольства. Он махнул на раба рукой, тот, молча удалился. В это время послышался добродушный голос входящего Пелопа.

–О! Наш высокий гость весьма чтит бога Дионисия, как и всякий, уважающий себя эллин.

Пелоп остановился у входной колонны, рядом стоял юный Хрисипп.

–Не хочет ли царь фиванский отдохнуть в тени портика?

Друзья направились к выходу. Они расположились на мраморной скамье, рядом стоял такой же столик. Стройные ионические колонны создавали впечатление, что портик парит над холмом. Между колоннами тянулись виноградные лозы. Солнце клонилось к закату. Гроздья винограда светились в солнечных косых лучах, от мраморного пола тянуло блаженной прохладой. Хрисипп сел рядом с отцом, напротив Лая.

–Ты завтра покидаешь нас, -с неподдельной грустью сказал Пелоп, -остался бы ещё ненадолго.

–Нет, я должен быть в Фивах.

–Жаль конечно, однако, если богам будет угодно, ты ещё навестишь нас.

Появились рабы с разносами. Оливки и виноград, амфора и два кубка украсили мраморный столик.

–Что же я не вижу третьего кубка!? Для третьего мужа, -смеясь удивился Лай.

–О, нет, -коротко запротестовал Хрисипп, до того молчавший.

–Он ещё не муж, но юноша, -торжественно и гордо возвестил Пелоп, -и этот отрок нам споет сегодня. Я хочу, чтобы ты послушал его песни. Мои друзья, слушая Хрисиппа, говорят, что это сам Орфей поет его голосом и играет на лире.

Один из рабов подал юноше инструмент. Так, беседуя и слушая песни Хрисиппа о Героях, друзья просидели за кубками почти до темноты. Чем дольше Лай слушал сладкозвучные песни сына Пелопа, чем внимательнее всматривался в его нежные прекрасные черты, тем больше он желал не расставаться с ним.

Поздно вечером, когда гости Пелопа захмелели и политические беседы наскучили им от чрезмерных возлияний и непослушания языков воле их владельцев, Лай подозвал к себе Пелопа и, упрямо мотая головой, спросил

–А почему нет Хрисиппа?

Пелоп, также, не очень хорошо владея собственным телом и мыслями, склонившись почти к уху царя фиванского, пробормотал,

–Не муж, но мальчик…возлияния не угодны…этому…виноградарю, Дио…Дио… -…нисию, -закончил Лай.

–Как неугодны? Богу виноделия? Неуг…

–Да, богу вино…,-перебил Пелоп.

–Э нет, -Лай помотал пальцем перед носом Пелопа, -нет. Дионисию всегда угодно. Пусть все приобщаются к возлиянию. Пусть станет мужем, эллином, воином. Мне угодно. Раб, -закричал Лай, -Раб! Хрисиппа зови. С лирой.

Раб удалился. Гости сидели по двое, по трое. Слева от друзей два гордых эллина заспорили. Но в чем суть спора ,они и сами не знали. Слышались проклятия, имена богов, кто-то сзади Пелопа, призвал в свидетели бога Пана. Один из юных гостей посылал своего старшего сотрапезника в Тартарары, и густой запах винных паров кружил головы более, нежели содержимое выпитых амфор.

Юный Хрисипп старался скрыть свое недовольство за маской безразличия. Он пел по приказу отяжелевшего и отупевшего от чрезмерностей родителя, но пел для себя, не видя и не желая видеть присутствующих.

Впрочем, вряд ли они могли услышать его песни, ибо, одурманенные плодами трудов Дионисия и благовониями, которыми окуривали рабы помещение, либо дремали на ложах, либо упрямо спорили между собой с полусомкнутыми веждами.

К середине ночи Лай очнулся от тяжёлого полусна и его, покрасневшие красивые глаза, остановились на Хрисиппе. Он довольно ухмыльнулся и, подойдя, взял лиру из рук юноши.

–Хочешь я спою тебе? Хотя я давно не пел и не играл. Все же я спою тебе о моих родных Фивах.

Неверной рукой Лай тронул струны. Голос его звучал хрипловато, но чувствовалось, когда-то он был неплохим исполнителем.

Он пел, забыв обо всем, глядя неподвижными расширенными зрачками в глаза Хрисиппу и видел он в этих глазах Фивы, свой роскошный дворец,.. Но вот слёзы непрошено навернулись на глаза и Лай почувствовал такую безысходную тоску, в груди так защемило, что он внезапно остановился. Песнь оборвалась на полуслове, на полузвуке и он прошептал «Хрисипп. У меня нет сына, нет дочери. Будь моим.»

Однако шептал Лай только губами, беззвучно. Юноша не понял сказанного.Он лишь почуял, что вкусивший излишеств в жизни и во дворце Пелопа гость, страждет, преисполнен грусти и нежности.

–Давай совершим возлияние Зевсу, – тихо предложил Лай. Предугадав благородный порыв юноши тактично отказаться, он предупредил его отказ словами:

–Я знаю – ты честный и чистый юноша, однако, кубок вина не повредит ни твоей чести, ни твоей праведности.

Он сам наполнил кубки. Хрисипп в смущении потупил взор.

А тем временем в обожжённом мозгу гостя рождался план. Он решил попытать счастия и, обольстив юношу речами и не без помощи янтарного вина, уговорить его отправиться с ним, погостить в Фивы. А там уже Лай позаботится о том, чтобы Хрисипп не смог вернуться на Пелопоннес.

До отъезда на рассвете, оставалось не так уж и долго. Лай с Хрисиппом за всё это время не сомкнули век. А едва Эос посеребрила небосвод, Лай, снаряженный ещё с вечера подарками Пелопа, в сопровождении Хрисиппа (правда сына хозяина вели под руки рабы фиванца), вышел из дворца Пелопа. Сам гостеприимный хозяин в это время пребывал во власти двух богов: Дионисия и Гипноса.

В пути, когда чары выпитых амфор потеряли своё действие на юношу, он было попытался настоять на возвращении, однако услужливый и заботливый Лай, дал для защиты Хрисиппу четырёх дюжих рабов, которые и хранили его в путешествии.

Лай действительно беззаветно привязался к юному наследнику Пелопа и чувства его с каждым днем разгорались все больше и больше. Хрисипп был возмущён, пытался избавиться от ненужного ему покровительства. Все его попытки остались вотще. А привязанность Лая приобретала всё более навязчивый и порочный характер. Уже будучи в Фивах, однажды, не выдержав чрезмерных проявлений чувств Лая, Хрисипп свёл счёты с жизнью, которую он считал позором.

И

РВЁТСЯ НИТЬ.

После смерти Хрисиппа, Лай долгое время не мог смириться с мыслью о потере. Он понял, что любовь к Хрисиппу дарила ему смысл и радость, хотя эта радость и омрачалась упрямством и неприязнью юноши.Лаю приходили даже в голову мысли, что следовало не так грубо и настойчиво добиваться расположения Хрисиппа, что надо было как-нибудь мягче с ним обращаться, дать ему время понять чувства Лая, свыкнуться с его любовью.

Но что проку горевать о том, которого уже нет! А тут Менойкей предложил Лаю в жёны свою совсем юную дочь Иокасту.

Великолепный свадебный пир продолжался семь дней и семь ночей. Теперь царь фиванский все свои нерастраченные чувства положил к ногам юной красавицы жены и очень скоро вовсе забыл о Хрисиппе, своей любви к нему и нелепой его смерти, в которой был повинен. Шли годы, спокойно и счастливо текла жизнь в семивратных Фивах.

Было позднее утро. Иокаста поднесла к ложу, на котором только пробуждался Лай, таз с тёплой водой. Она решила сама омыть супругу ступни. Лай притянул Иокасту к себе, его мускулистые, властные руки коснулись её груди, бёдер. Женщина ласково, но настойчиво отстранилась. Он недоуменно, однако без гнева посмотрел на неё.

–Мой супруг, мы с тобой живём бок о бок, лето за летом, а я так и не смогла подарить тебе наследника.

В глазах Иокасты стояли слёзы. Лай прикрыл веки и прижался к её животу лицом. Так он сидел на ложе, безмолвно обняв, стоящую подле него женщину. Она гладила его ,заметно поредевшие в кольцах волосы и не пыталась прервать затянувшегося молчания. А он вдруг вспомнил, как много лет назад, увёз обманом с Пелопоннеса юного наследника правителя. Вспомнил, стёршиеся в памяти черты его нежного лица. Вспомнил,как послал к Пелопу гонца с сообщением о том, что, якобы Хрисипп не вынес дороги и по прибытии в Фивы, заболел и умер. Вспомнил эту ложь и, ему почему-то стало страшно. Потом страх перешёл в гнев. Лай подумал: «Он бы был неплохим наследником. Мог бы стать завидной утехой. Зачем предпочёл мне смерть? А впрочем…», лоб Лая наморщился, под сомкнутыми веками, если бы можно было видеть его взор, сверкало негодование, «…впрочем, он бы, возмужав, ещё посмел бы влюбиться в Иокасту. Всё правильно решили богини судьбы. Нить Клото – оборвана.»

Он поднял взор на жену, словно желая лишний раз убедиться в её красоте и свежести.

Лай любил свою супругу и, его не меньше огорчало отсутствие потомства. Это единственное, что омрачало семейное счастие фиванского царя.

Наконец, правитель Фив решил обратиться за советом к Дельфийскому Оракулу и отправился в путь. После свершённого обряда, Оракул страстно изрёк: «Лай, оставь мысль о потомстве! Ты решил спорить с богами». Лай упрямо смотрел себе под ноги, словно эти слова относились к кому-то другому. Лицо же горело гневом и нетерпением.

–Но уж коли ты вопросил, – помолчав продолжил Оракул, -вот ответ богов: ты родишь сына и погибнешь от его руки.

Ничего не видя перед собой, вышел Лай из Храма. Тяжело было смириться с услышанным. Но как умилостивить богов или как обмануть их!? Ужас и отчаяние переполняли фиванского правителя. Горе и бессильный гнев объяли его душу. Лай решил не сразу возвращаться в Фивы, а повременить и на некоторое время остаться в Дельфах. Ему надо было побыть самому с собой, всё обдумать и решить – либо смириться с волей богов, либо…

По возвращении из Дельф Лай застал Иокасту за рукоделием. Глаза её светились любовью и преданностью. Она попросила сесть мужа рядом.

–Лай, мы с тобой счастливейшие из людей. Ты знаешь, боги услышали мои мольбы, – она сияла и фиванский царь невольно любовался ею, – боги услышали нас, они даруют нам наследника.

Лай в замешательстве взял нить из рук супруги и стал её крутить, пропуская между пальцев. Страх поразил его в самое сердце. Вот и свершилось – он породил свою смерть. Царь взглянул на нить в его руках. «О, эта нить подобна нити Мойр. Опережу Отропу. Я сам её порву, сам решу судьбу убийцы, которому не суждено будет стать им». Нить в руках Лая лопнула, когда он в очередной раз пропускал её между пальцами. Лай вздрогнул.

–Ничего, – по-своему истолковав смятение на лице царственного супруга, утешила его Иокаста, -я свяжу её и продолжу своё занятие.

ПОСЛЕ ПИРА.

Во дворце Полиба в этот день было много гостей. Сам Полиб, правитель Коринфа, недолго находился за пиршественным столом. После полудня он удалился с немолодыми именитыми гостями в деловые покои для разрешения политических вопросов и для выяснения кое-каких обстоятельств по заключению договоров с соседними полисами.

Рядом с Эдипом, сыном Полиба, возлежал Гераклит, его ближайший друг ещё со времён гимнасий. Приятели друзей нередко задавались вопросом -что связывает этих, совершенно противоположных по внешности и духу людей.

Эдип был высок, строен, светловолос, очень красив лицом. Его спокойный ровный характер обеспечивал расположение к нему, как его сверстников, так и умудрённых жизнью и опытом коринфян. Рассудительность, с которой он подходил к любому, даже самому малозначащему вопросу, удивляла окружающих, изумляла их и в тоже время, заставляла прислушиваться их к его мнению. Гераклит ,рядом с Эдипом, казался маленьким. Он уже прибрёл брюшко для потаения в нём излишеств. Чревоугодие способствовало легкомыслию и скептицизму, которые отличали этого человека. Он любил позубоскалить, принимал решения, следуя страсти, не обдумывая и не заботясь о последствиях. Его тёмные с рыжим отливом волосы, казалось, всегда были в беспорядке. Небольшие, прищуренные глаза беспрестанно стреляли по сторонам в поисках объекта для насмешек. Ещё будучи в гимнасиях, он пристрастился к кубку Бахуса, много смеялся, быстро и много говорил. Во время возлияний Гераклит не знал меры ни в вине, ни в еде, сильно потел и лицо его становилось блестящим и красным.

Теперь они возлежали друг против друга. Кубок Эдипа едва был отпит, Гераклит же подтрунивал над товарищем,

–Послушай, приятель, ты меня обманываешь. Я уже три кубка выпил, а ты с одним не справишься никак. Разве эллин не должен знать толк в земном нектаре?

–Должен, -поддержал его Эдип, -но только толк, а не бестолковость, которую последний вызывает при употреблении без меры.

–Могу согласиться, -засмеялся Гераклит, -О! Смотри, Эномай идёт сюда.

К ним подошёл худой, но крепкий юноша с голубыми, как два озера глазами.

–Что, Гераклит, замучил аппетит? – находу срифмовал он.

Эномай был самый молодой из присутствующих. В своей манере общаться он чем-то походил на Гераклита. А отличало их слишком многое. Эномай бывал настолько же угрюмым, насколько мог быть весёлым и беззаботным. Он небезуспешно упражнялся в стихосложении и ораторском искусстве, умел завладевать мыслями и настроением окружающих.

–А, наш аэд почтил нас собственной персоной, – насмешливо отозвался Гераклит.

–Иду к друзьям на шум и гам, чтобы вкусить насмешек яд.

–Боги олимпийские! Он издевается, -сила голоса Гераклита не уступала силе его аппетита.

–Я к вам с новостью, – пропуская слова Гераклита мимо ушей, заявил Эномай.

–С новостями от Гермеса или Аполлона?. -поинтересовался Эдип.

–Пожалуй, здесь замешан Аполлон, -в тон Эдипу ответил Эномай.

–Что ж, выкладывай, – Гераклит приготовился слушать, дабы не пропустить ни слова, ибо, на любое из них, можно было натравить музу сатиры.

–Вчера мой отец прибыл из Афин. Привёз аттические вазы, вы знаете, прекрасней я ничего не видел.

–Аттических не видел ваз? – ехидно изумился Гераклит.

–Почему? Видел. И у меня их немало. Однако эти…Я даже не могу передать. Я приготовил вам по подарку.

Эдип встал, – Друзья! И у меня для вас кое-что есть.

Он вышел и, спустя немного, появился с двумя щитами и дротиками.

– О!– воскликнул Эномай, – Это – коринфской работы!

–Эти щиты из мастерской Продика! – восхищённо заметил Гераклит.

–Того, что возле агоры живёт? -спросил Эномай.

–Тот самый, безродный, -подтвердил Гераклит.

–Я слышал, его младенцем нашёл какой-то раб за стенами Коринфа? -проговорил Эдип.

–Да, Зевсу было угодно, чтобы из этого найдёныша получился прекрасный оружейник.

Эдип устремил взгляд поверх голов своих друзей и задумчиво произнёс, -Странно, когда тебя вот так, младенцем, швырнут на съедение диким зверям. Хорошо, если найдётся кто-нибудь с доброй душой.

Гераклит тем временем наполнил кубки и протянул их товарищам.

–Выпьем за громовержца Зевса!

Его лицо уже было сильно раскрасневшимся, капельки пота проступали на лбу и на верхней губе. Он поставил пустой кубок подле себя и лукаво глянул на Эдипа.

–А ты не знаешь ,как бывает,– воля богов возносит даже недостойного?

Эномай с Эдипом с удивлением взглянули на Гераклита. Глаза его покраснели, блеск их усилился и Эдип заметил:

–Друг, я не хотел бы тебя обидеть, однако земной нектар может пойти тебе во вред.

Гераклит расхохотался.

–Обидеть!? Нет, я не из тех, кто обижается,а вот ты, Эдип…?-он не закончил фразу. Зрачки его впились в лицо друга.

–Я недавно случайно услышал от одного илота… -Гераклит замялся, но тут же торжествующе поднял руку, -ты не зря пожалел Продика.

–Твоя двусмысленность не делает тебе чести, -заметил Эномай.

–Хорошо, буду без намёков говорить. Судьба Эдипа подобна судьбе Продика. Разница лишь в том, что Продик стал простым мастеровым, а Эдип – наследником.

–Ложь,– глаза Эномая стали колючими, жёсткий взгляд пронизывал Гераклита, который вобрал голову в плечи и опустил взор. Наступило тягостное молчание. Эдип взял в руки щит, и, казалось, бесцельно его разглядывал. Эномай следил за руками Эдипа.

–Возможно,– смущённо протянул Гераклит, -но сообщались такие подробности, которые не вызывают сомнений в осведомлённости рассказчика. Твоё имя – носит твою тайну.

Когда гости разошлись, Эдип направился к Полибу. Тот радостно встретил сына.

–А, Эдип, проходи. Ты знаешь, сегодня правитель Микен продал мне две сотни рабов, скоро он прибудет в Коринф.

–Отец, почему мне дано такое имя? – не слушая Полиба спросил Эдип.

Лицо Полиба побледнело, однако, он сразу справился с собой.

–Когда ты был младенцем, – медленно начал правитель Коринфа, в руках он вертел красивую дорогую вазу, -тебя укусила змея за ступню. Рабыня повинна в том. Она, оставив тебя на траве, спустилась к ручью напиться… Она за это была отправлена в царство Аида. У тебя была сильная опухоль. Отсюда твоё имя.

–О! Отец!, -воскликнул Эдип, -как бы я хотел, чтобы это было правдой!

На глазах Эдипа заблестели слёзы.

–Это правда, – твёрдо сказал Полиб, окончательно взяв себя в руки.

–Теперь, иди, мой сын, я устал.

Ночью Эдип не мог заснуть. Он вспомнил, как отец побледнел, как дрожали его пальцы, когда он бесцельно вертел в руках вазу. Вспомнил лицо и глаза захмелевшего Гераклита и потупленный взор Эномая.

Утром Эдип нашёл свою мать в глубине портика. Тяжёлые дорические колонны, каменные плиты под ногами, тёмно-зелёный цвет стройных, застывших кипарисов, подобных строю часовых внизу холма. Сеял мелкий дождь. Был первый день дождей, знаменующих приход холодов и бурь. Меропа – стройная, прекрасная в своей увядающей красоте, стояла у одной из колонн. На плечах её был пурпурный с жёлтой каймой плащ. Она обернулась на шаги сына.

–Эдип, ты без плаща! – воскликнула она, протягивая к нему руки. Эдип сжал пальцы матери.

–Ты – мать моя? ты мне должна ответить. Убить меня или развеять мои подозрения. Скажи, я – был тобой рождён?

Глаза Меропы с ласковой грустью смотрели на Эдипа. Полиб поведал жене о чьём-то коварном языке, зародившем сомнения у их сына, и она была готова к любым вопросам своего любимца и наследника её мужа.

–Ты – сын Полиба и Меропы,– промолвила мягко Меропа, – и отбрось сомнения. Если какой-то шутник из зависти решил разыграть и оклеветать тебя и твоих родителей, то не стоит этому придавать столько значения. В бессмысленности никогда не может быть смысла.

Они стояли друг подле друга, Эдип всё ещё сжимал в волнении руки матери. Он, сильный, высокий юноша и она, стройная, изящная женщина.

Однако сомнения, по-прежнему одолевали Эдипа и на следующий день он решил отправиться в храм Аполлона к оракулу.

Едва юноша свернул на улицу, ведущую к выезду из Коринфа, как сзади послышался голос, окликавший его.

–Эдип! Постой! – это был Эвбей, красивый, темнокудрый молодой человек, с пробивающейся тёмной полоской на верхней губе.

–Я уже почти стадию гонюсь за тобой, а ты не слышишь.

–Я? Ах, может быть, -смущённо проговорил Эдип.

Моросил мелкий дождь, приятели отошли под сень платана и сели на каменную скамейку, устроенную в искусственном гроте. Эвбей плотнее запахнул плащ.

–Ну и погодку ты выбрал для прогулки.,– он помолчал, -Эдип, я хотел предложить тебе пойти со мной к Криксу. Он просил передать тебе, чтобы ты пришёл. Но мне…, мне хотелось, чтобы мы вместе пришли туда.

Эдип не совсем понимал Эвбея. Мало того, что приятель говорил, по меньшей мере туманно, он -Эдип- весьма был удручён и озадачен собственными мыслями.

–Эдип,– в голосе Эвбея послышалось отчаяние, -ты не хочешь идти? -воскликнул он, видя рассеянный взгляд Эдипа.

–Нет, что ты, -заставил себя вернуться к действительности юноша, -ты хочешь с Криксом поговорить…,-он коснулся пальцами висков, -я бы пошёл к Криксу, но…

–Но, что но, Эдип? Я туда один идти не могу.

–Понял, -слабо улыбнулся Эдип, -ты- бесстрашный ездок на колеснице, один из лучших стрелков из лука, ты боишься девушки!?

–Я вовсе не боюсь, -возразил Эвбей, -но у неё весьма острый язык, я же по этой части…

–Ты любишь Елену, -грустно сказал Эдип, -любишь и боишься быть смешным. А, между тем, Крикса ты пленил и, я думаю, он не даст тебя в обиду.

–Ты всё шутишь, Эдип. Крикс всего лишь отец Елены и не его мне любовь нужна.

–Да, но в жены дочерей отдают отцы тому, кого считают достойным. Эвбей, ты ведь знал, что Меропа мне не мать? – без всякой связи и околичностей спросил Эдип.

Эвбей метнул быстрый взгляд на Эдипа. Он был в тот день у Полиба и Гераклит ему тогда плакался, сожалея о своей «шутке»,как он сказал. Жестоко, конечно обошёлся Гераклит с другом. Разве такими вещами шутят.

Эдип же в это время следил за Эвбеем. Если ЭТО правда, то при подобной постановке вопроса у Эвбея не останется сомнений в уверенности Эдипа насчёт своего происхождения и тот подтвердит его мнимую уверенность, которая станет для Эдипа истиной. Эвбей отвёл глаза в сторону и, помедлив всего мгновение, твёрдо заявил приятелю, -Полиб – твой отец, Меропа – мать твоя, -и сразу же перевёл разговор в прежнее русло, -так ты со мной идёшь?

–Я не буду сегодня у Крикса.

–А я надеялся на тебя, -вздохнул Эвбей, -тогда до встречи, -он поднял в приветствии руку и быстро пошёл прочь по пустынной улице. Эдип некоторое время сидел в раздумьи. Эвбей, должно быть не солгал. Я – сын Полиба. Фемида не допустила несправедливости, на которую способны лишь люди. Он поднялся, хотел было повернуть к агоре, постоял в нерешительности и… направился к городским воротам. «Пусть бог Света укрепит меня в моей уверенности».

Небо со всех сторон было обложено тучами, ветер качал верхушки кипарисов, дождь уже не моросил, а хлестал косыми нитями.

ФИВАНСКИЙ ТИРАН.

Одно из страшных чудес послали боги городу Кадма в наказание, как считали фиванцы –Сфинкса. Обосновалось это чудовище с головой женщины и телом льва на горе Сфингион, на подходе к городу. Сфинкс стоял на страже Фив и ни один путник не мог проникнуть в его пределы, если не знал ответ на загадку этого крылатого исполина. Многие доблестные фиванцы пытались избавить город от сфинкса: одни безуспешно искали способ сбросить сфинкса со скалы, на которой он возвышался, и погибали безвестно, другие пробовали уговорить его покинуть пределы Фив, однако в этих случаях сфинкс просто был глух и нем, ибо фиванцев он не трогал, если они его не донимали.

Постаревший, но всё ещё крепкий и бодрый, Лай правил Фивами. Увы, минули те счастливые времена, когда фиванцы прославляли своего правителя, когда верили ему и трудами своими и торговыми походами приумножали богатства и славу города. Теперь всё чаще собирались они на площади агоры и требовали, чтобы Лай ответил народу, чем город прогневил богов, что за причина привела чудовище на поселение в окрестностях Фив. Лаю всё труднее было успокаивать людей, тем более, что городские запасы скудели день ото дня и вскоре могло наступить время голода, а это сулило смуты и кровопролитие. Торговля других полисов с городом прекратилась, купцы объезжали Фивы, стараясь даже не смотреть в их сторону. Жители беднели год за годом и беспокойство овладевало ими всё больше и больше. Лай не мог дать ответов на вопросы горожан. В один прекрасный день он решил отправиться в Дельфы, испросить оракула о причинах напастей.

И вот колесница с возницей и Лаем, в сопровождении четвёрки конных направилась к воротам города. Колесницу провожали граждане в надежде на избавление от чудовищного тирана, принесшего им столько бед.

В день посещения храма Эдип решил покинуть Дельфы, но и не возвращаться в Коринф. Плащ промок насквозь. Дождь струйками стекал по носу, щекам, подбородку. Эдип не чувствовал ни мокрой одежды, ни холода. Он всё ещё слышал голос оракула: «Тебе суждено убить своего отца и жениться на собственной матери, и прокляты богами будут дети твои».Фраза множилась и уже многоголосием стучала в висках. «…убить…отца…жениться на…матери…прокляты …дети твои».

Ответ исчерпывающий. Почему же Аполлон не ответил мне на мой вопрос? И что мне делать? Как быть дальше? Как жить? Вопросы бесконечной вереницей одолевали Эдипа, а ответить на них он был не в состоянии. Он, не торопясь брел вдоль городской стены. Дорога шла верхом, часть города на ближайших холмах едва просматривалась за густой завесой дождя. А Эдип видел улицы Коринфа, дворец отца, лица друзей, мягкие руки матери… «Конечно, я приду в Коринф и…что и? Разве богов обманешь? Или отдаться на волю судьбы!? О! Великий Громовержец, ужели на Олимпе не зрят несправедливости этой жестокой кары на неповинного? Но, если Мойры так распорядились моей жизнью, не смогут боги судить меня.

Мой бедный отец, я слишком люблю тебя, чтобы выполнить предначертания богов. Что во мне может вызвать гнев, способный пробудить дикие инстинкты? И даже, если богам будет угодно заставить меня свершить неслыханное преступление, ослепив мой разум – придя в себя, смогу ли я простить себе злодеяние? А мои друзья, мои сограждане! Кем я стану в их глазах!? О, это невыносимо.»

Спустя двадцать четыре дня, после полудня, одинокий скиталец с посохом в руке, остановился в тесном ущелье у подножия Парнаса, на пересечении трёх дорог. Одежда его пообтрепалась и была грязной, кое-где виднелись дыры. ремни сандалий оборвались и вместо них верёвки держали подошву на ступнях. Лицо, обветренное на солнце и холодном ветру, обросло тёмной щетиной и трудно было бы определить возраст этого путника. Он стоял на узкой развилке. Слева и справа громоздились скалы, в проёме – пронзительно-синее небо притягивало взгляд. Скиталец огляделся, подыскивая камень, на котором можно было бы отдохнуть, как вдруг, сзади послышался топот коней и грохот мчащейся колесницы. Едва путник успел обернуться, высокий голос глашатая заорал:

–Эй, оборванец, посторонись с пути, не то…

И тут колесница остановилась, зацепившись колесом за камень, облюбованный путником для отдыха. Возница взмахнул бичом и тот, просвистев в воздухе, больно обжёг ухо странника. Залившись краской, путник ударил возницу, выхватил у него поводья и дёрнул их с силой. Сидевший в колеснице стройный, с густой проседью в волосах человек, взмахнул посохом, и удар пришёлся Эдипу чуть выше виска. Едва сопровождавшие успели что-либо сообразить, как Эдип оказался в колеснице. Посохом он с такой силой ударил по темени обидчика, что тот мешком, замертво свалился на дорогу. Всадник, попытавшийся вмешаться, чуть удержался в седле, ибо конь ,испуганно взвился на дыбы и шарахнулся в сторону, когда человеческое тело упало ему прямо под ноги. Воспользовавшись замешательством, Эдип вскочил на коня, запряжённого в колесницу, а оттуда -перескочил на другую сторону. Двое всадников ринулись за ним. Одного из них сильным ударом юноша сбил с коня, второго ударил посохом по лицу. Им на помощь поспешил ещё один всадник, но место было узкое, кони столкнулись и, тот не удержался, слетел на землю у самого колеса, схватился за ногу путника, желая его уронить с собой и, в этот момент Эдип нанёс ему сокрушительный удар кулаком по голове. Эдип вскочил на колесницу. Внезапно последний, оставшийся на коне всадник, занес дротик, чтобы сразить Эдипа, но конь оступился, дротик, царапнув ногу юноши, зацепился за верёвки сандалии и вместе с ней оказался на земле. В ярости Эдип ударил в грудь незадачливого воина. Его лицо пылало гневом. Разгорячённый дракой, он хотел было ударить лежавшего возле колесницы, сбитого им возницу– человек, лишь молча выставил для защиты согнутую руку. Эдип отвернулся. Мгновенье постоял и, обернувшись, изо всех сил дёрнул поводья…Конь взоржал и бешено помчал пустую колесницу прочь.

Возница так и остался лежать на земле. Он успел заметить розовый шрам на ступне разутой ноги юноши. С ужасом смотрел он во след Эдипу. Глаза его настолько округлились, что казалось, выкатятся из орбит. Этот старый слуга Лая, который когда-то был рабом своего господина, никогда бы не узнал, что за человек встретился им на пути. Но он видел шрам. Его ужаснуло случившееся, ибо по воле судьбы произошло непоправимое, сулящее беды в грядущем. И нельзя было обвинить чужестранца в убийстве, гнев его распалили грубость и необузданность самих фиванцев.

Этот единственный уцелевший свидетель, впоследствии рассказывал фиванцам, как шайка разбойников напала на его господина, о том, как храбро он защищался и погиб вместе со своими согражданами. Он скрыл от фиванцев истину по двум причинам, одна из которых – невежество и позор, побеждённых одним человеком.

После короткой и победоносной схватки с именитым и дерзким фиванцем, Эдип переночевал в горах у пастухов, а утром направился в сторону видневшегося селения. Тяжёлые и мрачные мысли роились в его мозгу, подобно клубку змей, болью и досадой наполняя сердце. Зачем этому богачу взбрело в голову обидеть путника? Ужели все жители, некогда благословенных Фив, таковы же? Горды и высокомерны, как тот, что встретился на пути?

Эдип брёл по дороге, размышляя, и чем дальше он шёл, тем выше поднималось солнце и гнетущие мысли постепенно отступали. Дорога спустилась в ложбину и привела Эдипа к небольшому селению в окрестностях Фив. Здесь он и решил остановиться на несколько дней, чтобы починить свою одежду и немного отдохнуть.

Его приютил Амфилох, живший на самой окраине, чуть в стороне от селения. Как раз в ночь перед приходом юноши, овчарню хозяина посетил волк и задрал двух баранов. Поведал горемыка Эдипу о постоянных набегах волка, которого он никак не мог одолеть и, даже собаки не могли справиться с хищником. Тогда решил Эдип помочь гостеприимному хозяину. Караулили они овчарню несколько ночей. Наконец волк вновь заявился в гости. На этот раз не успел он полакомиться и не сумел уйти. Юноша спрятался за стогом сена, а когда Амфилох пугнул незваного гостя, тот бросился в сторону стога. Тем временем, Эдип выскочил навстречу и метнул острый дротик, поразив им волка прямо в голову.

В благодарность, когда Эдип собрался дальше в путь, Амфилох подарил ему новые одежды и крепкого молодого коня, а также предупредил о сфинксе.

Ранним холодным утром Эдип выехал верхом в сторону Фив. Его конь мерно семенил по дороге, вокруг было тихо и как-то торжественно. На западе курчавились белые облака. Все цвета имели ту отчётливость, какая бывает только в холодное время года. Зелёные луга, бесконечная синева небольших озёр, светлая прозрачность ручьёв и чёткие коричнево-зелёные контуры гор на юго-западе.

Вдруг конь насторожился, начал стричь ушами и затем встал, как вкопанный.Эдип почувствовал, словно на него кто-то упорно смотрит. Его ослепила догадка – спасшийся раб мог привести фиванцев для расправы с убийцей одного из граждан. Эдип хотел вынуть нож, однако будто неведомая сила сковала его руку. Пламя бессильного гнева разлилось по его телу.Он решил осмотреться и, только поднял взгляд на склон – увидел нечто прекрасное и грациозное, устрашающее в своей неподвижности и беспощадное в недвижимой жестокости и коварстве. Сфинкс. Только теперь Эдип вспомнил многочисленные, слышанные им истории. Последнюю ему рассказывал Алкимах.

Он с Фокионом держал путь через Беотию. Они знали о существовании сфинкса, и Фокион уговорил Алкимаха и небольшой отряд, сопровождавший их, свернуть в Фивы.

–Я не верю, что сфинкс способен загадать загадку, которую бы не мог отгадать человек. Да, ещё за это губить людей! Это трусы наплели и насочиняли небылиц, – харахорился он.

Один из старых слуг позволил себе заметить, что сам был свидетелем гибели одного из храбрецов – критянина родом. Но Фокион не унимался,

–Нет таких загадок, которые не по силам человеку, если тот – не дурак и не трус.

Алкимах долго не соглашался, ибо отец его поручил ему серьёзные дела, от коих зависило торговое положение их города. Тогда – они направлялись в Дельфы, к оракулу Аполлона. Ах, если бы был уже получен ответ жрицы, то можно было бы рисковать, но пока… Фокион всё настаивал на своём.

Алкимах согласился при одном условии –он с отрядом не приблизится к сфинксу, остановится неподалёку, за скалой. Так и сделали. Воинам и Алкимаху было видно, как Фокион подъехал к горе Сфингион, как он спешился и подошёл ближе. Его конь, опаской кося глазами на гору и переминаясь, отошёл на четверть стадии. Они видели, как внимательно смотрел Фокион в сторону горы, как, затем опустил голову и по-видимому думал. Потом он поднял руку вверх, вероятно прищёлкнув пальцами, в знак того, что отгадал загадку и что-то сказал. Приличное расстояние до скалы не позволяло расслышать его слова. Вдруг, он словно застыл. Алкимах во все глаза следил за происходящим, не слезая с коня. Фокион стоял так очень долго, он будто окаменел. Алкимах окликнул его, но тот даже не пошевелился. Он ещё раз крикнул. Тот же результат. Весь отряд был в напряжении. Алкимах спешился, выскочил из-за скалы и, не доходя до Сфингиона, с ужасом увидел, как Фокион рухнул и над ним пронеслось что-то молниеносным вихрем. И вот уже никого нет. Долго смотрел Алкимах на то место, где только что стоял Фокион. Остальные тоже подбежали к Алкимаху. Старый слуга подошёл и тронул Алкимаха за плечо,

–Поехали, Алкимах, го больше нет. Я предупреждал.

Алкимах в отчаянии заплакал. Отряд повернул обратно в сторону Парнаса на дельфийскую дорогу.

Эдип смотрел. На склоне горы лежал огромный лев с головой прекрасной женщины. Он был великолепен в своей величественной и полуленивой, но грозной позе. Эдипу особенно понравились глаза. Конечно, не передать их цвет и взгляд! Но Эдипу казалось, что обязательно глаза должны быть черными, ибо глубина их зрачков таила нечто пугающее и неведомое.

Многое повидал Эдип – но Сфинкс! Если это лев, то он, кажется, сейчас поднимется на передних лапах и зарычит, а затем, взмахнув огромными крыльями, взлетит; если это женщина – то она улыбнётся и запоёт.

Эдип хотел было тронуть коня – руки не слушались, поводья мирно покоились в полуразжатых ладонях. Эдип хотел крикнуть «Эй, послушай! Давай свою загадку».Язык не повиновался ему. И он, нет, не услышал, а скорее почувствовал подобие шелеста платана и спросил, будто повторяя за кем- то: «Кто ходит утром на четырёх ногах, днём на двух, а вечером на трёх?»

Ах, вот оно что! -подумал юноша. Загадка. Словно родилась во мне. Он посмотрел на лик сфинкса. Ничего не изменилось в каменном истукане. «Мне загадали загадку. От неё зависит моя жизнь или моя смерть. Да, короток окажется мой век, если я не отгадаю. Он и так у человека короток, что день. Утро, освеченное прекрасной розоволикой Эос, когда невдруг очнёшься ото сна; день-весь в трудах и заботах, за которым не замечаешь как и вечер наступает.

Так и жизнь – родишься и, ходить-то ещё не умеешь, подобно львёнку на четвереньках лазишь, ты- чась носом в незнакомые предметы. Потом, бремя трудов-торговых, ратных -только поспевай. А уж к старости согнёт тебя судьба, искалечит и – бесполезным станешь, вроде детёныша. Только детёныш всё ещё обретёт, а ты уже ничего не обретёшь. Даже способность передвигаться, и та покидает тебя. И, как детёныш на коленки не встанешь – люди смеяться начнут. А я!Что я успел сделать, подойдя к этому городу? Ничего. Ах, нет, успел. Убить человека и убить его рабов. Но разве это деяние? Злодея ние. Коротка ты, жизнь человека. О том и загадка.»

–Человек, одними губами сказал Эдип. Только человек дважды беспомощен, продолжил он мысленно. Прекрасно беспомощен в младенчестве, ибо эта беспомощность таит в себе будущие, ещё не раскрытые и неизведанные силы, и безобразно беспомощен в старости, ибо силы его известны и истрачены.Не вселяет он радость своим старческим лепетом, одну лишь досаду и раздражение,так как старость обезображивает не только лик, о часто и дух.

–Человек, -повторил Эдип, -в детстве он ползает на четвереньках, в зрелом возрасте ходит, как подобает, на двух ногах, в старости –опирается на костыль.

Прозрачно-синий воздух уже был влажным курчавые облака, что с утра громоздились по северной кромке гор, после полудня закрыли солнце и слились в сплошные чёрные тучи, которые вот-вот собирались заморосить дождём. Вдали сверкнула молния. Зарокотал гром. Ещё одна молния пронзила небо, ярко осветила дорогу, стоящего коня со всадником подле изваяния и, на мгновение упёрлась ярким концом в каменного истукана. Конь испуганно прянул в сторону и, Эдип успел за- метить, когда конь его понёс, как с грохотом осела и рассыпалась вершина горы Сфингион и погребла под собой сфинкса.

–О! Зевс! -прошептал Эдип, с силой натягивая поводья и останавливая ошалевшего коня, -О! Боги! Вы поразили тирана, вы вложили в мои уста спасительные слова.

В

ФИВАХ.

Эдип въехал в город беспрепятственно. Никто не охранял городские ворота, так как в том не было нужды. Роль стража исполнял сфинкс. Люди, попадавшиеся Эдипу на пути, оглядывались, переговаривались, и, вскоре он заметил, что они собираются группами по трое, по четверо и куда бы они ни собирались, меняли свои планы и следовали за ним. Когда Эдип подъезжал к царскому дворцу, его уже сопровождала внушительная толпа, а стая ребятишек, окружала его коня с криками «Чужестранец в городе! Чужестранец в Фивах!»

На дворцовой площади Эдип увидел настоящее столпотворение. Народ требовал избрания царя. Дворцовая площадь гудела, шевелилась множеством фигур в богатой и бедной одежде. Люди не сразу обратили внимание, на подъехавшего всадника.

На вершине дворцовой лестницы стояла стройная женщина в траурных одеждах. Из толпы доносились выкрики

–Царя! Царя Фивам! Найти убийц Лая! Казнить по закону города! Иокаста, выбирай царя или мы сами его выберем! Пусть прорицатели укажут тебе и нам повелителя!

И лишь когда крики мальчишек влились в гул толпы, многие обратили внимание на стройного, высокого всадника на крепком, гнедом жеребце, сдерживаемом седоком и пританцовывающем на плитах площади.

Люди расступились, пропуская незнакомца. Голоса стихли и все взоры устремились на юношу. Едва Эдип спешился у самой дворцовой лестницы, из толпы послышался громкий голос

–Он -чужестранец, н прошёл в город! Его пропустил Сфинкс!

Толпа с рёвом ринулась к городским воротам. Люди, словно обезумевшие неслись по улицам, сбивая друг друга и топча упавших.Грохот топочущих ног и людского рёва, подобно буре пронёсся над площадью и устремился к городским воротам.

Женщина в траурных одеждах всё также стояла на вершине лестницы и невидящими глазами смотрела куда-то вдаль за стены Фив. Эдип не знал – видит ли она его или нет. Он поднимался ступенька за ступенькой, глядя в лицо фиванской царице, но взгляд её всё также был

непроницаемо-далёким, устремлённым поверх Фив, поверх горных вершин, в сторону далёкого моря.

Эдип остановился на предпоследней ступеньке, склонив голову.

–Долгих лет тебе царица -приветствовал он её, Что за несчастье у тебя, которое окутало твой прекрасный лик в печаль и облачило твой стан в траур?

–Я прожила долгие и прекрасные годы со своим супругом Лаем, царём фиванским. Но вот в горах, на него напала целая шайка разбойников. Они зверски убили моего мужа, перебили его воинов, ограбили его колесницу и скрылись. Очевидец пришёл ко мне ночью с этой страшной вестью, прямо с места происшествия.

Теперь царица смотрела на Эдипа. Тонкие, прямолинейные черты её лица, отмеченные суровой печалью поразили юношу. Да, эта женщина очень красива, хотя не так уж и молода. Очень красива!

–Я- Эдип из Коринфа, сын Полиба и Меропы.

–Ты разгадал загадку сфинкса, -скорее констатировала, нежели спросила царица.

–Да, разгадал.

–Значит ты не обыкновенный человек, Эдип. Пойдём во дворец.

В это время со стороны городских ворот, всё нарастая, донёсся гул. то толпа фиванцев, ликуя двигалась ко дворцу. Прошло совсем мало времени и, прибежавшие одни из первых, остановились у подножия лестницы. Царица жестом указала Эдипу на место рядом с собой.

–Сфинкса больше нет!, -кричали из толпы,– Чужестранец спас Фивы! Да здравствуют свободные Фивы! Царя Фивам!…

Царица подняла вверх руку. Всё разом смолкло. Глаза горожан устремились на неё и высокого стройного юношу.

–Фиванцы, – раздался её печальный, но сильный голос, -Я, – Иокаста, царица Фив, хочу, чтобы вы зна ли человека, спасшего наш город, наше царство от деспота и тирана…

Иокасте не дали договорить, её слова покрыл оглушительный рёв приветствий и одобрения. Она, вновь подняла руку и, вновь воцарилась тишина.

–Этот человек-благородный Эдип из Коринфа, сын Полиба и Меропы…

И новый взрыв одобрения пронёсся по толпе.

–Благородный Эдип! Сын царя коринфского! Будь нашим царём!…Последний клич подхватили все фиванцы и уже скандировали

–Будь нашим царём! Эдип-царь Фив! Будь нашим царём! Эдип-царь Фив!…

Эдип молча стоял рядом с Иокастой и был поражён таким признанием фиванцев.

Наконец, волнение постепенно стихло. По ступеням, не торопясь, с достоинством поднимался старейший и уважаемый житель Фив. Он остановился на две ступеньки ниже площадки, где стояли Иокаста и Эдип, повернулся к гражданам и, наступило безмолвие.

–Фиванцы! – старик говорил не очень громко, но уверенно, зная, что его слова услышат все, что его слова будут переданы тем, кто заполнил дальние улицы Фив, не имея возможности подойти ближе, ибо народа было столько, что площадь их уместить не могла.

–Фиванцы! Эдип из Коринфа принёс нам радость и освобождение. Его боги направили в наш город. Я знаю, боги послали нам достойную замену погибшему от рук разбойников царю. По обычаю нашего города Эдип должен взять себе в жёны Иокасту, царицу Фив и стать царём фиванским. Новый мощный рёв одобрения пронёсся над городом. Фиванцы выбрали себе царя.Царя по крови, царя по поступкам.В этот день Иокаста отправила в Коринф гонца к Полибу и Меропе с сообщением о подвиге их сына и о провозглашении его царём древнего города Фив.

ФИВАНСКИЙ ЦАРЬ.

Эдип знал законы своей родины, считал их справедливыми и незыблимыми.

Красивым и мужественным юношей он вошёл во дворец фиванских царей и стал супругом овдовевшей царицы. Однако, его чувства к женщинам ещё ни разу не обнаруживали себя и, несмотря на то, что он был истинным сыном своего времени и народа, в душе Эдип был нимало смущён и нерешителен. Да, Иокаста красива, очень красива. Он, едва увидел её, сразу оценил все её достоинства и женщины и царицы. И всё же…

Бесконечные пиры в честь победы над сфинксом и воцарения нового правителя в Фивах, бесконечные разговоры и беседы, споры и возлияния, в коих Эдип, как и прежде, придерживался меры, всё таки утомили его, не оставляли времени обдумать своё положение и встретиться наедине с Иокастой Он ни разу не вошёл в гинекей.

И вот, однажды утром, когда все празднества закончились и, настало время заняться государственными делами, Эдип неожиданно проснулся в своих покоях от непонятной тревоги. Он не сразу понял, где находится, а когда пришёл в себя, увидел, что на краю его ложа сидит его жена и с нежной задумчивостью смотрит на него. Он не ожидал увидеть женщину в мегароне.

Она провела нежно рукой по его волосам.

–Какой ты красивый, Эдип. Ты молод и наверное честолюбив…,-она вздохнула, явно не договорив.

Эдип не знал, что сказать Иокасте, не знал как вести себя. Он только теперь понял, как боялся и хотел остаться с ней вдвоём всё это время. Он боялся себя и хотел понять её. Молодость Эдипа прощала многое -а он не осознавал силу своей мужской и царской власти над женщиной, данной ему в жёны. Царица же фиванская знала силу этой власти, знала и пугалась её, ибо она понимала- слишком молод для неё Эдип, а быть супругой молодого правителя, особенно, если он честолюбив, властен и жесток…

Иокаста Эдипа не знала, потому затруднялась представить себе их супружескую жизнь.

В лучшем случае, её ожидало безразличие и холодность, в худшем – унижения и презрение со стороны царя.

Лай был властен, честолюбив, жесток и часто несправедлив, но он любил Иокасту. Любил почти животной жестокой любовью и, царица привыкла беспрекословно подчиняться ему и его прихотям.

Хотя, она тоже любила Лая, пусть не такой любовью как он, а нежной и немного покровительственной, но любила.

Эдип лежал, запрокинув руки за голову, и смотрел царице прямо в глаза. Смотрел и пытался, впервые за прошедшие дни его царствования, определить и осознать свою роль в жизни этой женщины и этого города.

«Она старше меня. Старше намного. Не стану ли я посмешищем, не только в своих глазах, но и в глазах своих новых сограждан? Хотя… Это ведь закон. А закон не осмеивается. Или сегодня же уехать? Я же должен побывать в соседних государствах, тем более получил уже несколько приглашений. Надо налаживать торговлю, съездить в отдалённые полисы – Лай в последние годы перессорился почти со всеми дальними соседями, да и сфинкс способствовал полной изоляции Фив.»

Эдип прикрыл глаза. Иокаста истолковала это по-своему, но верно. Она поднялась и безмолвно удалилась. И этот уход восхитил юного царя. Это был уход поистине – царицы, не надменный, но достойный.

В этот же день, Эдип в сопровождении отряда воинов отправился в путь. Фивы должны стать вновь цветущим, богатым городом, с ильным и справедливым государством.

Уже на коне, удаляясь по горной дороге, Эдип радовался тому, что судьба привела его в Фивы, что его родители здравствуют в родном Коринфе и, он не выполнил предначертания богов: не свершил отцеубийства и кровосмешения. Его супруга, хотя и старше его – умная и красивая женщина из чужого города.

Путь Эдипа лежал в Платеи, затем через Элевсин и Пирей –в Афины.

Холодное время года – не самая подходящая пора для преодоления расстояний. Только Эдип знал, что это единственно правильное решение в его положении. Да и города эти отстояли не так уж и далеко друг от друга.

Недолго задержавшись в Афинах, Эдип покинул Аттику и, вновь прибыв в Платеи, не заезжая в Фивы, пересёк Беотию и на долго остановился в Дельфах. Когда Эдип ехал из Афин в Платеи, его отряд обогнал караван торговцев из Пирея, который направлялся в Фивы. И Эдип впервые за время похода испытал глубокое чувство удовлетворения от своих действий.

Стояла самая промозглая погода. С утра крупными хлопьями падал мокрый снег. Отряд Эдипа шёл по Локриде в направлении Навпакта. К обеду снег сменился крупой и кони то и дело

поскальзывались.

Эдип натянул поводья, конь замер, остановились и все всадники на крутой горной тропе.

–Друзья, впереди долина,– царь протянул руку, указывая на довольно- таки большое пространство, виднеющееся внизу справа, -ещё немного, мы спустимся туда и отдохнём. А позже, двинемся дальше.

Когда воины спешились, развели костры и принялись за приготовление пищи, Эдип растянулся в палатке на запасной попоне.

Он и прежде чувствовал тревогу, которую не мог объяснить. Теперь же она заполонила его сердце, подчинила себе мысли и царь понял – он хочет вернуться в Фивы. Он хочет увидеть Иокасту. Воспоминания унесли Эдипа далеко от этой долины, от его воинов, от дороги в неведомые ему ещё города. Он не привык быть вдали от близких. Из Коринфа он почти не уезжал надолго. Лишь добровольное самоизгнание занесло его из родных мест в Фивы. И странное дело -Эдип быстро привык к этому городу, полюбил холмы и долины его окрестностей. Это был его город. Он был его царём, его правителем.

Эдип, словно наяву увидел дворцовую площадь, лестницу и женщину в траурных одеждах. Высокую ,с печальным красивым лицом. Увидел спокойный взгляд её чёрных больших глаз, осенённых длинными, слегка загнутыми ресницами.

«Странно как всё случилось. Мне эта женщина небезразлична. А что она? Конечно, народ решил, закон решил мне стать царём и мужем Иокасте. Но сколько Греция знает подобных браков, в коих жёны боятся и ненавидят своих мужей, а мужья презирают и унижают своих жён, нередко берут в супруги других женщин и поселяются в других городах надолго, на десятилетия. Сколько интриг и козней, войн и крови знает история, сколько бедствий, связанных с подобным супружеством.

Но боги вручили мне Фивы и их народ. Я должен быть истинным гражданином этого истерзаного города. Я должен вернуть ему величие и славу. А Иокаста? Боги, ниспошлите мне терпение! Только, вдруг, она меня возненавидит, ведь я – чужестранец.

Резкий порыв ветра захлопал полами палатки, холодный влажный воздух приятно коснулся разгорячённого лица Эдипа. В этот момент голова Астинакта, одного из старших воинов, показалась в проёме входа в палатку.

–Царь, пища готова, да и время уже заполдень.

Эдип прошёл к костру. Горячая похлёбка, лепёшка и приличный кусок баранины заставили Эдпа вернуться к делам насущным. Путь предстоял нелёгкий и неблизкий – в Фессалию. В Фарсале он рассчитывал заручиться словом и поддержкой местных купцов и правителей и добиться того, чтобы с потеплением из Фессалии богатые товары потекли в Беотию.

Во всех начинаниях Эдипа – ему сопутствовала удача. Боги, казалось, стали более благосклонны к молодому коринфянину, ныне царю фиванскому. Находясь далеко от Фив, он жил этим городом, мечтал о его величии и красоте.

Домой Эдип собрался ехать из Амбракии, едва тёплые ветры коснулись земли. Почти полгода царь не был в своём царстве, почти полгода не видел своей жены. В последнюю ночь перед выходом из Амбракии Эдипу не спалось. Ему уже много ночей не спалось. Он прошёл по пустынным улицам и поднялся на городскую стену. Он не знал, что ему сулит возвращение-радость ли,муку? Скитаясь по нелёгким дорогам Греции, Эдип убеждался всё больше и больше в том, что его тёплые и нежные чувства к Иокасте не только не покинули его, но напротив – жгли, не давали ему покоя, гнали его в Фивы. А Эдип, со свойственной ему рассудительностью, всё отдалял день возвращения, пока не дотянул до весны. Он был уверен, что Иокаста, дана ему судьбой и он, в надежде – либо забыть её, либо укрепиться в своих чувствах, бежал из Фив, хотя и под благовидным предлогом. Не только свои чувства хотел понять Эдип, уезжая из царства – он хотел, чтобы Иокаста также, либо приняла его душой, либо отвергла и, тогда бы они остались чужими людьми в супружестве.

«А что мне делать, если случится последнее? отправиться в поход? Однако, я не хочу воевать. Да и страну это не обогатит. Уйти с торговым караваном?»

Эдип стоял на городской стене. До рассвета ещё оставалось немало времени. Ночь тёмная, но звёздная покрывала город и его окрестности. И Эдипа вдруг осенило. Иокаста ждёт его, тоскует и молит богов скорее вернуть её молодого мужа.

–О, Аполлон, я люблю эту женщину, я хочу к ней. Это ты внушил мне сначала уважение, а потом любовь и страсть к ней. Маленький эрот летает над фиванским дворцом и посылает стрелы его хозяйки. Я должен торопиться.

Эдип ощутил такое нетерпение и жажду двинуться в путь прямо теперь, что ускорил шаг, прохаживаясь по стене. Память неожиданно перенесла Эдипа в Коринф. Он вспомнл Эномая и его стихи.

Ах, Эномай! Вероятно, Аполлон нередко посещал тебя. Ты слагал стихи, славящие твою страну, твоих друзей, лиру и любовь. Вот и меня он посетил, настигнув в чужих краях.

И мысли Эдипа, словно их кто-то, помимо его воли, внушил ему, слагались в строфы.

Когда-нибудь я не смогу

И всё скажу, что ты хотела

Сказать, но только не посмела.

Когда-нибудь…

Зачем я лгу?

Я не сумею.

Разве в праве

Я вмешиваться в жизнь твою

И править ею?

Разве сможешь

Сознаться ты в своём грехе?

Когда стрела в твоей руке,

Ужель её направишь жало

Во грудь свою?

Нет, Ты молчишь.

А, может ждёшь?

Ты не простишь

Мне нерешительность, я знаю.

Когда-нибудь не сможешь ты,

Не выдержишь и лишь заплачешь.

Но разве выразишь иначе

Всю неизбывность пустоты

Неразделённой горькой страсти,

Что душу рвёт твою на части,

И знаешь ты, что не вольна

Её ни скрыть, ни обнаружить.

Такой болезнью занедужить-

И боль, и счастье, и вина.

Когда-нибудь…

О, как я жду

Услышать от тебя признанье

В твоём грехе, в твоём страданьи,

В чём, я быть может, на беду,

Тебе признаться не умею.

В ФИВАНСКОМ ДВОРЦЕ

.

Иокаста проснулась рано, как обычно. В гинекее вообще раньше пробуждалась жизнь, нежели в мегароне. Она оделась и отправила рабыню.

После смерти Лая Иокаста словно оглохла. Смысл услышанного доходил до неё не сразу, ей стоило труда собраться с мыслями, подавленность притупила ощущения. Но, прожив столько лет с Лаем, будучи царицей, Иокаста умела держать себя. Стороннему наблюдателю эта женщина не давала повода заподозрить её в основной её слабости – в чувствительности и сентиментальности. Эту сторону своего характера, пожалуй знала одна Иокаста. Ни разу за время пребывания в фиванском дворце, будучи на виду у своего народа, царица не позволила себе расслабиться. Немало горя и несправедливости ниспослали ей боги, но царица умела вынести нелестные дары свыше с царским достоинством. А кто знал – чего стоило ей это достоинство?

Она подошла к очагу, протянула над ним руки. Ладоней коснулось тепло, красневших ещё углей.

Нынче, вдруг, до царицы дошло, что у неё есть муж. И этот муж- не Лай, а другой -Эдип из Коринфа, совсем ещё мальчик.

О, Зевс! Как же ты своевольно и беспечно обращаешься с судьбами человеческими. Чтобы спасти мужа от уготованного ему жребия, я собственными руками погубила единственного своего сына. Однако боги всё равно лишили меня супруга. Чем мы разгневали тебя, Громовержец? Теперь Мойры пожелали бросить меня в объятия юноши, который мог бы найти себе супругу по возрасту.

Сын Полиба. Полиб тоже не бессмертен. И Эдип займёт его место, станет царём Коринфа. А я останусь вновь одна и, ужели мне вновь суждено будет стать женой ещё кого-нибудь?

Я его не видела с того дня, когда он победил сфинкса.

Иокаста отошла от очага и направилась к выходу из гинекея.В мегарон женщинам заходить не полагалось.Иокаста пренебрегла этим правилом,как то было и прежде,при жизни Лая.

Она остановилась у ложа. Эдип спал, разбросав руки в стороны. Его щёк, как будто коснулась розоволикая Эос. ицо было сосредоточенным, меж бровей пролегла глубокая складка, которая во сне несколько сгладилась. На груди курчавились светлые волосы -признак мужественности и силы. Иокаста впервые увидела какое у него красивое и сильное тело. Она смотрела на его лицо и в ней пробуждались, скорее материнские, ем женские чувства к этому молодому коринфянину.

Эдип открыл глаза. Иокаста едва сдержала нежную улыбку.

Всё же царица не сумела сдержать проявления нежности, она коснулась рукой светлых волос Эдипа.

–Какой ты красивый, Эдип. Ты молод и наверное честолюбив…

Эдип лежал, закинув руки за голову и смотрел царице прямо в глаза. Она не отводила взгляда. Иокаста, каким-то чисто женским чутьём, улавливала общий ход мыслей Эдипа. Она понимала всю нелепость создавшегося положения. Причём, двоякую нелепость.

Во-первых, этот жестокий народный обычай – выбирать царём победителя или избавителя, и отдавать ему в жёны вдову, не беря в расчёт ни возраст, ни положение.

Во-вторых, их страх друг перед другом. Иокаста угадывала страх не только в себе, но и в Эдипе. Она была уверена, что её нынешний супруг – в полном смятении, боится оказаться в смешном положении и ищет выход из непривычной для него ситуации. Тем более, если учесть его юность. Что ж, пусть решает. Он – мужчина.

Эдип прикрыл глаза. Иокаста поняла, в нём сейчас борется мужское честолюбие и юношеская наивность. И она была уверена – победа будет ни за одним, ни за другим -победит в этом юноше – политик. Она поднялась и безмолвно удалилась.

В этот же день, не повидавшись даже с Иокастой, Эдип, в сопровождении отряда воинов отправился в путь. Ему предстояло побывать во многих городах.

Наутро следующего дня шёл мокрый снег, перемежавшийся дождём. Иокаста чувствовала себя неуютно. Она и в предыдущие дни не виделась с Эдипом, но тогда он был здесь, во дворце. Теперь же, стало пусто. И царица поймала себя на том, что находится в состоянии ожидания -томительного, неизвестного. Эдип не сообщил: ни куда, ни как надолго он уезжает.

День прошёл вяло, хотя дел было не меньше, чем обычно.

Ночами, её порой мучили кошмары, нередко снился Эдип. Однажды царице приснился странный сон. Эдип ехал с воинами через перевал. В небольшой долине отряд остановился на отдых. Эдип соскочил с коня, привязал его к невысокому деревцу, а сам улёгся в зелёную, сочную траву. Светило солнце, дул свежий горный ветерок. Вдруг, Иокаста увидела змею, ползущую к голове Эдипа. Он же, безмятежно лежал, глядя в небо. Змея выбрасывала свой раздвоенный язык и лентой извиваясь, подползала всё ближе. Иокаста знала, что она здесь, с ним, словно она присутствовала как бы во всём: в воздухе, в деревьях, в солнечном свете… Она закричала. Однако услышала лишь свой шёпот, она хотела броситься к царю, но она, Иокаста -не была плотью, будто растворённая в эфире, металась и не знала как отвести от Эдипа опасность. Змея подползла к виску и, уже немигающие её глаза смотрели в то место, куда она намеревалась ужалить молодого коринфянина…

Иокасту разбудила рабыня.

–Проснись, царица. Что тебя мучает, проснись и избавься от мучений, посланных Гипносом.

После этого сна Иокаста уже не могла сомневаться в том, что Эдип ей дорог. Ожидание приобрело смысл. Она не раз представляла себе как встретит своего царя. С каждым днём она убеждалась в том, что любит этого милого юношу и, что эта любовь прекрасна не только чисто женской страстью, но и материнским теплом и самым нежным чувством.

Когда приезжали купцы из других царств, Иокаста внимательно выслушивала их и запоминала каждое слово, услышанное ею об Эдипе. Она, хотя и с опозданием, узнавала местопребывание своего царственного супруга. Нередко она пыталась представить себе его: то в горах на привале, то на пиру у новых друзей. Иногда, ей вдруг представлялось, как Эдип беседует с молодой красавицей, потом они в обнимку идут вдоль портика… Иокасте делалось больно. Тогда -то она чувствовала, что стара для Эдипа, боялась предстоящей встречи с ним, плакала молча по ночам и молила богов о его любви.

Между тем, царица была в том возрасте, когда женщина наиболее прекрасна, загадочна и притягательна. Рабыни умащали её утром и вечером, кожа её лица была чистой и нежной, тело – упругим и страстным. Мужчины невольно любовались этой женщиной, забывая порой, что она царица фиванская, позволяли себе в мыслях слишком многое, а иногда слова и действия их обнаруживали пылкую страсть.

Уже кое где сквозь камни лезла молодая трава, почки на деревьях набухли, готовые вот-вот лопнуть и выпустить мелкие узорчатые листочки. Солнце нагревало скалы и валуны. Тропы, сухие и даже какие-то светлые, издали можно было видеть в горах. В небе неугомонно носились стрижи и ласточки. Ручьи, ещё недавно бурлящие и пенящиеся, теперь спокойно журчали, весёлыми переливами, услаждая слух. Природа пробудилась.

Иокасте принесли весть о том, что Эдип уже находится в Фокиде, на границе с Беотией.

Царица едва успевала давать распоряжения. Ей хотелось встретить мужа по-царски. И странное дело, Иокаста, прожившая в царском дворце много лет, встречавшая и провожавшая всю свою жизнь, знала чувства, которые настигали её в разлуке, однако, сейчас испытывала то, чего никогда не испытывала прежде. Она волновалась и волнение это было и тревожным и сладостным, пугающим и завораживающим.Она ждала в эти дни многого, если не всего. Ждала всей своей будущей жизни.

До Фив оставалось пол –дня пути. Стояло солнечное тёплое утро. Из ущелий тянуло прохладой, слабый ветерок приятно освежал. До полудня было ещё далеко, а отряд уже прошёл немалое расстояние, отправившись в путь на рассвете. Когда всадники спустились в долину, Эдип решил сделать привал. Воины направились к ручью поить коней…

Всё время, начиная с той самой ночи в Амбракии, Эдип как на крыльях нёсся своими мечтами и помыслами в Фивы. Но вот теперь, когда осталось совсем немного до дома, Эдип ощутил, что напугался. Чего? Этого он себе объяснить не мог. Насколько было велико его желание поскорее оказаться в Фивах, настолько велик был страх перед этим событием. Эдип не знал что его ожидает в городе, столь манящем его душу. Не знал и не мог представить. Как сложится его жизнь дальше? Ведь они с Иокастой не виделись слишком долго, даже не успев по-настоящему познакомиться. Она его влекла к себе. В последние дни он ни о ком и ни о чём не мог думать, кроме неё. А как она, Ждёт ли? Да, конечно, он царь и его ждут. Но с чем? Может быть его отсутствию были рады? Или наоборот?

Эдип вспомнил то последнее утро, когда они виделись. Волнение охватило его, он вспомнил взгляд Иокасты, её уход. Он знал – ему другая женщина не нужна.

На следующий день Эдип выехал в Фивы. Иокаста вместе с горожанами встречала его на городской стене. Толпы мальчишек сопровождали отряд Эдипа до самого царского дворца. Они неслись взапуски, окружив всадников, с криком, свистом, улюлюканьем. От этих сорванцов невозможно было избавиться: они лезли под копыта лошадей, дёргали седоков за сандалии, со смехом неслись по каменным городским плитам, визжа от восторга и удовольствия.

До вечера Эдип так и не сумел встретиться с Иокастой. Он видел её то на мужской, то на женской половине дворца – она покоряла его всем: походкой, грацией, движениями и, самое главное -самообладанием. Царь теперь точно знал, чувствовал – она не меньше его ждёт их встречи наедине. Эдип тем временем распорядился привезённым товаром – кому какие подарки вручить, с кем и когда переговорить, назначались места и время встреч…а вечером предстоял царский пир для всего города. Прямо на улицах расставлялись столы, устанавливались бочонки с вином, повсюду стоял запах крови и жаренного мяса, закланных животных на пиршественные столы. Город ликовал, он гудел, подобно муравейнику, потревоженному в жаркий летний день. В честь приезда царя были устроены спортивные состязания, а ближе к ночи на городских подмостках ставились комедии.

Только поздней Эдип уединился в мегароне. С улицы ещё были слышны голоса подвыпивших горожан, песни, крики, смех. Приподнятое настроение покинуло царя фиванского и только напряжение во всех мышцах тела чувствовал он.

Вошёл молчаливый раб. Эдип сидел за мраморным столиком, подперев голову руками. Его локти ощущали холод полированного камня. Он долгим, невидящим взглядом посмотрел на раба, затем отрицательно покачал головой. Раб вышел. А мысли Эдипа в этот момент были вновь заняты сомнениями. Сегодня Эдип не прикасался к кубкам с вином, однако его состояние напоминало опъянение. Уже несколько раз царь порывался встать и пойти в гинекей, и каждый раз что-то удерживало его. Наконец Эдип поднялся и направился в галерею портика. Вдали: то здесь, то там появлялись огни факелов, ещё кое-где слышались песни. Выйдя со света в темноту безлунной ночи, царь некоторое время постоял, привыкая к темени, затем неторопливо пошёл вглубь портика. Он был удивлён, заметив, что находится здесь не один. Эдип подошёл и остановился чуть сзади.

–Это ты, мой царь? – голос Иокасты был тих, походил на шелест. Напряжение Эдипа после этих слов достигло наивысшей своей степени и, какое-то мгновение царю показалось -он его не перенесёт, казалось грудь разорвётся, стук в висках напоминал удары молота в кузнице Гефеста. Первое желание, которое он испытал – схватить эту женщину на руки, унести её, задушить в объятиях…Но он стоял, не двигаясь с места. Мгновения ему казались вечностью.

Иокаста за этот день устала. Многочисленные заботы и приготовления сказались усталостью, нервным напряжением. Ночью, когда в гинекее всё стихло, она решила выйти на свежий воздух. Ночь стояла безлунная, тёплая. Внизу, мимо дворца проходили группами горожане, освещая себе путь факелами. Слышались грубоватые шутки, песни, декламация, смех.

Царица прошла в глубину портика и остановилась у одной из колонн. Сегодня Эдип показался ей чужим. Вернее -отчуждённым. О, как она ждала его приезда! Царица осознавала эту силу нетерпения, с которой ждала его возвращения. И сейчас поняла как он ей дорог. Ей вспомнилось последнее утро в день его отъезда, его молодое крепкое тело. Неужели он приехал, чтобы не замечать её? Чтобы быть только царём? Сия чаша слишком тяжела для неё.

Она не услышала, скорее почувствовала его приближение. Он остановился.

–Это ты, мой царь? -почти прошептала бессознательно Иокаста. В груди, словно что-то оборвалось, Иокаста напряжённо ждала, всем своим существом разрываясь между желанием броситься к нему и страхом содеять это, боясь, что Эдип отдалился за время отсутствия и безразличен к ней. И всё же ,женское чутьё подсказало ей в следующее мгновение единственно правильный шаг. Царица медленно повернулась. Эдип стоял совсем близко, она увидела его глаза. Её пальцы коснулись его висков, соскользнули на щёки, шею…

Едва Эдип ощутил на своих щеках прикосновение её пальцев, то- страшное по своей силе напряжение, вдруг ещё возросло, хотя, казалось и это уже предел человеческих возможностей и, разом что-то рухнуло в нём, в его груди, мозгу… Он пошатнулся, однако совладал с собой. Эдип даже не сразу понял, что обнимает женщину, которую давно хотел; целует глаза, губы, руки женщины, которую боялся обнять даже в мыслях.

ГОРЕ НАД ФИВАМИ.

Полиник и Этиокл сидели в зале для приёма гостей и ожидали прихода отца.

Этеокл-высокий, стройный, с утончёнными чертами лица и манерами, лирик и мечтатель, очень был непохож на своего старшего брата Полиника – широкоплечего, высокого, плотно сбитого -истинного бойца. Да и характеры их сильно разнились.

Будучи ещё маленькими, они нередко ссорились. Полиник, задира и драчун, бывало, заставлял Этеокла драться с ним на деревянных мечах или копьях. Когда же Этеокл делал робкие попытки отвертеться от сражений, в результате которых обязательно ходил с синяками и ссадинами, Полиник давал ему такие подзатыльники и затрещины, что голова потом ещё долго гудела.

Как-то Этеокл, придя из гимнасий раньше Полиника, уселся играть на лире. Ему нравился сладкозвучный голос этого инструмента и он с удовольствием и наслаждением упражнялся в игре на нём. Этеокл так увлёкся занятиями музыкой, что не заметил, как к нему сзади подкрался Полиник и дерзко вырвал из рук лиру. Этеокл попытался отнять у брата инструмент. Получилось так, что Полиник схватился рукой за струны и одна из них с жалобным и надрывным стоном лопнула. Держась руками за лиру, Этеокл оцепенел. Встретив его взгляд, Полиник, отпустил инструмент и отступил назад. Гнев и боль в глазах брата напугали его. Этеокл, не помня себя, неотрывно глядя на Полиника, ударил его лирой. Полник взревел и бросился бежать, плечо страшно ныло. Но после этого случая он больше не трогал младшего брата.

Когда они подросли, их отношения выровнялись Полиник любил подшутить над Этеоклом, иногда зло, однако, Этеокл не обижался и они неплохо проводили время вместе.

Братья долго сидели молча.

–А как себя чувствует Астинакт? Ты был у него?

Этеокл вздрогнул и не сразу ответил.

Необычайно жаркое лето высушило землю, виноградные лозы засохли. По всей Беоти деревья стояли чахлые, трава выгорела, погибал скот, страшная болезнь поражала людей. Тяжёлый выдался год. Вот и Астинакт несколько дней назад внезапно заболел. Этеокл любил этого юношу. Они вместе проводили большую часть времени, подолгу беседовали, декламировали…

–Астинакт, -Этеокл замолчал. Ком застрял в горле, продолжать было трудно. Он боялся выговорить слово, которое повергало его в ужас.

–Астинакт умер. И теперь в царстве Аида бродит его тень в поисках друзей…,-глаза Этеокла стали влажными, но он сдержался.

–И Долона не стало, -грустно произнёс Полиник, -А как он управлял колесницей!, -в его голосе слышались нотки восхищения и неподдельного горя. Ведь Долон был лучшим стрелком из лука лучшим возницей и лучшим другом Полиника.

В зал вошёл Эдип. Братья встали, приветствуя отца. Все трое ,молча уселись. Эдип перевёл взгляд с Полиника на Этеокла и тихо изрёк

–Народ собрался у дворца.

Последующее молчание долго никто из троих не решался прервать. Наконец, Полиник стукнул о ладонь кулаком и, глядя из-подлобья на отца, разразился речью, что с ним редко случалось.

–Отец! Что с нашей землёй приключилось? Отчего боги отвернулись от Фив? Это же один из самых прекрасных и богатых городов Эллады! Что иссушило нашу землю? Какое зло приключи лось, в чём провинился народ фиванский перед богами? Мы теряем друзей, лучших мужей города..

Полиник так же внезапно замолчал, как и начал.

–Что я могу тебе ответить, сын? – горестно опустив голову, казал Эдип, -Я тоже всё время обращаюсь к Громовержцу с теми же вопросами.

Эдип сильно изменился за последнее время. Он строен, высок, только стал чуточку худощав, волосы и бороду его пробороздили серебряные нити, лицо осунулось, глаза спрятались глубже под брови.

В это время вошёл Креонт, брат Иокасты, красивый, ещё не старый муж с крупными чертами лица. Он был немногим старше Эдипа.

–Эдип, народ требует своего царя. Там, на площади собрался весь город. Ты должен говорить с людьми. Ты их царь, ни тебя любят, верят тебе.

Эдип печально покачал головой, опёрся большими ладонями о стол и, тяжело поднявшись, направился к выходу.

–Да, -оборачивается он -Креонт, теперь же скачи в Дельфы, в храм Аполлона. А ты,– повернулся он к Этеоклу, -проси ко мне придти перед закатом прорицателя Тиресия.

Эдип стоит наверху дворцовой лестницы, где когда-то, очень давно, он впервые предстал перед Иокастой. И как тогда, толпа запрудила площадь и прилежащие улицы. Народ шумел, волновался. Постепенно всё стихло.

–Фиванцы! -громко и отчётливо произнёс царь,– наш город, прекрасные, благословенные Фивы, ныне в беде. Боги гневаются за что-то на нас.

Он сделал паузу, провёл рукой по бороде. –И я не знаю причины этого гнева, -последнее Эдип сказал негромко, но вокруг была такая тишина, что сказанное услышали все.

–Спаси нас, царь, -раздался зычный голос, вышедшего вперёд торговца, -наши поля опустели, деревья не приносят плодов, злаки полегли, не успев заколоситься, стада пали, мор косит людей. Ты нас уже спас однажды, ты –сделал Фивы цветущим и богатым городом, ты – мудр и добр и ты должен, если не знаешь, узнать причину бед, постигших наше царство.

В толпе раздались крики одобрения, всхлипывания матерей, потерявших детей; жён, лишившихся мужей; детей, оставшихся без родителей. Все эти звуки переросли в ропотный гул.

Эдип поднял руку. – Фиванцы, вы правы! Я обязан сделать всё для своего царства, для своего народа. Сегодня я отправил Креонта к оракулу. Пусть боги сами скажут нам истину.

Удовлетворение народа выразилось в дружном рёве и толпа хлынула с пощади по улицам, растекаясь по городу. И слышны были выкрики «Креонт едет в Дельфы, Креонт едет к оракулу!»

Тиресий – слепой, согбенный годами, весь седой старик, явился во дворец в назначенное время.Он служил верой и правдой фиванским царям вот уже много лет. Тиресий был посвящён во многие семейные тайны царского дома.

Нынешний неурожайный год, чума, гибель скота – все эти несчастья приводили в ужас людей, вселяли страх и панику в их сердца. Стоны и слёзы поселились в каждом доме. Люди не знали ни причин, ни объяснения бедствиям и их ропот вылился в бессознательные поиски виновника всех их несчастий.

Тиресий – сын своего века и своего народа, вскормленный греческой землёй, взращенный её культурой, знал и понимал душу грека. Боги его народа были его богами – такие же нетерпеливые, порой добрые, порой завистливые, как и люди, они вселяли в своих приверженцев благоговейное восхищение, не лишённое некоторой доли скептицизма и насмешки. Но что касалось несчастий, постигавших людей, то в таких случаях, грек склонен всегда усматривать обязательное вмешательство богов и, как причину этих бедствий – провинность людей и особенно их высших и лучших представителей.

Когда Эдип обратился к Тиресию с неистовой речью, обличающей богов в несправедливости к фиванскому царству, Тиресий понял и лишний раз убедился в том, что и народ, и его правитель будут искать причину всех своих несчастий, либо во дворце царя, либо в доме любого именитого горожанина. Бывая на площадях и базарах, Тиресий уже не раз слышал предположения фиванцев о гневе богов из-за неотомщённой смерти Лая, бывшего правителя Фив. Теперь он молчал и сосредоточенно думал. Эдип не торопил его, ибо прорицатель должен узреть, почувствовать, вдохновиться на предсказание.Тиресий же тем временем перебирал в памяти все прегрешения великих фиванцев. Он вспоминал кто, когда и как согрешил. Однако, получалось так, что всё случившееся неблаговидное, жестокое и несправедливое за последние десятилетия уже имело свои последствия через прорицания Тиресия, и оставался лишь один случай, который бы прорицателю не так уж и хотелось воскрешать в своей памяти, а именно – убийство Лая.

Слишком много лет прошло с тех пор. Родились и выросли сыновья Эдипа: Полиник и Этеокл, его дочери: Антигона и Исмена. Слишком долго безмятежно и счастливо жил народ фиванский под правлением Эдипа, чего не было прежде, до него. И Тиресию было тяжело наносить своими слова ми непосильно тяжёлый удар по судьбе этого воистину честного, умного и благородного правителя. О, народ! Народ по всему городу говорил о необходимости мести за смерть Лая. Прорицатель вспомнил ночь, когда родился сын у Лая, вспомнил, как тот призвал к себе Тиресия и, невзирая на слёзы и причитания Иокасты, испросил у прорицателя подтверждения услышанного у оракула предсказания «…и погибнешь от руки его…».Тогда Тиресий был молод и горяч. Он ездил некогда в свите Лая на Пелопоннес к царю Пелопу и был свидетелем той несправедливости, которую свершил Лай по отношению к сыну Пелопа – Хрисиппу. Тиресий негодовал, когда понял, что Лай попросту обманул юношу и его отца, и увёз Хрисиппа себе на потеху.

Молодость не умеет прощать – Тиресий не простил, хотя остался преданным гражданином своего города. Он побывал в Дельфах и говорил с оракулом. Тогда же он, как и сказал оракул, решил – за смерть Хрисиппа Лай должен поплатиться. Спустя годы Лай ездил в Дельфы и испрашивал у оракула о судьбе своего рода и предрёк ему оракул смерть от руки сына. Но, когда Тиресий узнал от Лая, что тот, проткнув младенцу ступни, хочет отнести его на гору и оставить там на растерзание хищникам, он возненавидел царя, хотя и промолчал в его присутствии. Лай унёс ребёнка сразу после родов, запретив Иокасте даже думать о нём.Царица толком и не видела новорожденного. А Лай вручил младенца рабу и, не глядя ни на кого, вышел из гинекея. Иокаста обливалась слезами и Тиресий, будучи в страшном гневе на царя ,испытывая горе вместе с царицей, как бы между прочим заметил, что ребёнка можно отдать пастухам. Царица рыдала, то закрывая лицо руками, то рвя на себе волосы и исподнее, в котором она была, то начинала кататься на ложе, причитая и проклиная всё и всех на свете…

С тех пор Тиресий бывал во дворце как можно реже – лишь по вызову царя.

И вот сейчас он всё это вспомнил. Лай хотел жить , а получилось – погубил себя собственными руками. Очевидно, царь Эдип и есть тот младенец, которого Лай хотел обречь на погибель. Его имя Эдип означает – опухшие ноги, человек с опухшими ногами. Вот она – разгадка.

Жесток народ. Эдип должен расплачиваться за преступления родителя. Тиресий вспомнил ещё одну встречу. Встречу с рабом Ферситом, который относил младенца в горы. Тогда же, на следующий день после решения Лая избавиться от наследника, Ферсит пришёл к нему, Тиресию, и сказал что не смог оставить ребёнка на произвол судьбы и вручил младенца каким-то пастухам ,пасших стада на склонах гор Киферона. Тиресий тогда только кивнул головой в знак одобрения, но ни словом не обмолвился с Ферситом, зато гнев на царя за содеянное лишь возрос в его душе.

Наконец, Тиресий изрёк:

–Царь, дай мне два дня. Я укажу тебе виновника всех бед нашего народа.

Эдип с надеждой смотрел на Тиресия. И вновь заговорил: -О, я должен найти убийцу Лая и каждый гражданин обязан помочь мне в этом. И будь проклят этот варвар и изверг, свершивший столь гнусное преступление. Я должен отомстить за убийство царя, как за смерть своего собственного отца. Но ты, Тиресий… зачем тебе эти два дня? Что они тебе дадут? Ты же прорицатель, ты и без двух дней знаешь, должен знать убийцу… Как объяснить твоё молчание? Или Зевс желает мучить меня ещё и ожиданием? О, Громовержец, внуши этому безумцу раскрыть тайну теперь!

Невидящий взгляд слепых глаз упёрся в лицо Эдипу и Тиресий тихо повторил: «Два дня»,и повернувшись вышел. Иокаста, присутствовавшая при этом ,грустно смотрела во след Тиресию.

–Эдип, не искушай богов. Жди, – голос её был твёрд и спокоен. И вновь Эдипа, как уже не раз, поразило самообладание этой женщины.

Эдип в волнении ходил по мужской половине дворца, когда вошёл возвратившийся Креонт, весь пыльный и потный от быстрой скачки.

–Царь, я прибыл с неутешительным ответом.

Эдип вопросительно смотрел на шурина.

–Аполлон требует изгнать из города того, кто осквернил Фивы кровью – убийцу Лая.

–Да, но кто этот осквернитель? – вопросил царь, -Кто?

Креонт пожал плечами.

–Его следует разыскать, во что бы то ни стало.

–Конечно, Эдип. И мы разыщем его. И ни один город ,ни один царь, ни один эллин не примет его. Его участь- скитаться бесприютным и умереть голодным и в позоре.

Узнав о приезде Креонта из Дельф, ко дворцу начал собираться народ. Всевозможные пред- положения, обгоняя одно другое, распространялись в толпе, однако точно никто ничего не знал.

Торговец оливками собрал вокруг себя десятка два слушателей.

–Проксен. Проксен повинен в наших бедах. Креонту оракул сказал – пока Проксен будет путаться с женой своего друга Никомаха – не быть плодородной земле фиванской. Взрыв хохота был ответом на речи торговца.

–А, скажи, -лукаво глядя на него, спросил какой-то метэк, -ты что, заглядывал во дворец Проксена или Никомаха?

Слушатели насторожились – как выйдет из положения торговец? Однако, тот даже не дал себе труда подумать, -Зачем же я полезу во дворец именитого горожанина? Я собирал оливковые плоды и мне попались два преогромных, шевелящихся один под другим оливка…ха-ха-ха, -раскатисто засмеялся торговец под улюлюканье и смех окружающих.

–А я слышал, оракул другое сказал Креонту, -вступил в разговор круглый, как шар оружейник, с красным мясистым лицом в испарине, с толстыми пальцами и огромным животом, -я слышал Ономарх убил раба за то, что тот…

–Ты бы помолчал, -встрял худощавый беззубый старик, сверкая грозным, но лукавым взглядом из-под лохматых бровей, -ты бы помолчал, раба и.что? Раб – не человек.

–А тот и не рабом вовсе…,-продолжил было толстяк, старик же вновь его перебил

–Не бреши, лучше ответь, как это ты ухитряешься с таким брюхом оружейным делом заниматься? Расстворил бы жирок! А то Ономарх… Да мой хозяин…

–Он же сам не работает, -послышалось за спиной старика, -за него метеки правят копья и щиты, а он жрёт с утра до вечера, да спит.

–По моему, оракул потребовал изгнать убийцу Лая, -негромко проговорил совсем ещё юный голос…

Подобные речи слышались повсюду. Но вот на дворцовой лестнице показались Эдип, Креонт и Иокаста. Все разговоры разом прекратились и, взоры обратились в их сторону. Эдип выступил немного вперёд.

–Фиванцы! Креонт был у оракула, -голос царя красивый и сильный приковывал внимание уже сам по себе. Граждане любили своего правителя. Его статная высокая фигура теперь представлялась им , чуть ли не божественной, ибо он должен был сейчас решить – как помочь им избавиться от бедствий.

–Оракул не назвал имени того, кто повинен в наших бедах, но Аполлон требует изгнать из города осквернителя – убийцу Лая.

После этих слов сначала стояла неимоверная тишина, люди переглядывались, прищёлкивали языками, казалось, каждый пытался выискать в памяти хоть что-нибудь, что могло указать на связь с событиями многолетней давности… И вдруг словно водой прорвало плотину. Всё забурлило, зашумело, люди задвигались, начались споры, послышались крики.

Царь поднял руку.

–Фиванцы! Я – царь Эдип, клятвенно обещаю вам найти преступника. И я проклинаю его, как он проклят уже богами. Кто, как не ваш царь, должен спасти вас от наказания, которое вы несёте за какого-то дерзкого безумца, осквернившего кровью наш город? И я исполню свой долг перед вами, горожане. Убийца будет найден.Но долг каждого гражданина – вспомнить и указать, если он знает, где находится этот преступник. Или, если он догадывается, где может находиться убийца Лая, он обязан высказать свои догадки. И проклятие пошлют боги тому, кто с ним вступит в общение, дабы помочь ему сокрыться, или кто сокроет его, пренебрегая благополучием сограждан.

Тиресий решил проверить свои догадки и разыскать раба, который в ту роковую ночь относил младенца в горы. Он знал, что старый Ферсит теперь пасёт царские стада и отправил за ним человека. Ферсит явился вместе с гонцом к вечеру и, не подозревая зачем вызывал его Тиресий, всё удивлялся, к чему такая спешка.

Тиресий ожидал Ферсита в естественном гроте, осенённом старыми деревьями, оплетёнными виноградными лозами. Он сидел на камне, опираясь обеими руками на посох. В сумерках трудно было раз глядеть выражение лица слепого прорицателя, однако, Ферсит, скорее почувствовал, нежели увидел тревогу Тиресия и ему стало не по себе.

Два старика долго сидели молча друг против друга. Наконец Тиресий, подняв высоко голову, так, что его борода торчала кверху, тихо произнёс, устремив невидящие зеницы поверх головы Ферсита,

–Ты, Ферсит, помнишь ту ночь, когда Лай вручил тебе ребёнка и велел отнести его в горы?

Ферсит напряжённо всматривается в лицо прорицателя.

–Да, Тиресий, как сейчас. Я нёс младенца и плакал сам, как ребёнок, хотя был и молод.

–А ты знаешь, что сталось с тем младенцем?

Ферсит долго молчит. Тиресий его не торопит, чувствует, как тяжело Ферситу даются эти воспоминания и медленно тихо говорит,

–Ты отдал его пастухам, Ферсит.

–Да, -Ферсит опустил голову и горькая старческая улыбка тронула его уста. Он не бросил ребёнка, как того требовал царь Лай, он пристроил его, пусть не в царские хоромы, но сохранил ему жизнь и эта мысль согревала его долгие годы.

–Я не смог мальчика бросить…, -улыбка на лице Ферсита сменилась таким внутренним напряжением, что будь Тиресий зрячим, он бы понял, что царский пастух знает больше, чем говорит и, что его мучают сомнения – стоит ли рассказывать всё прорицателю? Ферсит вспомнил, как совсем недавно слышал сетования других пастухов на нынешние несчастья и винили во всём убийцу Лая. Ферсит же, никоим образом не связывал бедствия, постигшие Фивы с именем Эдипа. Он уже почти забыл тот ужас, который испытал при виде ноги путника убившего Лая. После же разговоров пастухов – память вернула его к ощущениям того дня, того страха, боли и сомнений, какие он испытал при виде шрама на ступне юноши. Ферсит вспомнил и то, как Лай сам спровоцировал стычку, в результате которой погиб. Когда Эдип стал царём, Ферсит ушёл в горы пасти царские стада, чтобы быть подальше от дворца, чтобы избыть память обо всём, что он знал. Знал и – носил в себе все эти долгие годы. Эдип справедливый, благородный и великий правитель. Ферсит любил его и гордился, что в его городе такой царь. Но боги, теперь вот, решили отомстить ему за преступление, кое ему навязали, коего он не желал совершать. Ох уж эти боги! Как они несправедливы и жестоки.

Если бы Тиресий не был слеп… Но прорицатель почувствовал смятение в душе собеседника, почти осязаемо почувствовал.

–Ты,Ферсит,знаешь больше,чем сказал.И я знаю больше,-настаивал он на своём предположении,-и ты должен разрешить свои сомнения.

–Тиресий, ты прав. Я знаю больше. Я был в свите Лая, когда он и его возница оскорбили, очень грубо оскорбили путника. Тот убил Лая случайно. В гневе он перебил и всю свиту. Я чудом спасся, благодаря тому, что он сбил меня с коня. Один из воинов Лая дротиком зацепил сандалию путника и я , поверженный в тот момент на землю, увидел ступню с небольшим шрамом. На этих же местах ступней были раны у младенца, относимого мной в горы. Я понял – это сын Лая. О, какой ужас объял меня тогда. Боги распорядились таким исходом. Отец хотел убить сына и заслужил такую смерть, -Ферсит замолчал. Тиресий не нарушал молчания. Они ещё какое-то время сидели так.

Сумерки сгустились и горная ночь, как всегда неожиданная, неслышно сошла на город. Тиресий поднялся.

–Я знал, словно про себя выговорил прорицатель, – я знал, что Эдип сын Лая. Знал, знал, не зная почему.

По истечении двух дней Эдип ожидал у себя Тиресия. Прорицатель пришёл во дворец, когда сумерки окутали город. Уже были зажжены факелы. Тиресия провели в зал для приёмов. Эдип внимательно всматривается в лицо прорицателя. Всматривается и ничего в нем не видит, кроме спокойной сосредоточенности.

–Оракул требует изгнать из города убийцу. Ты должен, Тиресий назвать имя и мой народ избавится от проклятия богов, которое они ниспослали на нас.

Тиресий перекладывает посох из одной руки в другую. Его лицо непроницаемо, но от Иокасты не укрылся трепет пальцев прорицателя, чего раньше она никогда не замечала. «Стареет. Стареет он, годы и боги никого не щадят» пронеслось у неё в мыслях.

Креонт весь подался вперёд, предчувствуя неладное. Но прорицатель не сказал ни слова. Креонт встал из-за стола и начал мерять зал шагами. Иокаста нервничала, глядя на брата, однако продолжала сидеть. Один Эдип был спокоен и не торопил Тиресия. Он знал что предпримет, услышав имя престу пника. Молчание затянулось.

–Он спокойно живёт в городе, а город по его вине проклят. Кто ОН?, – произнесла Иокаста, тяготясь молчанием Тиресия. Эдип положил ладонь на руку царицы.

–Что же ты молчишь, Тиресий, – голос царя мягкий и в тоже время требовательный, не оставлял сомнений в желании немедленно получить ответ. Но Тиресий словно не слышал слов царя. Его положение теперь становилось очень двусмысленным. Он любил Эдипа и знал, что тот не повинен в убийстве собственного отца. Он понимал нелепость создавшейся ситуации и неистово желал и даже искал в мыслях способ отвести беду от царя. Он не хотел называть имя Эдипа. С другой стороны, боги распорядились так и, именно так, и сокрыв истину или переложив вину даже на какого-нибудь умершего гражданина Фив, Тиресий нарушил бы божественный закон, не подчинился бы божественному про видению и тем самым погубил бы Фивы и его народ. Ни один истинный эллин не позволил бы себе свершить такое. А Тиресий и был истинным эллином. Он любил царя и он должен был казнить его одним единственным словом – «ты».За всю свою жизнь прорицателю не случалось попадать в более тяжёлое положение. И он не знал как э т о сказать. Был бы на месте Эдипа любой другой человек, Тиресий не стал бы раздумывать. Но боги! Боги требуют истины. Великий Громовержец отомстит не только Тиресию, но и всем прорицателям за ложь или сокрытие истины. Боги уготовили Эдипу такую судьбу и, он, Тиресий, не в силах соперничать с Мойрами.

.Прошли какие-то мгновения, а казались они вечностью.

Креонт сел и, его пальцы самопроизвольно стали выбивать дробь по мраморной крышке стола. Эдип, ничего не понимая, почувствовал, что теряет терпение.

–Одного твоего слова достаточно, чтобы спасти государство, а ты не желаешь его произнести!, -очень чётко и громко проговорил он. Посох Тиресия во второй раз перекочевал из одной руки в другую. Теперь и Креонт ,и царь с царицей увидели как дрожат руки старца. Не смотря на гнев богов, который мог навлечь на себя Тиресий, он всё же решил попытаться оставить Эдипа в неведении

–О, отпусти меня домой, нам обоим будет легче нести то бремя, что возложено на нас судьбой.

–Презренный, ты не хочешь отвечать! -восклицает царь, -Своим упорством ты можешь рассердить даже камень.

Горькая усмешка трогает уста слепца. Как он не хотел бы навлекать ужасные последствия на своего царя, как он просил богов простить Эдипу его невольное преступление…Он не ведает, что творил, он не ведает, что творит.

–Ведь это ты убил Лая, -очень тихо, почти шёпотом произнёс старик, но слова раскатным громом прозвучали в сознании каждого присутствующего.

–Я!? – вырвалось невольно у Эдипа.

–Ты сам Эдип осквернил эту страну тем, что правишь в ней Ты сам тот убийца, которого ищешь! Не зная, ты женился на той, кто каждому из нас всех дороже, ты женился на матери.

Жуткое молчание воцарилось. Креонт встал, как вкопанный. Он развернулся к Тиресию, желая взглянуть в его лицо, будто хотел там увидеть подтверждение его слов.

Иокаста привстала и вновь села, поражённая неожиданностью услышанного.

–По предсказанию Лая убил фиванец, недоумённо, не то спрашивая, не то утверждая, изрёк Креонт.

–Но я – коринфянин, -медленно проговорил царь. Кровь, отлившая от его лица,постепенно окрасила лоб и щеки Эдипа. Над правой бровью проступила крупная вена. Глаза потемнели от гнева.

–Ты что говоришь, Тиресий!?-голос царя приобрёл силу и металлический оттенок.

–Подожди, царь, -не дожидаясь ответа прорицателя, говорит Креонт, потирая указательным пальцем висок, -подожди. Лай был убит.И ты победил сфинкса через несколько дней, -он поморщился, силясь что-то вспомнить и сопоставить.

–Ты что. Креонт, -воскликнула Иокаста, -причём здесь сфинкс? Причём Эдип, если Лая убили до этого.

Тиресий тем временем овладел собой и, чтобы привлечь внимание, стукнул дважды посохом о мраморные плиты пола.

–И всё же ты ,Эдип, убил Лая., -повторил прорицатель.

Эдип смотрел перед собой, ничего не видя от гнева, лицо его покрыл густой румянец, он подошёл вплотную к Тиресию.

–Лаю было предсказано погибнуть от руки сына, а мне – убить отца. Но мой отец в Коринфе – я его не убивал. Ты старый болтун, что себе позволяешь!

Царь стоял очень прямо, глядя в лицо прорицателю. Его тонкие ноздри трепетали, и от этого лицо стало ещё красивее.

–Успокойся, Эдип,– подошёл к ним Креонт, – разве прорицатель может придумать? Если он говорит, то – знает что.

–Знает – что!? – повернулся царь к Креонту, – нает что говорит! -уже кричал он, не владея собой.

–О, я догадываюсь Креонт, в чём тут дело. Ты жаждешь занять моё место, ты хочешь стать царём фиванским. Я понимаю. Ты давно лелеешь эту мечту. Если бы я тогда не пришёл в Фивы, после смерти Лая, если бы я не победил сфинкса и народ не провозгласил бы меня царём, ты…,-Эдип дышал тяжело, слова ронял, как тяжёлые глыбы, почти отрывисто, бездумно, -ты бы стал тогда царём. Я встал на твоём пути. Но разве я плохо правил страной? Разве народ Фив не разбогател? Разве страна не про жила столько лет без войн? О, ты коварен и жесток. Ты – неблагодарный, -выкрикнул он.

Креонт стоял ошеломлённый подобными речами. Да, он действительно подумал, когда убили Лая, что ему настал черёд принимать управление Фивами. Но, когда он узнал, что молодой коринфянин низверг сфинкса, когда увидел победителя – благородного, красивого юношу которого фиванцы решили сделать своим царём, он понял – вот действительно правитель страны. И потом, живя в царском дворце, видя как процветает родной город, он только утверждался в мудрости и справедливости случившегося.

–Эдип, одумайся. Откуда у тебя такие мысли!?Я никогда не покушался на твоё место. Ты сейчас жесток и несправедлив. Это подтвердит и сестра моя. Иокаста, докажи ему, объясни, убеди в том, что он не прав.

– Нет. молчите, -с угрозой в голосе проговорил Эдип, -а ты, -повернулся он вновь к Тиресию, -ты слеп. Слеп, понимаешь? Ты не видишь. Но это полбеды. Ты не желаешь понимать и внутри себя видеть очевидное – ложность твоих прорицаний. Это ты сам измыслил!?О, да, я знаю – сам. А может быть вместе со своими собратьями? Ты и всё ваше племя: жрецы и прорицатели – все вы клеветники, вымогатели, и как вас только боги не низвергнут в Тартарары! О, в царстве Аида вам давно уготовано место. Убирайся отсюда, лжец.

Внезапно царь замолчал. Тиресий, поддерживаемый под руку Креонтом, вышел.

–Эдип, -не выдержала Иокаста, она бросилась к мужу, взяла его за руки, -Эдип, ты не думаешь, что говоришь. Усмири гнев. Тиресий действительно заблуждается и я докажу это. Ну зачем ты прогнал его? Зачем так грубо обошёлся с ним? Послушай, я расскажу тебе о том, чего ты не знаешь.

Когда у нас с Лаем родился сын, боги послали проклятье на нас. Оракул предсказал Лаю смерть от руки сына. Из страха перед свершением пророчества, Лай решил погубить младенца и сделал это. Нашего сына нет в живых. Спустя много лет Лай был убит шайкой разбойников на перепутьи трёх дорог, не доезжая Фив. Так что видишь, всё не сходится – Лая должен был убить сын, фиванец по происхождению. Ты же – коринфянин.

Эдип стоял подле жены и не двигался с места. Он вспомнил как однажды, на перекрёстке трёх дорог убил, судя по внешности и одежде, очень богатого человека.

–Со мной то же случилось…Я убил богатого человека именно на том месте. О, Зевс! На что решил ты обречь меня! Неужели зрячим был не я, а слепой Тиресий!

–Но это не значит, что тот человек был царём, -прерывает его Иокаста.

–Остановись, женщина! Лучше скажи, каков был из себя Лай? – Эдип сам пугается своего вопроса и напряжённо ждёт ответа.

–Он был высок, не скажу, чтобы строен, но статен. У него были прекрасные волнистые каштановые с сильной проседью волосы, – Иокаста проводит рукой по волосам мужа. На вид почти таков, как ты теперь, только черты его лица были грубыми, и характером он был жесток…,-добавляет царица задумчиво.

Эдип вздрогнул от этого сравнения. Неужели он убийца царя? Ведь в точности таков был убитый им человек. Значит Тиресий прав. Нет. На Лая напала целая шайка разбойников, так сказала Иокаста. Я же был тогда один. И я докажу это. Будучи во гневе, я перебил всю свиту, но один остался жив.

–Креонт, – решительно позвал Эдип.

– Я здесь, Эдип, – Креонт стоял, у входа. Рядом с ним, судя по виду, стоял гонец. Увидев его, царь удивился.

–Вестник из Коринфа прибыл,– сообщил Креонт.

При упоминании Коринфа Эдип насторожился.

–Из Коринфа? – переспросил он, – мы тебя выслушаем, но прежде я дам распоряжения.,

–Креонт,– обратился царь к шурину,– остался кто-нибудь в живых из свиты Лая?

–Да,– коротко ответил Креонт и добавил,– этот человек пасет ныне в горах твои стада.

–Пошли за ним и пусть его немедленно приведут сюда,– распорядился царь.

–А ты – вестник из Коринфа? – Эдип долгим взглядом осматривает гонца.

–Да, царь, – выступил тот вперёд.

–Какую же ты весть привёз?

–Царь фиванский, я прибыл с вестью одновременно скорбной и радостной: скорбная – умер твой отец, царь Коринфа Полиб; радостная – граждане Коринфа зовут тебя, чтобы провозгласить царём.

В этот момент Эдип испытал смешанное чувство горя и ликования, но последнее выразилось вздохом облегчения, что не укрылось от царицы. «Полиб умер и я не прикасался к нему. К его смерти я не причастен. Все пророчества лживы. Но пока моя мать жива, вторая часть пророчества ещё будет тяготеть надо мной».,-последние слова Эдип невольно произнёс вслух.

–О, не беспокойся ,Эдип, – проговорил гонец, – я избавлю тебя от страха. Не знаю что тебя мучает, но тебе нечего опасаться в Коринфе. Полиб тебе такой же отец, как я. И мать твоя вполне сгодится тебе же в жёны,– вестник явно развеселился, тем более, что ему уже дали кубок с вином, который он опустошил, – Ты – самый обыкновенный найдёныш, без роду, без племени…

«Найдёныш» – это слово больно поразило Эдипа и, вот, только когда он вспомнил и понял смысл сказанного некогда Гераклитом.

А гонец продолжал: «…когда наши пастухи пришли с дальних пастбищ, один из них принёс в корзине младенца и поставил корзину в хлеву, пока загонял скот. В это время вышли Полиб и Меропа полюбоваться на животных. А этот малый, как раз, решил устроить маленький фонтан и сопроводил его чуть ли не бычьим рёвом. Царь с царицей подошли к корзине. Полиб наклонился. чтобы рассмотреть, что это в ней так ревёт, а оттуда вновь забил фонтан, прямо в лицо царя. Тот отпрянул сначала, когда же услышал следом детский плач, расхохотался и подозвал жену..

–Вот, Меропа, боги нам даровали наследника в корзине

Ну и меток же был ты владыка в младенчестве.., -вестник, а следом и Эдип разразились смехом.

По мере того, как гонец рассказывал, Иокаста не переставала ощущать нарастающее напряжение и мысль её работала только в одном направлении. Она, едва коринфянин начал рассказ, вспомнила те давние годы и сопоставила оба предсказания: Лаю должно было погибнуть от руки своего сына, а Эдипу – убить своего отца. Лицо царицы неестественно застыло. Она, то бледнела до побеления, то румянец пятнами проступал на её щеках. Несколько раз она пыталась остановить гонца знаками, но тот не видел её протестующих жестов.

Когда вестник закончил повествование и напомнил,– Эдип, тебя ждут в Коринфе,– царь ощутил, как слабость охватила всё его тело. Он смотрит на Креонта, переводит взгляд на вестника, затем на Иокасту и осознаёт весь ужас своего положения. Если всё это так, то он, именно тот младенец, коего Лай восхотел погубить, следовательно ОН убил отца, а его жена – его мать.

Ужели судьба так жестока к нему!? Но – за что? А всё же, возможно, что-то не так? Может быть они все здесь ошибаются? Но всё совпадает.

В это время в зал вошёл пастух Ферсит и почтительно остановился у входа. Блуждающий взгляд царя натыкается на него и не сразу до сознания доходит, что появился ещё один человек. ещё один свидетель давних трагических событий. Глаза царя устремлены уже за мраморную колонну, в пространство, вовне…но вдруг он очнулся.

–Это пастух?, – обращается Эдип к Креонту.

–Да царь, это тот самый из свиты Лая.

Едва Ферсит услышал ответ Креонта, он сразу понял зачем он здесь и что у него будут спрашивать.

–Как твоё имя?, -спросил Эдип

–Меня зовут Ферсит, мой царь.

–Ферсит, расскажи нам кто убил Лая и как это произошло.

Иокаста смотрела то на Ферсита, то на Эдипа. Она услышала в голосе мужа слабую надежду. Теперь она была уверена – ни одно пророчество не было ложным. Как ей прежде в голову не пришло? Глядя на Ферсита, она вспомнила ту ночь, когда Лай вручил ребёнка рабу. Трудно было узнать в этом старом человеке того молодого, красивого, сильного раба. Но сейчас она его узнала.

Тем временем Ферсит начал свой рассказ. Иокаста была в отчаянии.

«…желая показать своё превосходство, глашатай Лая грубо окрикнул путника, велел ему сойти с пути и замахнулся на него бичом. Рассерженный путник ударил глашатая и собирался пройти дальше, как вдруг Лай, озлившийся на такое поведение путника, взмахнул посохом и ударил путника по голове. Тогда юноша нанёс ответный удар, который …

–Но говорили, что убийство совершила шайка головорезов, не удержавшись, воскликнула Иокаста.

–Нет, царица, всё было так как я говорю.

–Но ты же сам, подлый раб, тогда мне сказал…,-Иокаста зарыдала, Ферсит опустил седую голову.

–Да, царица, я тогда солгал, ибо…

–Продолжай, – перебил Эдип.

–…когда один из наших воинов хотел ударить путника дротиком, его конь оступился и дротик зацепился за ремни сандалии путника, сандалия слетела…я лежал в это время на земле…

–Не-е-е-ет!, – душераздирающий крик Иокасты был рождён её мгновенной догадкой, – молчи, ты не можешь…,-сквозь рыдания умоляла и требовала она.

Эдип смотрел на Ферсита, весь подавшись вперёд, стоя у стола и схватившись за его крышку так, что его пальцы побелели. Он живо себе представил тот, уже стёршийся в его памяти, день.

–Продолжай, – прохрипел он, от волнения голос не повиновался Эдипу.

–…я увидел бледный шрам на ступне…

–О, горе, горе – Иокаста уже не владела собой, её пальцы безжалостно впивались в её лицо, волосы…И вновь, как молния пронзает воздух, мысль пронзила её мозг. Имя Эдипа уже таило в себе разгадку. В её воспалённом горем сознании пронеслась вся её жизнь и самое прекрасное,что в этой жизни было

любовь Эдипа, их любовь, их счастье Почему-то вспомнился день, когда родился их первый сын – Полиник.

Эдип подался вперёд и сел. Он живо сбросил сандалию и положил одну ногу на колено другой и, словно впервые видит этот бледный шрам, словно ожидая ответа от него, вперился в него взглядом.

–Что это за шрам!? – Эдип обвёл взглядом присутствующих.

–Эдип, Иокаста едва могла говорить, ком в горле душил её, ужас лишал её сил и мужества.

–Мне мать говорила – это укус змеи, – Эдип овладел собой и говорил отчётливо и медленно.

–Царь, не дознавайся истины, – вмешался Ферсит, – Она так тяжела, как гора Олимп, так жестока, как Сирены, оставь…

–Остановись пастух, – приказал Эдип, – я должен знать кто я, откуда и почему этот шрам поверг в смятение окружающих.

Креонт, молчавший всё это время, заговорил.

–Эдип, я теперь понял всё. Мужу достойно знать правду, а не прятаться за неведение.

–Брат, – еле слышным голосом взмолилась царица, – брат, прошу тебя, замолчи не делай этого! Заклинаю тебя!

Креонт не ответил. Он стоял напртив сидящего Эдипа, и они глаза в глаза смотрели друг другу. Креонт, поняв всё, чувствовал боль за человека, который столько лет был мужем его сестры, его первым другом и, к несчастью, его племянником и сыном своей жены. Эдип же не мог отвести взгляда – ибо в глазах Креонта видел ту силу, что избавит его окончательно от неизвестности, сомнений и самообмана.

–О, несчастье! О, боги! Будьте вы прокляты, если, сидя у себя на Олимпе, не можете навести порядок на земле и не мешать людям быть счастливыми! – Иокаста, качаясь, закрывая лицо руками, направилась к выходу. Она продолжала что-то говорить, но так тихо, что никто не мог разобрать её слов.

–Что же ты молчишь, Креонт? – спросил Эдип, машинально следуя взглядом за царицей.

–Ты был рождён Иокастой, сестрой моей, – начал Креонт. Ему казалось, это не он говорит, а кто-то другой, ему казалось – не его голос звучит в этом гулком зале, а посторонний и, он не знает – чей.

–Твой отец, Лай, однажды, разгневал богов олимпийских, и ему была предсказана смерть от своего сына. Когда родился сын, Лай решил от него избавиться сразу, считая, что так спасёт себя. Он проткнул ступни ребёнку, связав ему ножки, и велел Ферситу отнести младенца в горы.

Мозг Эдипа лихорадочно работал. Он вспомнил слова Гераклита «А ты не знаешь как бывает – воля богов возносит даже недостойного…ты не зря пожалел Продика».Вспомнил объяснения родителей относительно шрама на ступне, мол укус змеи. Может они и сами так считали. Вспомнил, как Полиб вертел в руках драгоценную вазу, его уверенное, твёрдое «Это правда» Эдип сидел с отсутствующим взглядом, словно не ему это рассказывалось, словно его это не касалось. Он вновь осмотрел свою правую ступню, затем, не торопясь, осмотрел левую. И на второй тоже был шрам, но едва заметный, почти неразличимый. Он-то считал, что у него остался след от укуса змеи на правой ноге. Ан вот он и второй шрам есть – на левой. Шрам, который подтверждает слова Креонта, Ферсита, оракула, Тиресия.

–Значит, я был усыновлён Полибом и Меропой? – голос Эдипа звучал глухо. На вид он был спокоен, безучастен, только лицо его стало белым-белым.

–Значит, я убил отца, женился на матери и она мне родила четверых детей. О, Зевс! За что ты так несправедлив ко мне, к Иокасте…-последнее было сказано тихо, с каким-то смиренным отчаянием.

Ферсит закрыл лицо руками и стоял лицом к колонне, не оборачиваясь, его плечи вздрагивали. Креонт, будто сразу похудел, черты его лица заострились, глаза воспалённо горели, в них отражалось сразу всё: и боль, и страх, и горечь, и бессилие что-либо поправить или помочь. Коринфский посланник, явно, чувствовал разочарование, смешанное с любопытством и сожалением. Он стоял, опустив голову, ни на кого не глядя.

–Я – преступник, – вынес себе приговор Эдип.

Услышав это, Креонт вздрогнул, как от удара розги. Ферсит заплакал вголос. Эдип медленно вышел из зала. Он никого и ничего не видел. Креонт хотел броситься за ним, но его тело не повиновалось ему, как будто окаменело.

А спустя некоторое время, из сада прибежала рабыня, вся в слезах и причитая так, что её наверное слышал весь город. Она рвала на себе волосы, одежды, била себя руками по голове и повторяла не переставая: «О, несчастная! О, горе великое! Что же это происходит? Царица висит. О, она висит там, на ветке. Висит и язык – вот так. О, боги! Она там. Она висит…

Все ещё оставались в растерянности какое-то время. Каждый не знал что делать. Внезапно раздался нечеловеческий крик Антигоны и почти сразу – глухой рык обезумевшего зверя потряс воздух.

Антигона прошла из гинекея к жаровням и, едва оказалось под сводами летней кухни, закричала от ужаса. Раскаленное до бела лезвие в руках Эдипа, стремительно метнулось к лицу его – раз и ещё раз. Отец взревел от боли, бросил лезвие и, схватившись руками за лицо, упал и принялся кататься по земле.

Э П И Л О Г

Прошло несколько дней. Фивы облетела страшная весть: царица повесилась, царь – болен.

По городу ползут всевозможные слухи о случившемся и распространяются самые невероятные подробности. Что-то – правда, что-то вымысел, но суть одна – величайшее горе постигло семивратные Фивы. Разгневаны боги на царство и его народ. И неизвестно, что ждёт многострадальный город.

И вот Эдип вновь стоит на вершине той самой лестницы, где много лет назад он впервые, победителем сфинкса, приветствовал Иокасту. Площадь заполнена народом, однако, мёртвая тишина никем не нарушается. Все смотрят на своего царя, они его не узнают. Теперь это, сильно ссутулившийся, старый человек с чёрными впадинами вместо глаз и следами ожёгов вокруг глазниц.

Рядом с ним – его дочь, Антигона. По правую руку, чуть впереди стоят Креонт и слепой прорицатель Тиресий.

Люди ждут.

–Фиванцы! Я ваш царь – Эдип. И перед вами мне держать ответ.

Едва горожане услышали голос своего царя, лёгкий шумок одобрения прошёл волнами по толпе. Они видят, не смотря на то, что Эдип за последние дни сильно постарел и лицо его изуродовано, это их царь – мудрый, сильный и справедливый

–Я обещал вам избавить страну от несчастий и я сдержу своё обещание Я нашёл убийцу Лая, преступника, осквернившего благословенные Фивы. И я обещаю, он будет изгнан из города и проклят.А ежели народ того пожелает и решит, что он будет казнён – так тому и быть. И пусть род его будет проклят вами, как он уже проклят богами!

Фиванцы! Преступник этот – Я.

Воцарилась ужасная тишина. Потом послышались, сначала отдельные выкрики, затем рокот, в котором повторялось одно и то же:

–Кто подтвердит? Не верим! Не верим!

Ропот неверия нарастал и вскоре перешёл в неистовый рёв.

–Не робщите, фиванцы! – Эдипу пришлось напрячь голос изо всех сил, только крик смог перекрыть вой толпы, – Это правда. И сам я эту правду узнал недавно. Я всю жизнь разгадывал загадки, а самой главной мне не дано было разгадать. Я получил подсказку. Я всю свою жизнь был слеп, хотя и видел мир вокруг себя.

Теперь я мир не вижу, но я зряч. Я увидел то, чего не мог видеть прежде. Эта встреча с вами – последняя. Я избавлю город от своего присутствия либо уйдя скитаться, либо отдав себя на казнь по вашему решению и, тем самым, освобожу царство от скверны, свершенных мною преступлений. Вы все знаете божественный закон: свершивший – терпит.

Я же покидаю вас, и пусть Тиресий подтвердит то, что вы сейчас слышали.

Фиванцы позволили Эдипу покинуть свой город.

1985