Катерина Швецова
Чудь

1

Оксана сидела в привокзальном буфете вот уже полтора часа, смотрела в окно, по которому стекали ровные струйки холодного сентябрьского дождя, и задумчиво вертела в руках опустевшую чайную чашку. Несмотря на раннее утро, посетителей в зале было много, и все они едва ли напоминали пассажиров, сошедших с поезда или спешащих в дальний путь. Одни просто грелись, другие заходили, стремительно опрокидывали в себя водку из маленьких пластиковых стаканчиков и, наспех закусив вареным яйцом или пирожком, выходили навстречу свинцовому северному небу. После Москвы с ее суетой, нарядными людьми и пестрым теплым бабьим летом Череповец казался другой планетой.

Она взглянула на часы – такси ждать осталось совсем недолго, всего минут пятнадцать, и она наконец-то окажется в месте, куда так рвалась все последние годы. В загадочную и далекую Янголохту.

Вышло так, что родовое древо по отцовской линии было настолько окутано туманом, что проследить четкие связи оказалось затруднительно. Бабушка Александра была человеком крайне сдержанным и ограничивалась всегда очень скупым рассказом о месте, где родилась и кто ее родители. А может быть, пока она была жива, Оксану просто не интересовало это, а сейчас, наконец, пришло острое желание прикоснуться к истории своих предков. Кто они? Как жили?

Отправляясь на Русский Север, на Вологодчину, она знала очень немного – название деревни, откуда Александра Петровна родом и фамилию прабабки. Да имела фотокарточку, с которой старая сухая женщина смотрела на нее строгими, очень светлыми глазами. Оксана достала снимок из кармана рюкзака и украдкой приложила к губам: «Даже если я не найду ни дома, ни могилки, не встречу никого, кто бы знал родных, я все равно хотя бы похожу по той земле, где они когда-то жили», – пообещала себе. Взяла в руки небольшую карту и пробежалась взглядом по предстоящему пути – всего около трехсот километров.

Неожиданно ее внимание привлек шум у стойки. Небольшого роста вертлявый мужичок, отчаянно жестикулируя, расспрашивал о чем-то сонную буфетчицу. Был он рыж, лохмат, донельзя худ и сильно напоминал лешего или еще какого-то фольклорного персонажа. Он по совиному крутил головой в разные стороны, пока не впился колючим взглядом в Оксану. Улыбнулся широко и засеменил к ее столику.

– Ксана Михална? – поинтересовался «леший», выделяя и певуче растягивая гласные.

– Оксана. А вы, видимо, мой водитель? – она улыбнулась в ответ.

– Петр Степаныч, можно и запросто – Степаныч. До Янголохты путь близкий, да дороги такие, что придется на козле вас везти – размыло. Дождь да дождь, сами видите!

– Ну что ж, тогда идем, – Оксана подхватила небольшой рюкзак.

Буфетчица фыркнула, покачала неодобрительно головой и протянула еле слышно: «Вот ведь пень трухлявый, чудь окаянная».

Видавший виды «Уазик» стоял прямо возле вокзальных дверей. Дождь начинался уже нешуточный, деревья шатало из стороны в сторону, а на небо надвигались плотные чернильные тучи.

– Так, Ксана… – крякнул недовольно, заводя двигатель, – Михална. Уж не знаю, что там за дела у тебя в Янголохте, а только стоять там и ждать не буду, не гневайся, оставлю часа на три, потом вернусь. И смотри, не опаздывай. Вот только денежки с тебя вперед!

Оксана пожала плечами и достала несколько купюр. Водитель тут же подобрел и благодушно пустился в пояснения, мол, надобно к свойнику в Тимошино, рыбешку сухую забрать, продукты кое-какие закинуть…

Так за неспешной беседой добрались до деревни. Здесь, видно, дождь прошел недавно – дорога представляла собой удручающее зрелище: проехать нельзя, и пройти с трудом. Помахав Оксане на прощание из окна, Леший знаками показал, что будет ждать ее здесь, и рванул прочь. Она достала из рюкзака резиновые сапоги и переобулась, похвалив себя за дальновидность.

2

Ровно через три часа, расстроенная и уставшая, она стояла на обочине дороги и была близка к отчаянью. Не удалось найти ни дома с фотографии, на которой ее прабабушка серьезно смотрела в объектив, ни могилки. Да что там говорить, даже кладбища не смогла отыскать. Все дома в деревне выглядели пустыми, хотя некоторые из них и были вполне ухоженными.

Она нервно поправляла то и дело выбивавшиеся из-под косынки пряди и сосредоточенно смотрела на шоссе, в ту сторону, куда лихо умчал Леший.

Время шло. Мобильный уже полчаса как предательски хныкал разряжавшейся батареей. На смену досаде пришло беспокойство – где носит этого Степаныча? Говорил, что недолго, и пропал, словно сквозь землю провалился.

Поднимался ветер, и вместе с осенними сумерками подкрадывались тучи. Телефон отчаянно запиликал в последний раз и отключился. Оксана в ужасе подумала о том, что ее водитель застрял где-то в этой непролазной грязи и в ближайшее время за ней не приедет. Остается только одно – ждать попуток, которых, к слову сказать, не было ни одной за то время, что она торчала под указателем «Янголохта».

Вот так Янголохта…

И в этот миг, словно в ответ, хлынул дождь – энергичный, с крупными каплями. Вмиг стемнело, нахмурилось. Оксана бросилась к деревне, вспомнив, что видела где-то покосившуюся беседку, стоявшую не во дворе за забором и засовами, а под старой яблоней. С огромным трудом добралась до нее, по дороге падая и теряя сапожки…

Оказавшись под крышей, села на корточки, пытаясь спрятаться от ветра и потоков воды, и, наконец, дала волю рыданиям. Ей казалось, что она совершенно одна в этом холодном, неприветливом крае. Сняв с себя косынку, Оксана вытирала лицо, с которого стекали реки туши и слез, и вдруг на фоне темных силуэтов домов и сараев увидела окошко с мягким желтым светом. Одно во всей деревне! Собрав все оставшиеся силы, Оксана поспешила туда.

***

– Кто здесь есть, помогите! – кричала, барабаня кулаками в дверь. Ни калитки, ни забора, ни собаки на счастье не оказалось. – Хозяева, откройте!

Дверь отворилась, и на пороге возникла древняя старушка.

– Ишь ты! – промолвила селянка, пропуская нежданную гостью. Оксана привалилась к дверному косяку и сползла на пол абсолютно без сил. – Печку стоплю, эк тебя разбирает.

– Спасибо, думала, конец мне… Как зовут вас?

– Баба Люба. Да ты сапоги-то сыми, и портки свои тоже, промокла же до нитки…

Вскоре Оксана пришла в себя, переоделась в выданную бабой Любой длинную ночную рубашку в цветочек, высокие, почти до колен, шерстяные носки и толстенную теплую шаль. Они принесли с терраски стол с лавкой и уселись к печке греть спины. Хозяйка с удовольствием отхлебывала чай, пыхтела и подвигала к Оксане то одно варенье, то другое, пока она рассказывала, что делает в Янголохте и откуда взялась.

– …Водитель мой из местных, не забрал меня как договаривались. Петр Степанович, вылитый леший. Ух, правильно его на вокзале пнем назвали…

– А ты, милая, деньги-то давала ему?

– Просил заранее… Дала, – призналась Оксана хмуро. – Неужели мог вот так бросить здесь?

– Так знамо дело – к родственничку понесся, квасят там. Назавтра жди, – заверила та и, подперев седую голову маленьким кулачком, пустилась в размышления. – Сама я тут недавно, перебралась из-за Кьямы прошлым годом. Кьяма – река такая тут. Но тоже, считай, местная, белозёрская. Края здесь глухие всегда были. Маленькой была, помню, иной раз и медведь заходил по морошку. Волков тоже видали… А ты, значит, приехала корни свои искать? Только вряд ли я тебе помогу чем, никого я из старой Янголохты не знаю.

И она, прищурившись, принялась внимательно разглядывать Оксану. Ласково взяла ее за подбородок, покрутила туда-сюда и, словно разглядев что-то тайное, известное только ей, воскликнула: «Вепса! Ай да кайванка! Вепса!»

– То есть я, по-вашему, вепса? – Оксана непонимающе улыбалась. Она уже успокоилась, согрелась и теперь происходящее ее порядком забавляло.

– Самая что ни на есть!

– Кто это, баба Люба?

– У нас в Белозёре испокон веков много племен жило: и вепсы, и любь, и ямь, и меря, и летьгола, и угры…

– И вот так сразу вы поняли, что я того… вепса?

– Точно это, из Чуди ты. Слыхала, поди, «чудь белоглазая»? – баба Люба рассмеялась неожиданно звонким смехом, и Оксана кивнула, вспомнив буфетчицу на вокзале. – Ты же на себя посмотри: глаза зеленые, прозрачные и раскосые чуть, а бровь! Бровь-то наша, чудская. Словно наполовину отрисована и белесая.

Оксана инстинктивно поднесла к лицу руку. Ведь и правда, вся ее косметика осталась на косынке, а попав к бабе Любе, она и вовсе умылась. И теперь, когда ее брови не были искусно подведены карандашом и приняли натуральный цвет и очертания, они едва ли доходили до середины надбровной дуги, а дальше линия светлых волосков обрывалась, будто и не было ее вовсе. К своим двадцати восьми годам Оксана настолько привыкла выводить бровки каждый день, что уже и не помнила, когда кто-то из посторонних видел ее без макияжа.

– Русский Север, матушка, родина твоя. Небо низко, до Бога близко! – закивала старушка и подняла ладошку, словно желая показать, что оно – небо – прямо над головой. И опять с прибаутками продолжила: – Жили в лесу, молились колесу. Про Чудь-то много разговора всякого ходит…

– Расскажите, баба Люба! Если уж я вепса, по вашим словам…

– Добро, Оксанка, только ты на печку давай забирайся, грейся, да оттуда слушай…

Она накрыла ее одеялом, поправила подушку, и полилась, словно кружево, ее распевная вологодская речь…

В стародавние времена, сказывали, крутой холм был в местах этих, на том холме справляли обряды божествам древним, а за форму диковинную прозвали Череп-холм. А потом у подножия селиться стали, весь возникла, и вышла Черепа-весь – селение у Черепа по-иному. Отсюда и название теперешнее – Череповец, ты же оттуда приехала? Так вот, справляли там люди древние праздники свои. Не смотри так, матушка, никакого страху там сроду не было, только добро. Оттого и селились люди вокруг такого места. Поняла? В плохом-то месте никто жить не сможет. Люди те, что вокруг жили, обладали знаниями большими, волшебными, и умениями диковинными славились, да так, что со всех ближних краев другие племена диву давались. И называли чудесной жизнь их, а самих селян череповесских пошло обыкновение величать чудью. Внешне были они обычные – невысокие, крепкие, здоровьем отличались хорошим, нравом веселым. А глаза их были либо серые, либо зеленые, да такие светлые и чистые, аккурат как небо северное. Так и жили да горя не знали долгие века, и слава о них далеко за реки и горы шла, пока однажды не пришел к Череп-холму из дальних земель Белый Царь с намерением Чудь себе в услужение получить – ведь владели чуди волшебством невиданным. Не один пришел, а с войском великим. Но на то она и Чудь, что наперед все знали, и к приходу врага вырыли дивьи люди под землей ход, да и пошли под землю один за одним, а войско Царя Белого пустилось за ними. Как последний воин скрылся, по велению чудскому завалил огромный валун вход, и стала земля эта для войска всего приютом последним. А Чудь-то жить где угодно могла, посему и решили больше на землю не ходить, зависть не будить. Остались под землей, в своем подземном царстве. Где и поныне живут. А в местах этих и по сей день часто видят их, видать, выходят на свет Божий…

– …А у народов, что в Белозёре живут, нет-нет да и встретится потомок чуди белоглазой, совсем как ты, Оксанка…

3

Оксана проснулась только к полудню следующего дня от восхитительных ароматов – баба Люба только что достала из печи пирог и заварила душистый чай с мятой. В окно светило яркое солнце, свет рассеивался по избе, играя на кружевных занавесках. Душу Оксаны заливала радость от того, что вчерашний кошмар обошел ее стороной, и переполняла благодарность к этой маленькой старушке.

– Вставай, вставай, внучка, за тобой Степаныч приехал. Прибегал уже. Так и думал, что у меня ты. Извинялся, говорил, деньги вернет. А ты, Оксанка, приезжай ко мне летом, – напутствовала ее Баба Люба, – по теплу можно по соседним деревням поездить, стариков поспрашивать, найдешь могилки-то. Авось и избу найдешь, первый шаг-то уже есть…

Они обнялись, и Оксана заспешила к ожидавшему ее Лешему. Он стоял, опершись на «Уазик», который из-за слоя засохшей грязи выглядел огромной глиняной игрушкой.

– Михална, прости… – виновато забубнил он, – видать, бес попутал! Свойник как достал связку карасиков – один к одному, золотенькие, Михална, грех не попробовать. А потом всухую, что ли? Ну вот, маненько, гхм… Давай деньги верну?

– Да что уж… – У Оксаны было отличное настроение, и она решила ничего ему не выговаривать. Кроме того, по выражению глубокого страдания на лице, поняла она, что возвращать-то ему нечего. – Поехали! Хорошо, что я билет от Череповца заранее не брала.

После вчерашней непогоды светило теплое, почти летнее солнце, деревья горели всеми оттенками красного и желтого, а на небо словно набросили ярко-синий шелковый платок. Необъяснимый, волшебный, родной край! Оксана улыбалась, в который раз повторяя про себя, словно молитву: «Приеду еще, непременно, после холодов. И разузнаю все подробней, дорогая Янголохта!» В руке ее лежала фотография прабабушки Анны. Бумага почти полностью размокла под давешним ливнем, и от нее осталась лишь центральная часть. На нее смотрели глаза, светлые и пронзительные, но они больше не казались Оксане строгими.

– На, Михална, тебе в качестве компенсации, ну и на память, – Леший протянул ей связку сухих янтарных рыбешек, – а бабанька-то права, ты вепса и есть!