Уничтожение немецкой самобытности в России – Из дневника учителя 1908-1969 годы

Посвящается моему отцу, Эдуарду Шульц, за его любовь к немецкой самобытности, моей матери, Ольге Шульц, за её самопожертвование, сделавшей всё возможное для моего отца, чтобы он мог 60 долгих лет вести дневник для своих потомков, а также моей дорогой супруге Марии, за её терпение и моральную поддержку.

Оскар Шульц

Посвящение

Мои дети, наши потомки!

Наши бабушки и дедушки жертвовали в 1915–1921 гг. жизнями, чтобы сохранить детей, а с ними и немецкую самобытность в России.

Наши родители пытались в 1915–1945 гг. пронести эту жертву через две мировые войны и нам – своим детям – её передать. Но они не могли научить нас, как бороться за немецкую самобытность, мы должны были не противоречить власти, которая хотела уничтожить нас как немцев, и всё равно оставаться немцами. Таким образом, они передали нам в наследство свои страхи.

На наше поколение – моё поколение – в отношении всех немцев осуществлялось огромное коммунистическое давление. Немецкий характер был так глубоко скрыт в нас, что мы не могли адекватно передать его детям. Мы оказались слабым звеном, угрожавшим разорвать цепочку немецкой самобытности в России.

Всё же, наши дети были более решительны и умны, чем их родители, бабушки и дедушки. Они не стали бороться с ветряными мельницами. Они предпочли новую дорогу, чтобы сохранить немецкую самобытность – жить как немцы среди немцев.

Их дети – наши внуки – должны знать об этой цепочке борьбы своих предков за немецкую самобытность, никогда не забывать старшие поколения и быть благодарными за их заслуги.

Дорогие соотечественники! Дамы и господа,

мой отец оставил после себя дневник, который он вёл 60 лет (1908–1969 гг.). Моим сыновним долгом был опубликовать самые важные из его записей. Но мне не хватало грамотности, а точнее, меня мучил вопрос: как правильно писать?

В 1999 г. (мне было 72 года) я прошёл курс в школе дистанционного обучения письму Аксель-Андерсеновской академии, в Гамбурге, а затем написал книгу «Соединённые пуповиной».

Её содержание: история российских немцев и уничтожения немецкой культуры в России/СССР с точки зрения учителя немецкого языка (моего отца), с моими комментариями.

Чтобы опубликовать книгу, мне пришлось самостоятельно найти издателя и напечатать её за свой счёт. Всё это стоило очень дорого. Я хотел бы покрыть понесённые расходы выпуском следующей книги с рассказом от лица моего поколения немцев в России.

И поэтому я прошу вашей помощи. Пожалуйста, помогите мне в продаже книг.

Книга может быть интересна не только этническим немцам – переселенцам, потомкам иммигрантов, но и всем перемещённым лицам, которых в Германии более 10 миллионов, а также местным жителям, интересующимся немецкой историей.

Я хочу, чтобы все наши дети и внуки прочитали книгу, чтобы они узнали правду о произошедшем с их родителями, бабушками и дедушками, со всеми немцами в России.

Часто мы мучимся и не знаем, какой сделать подарок нашим детям или родственникам. Эта книга подходит для этой цели, она будет стоять на полке, можно будет показать её, рассказать своим гостям, что её написал ваш земляк, знакомый отца или матери, бабушки или дедушки. Не у каждого есть такая возможность.

Могу ли я рассчитывать на вас? Вам достаточно позвонить.

С наилучшими пожеланиями!

Оскар Шульц

Engelsdorfer Str.49

04316 Leipzig

Tel.: 0341 6513929

Предисловие

Отрадно, что в последнее время всё больше и больше публикуется воспоминаний, рассказов, документов о судьбе российских немцев. Эта книга тоже является знамением времени, попыткой установить истину.

Узнать что-либо об истории российских немцев в бывшем СССР было совершенно невозможно. Два поколения выросли и имеют своё прошлое, которое можно воспринимать только с точки зрения “советского отечества”. Их собственные судьбы и жизненные тропы были запутаны, и часто их невозможно понять. Вопрос “почему” не подлежал обсуждению.

Оскар Шульц родился 16 января 1927 г. в Волыни, вырос в Крыму, а затем жил в Казахстане, сам является свидетелем судьбы немцев в России/СССР. Он пережил трудармию (принудительные трудовые лагеря), где треть мобилизованных сгинула навсегда. Он происходил из того поколения, которое хотело не просто существовать, но “лучше умереть, чем жить таким образом”, они отважились на шаги, которые привели к спасению. Шульц Оскару выпала счастливая возможность получить высшее образование, в 1952 г. он окончил ветеринарный институт.

Но книга не о нём лично. Если переселенец всю свою жизнь в СССР сохранял национальность “немец”, то после выезда на историческую родину его называют “русский”, это оскорбительно и невыносимо. Определённо, причины для этого имеются: иммигранты отличаются от местных жителей. Да, мы изменились в течение двух столетий, но, тем не менее, мы всё-таки остались немцами.

Пять рассказов в первой части книги написаны для того, чтобы помочь местному населению нивелировать возникшие предубеждения и помочь переселенцам при интеграции. Здесь только два маленьких примера тесной связи немцев России и Германии. Три семьи из Лейпцигской земли переселились в Бессарабию, где они заботливо назвали свою колонию Лейпциг. Знаменитый учёный из Лейпцига, Франц Делич, послал миссионера Генриха Лоцкого к Бессарабским и Крымским немцам, о которых он 16 лет заботился духовно. 22 года после возвращения домой он поддерживал оживлённую переписку с колонистами.

Вторая часть книги – выдержки из дневника отца (Эдуарда Шульц) с комментариями и перечислением фактов. Это очень точное и полное жизни документальное повествование о судьбе российских немцев в советской России. “Борьба за выживание немецкой самобытности” – тема, объединяющая содержание дневника автора. Такие подробные описания фактов, которые не сохранились в архивах, которые всегда утаивались советскими органами власти или представлялись с их точки зрения, должны быть озвучены перед общественностью. Это истинное изображение периодической принудительной ассимиляции немцев в России.

Эта книга даёт возможность читателям познакомиться с точкой зрения немца, выступающего в качестве свидетеля и участника времён Первой Мировой войны, сохранившего письменные документы о своей судьбе.

Эдуард Шульц, отец автора, был образованным человеком, но он не мог понять бесчеловечного обращения с ссыльными из Волыни, не мог понять, что в их страданиях виноваты власти. Уничтожение немцев и немецкой самобытности большевиками, осуществление ими политики “кнута и пряника” он признает только после того, как переживёт трудармию. И только затем он, наконец, понял, что раскулачивание, идеология атеизма, создание и последующий роспуск национальных районов, бесконечные репрессии, депортация немцев, трудармия, разгон немцев – всё это преследовало всего лишь одну цель: уничтожить немецкую самобытность. Немцы были вынуждены вступать в смешанные браки, говорить только по-русски среди многих ненемецких соседей. О немецких книгах, радиопередачах, песнях, молитвах не было и речи. Это был конец немецкой самобытности.

Эдуард Шульц – не только свидетель. Этот документ будет служить в качестве моста к пониманию, почему немцы из бывшего СССР хотят вернуться на прародину, хотя их предки, как бы то ни было, и покинули её добровольно.

Молодое поколение непременно должно прочитать эту книгу, чтобы понять, чего стоило сохранить в России немецкий язык и немецкую самобытность.

Доктор Катарина Нойфельд,

Детмольд

Музей истории немцев

в/из России

Введение автора

Репатрианты, мигранты, переселенцы, этнические немцы – кто они? Это были представители немецкой диаспоры, которые приняли всерьёз свою ответственность за немецкую самобытность. Когда-то эмигрировав, они ревностно сохраняли тесную связь с корнями своих предков. Так поступали жители Лейпцига в Бессарабии, по словам Генриха Лоцкого, так поступал “Барнеби Радж”, так поступал мой отец. В Германии поддерживали своих соотечественников за рубежом, как пример – ассоциация социального обеспечения, Рудольф Шульце-Мольке и многие другие.

Все противоправные, бесчеловечные попытки русского царизма и Сталинского коммунистического режима разорвать эту пуповину потерпели убедительную неудачу. И всё же пришло время для каждого принять важное решение: либо покориться и дать себя русифицировать, либо…

Ассоциация социального обеспечения немецких репатриантов (Берлин, 1909) предупреждала немецких колонистов: “Возвращайтесь домой! Царь планирует уничтожение немецкой самобытности. Огромная лавина произвола катится к вам”. Рудольф Шульце-Мольке в 1930 г. давал предупредительный световой сигнал: большевистское правительство в Советском Союзе продолжает уничтожение немцев, начатое царём.

И поэтому большинство приняло решение: мы были и остаёмся немцами!

В октябре 1940 г. – после 125 лет жизни за границей – потомки колонистов из Лейпцига в Бессарабии вернулись домой в Лейпциг в Саксонии. Более полутора веков “Барнеби Радж” выполнял миссию предполагаемого разведчика в России, а затем вернулся в родной Лейпциг. Но не все соотечественники и товарищи сделали это. Так же, как “Толстый Лейпцигец”, который был уничтожен коммунизмом, многие сотни тысяч оказались на обочине.

У нас же было неописуемо большое счастье. Мы дома!

Эта книга, к слову, не претендует на оригинальность или шедевр. Это попытка описания человеческой жизни, попавшей в жернова между различными мировоззрениями, освещённой с точки зрения учителя – немца. Это, безусловно, исповедь честного человека!

Книга должна помочь моим соотечественникам не оставаться в стороне и помогать друг другу быстрее и безупречнее ориентироваться на новой родине, чтобы уверенно войти в местную жизнь, местным жителям – понять лучше судьбу репатриантов, и таким образом избавить их от всеобщих предрассудков.

Оскар Шульц

Глава 1
Прикосновение к неизвестному Лейпцигу

1. Лейпциг на Чёрном море – в Бессарабии

Это было в 1997 г., когда руководитель отдела в Официальном журнале «Лейпцигская Земля» обратился ко всем гражданам с призывом поддержать интеграцию репатриантов добрососедскими отношениями и предложением помощи.

Я хотел помочь в этом вопросе и решил предложить Лейпцигскому читателю несколько интересных историй о первой в истории немецкой колонии «Лейпциг» в Бессарабии. Но, как выяснилось, моих знаний было недостаточно, и путь привёл меня в библиотеку и немецкое землячество Бессарабских немцев. Так я познакомился с господином Отто Бурквицем, который родился в далёкой колонии «Лейпциг» и проживал там в предвоенные годы в городе Лейпциг.

* * *

В поисках мирной и счастливой жизни в XVII–XIX веках многие немцы покинули своё место рождения и мигрировали на восток. Они переселялись из Ангальта, Бадена, Баварии, Гессена, Мекленбурга, Пфальца, Померании, Пруссии, Саксонии, Вестфалии, Вюртемберга и других земель. И не только немцы, но и голландцы, швейцарцы, австрийцы, французы, чехи, итальянцы, шведы и многие другие.

Там, вдали от родины, они пытались встать на ноги, основывали закрытые поселения и называли их с любовью: мирная долина, долина счастья, долина надежды, родина. Но в память о бывшей родине появлялись и такие колонии, как Берлин, Баден, Франкфурт, Кассель, Мюнхен, Виттенберг и Базель, Цюрих, Эльзас, Париж, Люксембург… Иногда колонии получали наименование по происхождению поселенцев. Известно, что под руководством Мартина Шульц 20 семей из Нассау деревне, основанной в Таврии на юге России (район к северу от Чёрного моря), дали такое же название – Нассау. Нередко колонии носили имена своих лучших, наиболее уважаемых соотечественников. Так, большая колония Бальцер на Волге называлась в честь глубокоуважаемого человека из Эссена – Бартоло Бальцера.

Жители Лейпцига также уносились в вихре тех лет с этим потоком эмиграции. Это был Фридрих Буркарт, Теодор Имшлер, Герман Карл Заксен и тысячи других.

28 мая 1812 г. в Бухаресте был подписан мирный договор, которым признавалось присоединение к России Бессарабской губернии – нынешней Молдовы, находившейся до тех пор под турецким владычеством. Степи этих вновь завоёванных областей нужно было засеять, окультурить и превратить в пахотные земли. Чтобы решить эту задачу, Российский царь пригласил иностранцев. Так в 1815 г. в Бессарабии возникли первые четыре немецких колонии.

На берегу реки расположились 128 семей, среди которых трое были из Саксонии: Август Манн 1788 г.р., Фридрих Рейсс 1783 г.р. из Нитлебена и Христин Лейнхаус 1783 г.р. из Халле. Рейсс был лидером, транспортным старостой колонны путешественников, и он, вероятно, со своими соотечественниками из Саксонии взял верх и сумел убедить всех остальных назвать колонию Лейпцигом. Правительство России согласилось с этим предложением без колебаний, так как это название ассоциировалось с воспоминанием о народной битве при Лейпциге 16–19 октября 1813 г. и победой союзников над Наполеоном.

Поселение Лейпциг было основано на левой стороне реки Когильник, которая через 80 километров впадала в Чёрное море. Общине выделили 7434 десятин (1,09 га) очень богатой травами степи, пересечённой несколькими широкими долинами и довольно высокими горами. Каменоломни и лес были недоступны, поэтому поначалу поселенцам пришлось сооружать так называемые мазанки из утрамбованной глины. Выделенная земля была большей частью азотистым чернозёмом, более пригодным для посадки деревьев и винограда, чем для выращивания зерна. В засушливые годы, при отсутствии дождей, было очень мало сена и плодовых урожаев.

Первые 25–30 лет колонистов очень удручали. Строительство домов, возделывание ферм, приобретение лошадей, быков, коров и необходимого инвентаря, обустройство на совершенно новом месте с незнакомым климатом – требовало существенного изменения образа жизни, сильного напряжения при возделывании паровых земель – древних степей, которых никогда не касалась рука человека. Всё это сопровождалось несколькими годами неудач и бед. Неурожаи в 1821,-22,-23,-33; борьба с вредителями и болезнями животных в 1823,-33,-39,-44; саранча в 1826, -27, -47, холера в 1831, -48, -55 годах и другие бедствия.

Не все колонисты были в состоянии преодолеть возникшие трудности, некоторые покидали Лейпциг. 43 семьи, которые не смогли выдержать неожиданное и невыносимое давление природы, эмигрировали в Сербию.

Но были и другие иммигранты. В 1843 г. сюда прибыло пятнадцать семей из колоний Вормс и Рорбах (Берасанская группа колоний в Черноморском регионе), которые были привычны к местной экономике в чрезвычайно экстремальных природных условиях, умели сеять и получать хорошие урожаи зерна на этих землях. Медленный прогресс экономического роста был окончательно сломлен в Лейпциге с 1848 г., когда колония стала подниматься из своего ничтожества и пыли. Готтлиб Хан писал об этом периоде: “…Первому поколению угрожала смерть, второе терпело нужду, и только третье получило хлеб”.

В 1825 г. был построен молитвенный дом с колокольней, в 1829 г. – школа, в 1868 г. – вторая школа, в 1907–1908 гг. была построена крупнейшая в Бессарабии церковь в готическом стиле на 1000 посетителей. Этому приходу принадлежали девять населённых пунктов с 5000 душ. В 1920 г., во время визита короля Фердинанда I и королевы Марии Гогенцоллерн, их имена были внесены в Библию алтаря.

Теперь с колокольни можно было увидеть два ряда красивых домов с белыми цементными кровельными панелями, пятикилометровые аллеи акаций по обе стороны от деревни, порядок и чистоту, уже вступивших в благосостояние жителей. В 1917 г. состояние немецких колонистов из Бессарабии было признано большевиками как “очень богатые”, и поэтому они сразу были обложены в высшей степени высокими налогами. Угроза репрессий наступила уже 5 декабря 1917 г., это была гроза для помещиков.

В 1918 г. по мирному договору Бессарабия была передана Румынии. Это было спасение! Готтлиб Хан говорил так: “Наша маленькая страна, наша родина была сохранена божественным умыслом. Румыния спасла нас от гибели”.

В 1913–1915 годах проложили железную дорогу, вблизи основали железнодорожную станцию с погрузочно-разгрузочной функцией, которая тоже называлась Лейпциг – это увеличило возможности по продаже продукции во всех направлениях с наилучшими ценами.

В 1927 г. в общине было 936 домов, 135 насосных колодцев и 121 артезианская скважина. Это способствовало тому, что здесь охотно останавливались иноземцы, чтобы насладиться вкусной «Лейпцигской водой». Большинство фермеров старались опробовать лучшие и наиболее прибыльные сельскохозяйственные машины и наряду с пшеницей, овсом, кукурузой выращивали масличные культуры, такие как лён, клещевина и соя.

2 сентября 1927 г. Лейпциг потерпел тяжёлый удар. Проливные дожди наполнили пруд возле поселения, прорвали плотину и превратили реку Когильник в яростный бушующий поток, набросившийся на деревню. Результат: 371 жилой дом и 435 хозпостроек были полностью разрушены, 357 зданий повреждены, 1400 домашних животных нашли смерть…

Но Лейпциг возродился! И хотя правительство Румынии ввело закон (22.12.1918 г.) об экспроприации земли, который затрагивал многих колонистов, все могли улучшить результаты собственной экономики при соответствующей инициативе и риске. Благосостояние бессарабских колонистов – 90000 жителей в 147 населённых пунктах – было замечательным. Приветливые белёные известью дома между лиственными деревьями, цветущие сады, аккуратные, прямые как стрелы улицы, величественные церкви и школы в центре сёл, дорогая одежда колонистов, их осанка, самодовольство, независимость и уверенность в себе – всё указывало на это.

Ряд достойных уважения земляков родом из Лейпцига в Бессарабии. Преподаватель и кюстер[1] Эмануэль Мюллер был профессором немецкого языка в государственном лицее для мальчиков в Четатя-Албэ (Белгород-Днестровский). Лейпцигские колонисты были тесно связаны с Лейпцигом в Германии. Яков Ривин изучал теологию в Лейпцигском университете, вернувшись, он был пастором в приходе Лейпцига с 1926 по 1938 годы. Эрвин Майер тоже учился в университете Лейпцига, и 16.04.1939 г. был утверждён в качестве последнего Пастора прихода Лейпцигской колонии.

А потом как гром среди ясного неба: 23.07.1940 г. Советский Союз оккупировал Бессарабию. Это был тяжёлый удар, он означал конец. По Советско-Германскому пакту Бессарабия обратно отходила русским, а немецкое население должно было переселиться в Германию.

125 лет существовала немецкая колония Лейпциг. Усилия пяти поколений немецких колонистов уничтожались в одно мгновение из-за безумной одержимости двух монстров XX века – Сталина и Гитлера!

Ни один немец не хотел остаться в подданстве Советов. В октябре 1940 г. колонисты с горькими слезами покидали свою вторую родину, перебираясь в Германию на поездах, кораблях, обозами.

Отто Бухвиц (77 лет) рассказывает:

6 октября нам пришлось покинуть нашу родину. Как будто провидение Бога привело нас, лейпцигцев, 25 октября в город Лейпциг. 2500 наших земляков получили временное жильё в разных учреждениях. Мы жили в правительстве, на улице Дискауэр, 93. По представленному на рис. 5 документу видно, что я родился в 1892 г. в Бессарабском Лейпциге, а получил немецкое гражданство 6 декабря 1940 г. в городе Лейпциге.

В суматохе военных лет большинство колонистов были разбросаны из Германии по разным странам, некоторые даже эмигрировали в Америку.

На последней встрече в 1990 г., спустя 50 лет после переселения, в Ганновере встретилось около 500 бывших колонистов из Лейпцига.

Многие из оставшихся в живых соотечественников посетили прежнюю родину в Бессарабии – сегодняшней Молдове. Деревня населена русскими, украинцами, молдаванами, гагаузами. Лишь немногие из бывших домов узнаваемы. Огромная Евангелическо-лютеранская церковь – гордость и достоинство всех немцев из Бессарабии – «обезглавлена», стоит башня, стены опустили, сделали плоскую крышу и превратили в культурный центр. Немецкое кладбище, с его мемориальными надписями и богато украшенными каменными надгробными памятниками, больше не существует. Только часть бывшей школы в настоящее время все ещё используется для учёбы детей.

Мы прикрепили к стене бывшего дома Бурхардт мемориальную доску:

Воспоминания о большом цветущем немецком поселении на Чёрном море – Лейпциге – постепенно, всё больше и больше ослабевают в народе, угрожая потеряться в лабиринтах прошлого с дымом от последнего из живущих Лейпцигских колонистов.

2. Не обесцененное сокровище жителей Лейпцига

Сотни родственников и друзей уже исчезли за решёткой ЧК[2], многие тысячи семей насильно перемещены со своей земли и домов в болота Карелии[3], Сибирскую тайгу, степи Казахстана. Риск попасть между жерновами того жестокого времени становился всё реальней, неуклонно приближаясь изо дня в день. Страх за свою жизнь, а также за существование членов семьи, сильно беспокоил нашего отца – учителя в средней школе Геймталя[4], не давал покоя и принуждал немедленно принять упреждающие меры. Круг попавших в немилость людей становился всё теснее, не оставалось времени, не было выбора, и он решился оставить родину – дорогую Волынь.

В 1935 г. отец переехал в Крым[5], в Цюрихталь. Эта немецкая колония, основанная в 1804 г., была ему известна из многочисленных восторженных рассказов любимого директора семинарии в Геймтале – Бернхарда Грюндстрема, который восемь лет был там пастором.

Отца назначили учителем в средней школе. В его распоряжении был дом, стоявший напротив дома бывшего священника. “Там когда-то жил очень хороший человек, которому я буду благодарен всю свою жизнь”, – говорил он задумчиво своим детям, указывая на здание церкви напротив, в 50 метрах от них.

Однажды мы, дети, играя с хламом на чердаке, обнаружили жестяную коробку. Когда мы передали её нашему отцу, и он открыл её, оказалось, что это было спрятанное и, вероятно, забытое сокровище. В шкатулке были сотни различных хорошо сохранившихся купюр из прошлого, в том числе немецкие марки 1922–1923 гг. выпуска. Таким образом, наша семья одним махом стала владельцем нескольких миллиардов! Но мы не смогли бы купить на эти деньги даже буханку хлеба, так как в то время в обращении были только советские денежные знаки.

Наш отец был очень обеспокоен и напуган. Он объяснил своим десяти– и двенадцатилетним сыновьям, что если кто-то узнает в посёлке об этой находке, то его обвинят в связи с нацистскими фашистами, врагами Советского Союза, он будет арестован и, возможно, уничтожен. Мы, дети, обещали ему молчать, потому что с самого раннего возраста знали о важной роли ГПУ, и сдержали данное слово. Наш отец сохранил на память некоторые из прекрасных купюр с изображением императрицы Екатерины II и три рейхсмарки, которые до сих пор хранятся в семье как реликвия.

Также в шкатулке было несколько старых писем, на тот момент нас, детей, не заинтересовавших ни на минуту. Но через 40 лет, когда я читал дневник своего отца, я наткнулся на запись, в которой рассказывалось об этом случае. Было отмечено, что тот наш дом ранее был домом кюстера, а позже принадлежал богатому фермеру по имени Неккар. Этот человек после революции, в двадцатые годы, был арестован ЧК и расстрелян. А члены его семьи были сосланы в Сибирь и числятся пропавшими без вести. Письма в шкатулке были из Германии, написаны Генрихом Лоцким.

Этот господин рассказывал своему очень близкому другу Неккару о своей поездке в Бразилию в 1923 г. Там он встретился и разговаривал со многими друзьями, немцами из России. Это были самые процветающие фермеры бывшей Таврии, которые знали его как своего любимого пастора в 1885–1901 гг. Это были те, кто смог ускользнуть от преследований большевиков в 1919–1923 годы, бежав в Америку. Лоцкий очень чётко и ясно давал понять, что они более счастливы, чем немцы, оставшиеся под Советами. В его письмах было много высказываний, в которых он сочувствовал, напоминал о вере в Бога и наградах за страдания.

Кто был этот человек, который после 22 лет отсутствия всё ещё с такой любовью заботился о немцах в России?

* * *

Генрих Лоцкий родился 21 апреля 1859 г. в Клаузнице (Саксония), в семье священника. Он учился в Ниски, Баутцене, закончил классическую гимназию в Дрездене и изучал теологию в Лейпциге. Здесь, в Лейпциге, он тесно познакомился со знаменитым учёным Францем Деличем, изучавшим иврит и археологию, некоторое время плодотворно учился у него, о чём писал в своей книге «Планета и я…»: “Я очень сблизился с Францем Деличем. Он был мне близок, как отец, и вселял в меня большую уверенность”. Этот учёный предложил Лоцкому в 1885 г. поездку в Бессарабию, которая теперь принадлежала России.

Здесь, среди немецкой диаспоры, где было много немецких протестантских общин, он начал свою деятельность в качестве проповедника, как пастор простых крестьян. Таким образом, он имел возможность посетить 25 материнских колоний и почти все 100 дочерних колоний и познакомиться с жизнью бессарабских немцев. И, наверное, именно он, со своей навязчивой идеей, позднее способствовал тому, что в колонии Бессарабский Лейпциг была построена крупнейшая протестантская церковь.

Лоцкий в 1890 г. переехал в Крым, где он принял единственный большой приход Цюрихталь. Здесь у нового пастора было 6000 прихожан в 35 поселениях в районе, который был столь же большим, как половина Саксонии. Для проживания было предоставлено 60 га церковной земли, которую он, как и все колонисты, должен был обрабатывать сам, с помощью только одного слуги, – использовать тщательно и наилучшим образом. Это гарантировало основной доход для всей семьи. Эту сторону своей жизни он описал в «Воспоминаниях»: “Конечно, жизнь поселенцев – это серьёзный, аскетический образ жизни, но всё же это и здоровая, сильная жизнь, достигаемая человеческой доблестью”.

Уже здесь он начал добровольно, по убеждению, распространять свою деятельность далеко за пределы основных обязанностей пастора евангелической общины: дети, школа, преподавание, обучение, воспитание, семья – стали его второй страстью. Он даже “долгое время содержал школу”. Однако позже он сосредоточил свое внимание на учителях. Время от времени он проводил учительские конференции, на которых давал учителям образцы уроков, за что учителя были “невероятно благодарны за те немногие педагогические знания, которыми он делился”. Учителя видели преимущества этих встреч со своим пастором, Лоцкий выразил это следующим образом: “Мы работаем во взаимном доверии и большой радости. Были и случайные разногласия, но в конечном счёте признавался авторитет”. В Крыму он сделал свои первые попытки выступить как писатель…

Когда Лоцкий пришёл к заключению, что он выполнил свою работу в колонии, он доверил большой Цюрихтальский приход выпускнику богословского колледжа в Дерпте (Прибалтика) Бернхарду Грюндстрему.

Лоцкий обратил свой взор обратно к Германии: “Я прожил 16 лет среди колонистов в Южной России. Это были годы не только серьёзной работы, но и глубокого становления”. Он ушёл в отставку из крупнейшей общины и отправился в путешествие со своим “детским роем” (их было шестеро) обратно в Германию. Но совершенно отделить себя от своих дорогих колонистов он уже не мог. Они укоренились в нём, и позже в его книгах снова и снова находили похвальное и достойное место.

Через десять лет он построил для своей семьи (уже было восемь детей) дом на Боденском озере и основал в Людвигсхафене «Издательский дом Лоцкого». Отсюда вышли его книги, нашедшие свой путь во все части Германии и во все диаспоры. В своих книгах и журнале «Жизнь» он обращался к миллионам людей. Количество томов превысило 300 тысяч. Особенно ценились «Душа ребенка», «Из опыта счастья», «Книга о вступлении в брак» и многие другие, и по сей день не потерявшие своей актуальности.

Его отношение к немецким колонистам лучше всего можно понять из «Воспоминаний»: “Мы в Германии не догадываемся, какое ценное звено в немецкой самобытности представляют собой эти швабские поселенцы… Кровь немецкой культуры должна стать удобрением для наших врагов. Почему?.. Это обязательно должно изменить новую Германию. Мы должны знать, что все немцы должны быть вместе во всем мире, и что они принадлежат к нам до тех пор, пока они этого хотят. Этим должны руководствоваться все немецкие учреждения”.

И дальше: “Наши предки были не только мудрыми учителями для своих потомков, они унаследовали силы, которые будут прорываться снова и снова. Они были нашими переселенцами в России по крови. Они тоже проснутся, захотят обратно домой, к своему народу, а затем затравлено бросятся друг на друга, чтобы ещё раз понять и признать себя, как принадлежащих друг другу, поскольку они – немцы, и только от немцев ожидают поддержки и помощи”.

После 1917 г., когда Россия попала в хаос Октябрьской революции, Лоцкий предполагал худшее для немецких колонистов. Его последнее заявление в 1925 г. по этому вопросу: “Конечно, в Германии об этом ничего не знают. Как им живётся сегодня под советским сбродом, если они вообще до сих пор ещё существуют, это неописуемо”.

Его заботы, его боль не были беспочвенными. Перед немцами в Советском Союзе постепенно открылись все врата ужасов: экспроприации, аресты, высылки, расстрелы, массовые переселения, лагеря, трудармия, спецпоселения и многое другое, что было позже описано как истребление народа и обозначено словом “геноцид”.

Советские власти были убеждены, что им удалось уничтожить немецкую самобытность в Советском Союзе. В «Большой энциклопедии» послевоенных лет они с бахвальством указывали: больше нет никаких немцев, имеется только небольшая группа немецкоязычных евреев.

Согласно открытой информации по переписи 1970 г. в Казахстане не существовало никаких немцев. Фактически, там жило 900 тысяч перемещённых российских немцев. Каждый 14-й житель этих огромных степных земель был немецкого происхождения.

Этот факт хотели замолчать. Но они выжили! Несмотря на все попытки уничтожить эту большую этническую группу, уничтожить немецкую самобытность, они снова и снова во время переписи указывали: “Мы – немцы! Мы существуем! Мы живём!”.

В 1979 г. статистика СССР была вынуждена официально заявить, что в Казахстане живёт 1032 тысячи перемещённых немцев.

* * *

Газета «Deutsche Allgemeine Zeitung» в Казахстане писала в память о проповеднике Генрихе Лоцком, учившемся в Лейпциге, Саксония: “Мы, Российские немцы, имеем все основания считать этого человека одним из нас, гордиться им и благодарно помнить его. Все, что он писал, рождалось из глубокой любви к своему народу”.

Прошло более 70 лет после того, как Лоцкий писал о немецкой диаспоре. Деньги из шкатулки утратили своё значение, счета исчезли, его письма в Россию исчезли, но глубокий смысл его мыслей остался в 30 книгах и никогда не потеряет своего значения для немецких детей.

3. «Толстый Лейпцигец» – воспоминания о церковном колоколе

Он знал, что наступили его последние часы. Он чувствовал на себе петли, твёрдо заложенные мучителями и палачами, видел сооружённую для него виселицу, на которую он будет втянут завтра… Связанный, с кляпом во рту, он уже не мог защищаться и звать на помощь. Ему оставалось только одно – смотреть с высоты колокольни вдаль и вспоминать прошлое. Когда это было? Где было начало? Кого он встречал, и кто заботился о нём? Кому он служил? Как много вопросов, и только несколько часов…

В шестидесятых годах девятнадцатого века большой бронзовый колокол был заказан Евангелическо-Лютеранской консисторией Санкт-Петербурга для строящейся в Геймтале церкви.

Он был отлит в Лейпциге. После охлаждения его вынули из формы, почистили, отполировали до блеска и организовали праздник с благодарственной молитвой и богато накрытым столом. Помощники столпились поближе к мастеру, чтобы услышать первый звук – голос новорождённого ребёнка, и посмотреть в этот момент на поведение старого учителя.

После знака мастера все затаили дыхание. Бутылка шампанского разбита о колокол. Могучий звук наполнил помещение изнутри таким глубоким, плотным, гудящим и потрясающим звуком, как если бы он хотел вынести стены наружу. Это был момент рождения, с этого момента началась его собственная жизнь – жизнь церковного колокола! Первое, что он увидел, это был застывший мужчина, который внимательно следил за стрелкой часов, навострив уши и прислушиваясь к звенящему всё тише, затихающему звуку. Колокол услышал его шёпот: “…тридцать, шестьдесят…”, он поднял указательный палец, и победоносно воскликнул “Девяносто”! А затем последовало общее громкое и долгое “Ура!” Им повезло – голос колокола на сто процентов соответствовал предварительному заказу!

Затем последовал долгий-долгий путь. Сначала на одном, затем на другом корабле в Россию. Оттуда зимой, на санях – на Украину, к месту назначения, в немецкую деревенскую церковь в Геймтале. Здесь, на Волыни (район Западной Украины), уже несколько лет жили немецкие колонисты. Большинство из них до сих пор живут в землянках и соломенных хижинах, но, несмотря на все ещё гнетущую их бедность, они живут очень экономно, чтобы собрать деньги и построить церковь.

И в 1879 г. она была готова. 21 августа торжественно открылась большая деревянная церковь, она была третьей на Волыни. Эту торжественную церемонию проводил пастор управляющего прихода в Житомире, господин Генрих Везам.

Ещё накануне приехали гости из далёких колоний – из Мирополя, Радомышля, Эмильчина, Коростени и других. Их повозки заняли церковную площадь, улицы и крестьянские усадьбы, так что живущие поблизости и принадлежащие к этой епархии прихожане должны были останавливаться на соседних хуторах, оставляя упряжки в Пулинской-Гуте, Яновке, Арцизовке, а затем продолжать дорогу к церкви пешком.

Сквозь зелень деревьев светились выкрашенные в красный цвет необычайно высокие стены и возвышающаяся в облака колокольня с позолоченным куполом и сверкающим крестом.

Освящение состоялась перед церковью, так как молельный зал был в состоянии вместить не более одной трети от числа присутствующих. Установленный перед входом стол представлял собой кафедру у импровизированного алтаря. Когда пастор Везам закончил молитву благодарения и поклонения Богу, поклонился Богу, возвещая 1000-летнюю верную службу церкви общины, окрестил и благословил кропилом со святой водой церковь, уже давно стоящая тишина разрядилась в расслабляющем, пространном дыхании, которое поднималось из тысяч грудей, и покатилась прочь по окрестностям: “А-а-а-минь!”

И в этот момент взорвался воздух! Сверху над людьми бился сильно, глубоко, угрожающе большой колокол! Это было как неожиданный гром с ясного неба. Испуганные люди вздрагивали, втягивали голову в плечи, закрывали уши. И тогда все они поняли, что это был большой колокол, который давал знать, что с сегодняшнего дня в Геймтале открыта церковь для всех верующих колонистов.

Глубокие, “толстые” звуки баса беспрерывно падали сверху и проникали через уши и голову во все тело. Воздух вибрировал от этих глубоких пронзительных звуков. И само собой возникло имя колокола. Зная, что он был создан в Лейпциге, ему дали собственное имя: «Толстый Лейпцигец».

Вначале колокол чувствовал себя оскорблённым тем, что ему дали мужское имя. Однако, со временем, снова и снова слыша, как заботливо и нежно обращаются к нему с этим именем, он успокоился и был рад, что он, рождённый в Лейпциге, наконец здесь, в Геймтале, был благословлён на этот путь. И стал Геймталь со своим большим церковным колоколом, «Толстым Лейпцигцем», с его обворожительным басом известен по всей Волыни и в других колониях. Каждый день «Толстяк» напоминал прихожанам о связи с богом. Торжественные ежегодные открытия были незабываемыми. Он видел сверху, как тысячи посетителей устремлялись к церкви, чтобы отпраздновать этот день, как важное общественное событие.

Церковная община расширилась до 20000 прихожан. Уже 35 раз роскошно праздновался юбилей Геймтальской церкви, когда начало происходить что-то непонятное для «Толстяка». Однажды обычная, привычная жизнь нарушилась: сначала исчез пастор, затем исчез звонарь, и тогда церковь закрылась. Таким образом, он, «Толстый Лейпцигец», был приведён к молчанию. Он смотрел с высоты колокольни, как колонисты бескрайним поездом, с тысячами фур, покидали деревню, епархию, Волынь, двигаясь в северном направлении. Это происходило в 1915 г., после указа царя, когда все немцы Волыни были изгнаны в ссылку. Из дневника моего отца:

21.08.1915 г., пятница. Особенный день: сегодня ровно месяц, как мы в дороге на обозе, и сегодня день поминовения освящения церкви в Геймтале. 35 лет подряд этот день отмечался как самый большой праздник Геймтальского прихода, и даже всей Волыни. Тысячи немецких крестьян устремлялись в этот день к своей церкви, чтобы принять участие в торжественном богослужении. Кроме того, это был день и место встречи с родственниками, друзьям и знакомыми, что жили в различных колониях Волыни и здесь могли встретиться.

С детства, с тех пор, как я себя помню, мой отец брал меня с собой на этот праздник. Я каждый раз неописуемо радовался торжественным молитвам, хоровому пению, звукам орга́на, волнующемуся морю людей, общему теплу, возбуждающе-громкой, звучной музыке тромбона и басу большого колокола. Незабываемо! Мы, согнанные со своей земли, лишённые дома, вдали от него – воображали этот день! Быть может, сегодня в Геймтале будет проходить служба? Кто может провести её? Пастор Йохансон арестован, кантор Адам с нами в пути. Сколько немцев ещё осталось на родине? Найдут ли они в себе мужество и силы, чтобы как всегда пройти свой путь в дом Божий?

В колонне перемещённых лиц было несколько любителей духовой музыки, которые везли с собой свои инструменты. Полный оркестр невозможно было собрать, но они нашли свой путь друг к другу, и по воскресеньям мы могли до позднего вечера слушать их величественные, родные мелодии – полные страданий, верности и тоски.

Самыми большими были духовые оркестры из Геймталя и Солодырей, которые объединились в этот день. Все они играли много лет и были отличными музыкантами. Песни, которые они играли, шли из глубины их страдающих сердец и вызывали тяжёлые, болезненные ощущения в душах ссыльных. Раненые души отчаявшихся поселенцев не разбирали громких звуков знакомых мелодий, как и прежде, звучавших радостно и триумфально. В протестном рёве духовых инструментов они ощущали лишь болезненный, сокрушающий сердце плач, страдание и боль, беспомощность и безнадёжность, которые пытались донести до людей по всему миру.

И потому, что Бог вёл их в вере своей, торжественная музыка немного укрепила чувства колонистов, их благочестие придало им новые надежды и внутренние силы. Движимые этими различными чувствами, женские глаза наполнились горькими слезами. Мужчины глубоко вздыхали, прятали свои лица и пыхтели трубками. Все их мысли постоянно возвращались к их злой судьбе, к тому, что она вырвала их из обычной жизни и бросила в неизвестность.

Жалко, что духовая музыка не перекликается со звуком колокола. Как хочется мне вновь услышать мощный, глубокий звук «Толстяка».

* * *

Моему дяде Александру тогда было 16 лет, до февраля 1916 г. с остальными членами семьи он жил дома, так как два его брата воевали на фронте. Позже он рассказал нам следующее о 36-м юбилее Геймтальской Церкви:

За день до этого отец отправил меня с братом Эрнстом (11) купать лошадей, чистить и украшать упряжь и повозку, чтобы отправиться в Геймталь (за 30 вёрст[6]) для подготовки церковных торжеств. Как всегда, мы очень старались, а утром оставалось только вплести украшения в гривы лошадей, нарвать свежих цветов и прикрепить их к сбруе. Отец придирчиво осмотрел упряжь, сделал нам несколько замечаний, вошёл в дом и вскоре вернулся в своём воскресном костюме. Мы тоже надели чистые штаны и рубахи.

Мы покинули Бобриц около пяти часов утра. Сразу за Михалиндорфом отец придержал лошадей, спешился, обошёл и осмотрел повозку, посмотрел на нас обоих, посмотрел с тревогой на оставшуюся позади деревню, несколько раз, не говоря ни слова, вынимал часы из кармана своего жилета, встряхивая с отчаянием головой. Затем он сделал несколько шагов в сторону деревни, подождал несколько минут и, наконец, недовольный вернулся обратно. Он сказал: “Кажется, мы сегодня единственные, кто едет на праздник”.

Но кто мог ещё пуститься в путь? Мы знали, что солдатка Вайс и старый Майер были больны. И вдова Цех, которая получила на прошлой неделе известие, что “её муж был убит, как герой, на Западном фронте”, считала, вероятно, невозможным прервать свой траур. Остальные усадьбы все высланы.

Дорога вела нас через Симони, Нойдорф, Эвенталь, Кремянку, Киселёвку, Кутузовку и Арцизовку. Чем ближе мы подъезжали к Геймталю, тем беспокойней становился отец. Он нервно елозил на переднем сиденье взад и вперёд, осматривался вокруг и бормотал, что давно уже должен быть слышен звон колокола. Я и Эрнст навострили уши, но тоже ничего не слышали. Напряжение из-за этого неожиданного молчания колокола росло и росло, чувство нашего ужаса увеличивало безлюдье немецких деревень. Нас окружало тоскливое разрушение и опустошение, очевидно это вызвало дополнительное ощущение, как будто невидимое свинцовое одеяло неподвижно и молча где-то парит над нами в воздухе, таинственно давит на нас и парализует.

Лошади фыркали и храпели громче обычного, качали головами, как будто хотели сказать, что они нас понимают, и поэтому пытаются разорвать тишину. Мы с братом подтолкивали друг друга, придвигались ближе к отцу и с облегчением вздыхали, когда выезжали за деревню. Мы уже достигли Кремянки – не слышно колоколов. Кутузовка – всё тихо. Арцизовка – мы уже видели над верхушками высоких дубов церковный шпиль с его блестящим вопреки всему крестом – колокола молчали!

Наконец и Геймталь. Но и здесь в воздухе плавало захватывающее, таинственное чувство тревоги, что зло ещё в силе и что эта трагедия ещё не закончена.

Большая церковная площадь была пуста. Только несколько десятков телег вытянулись, прижавшись к обочине, перед церковью. Прибывшие гости разговаривали, собравшись несколькими небольшими группами перед храмом. Отчаявшись и застенчиво осматриваясь вокруг, они не могли поверить своим глазам, не понимали, что произошло. Не так давно, на Пасху и на Троицу, не только церковная площадь, но и все дороги, дворы были заняты телегами. Здесь роились мужчины, женщины, дети, которые постепенно стекались в церковь. Звуки колокола звучали громко, непрерывно и волнующе над головами множества людей, чтобы предупредить всех, что дверь открывается, и церковь готова и доступна для торжественного молебна. Но в этот день наоборот стояла мёртвая тишина.

Через некоторое время, потраченное нашим отцом на разговоры с присутствующими, он исчез за церковью. А потом случилось нечто неожиданное. Определённо, все хотели услышать звуки колокола, они не слышали его уже в течение месяца, и вера в такую возможность у них была давно утеряна.

И вдруг, внезапно, как если бы одновременно все деревья рухнули на них, упал сверху единственный, глубокий и очень громкий звук колокола: “Б-A-A-М-м-м!”. В одно мгновение все их головы поднялись вверх, устремив глаза на колокольню, и замерли… Прошло всего несколько секунд в ожидании, но всем они казались вечностью… А потом прозвучал ещё один громкий удар! Ещё один! И ещё, и ещё, пока воздух и все окрестности не наполнились непрерывным, оглушительным рёвом.

И кто-то рухнул, упал на колени. Другой произнёс радостно: “Он жив! «Толстяк» жив!”. А потом вслед за ним и другие голоса: “«Толстый Лейпцигец» проснулся! Аллилуйя!” И все склонились на колени в молитве перед церковью.

И над всем стоял продолжительный звон «Толстяка». Удары были мощнее, чем обычно, спешили один за другим, так, как будто каждый последующий удар пытался заглушить предыдущий. В воздухе боролись нежные, затухающие звуки с новыми, сильными последующими звуками, которые сметали всё на своём пути. И этот звон был слышен над лесами и полями, в последних, ближних и дальних, немецких колониях. Навсегда крепко связанный с Геймтальским приходом, он требовал их пробуждения и посещения 36–го церковного праздника.

Удары колокола следовали непрерывно, как океанские волны, которые непрерывно следуют одна за другой, звуки стремились преодолеть расстояние, отделяющее их от высланных соотечественников. Но напрасно! Они были уже настолько далеко, что не могли услышать страдающий зов своего любимого колокола.

Колокол звенел… и звенел! Как долго? Не имею понятия. Я уже давно подозревал, что звонарём был наш отец. Я обошёл церковь и нашёл за алтарём дверь, которая была открыта. Я спешно прошёл через молельный зал и по лестнице стал подниматься наверх башни. Там царил полумрак, было жутко. Ступеньки скрипели под ногами, но я слышал только торопливые, громкие, глубокие звуки колокола, обрушивавшиеся на меня сверху. С трепетом я поднимался всё выше по узкой мерцающей лестнице. Звонница была пуста.

Я поднялся по ступенькам на самый верх. Могучий рёв колокола встряхнул меня, было ощущение, будто я оглох и ничего не слышу. Наш отец стоял под большим колоколом, там, где ремень крепится к колокольному языку, и бессознательно, раз за разом, ударял по колоколу. Его лицо застыло, глаза были закрыты, борода грязная и мокрая от слёз. Я тормошил, дёргал его, но он меня не замечал. Ошеломлённый, как после глубокого сна, он не мог понять, что я хочу от него. Меня одолел приступ страха, я запаниковал и чуть не упал с колокольни. Я завыл и крепко прижался к отцу. Вероятно, моё поведение привело отца в сознание. Он оставил в покое язык колокола и обнял меня. Сам по себе колокол издал ещё один громкий звук и затих.

Мы спустились с колокольни. Но ещё долгое время у меня в ушах стоял глубокий, непрерывный плач, как болезненный стон, нашего «Толстяка». Отец прошептал: “Где мой сын Эдуард? Где наши родственники? Где все соотечественники?”

* * *

Беспрецедентно и неожиданно вспыхнула октябрьская революция, которая автоматически отменила царский указ об изгнании немцев. Какие надежды возродились, какие ожидания и мечты! Выжившие немцы Волыни постепенно возвращались в свои дома. Весной 1918 г. пастор Фридрих Ринк возродил духовную жизнь Геймтальского прихода. Колокола были разбужены после принудительного трёхлетнего глубокого сна. И опять «Толстый Лейпцигец» верно служил общине.

Из года в год «Толстяк» всё больше ощущал, что всё идёт не так, как раньше. Всё меньше и меньше свадеб, крестин, меньше посетителей. Звонарь, заставлявший его петь, был не так ревностен, как раньше. «Толстяк» чувствовал, что его голос становится тише и глуше.

Наступил 1934 год. В этот кровавый, несчастный год, пастор Густав Уле был арестован, церковь закрыли, а громкоголосого «Толстого Лейпцигца» превратили в часы. С тех пор четыре маленьких колокола молчали, и только «Толстяк» сохранил за собой право звучать – он отбивал часы от одного до двенадцати, призывал колхозников к работе.

* * *

Мне, автору этих строк, в 1934 г. было 7 лет, я учился в нулевом классе. На церковь для школьников было наложено табу, мы были очень запуганы в этом смысле. Но любопытство взяло вверх, мы подружились со звонарём Иоганном с больными ногами. Мы приносили ему еду: яблоки, ягоды, грибы, а он позволял нам отбивать одним ударом получасовки.

И я в детстве имел счастье несколько раз заставить звучать «Толстого Лейпцигца». Колокол висел передо мной большой и широкий, я держал в руках короткую верёвку, привязанную к его языку, тянул её взад и вперёд, чтобы привести в движение, а затем ударял по краю колокола со всех сил, что были в маленьком детском теле: “Б-A-a-a-м-м” ошеломляюще и оглушительно стонал «Толстяк»… И тогда мы, дети, замолкали и заворожено слушали постепенно затихающий рокот колокола. Когда он замолкал, создавалось впечатление, что «Толстяк» разрядил воздух, и мы снова можем дышать полной грудью.

И даже сегодня, спустя шесть десятилетий, я могу воссоздать в памяти незабываемый, глубокий звук колокола, услышать его густой, пульсирующий и вибрирующий бас, и, как мне кажется, почувствовать его всем своим сердцем.

* * *

В 1937 г. окружной партком решил снести принадлежащую колонистам церковь в Геймтале, а в райцентре Пулин построить дом культуры. Колокол был спутан, вначале они хотели потихоньку спустить его с колокольни и представить это кощунство как прогрессивный шаг. Это действие должно было сопровождаться музыкой духового оркестра. Колокол противился этому насилию, он не представлял себе своё существование без службы на колокольне. Внизу звучала торжественная музыка – международный гимн палачей: “…Весь мир насилья мы разрушим…”

Колокол сопротивлялся. Канат оборвался, и колокол начал падать… Его последние мысли были: “Кто ничего не строил, а только разрушает, кто только и делает, что управляет силами разрушения, тот сам со временем будет лежать в руинах”. Он врезался в землю… и разбился с громким дребезжанием.

* * *

Коротка была жизнь «Толстого Лейпцигца», всего 58 лет вместо ожидаемых пастором Везамом 1000 лет. Трагедия большого церковного колокола в Геймтале, как тысячи подобных трагедий в России, была пророчеством гибели. В Советском Союзе хотели уничтожить немецкую самобытность, посчитав, что к прогрессу может привести разрушительное насилие, однако эта бредовая идея через 53 года обратилась против своих творцов. Коммунистическая партия дрогнула, и советский режим рухнул безо всякого шума, развалившись на мелкие части.

4. Далёкие путешествия немецких сокровищ – рассказ о книгах

В январе 1999 г. в городской библиотеке Лейпцига состоялось открытие выставки «Немцы в России – русские в Германии…» Здесь под названием «Далёкие путешествия немецких сокровищ» были выставлены три небольшие книги: две книги Чарльза Диккенса, «Барнеби Радж» и «Повесть о двух городах», и третья, «Письма Вильгельма Гумбольдта…»

Это был самый большой праздник в жизни этих трёх книг! Одновременно это был двойной праздник: чествование «Барнеби» и для всех трёх – шестая годовщина их возвращения на родину. Здесь, в Лейпциге, 155 лет назад «Барнеби» увидел свет, здесь он понял, какие задачи ему предстоит решать, и отсюда он начал своё дальнее и долгое путешествие в чужой мир.

«Вильгельм» и «Повесть о двух городах» стояли в этот день, как, впрочем, и всю их долгую жизнь, в стороне от своего товарища. Они были моложе на 23 года и на 15 лет соответственно, и могли мало что вспомнить о тех временах. У них появилось бесконечно много вопросов, в том числе: “Была ли отчизна и в прошлом так неприветлива, как сегодня?”

После долгого раздумья «Барнеби» ответил на этот болезненный вопрос так: “Я ощущаю обстановку вокруг так, как будто я вернулся в дом своего детства. Всё трогательно знакомо, вызывает сердечное тепло и пробуждает во мне лучшие чувства. Я бросаю взгляд на стены, двери, мебель, книжные полки, различные предметы и ощущаю их скрытую теплоту, их гостеприимство, слышу их поощряющий шёпот: “Добро пожаловать, заблудшая душа! Наконец-то ты вернулся домой. Чувствуй себя как дома, живи с удовольствием!” И в тоже время я понимаю, что в этом отчем доме снуют посторонние фигуры. Ни одного знакомого лица! Они проходят мимо, не замечая меня, как будто я вообще не существую. Я заговариваю с ними, а они делают круглые глаза, в которых в основном светятся недружелюбные вопросы: “Ты кто? Откуда ты? Какие у тебя намерения? Может быть, ты хочешь, чтобы я уступил тебе своё место, хочешь занять моё жизненное пространство, претендуешь на моё наследство?” Для большинства жителей наше появление было большой неожиданностью, явившейся причиной суматохи и неудобства. Тем не менее, я слышу редкие и едва различимые голоса тех, кто вернулся из изгнания полвека назад. В своё время они тоже должны были решать такие проблемы, что стоят сегодня перед нами. Всё это помогло мне понять, что наши различия невообразимы. Потому что сегодня мы столкнулись с потомками тех, кто полтора века назад дал нам жизнь и выпустил в мир. И, к нашему несчастью, этот факт был забыт. Именно поэтому для многих мы сегодня кажемся совершенно чужими”.

“Но почему они не хотят признать, что мы тоже говорим на немецком языке, что мы тоже немцы? С желающими мы общаемся очень хорошо”, – нетерпеливо возразила «Повесть о двух городах».

“Потому что мы не говорим на их диалекте. Мы говорим на языке наших предков, который у нас практически не изменился, а они развивались и сильно изменились. Это единственная причина, вызывающая языковые трудности. Но такие трудности встречаются также между Саксонцами и Баварцами, Швабами и Мекленбургцами, другими этническими группами”, – объяснил «Барнеби».

“Итак, мы должны адаптироваться к современному языку?” – подытожил «Вильгельм».

“Да, это единственно правильный путь. И не только это, если мы хотим чувствовать себя как дома, мы должны подстроиться под все современные условия жизни, так как мы являемся частью немецкого общества целиком, и кожей, и волосами”.

“Но почему мы так долго оставались за границей, что язык успел измениться за это время? Почему мы не изменили свой язык?” – спросила самая молодая книга.

«Барнеби» вынужден был обратиться к истории: “Ведомые судьбой, бегущие от бедности, перенаселения, войны и нетерпимости, соблазнённые обещаниями свободы, вдохновлённые ощущением новых возможностей, осуществлением новых предприятий, иногда за приключениями – в XVIII–XIX веках многие немцы из разных родов потянулись навстречу Востоку.

Так и предок нашего спасителя, пильщик досок, пришёл в Польшу пешком. Сапоги у него висели через плечо, в руке он нёс пилу, а в кармане лежала Библия. Он поселился недалеко от Зидлица. Но как только хозяйство стало приносить прибыль, он, как и другие немецкие колонисты, оказался под перекрёстным огнём восставших поляков и подавляющих их русских. Невыносимые постоянные поборы с обеих сторон разрушили их возросшее благосостояние, и они были вынуждены покинуть обжитую область. В 1865 г. они побрели дальше на восток, на Волынь, и там основали сотни новых колоний.

Поддержу духовной жизни осевших там примерно 50 тысяч немцев взял на себя приход в Житомире, основанный в 1801 г. Евангелическо-Лютеранская консистория Санкт-Петербурга заказала в Лейпциге обширную библиотеку для этого большого прихода. Таким образом мы, три немецкие книги, последовали за людьми на восток. Книги живут также, как и люди: они рождаются, существуют, чтобы помочь людям, стареют и, в конце концов, исчезают навсегда, чтобы уступить место другим, новым книгам. Но, созданные людьми, мы можем жить только рядом с ними, сопровождать их, и иногда это продолжается в течение нескольких поколений.

В 1879 г. в лесной колонии Геймталь открыли третью церковь на Волыни. Для удовлетворения духовных потребностей колонистов в 1904 г. в этой верующей деревне была открыта немецкая семинария. Житомирское духовенство передало приходу в Геймтале огромную ценность, состоящую из нескольких тысяч библиотечных книг, которые должны были облегчить обучение семинаристов. Здесь в течение двух лет учился и наш будущий спаситель, имевший возможность читать книги из родного Лейпцига, что было большой удачей.

Вспыхнула Первая Мировая война. Разжигание ненависти русских к немцам привело к тому, что обучение в школах перевели на русский язык, семинария была закрыта, а книги переданы в церковную библиотеку.

Вскоре после начала войны, 12 февраля 1915 г., царь издал указ о конфискации имущества и высылке немцев из Волыни. Уже 1 июня двое полицейских выволокли пастора Юлиуса Йохансона с амвона во время службы и арестовали, как и нескольких других богатых и уважаемых поселенцев. Все эти немцы обязаны были подготовиться к отъезду до 10 июня. И только жена пастора Фредерика преодолела боль и шок, вспомнила о ценности библиотеки и со своими тремя несовершеннолетними детьми спрятала много книг в тайнике. Она успела вовремя, так как буквально на следующий день пастора с семьёй полицейские конвоировали в Житомир.

200000 немцев Волыни, 500 деревень, были подвергнуты массовой высылке, а затем затолканы в вагоны для скота и депортированы вглубь России. Мы, книги, забытые всеми, застыли на десятилетие в тесноте и темноте в глубоком сне.

После Октябрьской революции в России выжившие поселенцы постепенно вернулись на Волынь. В 1925 г. пастор Уле узнал о тайнике с библиотекой, и книги снова увидели солнечный свет, нашли путь к своим читателям. Наш спаситель тоже вернулся на родину, стал учителем в немецкой школе Геймталя, ему снова посчастливилось иметь возможность читать популярные книги на немецком языке.

Но из-за антирелигиозного давления большевиков на Церковь люди опасались преследований и репрессий – постепенно читателей в приходской библиотеке становилось всё меньше и меньше. В 1934 г. пастор Уле был арестован и вместе со всей семьёй выслан в Сибирь, церковь закрыли, крест с колокольни сорвали, а библиотеку подвергли антирелигиозной цензуре. Большинство книг было обречено на гибель. Книги Гёте, Шиллера, Шекспира, Дидро и других всемирно известных писателей были отправлены к позорному столбу и сожжены.

Мы тоже были осуждены, и нас бросили к столбу, но нам посчастливилось скользнуть в сторону. Я видел, как среди красных светящихся вспышек сновали трое мужчин. Их тени качались от дерева к дереву, а силуэты на высокой стене церкви превратились в огромных горбатых монстров. Брошенные в огонь книги отбрасывали тысячи светящихся искр, которые сливались с пламенем, проскальзывали среди зелёной листвы, и где-то там, в вышине, смешивались со звёздами.

Я до сих пор вижу, как мужчина с двумя детьми прячется в тени и наблюдает за нашим испепелением. Два малыша боязливо прижимаются к ногам взрослого. Пытаясь их успокоить, он положил свои руки на их узкие плечи. Он сказал: “Смотрите, дети! Эта картина уничтожения книг должна вечно гореть в пламени вашей памяти. И когда повзрослеете, вы не должны забывать эту страшную ночь”.

В ту же ночь, втайне от всех, этот мужчина притащил на чердак несколько мешков книг и за закрытыми дверями тщательно привёл их в порядок. Несмотря на грозившую ему смертельную опасность, он спас то, что удалось унести. Так мы, наряду с другими книгами из Лейпцига, оказались в домашней библиотеке нашего спасителя – учителя”.

Спаситель описал эту ночь в своём дневнике так: “Пурпурные языки огня шептали шипящим и трещащим голосом слова отчаяния, разочарования, отвращения и боли – о бессмысленной деятельности людей, которые эти книги даже не читали, не имеют понятия ни о содержании, ни об авторах, но, тем не менее, приговорили их к сожжению и беспощадно бросают в огонь. Каждая последующая стопка книг закручивалась в пепел бумажных хлопьев, и тлеющим дымом между дубовых крон уходила в бесконечное небо. А вместе с дымом красиво улетали самые глубокие чувства людей, чьи жизни были описаны маленькими буквами на бумаге.

И эти переживания людей должны исчезнуть вместе с огнём в вечности? «Страдания юного Вертера», слёзы старого «Короля Лира», любовь «Ромео и Джульетты» и, и… – всё? Гёте – там где то упоминается о Боге, Диккенс – толстый, значит богатый, это представитель буржуазии – рассудили инквизиторы – так что на костёр их всех!

О сжигании книг мы знали из истории средних веков. В последнее время советскую прессу наводнили новости о том, что нацисты тоже сжигали книги многих прогрессивных писателей. В Германии? В стране с лучшей и самой богатой мировой литературой? Нет, для меня это было немыслимым и не заслуживающим доверия! Но теперь я верю в такое варварство, потому что сам видел это своими глазами здесь. Так что инквизиция оставила очень глубокие корни, раз сегодня, в 20 веке, коммунисты или фашисты пытаются вырастить новые её ветви. Два полярно противоположных общественных строя используют в своём язычестве одну и ту же узкую доску для того, чтобы перешагнуть пропасть своей греховности, и надеются, что на той стороне они достигнут различных целей. Какой смешной вздор и заблуждение! Я боюсь делать какие либо прогнозы на будущее, но беспокойное, необъяснимое чувство, полное сомнений, плавает в сегодняшнем протухшем воздухе. Куда это нас приведёт?”

«Барнеби» рассказал до конца эту историю о трёх книгах: “Он вступил в самые трудные времена жизни немцев в России: изгнание, депортация, геноцид. В 1935 г. мы сопровождали нашего спасителя в Крым, а в 1938 г. – в Казахстан. В 1956 и 1964 годах государство отменило репрессии, но уродливая реабилитация немцев Советского Союза не принесла им никакой надежды на возрождение по большей части уже уничтоженной немецкой самобытности. Это привело к всеобщему решению о возвращении на исконную родину, в Германию. Внуки спасителя книг из Лейпцига нашли свой дом в Лейпциге. И мы вместе с ними!”

Краткая история этой книги:

Имя, фамилия: «Барнеби Радж» Чарльза Диккенса.

Отец: заказ Евангелическо-Лютеранской консистории в г. Санкт-Петербург.

Мать: Издатель Карл Б. Лорк.

Дата рождения: 1845.

Место рождения: г. Лейпциг.

Пройдённый путь: 10000 километров от Лейпцига до Санкт-Петербурга, Украина, Житомир, немецкая колония Геймталь, Цюрихталь в Крыму, Казахстан и снова Лейпциг.

Продолжительность пути: полтора века.

Живучесть: Пережил три общественных строя (царская империя до 1917 г., временное правительство 1917 г. и большевистско-коммунистический режим в период 1917–1990 годов).

Цель путешествия: образовательная и просветительная работа в рядах немецких колонистов в России, поддержка родного языка.

Цель возвращения: жить на родине среди немцев.

Место жительства: г. Лейпциг.

5. Подтверждение зловещего предсказания

житель Молькау по следам истории

Когда автор этой статьи, молодой житель местечка Молькау, что недалеко от Лейпцига, наткнулся на две книги автора Рудольфа Шульце-Молькау, он решил, что этот человек, скорее всего, уроженец Молькау. Он прочитал эти книги и был сильно удивлён.

В 1930 г. автор побывал в бывшей Автономной Республике немцев Поволжья в Советском Союзе, которую декларировали всему миру, как успешный пример национальной политики СССР. Он попытался ознакомиться с жизнью немецкого меньшинства и их политической системой. После своего возвращения, 14 марта 1931 г. Рудольф Шульце-Молькау защитил докторскую диссертацию в университете г. Лейпцига: «Принципы государственности немцев Поволжья в российской национальной политике».

Содержание его исследований указало на ряд специфических особенностей в этом вопросе: Автономная Советская Социалистическая Республика немцев Поволжья (АССРнП[7]) была образована на основе «Декларации прав народов России» от 15/28 ноября 1917 г. указом сверху. Эта «Декларация» гласила: свобода народов; самоопределение народов; отмена всех ограничений, наложенных на народы; свободное развитие всех национальных меньшинств…

1. 19.10.1918 г. был издан указ о создании Автономной Коммуны немцев Поволжья. Затем, 20 февраля 1924 г. последовало решение Верховного Совета об образовании АССРнП. В 1930 г. площадь АССРнП составляла 27400 км². Для сравнения, площадь Бельгии 30500 км². Численность населения составляла 530000 человек, в том числе 400000 немцев.

2. Политический контекст создания немецкой автономии в России был сформулирован автором в предисловии к книге в виде следующего заявления: “В очередной раз в центре внимания Российских интересов встал вопрос о российских немцах… Немцы Поволжья в современной России – группа поселенцев иностранного происхождения, в отношении которой национальная политика большевиков имела своё первое практическое проявление. Её частично хвалили, частично ею пренебрегали”. Страница 20: “Русификация, как система во внутрироссийской политике, как она была задумана и осуществлена российскими государственными деятелями, была не только результатом великого русского экспансионизма, это была попытка с помощью государственного управления решить главную российскую проблему с точки зрения объединения и разобщения России”.

3. Автор имел в виду, что «Декларация» резко противоречит самому факту существования немецкой автономии. В «Прогнозе» читаем, что “…большевистский режим умело балансирует экономической децентрализацией и либерализмом по отношению к национальным меньшинствам так же, как ранее это уже делал царизм. Там, где он находит сопротивление, он настраивает низшие классы одной национальности на другую, преобладающую на национальном и социальном уровне группу, возбуждая национально окрашенную классовую ненависть”.

4. Его поразительные предсказания не с кем сравнить ни в науке, ни в мировой литературе (стр. 112): “Если отрицается сам вопрос о предоставлении государственности Поволжской Республике, и подтверждено только далеко идущее политическое, правовое, экономическое и культурное самоуправление, вы можете быть уверены в непредсказуемости решений власти большевиков, которая в один миг может упразднить снисходительно предоставленную автономию”. Это значит, что уже в то время, за десять лет до войны 1941–1945 гг., автор пришёл к выводу, что при определённых обстоятельствах российским немцам будет уготована роль «стрелочников», и что АССРнП будет ликвидирована. Что и произошло на самом деле.

Пересечение границ России 22 июня 1941 г. гитлеровскими солдатами одновременно определило дальнейшую судьбу немцев в Советском Союзе. Пресса и радио СССР были наводнены сообщениями, вызывающими ненависть ко всему, что было связано с немцами, обращёнными не только против нацистской Германии, но и против собственных немецких граждан СССР. Вначале была разожжена сильная ненависть к немцам Волыни, затем она была перенесена и на всех остальных: немцев Крыма, Кавказа, Черноморского побережья, Поволжских немцев.

Уже через 2 месяца, 28 августа 1941 г., Верховный Совет издал указ, который нарушил немецкую автономию, ликвидировал Поволжскую немецкую республику, обвинил советских граждан немецкого происхождения в сотрудничестве с Гитлером, за что приговорил их к насильственному переселению в Сибирь, Казахстан и Среднюю Азию. Эта депортация была мощнейшим ударом Советского правительства по собственным гражданам, что должно было привести к полному уничтожению советских немцев.

За время “одной затяжки Сталиным курительной трубки”[8] все немцы были лишены своего имущества, загнаны в вагоны для скота и отправлены в вечное изгнание. Отчаявшимся матерям не помогли ни жалобы, ни мольбы, ни крик, ни слёзы… родственные связи были разорваны, а немецкие семьи разбросаны по одной-две семьи на поселение по обширной территории, которая по размеру была как десять Европ. С этого момента полтора миллиона немцев навсегда утратили веру в содержание Советской декларации: свобода, независимость, поддержка национальных меньшинств. В отношении них действовало только право господства над ними, это было ограничение всех прав человека. Этот шаг приговорил немцев России к полной и быстрой ассимиляции. С этого дня начался жестокий геноцид против всех, кто пытался сопротивляться этому решению правительства.

Спутница жизни автора, Мария Дёрр, родилась в бывшей АССРнП. Как и все немцы СССР, она приняла на себя предсказанный удар. Девятилетний ребёнок, она была осуждена Сталиным и его кликой за вторжение Гитлера в Советский Союз. С родителями и пятью братьями и сёстрами (от 1 до 13 лет) она была сослана в бескрайние степи Казахстана – 200 км от г. Кокчетав, в небольшой казахский аул[9]. Она провела в изгнании 53 года. Все эти годы общество снова и снова напоминало ей: “Не забывай, кто ты. Не забывай своё место. Ты немка!” И только в 1994 г. ей было позволено собрать семью и уехать на родину предков. Вначале они посетили Грюнберг (земля Гессен), который их предки покинули 230 лет назад, эмигрировав в Россию. Там они низко поклонились… Однако поселились в районе Молькау города Лейпцига.

Увлечённый поразительным предсказанием Рудольфа Шульце-Молькау, автор поставил перед собой задачу исследовать судьбу этого замечательного человека, придать гласности и сделать ближе, особенно к жителям Лейпцига и Молькау.

Вначале он искал в Молькау жителей с фамилией Шульц. Нашлось шесть семей. Но ни одна из них не была в родственных связях с автором. Затем последовали: церковный архив Молькау, посещение двух кладбищ, местная библиотека, библиотеки Лейпцига, университетская библиотека, центр генеалогии в Лейпциге, библиотека Мартин-Опитца в Херне и снова архив в университете Лейпцига. Но даже здесь не было каких-либо биографических ссылок на Рудольфа Шульце-Молькау.

В 1998 г. газета «Mölkauer Gemeinde Blatt»[10] опубликовала сообщение о том, что в сентябре 1999 г. будет отмечаться 675-я годовщина этого поселения… На встрече пенсионеров был поставлен вопрос о признании достоинств Рудольфа Шульце-Молькау. Две почтенные дамы, старейшие жительницы (обеим было за 85), вспомнили, что он мог быть сыном Генриха и Ядвиги Шульце, и тогда учительница начальных классов – его племянница. Фрау Ирена подтвердила это и любезно передала искателям адрес двоюродного брата и две фотографии своего дяди.

Петер Шульце-Добольд, сын Рудольфа, сразу же ответил нам из Штутгарта и сообщил следующее: “Мой отец, Рудольф Шульце-Молькау, родился 3 февраля 1904 г. в Молькау под Лейпцигом и рос в поместье родителей по адресу Дорфплатц 5. Здесь он учился в начальной школе, окончил Николаевскую гимназию в Лейпциге и в 1931 г. в университете был удостоен степени доктора юриспруденции. Здесь, в Лейпциге, в 1931–1938 годах он начал работать в качестве юрисконсульта, затем (с перерывом) в период с 1938 по 1954 г. он работал городским советником в городе Кобург, из-за войны в 1943 г. оказался в плену в России, а в 1946 г. был освобождён и вернулся. С 1954 г. и до выхода на пенсию он работал в районе Ансбах, был активным Баварским деятелем. Он очень любил свой родной Молькау и город Лейпциг, во времена ГДР пытался не реже одного раза в год посещать место своего рождения, семью брата, которая жила в родительском доме, и многих других родственников, друзей, боевых товарищей, проживавших вблизи Лейпцига. Он умер в 1969 г. в возрасте 65 лет и похоронен на кладбище города Бамберг”.

В сентябре-декабре юбилейного года была проведена выставка «675 лет Молькау». На ней действовал стенд с четырьмя фотографиями и текстом о жизни и деятельности земляка жителей Молькау – Рудольфа Шульц. Этот рассказ расшевелил людскую забывчивость и пробудил интерес у многих посетителей выставки.

Рудольф Шульце-Молькау написал две книги, которые являются неоценимым вкладом в историю немецкой культуры. В этих книгах он рассказал о существовании в 1930 г. немецкого национального меньшинства на Волге, предсказав печальный конец за 10 лет до изгнания. Его поразительные предсказания, его анализ, являются не только важной частью нашего прошлого, но одновременно и светящимися предупреждающими знаками, которые адресованы нам, живущим сегодня. Это напоминание о возможных зверствах, к которым в своём безумии может привести людей коммунистическая диктатура.

Рудольф Шульце-Молькау заслужил самое высокое уважение немцев, живущих сегодня. Его имя не должно кануть в Лету.

Глава 2
Чёрная петля
(Путеводная звезда в порочном круге страха)

1. Таинственный чемодан

Когда мой отец стал немощным и был прикован к постели, мне, его единственному сыну, не оставалось другого выбора, кроме как помогать ему. Моей матери было уже 72 года, но она всё ещё вела домашнее хозяйство и днём заботилась о своём пациенте. Я жил и работал в другом месте, и поэтому мог ухаживать за больным только в ночную смену, с десяти вечера до шести утра.

Моё дежурство состояло в своевременной выдаче лекарств, подаче питья и неоднократных переворотах ослабленного больного. Мы с отцом разговаривали очень мало, хотя он и был в полном сознании. Он не позволял нам говорить о его лечении, не позволял вызывать врачей и принимал только привычные лекарства от кашля, астмы и сердца. Домашний врач описал это состояние так: “Человек со временем стареет, устаёт, слабеет и не испытывает ни малейшего желания жить и продолжать борьбу, он устал от жизни. Не стоит принуждать таких пациентов к новым лекарствам, это только приблизит их конец”.

Я не мог найти выход из этой ситуации и без вопросов подчинялся требованиям больного. Эта была очень неудобная для меня ситуация, однако о чём здесь можно говорить? Мы оба, отец и сын, давно уже выяснили наши взаимоотношения и знали мировоззрения друг друга. Наши мировоззрения не совпадали и вели к непримиримым противоречиям. Спор наш продолжался долгие годы, и, чтобы не расстраивать друг друга, мы договорились, раз и навсегда, никогда не затрагивать этот вопрос.

Однажды отцу стало немного лучше, и он попросил меня уделить ему внимание. Тяжело дыша, с перерывами и длинными паузами, он прошептал: “Сын мой, позади себя я оставил долгую жизнь. Скоро я вас оставлю. Для меня всё уже кончено. Я ухожу без страха, с Богом в сердце и убеждением, что я был прав. Я не заставляю тебя следовать моим правилам, ничего не навязываю и ни от чего не удерживаю. У тебя впереди ещё полжизни, будут другие возможности в спорах искать и находить истину. Когда ты достигнешь конца жизни, и тебе останется сделать лишь один шаг в вечность, обязательно вспомни наши споры. Это будет час твоего последнего возможного решения. Я покидаю тебя в надежде, что оставшийся нам путь мы пройдём вместе, рука об руку. Но сегодня у меня к тебе ещё одна просьба. Можешь ты выполнить мою последнюю просьбу?”

Он дёрнул рукой, предостерегая меня от поспешного ответа: “Ты должен выполнить мою просьбу без каких-либо вопросов. Можешь обойтись без моих объяснений? Это последнее желание твоего умирающего отца”. Ищущий взгляд его потух, глубоко запавшие глаза стали холодными и чужими.

Было очень обидно, что он сомневался в честности и порядочности своего сына. У меня слёзы стояли в глазах, горькое и неприятное чувство сжало горло, я не мог и не хотел обидеть или задеть его неосторожным словом. Поэтому я осторожно положил свои руки на его руки. Сухие, прозрачные, с тысячью мелких морщинок и блестящими тёмными узелками вен, они были ледяными. Мне хотелось крикнуть: “Я выполню всё, о чём ты попросишь!” Молча я пожал ему руки и кивнул головой.

Успокоившись, отец прикрыл веки. На меня тревожно уставились две глубокие, тёмные глазницы среди плотных, белых, опущенных бровей. Они вызывали во мне сверхъестественное, жуткое чувство. Боже, как неловко это ощущение страха и отчуждения, исходящее от умирающего близкого человека, это неописуемое чувство беспомощности и безвыходности, при котором собственная убогость заставляет ненавидеть самого себя.

Наступившая тишина затянулась и становилась всё более и более невыносимой. Наконец я расслышал прерывающийся шёпот отца: “На чердаке, в тайнике, справа в дальнем углу ты найдёшь старый чемодан… – ты уже знаешь – спусти его вниз… в сад… напротив моего окна. Обложи его соломой и сожги”. И только потом он открыл глаза и посмотрел на меня тревожно и выжидательно. Я не мог собраться с духом и молчал. Он выражал нетерпение, затем отодвинулся и наконец, его черты выражали только отвращение. Я не мог понять, кому было адресовано это выражение – мне или чемодану. Я обнадеживающе погладил его по рукам и встал со стула.

На чердаке было темно, спички освещали лишь небольшое пространство вокруг. Я наткнулся на доски, которые отец приготовил для своего гроба, и наконец, порывшись, нашёл спрятанный чемодан. Когда я спустился со своей ношей и вышел на лунный свет, я узнал чемодан, сделанный из выдолбленного бревна. Он напомнил мне о наказании, которое было с ним связано.

Это произошло в августе 1935 г., в Житомире, во время нашего переезда из Волыни в Крым. В ожидании поезда отец устал и растянулся отдохнуть прямо на зелёной станционной траве. Под голову он положил толстый кожаный портфель, в котором находились деньги, ценные бумаги и документы. Улёгшись, он прижал чемодан к груди, словно обнимая ребёнка, и уснул. Наша мать поручила моему десятилетнему брату и мне, восьмилетнему, охранять отца.

Мы были всего лишь глупыми детьми, которые первый раз в жизни увидели город, железную дорогу и шипящие, огнедышащие паровозы. Скоро мы забыли свои обязанности и карабкались по железнодорожному переходу. Здесь, с высоты, мы наблюдали, как под нами катятся локомотивы, перебегали с одной стороны парапета на другую, чтобы окунуться в восходящие клубы пара и чёрного дыма. Внезапные выбросы золы и дыма, свист локомотива восхищали нас и действовали опьяняюще.

Когда мы грязные вернулись на платформу, матери пришлось стряхивать пепел не только с наших волос, но и особенно усердно выбивать его из наших штанишек. Как я мог забыть об этом? Она сказала тогда, что мы наказаны не только за то, что выглядим как трубочисты, но и за то, что оставили отца без присмотра.

Вор подобрался к портфелю отца, разрезал его и украл почти все деньги. Всё это время отец молча сидел на чемодане и растерянно наблюдал за наказанием, которое устроила мать нашим ягодицам. Плача, она ругалась: “Было бы лучше, если бы злодеи украли не деньги, а проклятый чемодан. Теперь мы остались без коровы”. Когда мы приехали в Цюрихталь, отец купил козу, которая давала нам 2 литра молока ежедневно. После этого инцидента я забыл о несчастном чемодане.

Итак, я, отчаявшись, стоял ночью во дворе с этим чемоданом в руках и был охвачен беспокойными мыслями. Почему? Отец всю жизнь хранил это “бревно”, а теперь его нужно сжечь? Быть может, я его неправильно понял? С этими мыслями я подошёл к окну и постучал.

Отец приподнялся на локте и приблизился в лунном свете. На его сером, испуганном лице блестели две беспокойные, ищущие искры… Он кивнул головой и прощальным движением махнул рукой в направлении сада.

Итак, всё сжечь! Я обложил чемодан сухими кукурузными стеблями и поджёг их. Длинные языки пламени подскочили, лизнули холодное небо, и отбросили темноту в сторону. Тени криво танцевали по штакетнику, нападая на стену дома, будто хотели исказить бледное лицо, освещённое в окне. Или это была гримаса боли больного?

Огонь постепенно затухал. Я вошёл в дом и сел рядом с отцом. С закрытыми глазами, на одном дыхании, он выдавил одно слово: “Прошлое”. Это “прошлое” не было отмечено ни радостью, ни сожалением, ни вопросом, ни сомнением, ни даже утверждением. Скорее всего, оно означало отречение и расставание. Это было последнее слово отца, которое я услышал.

На следующий день я остался дома, у постели больного меня сменила прибывшая сестра. В эту ночь отец ушёл на вечный покой. Мать сказала, что он не признал дочь и больше не разговаривал. И всё же я был очень удручён тем, что не был рядом с ним в его последние часы.

Я уведомил родственников, заказал всё необходимое для похорон и пришёл со всей своей семьёй в отчий дом. Кроме членов нашей семьи на похороны пришло много соседей, друзей и бывших учеников отца. С речью на похоронах выступил коллега отца из школы, проповедь прочёл кузен[11] отца Густав Шульц.

Вечером мы сидели в узком семейном кругу, погружённые в воспоминания, и беседовали об оставшихся в живых родственниках старшего поколения. Мать протянула мне ключ от ящика, где отец хранил свои самые ценные документы. Здесь лежали и его дневники. Восемь переплетённых томов в твёрдых обложках, написанных от руки. В одном из них была семейная хроника, содержащая примерно 500 имён начиная с 1800 года, с информацией о рождениях, конфирмациях (первых причастиях), свадьбах и похоронах. Здесь были имена родителей, бабушек, дедушек, прабабушек и прадедушек, как со стороны отца, так и со стороны матери. Надписи очень кратко описывали биографии взрослых. Указаны были имена крёстных, супругов, свидетелей на свадьбах, тех, кто хоронил, чтобы всех их можно было найти. Остальные тома были собственно дневником отца, который он начал вести в 17 лет в 1908 г. и вёл до самой смерти.

На следующее утро я с детьми приводил двор в порядок. Они разгребали пепел в саду, когда обнаружили недогоревшие части чемодана и несколько сильно повреждённых огнём тетрадей. Как оказалось, нижняя часть чемодана и его содержимое сгорели не полностью.

Я попытался прочитать эти тетради, но все они были написаны готическим шрифтом, я ничего не разобрал. Вначале я подумал, что это почерк отца, но потом убедился в обратном. Значит, неизвестная рукопись? Одновременно появилось много вопросов: “Кто автор этой рукописи? Почему я должен был сжечь эти таинственные записи? Почему отец их не сжёг, когда был ещё в состоянии сам сделать это? Почему он принял это решение в последние часы своей жизни?” Понятно было одно, что он знал содержание рукописи, но не хотел допустить, чтобы мы, его дети, тоже с ней ознакомились. Слишком много вопросов.

Наша мать тоже не могла ответить на поставленные вопросы. Она считала, что отец хранил там какие-то ценные документы или книги, и поэтому поднял чемодан наверх подальше от её праздного любопытства. Книг в доме всегда было очень много, и они часто были причиной конфликтов между родителями: протирание от пыли, упаковка и распаковка при переездах особенно раздражали мать, потому что ей приходилось жертвовать своими бытовыми приборами, чтобы освободить место для книг.

Так появилась загадка, которую мы попытались разрешить. Но вначале нам следовало определиться, имеем ли мы право читать рукописи, так как я дал отцу слово чести, что обязательно выполню его последнее желание. Обсуждение было довольно острым и потребовалось немало времени, пока мы, наконец, не пришли ко всеобщему решению: “Я чистосердечно исполнил волю отца, но некоторые рукописи сохранились по воле случая. Поэтому мы имеем полное право рассматривать их как случайную находку и ознакомиться с их содержанием”.

Моя мать и старшая сестра Фрида умели читать книги, напечатанные готическим шрифтом, но выцветшие письмена готическими буквами они разобрать не смогли. Разве только немного. Одна из тетрадей была датирована 1723 годом и начиналась примерно так: “Я, Кристофер, сын Клауса, потомок Берна Кригера, 26 лет от роду, получил от своего отца поручение записать историю нашей семьи на немецком языке…” В другом месте: “1598 год. Я, Юлиус Кригер, 18 лет от роду, сегодня приступаю к описанию истории моих предков. Мой дедушка Давид Кригер рассказывал…”

От таких старинных дат и всплывающих незнакомых имён у всех отвисли челюсти. Во-первых, возникла необходимость определить наши дальнейшие шаги. Было невообразимо трудно осознать это прикосновение вечности, дыхание старины. Мысли наших далёких предков, пронзив время, дошли до нас через непостижимое прошлое? Мать вспомнила, что семейные хроники велись как в семье отца, так и в семье дальней родни – Крюгеров. Те ли это записи, уже другой вопрос. Если “те”, то можно было сделать заключение, что эта рукопись попала к отцу от Крюгеров. Таким образом, загадка, которую мы пытались разгадать, стала ещё запутанней.

Мы решили, что я возьму дневники отца и исследую их, пытаясь обнаружить связь с найденной рукописью. Сестра заберёт сохранившиеся и частично повреждённые огнём тетради и листки и будет искать того, кто сможет это прочитать и записать на современном немецком языке. Это была очень сложная задача, потому что редко кто владел письменным готическим. Кроме того, она не хотела рисковать с точки зрения потери рукописи. К тому же, ей нужно было быть очень осторожной, так как в то время ещё существовала реальная опасность быть заподозренным в установлении связей с иностранцами и обвинённым в шпионаже. Это могло означать конец для всех нас.

Прошло много лет, прежде чем мы смогли получить читаемый текст старой, повреждённой рукописи. Человек, которому мы доверили рукопись, забрал оригинал себе, вероятно в качестве гонорара за перевод, и исчез без следа. Записи в рукописи шли с начала 1500 г. и, с несколькими перерывами, до 1802 г. Удивительно!

2. Мой отец, его детство и юность до 1908 г

В одном из своих произведений Марк Твен писал: “Кто хочет наказать своего сына, тот должен заставить его целый год вести дневник”. Он имел в виду, что не существует более сурового наказания, чем это.

Мой отец не подвергался наказанию, никто его не принуждал вести дневник. Он делал это из убеждения, что таким образом он делает что-то полезное для своих потомков. Мы можем только восхищаться тому, что человек нашёл в себе столько выносливости, настойчивости, честолюбия и достоинства, чтобы не пренебрегать таким ответственным делом долгих шестьдесят лет. Шесть томов, более чем 3000 мелко, но чётко исписанных страниц!

Восхищения достойна и его супруга Ольга, моя мать, которая с величайшим терпением и самопожертвованием давала ему возможность писать, что было не так просто сделать.

* * *

Отец писал:

20 июня 1945 г.

Этот дневник я начал вести летом 1908 г. в Каролинке. Мне было 17 лет, сегодня мне 54 года. В те безоблачные юные годы вся жизнь была передо мной, со всеми её неизведанными прелестями и загадками. Я мечтал о том, что впереди меня ждут только радостные, счастливые дни.

Сегодня я почти достиг конца своей жизни, так как библейского возраста 70 или 80 лет я никогда не достигну, я это знаю: дела, работа, всё более частые неудачи, нелюдимость и гонения разрушили моё здоровье. Но нашёл ли я счастье? Время от времени, возможно, я чувствую себя относительно счастливым. Но это было так, как будто тонущий хватается за любую соломинку в надежде на своё спасение. Вероятно, это были краткие периоды, в которые я был свободен от постоянно преследующего меня страха.

В детстве я опасался, что родители не позволят мне продолжать учёбу; потом был страх, что мне откажут в свидетельстве благонадёжности и у меня не будет права продолжать обучение; позже – страх призыва на военную службу. В заключение пришла паника, что девушки меня посчитают неполноценным, отвергнут, и у меня никогда не будет своей семьи; в 1915–1922 годы перед глазами предстали ужасные картины смерти от голода и отвратительных болезней, они производили неизгладимое впечатление и вызывали ощущение бессмысленности такого жалкого конца. В 20-х годах я днём и ночью ощущал опасность и тайное преследование, так как священнослужители подвергались гонениям. В последовавшие 30-е годы стало ещё хуже: ежедневный страх ареста ГПУ, быть расстрелянным, как тысячи других, становился всё сильнее. Таким образом, я потерял присутствие духа, мои нервы расстроены, я потерял контроль над собой, и эта агония не утихает до сегодняшнего дня.

Последние примерно 12–13 лет стало сбываться выражение, до этого существовавшее в поговорке: “Homo homini Lupus est” (латынь, человек человеку волк). Доверие осталось только к близким родственникам, о знакомых речь не идёт – доверие утрачено, любой может тебя оклеветать и предать.

Потом началась разрушительная война 1941–1945 гг., имевшая реальную возможность впутать наших детей и родственников в кровавую бойню, которая позже стала ещё более бесчеловечной – нас, немцев, стали ссылать в исправительно-трудовые лагеря, так называемую трудармию, а детей и стариков поставили на ненавистный спецучёт[12] (спецохранение).

И сейчас, когда война пришла к долгожданному концу, окрепла надежда на достойную жизнь, снова зародились беспокойство, отчаяние и тревога, превратившиеся в ужас. Это безграничный, всё подавляющий страх перед Богом за то, что я в последние годы утратил веру в святое слово и несу ответственность за безбожное воспитание моих детей. Это не даёт мне покоя. Как восполнить этот грех? Как наставить на путь истинный уже взрослых детей? До конца своих дней я буду молиться, чтобы заслужить прощение и искупление вины. Ох! Господь, Бог мой, молю тебя о помиловании.

И где счастье осталось? Мечты только пенятся. Были лишь редкие моменты удовольствия, как крошечные звёзды, которые время от времени светят сквозь густые серые облака. Была радость, когда я пошёл во второй класс в Барашах, и позже, когда учился и закончил семинарию Геймталя; потом освободился от службы в армии; нашёл подходящую невесту, и звёздный час нашей свадьбы; первый сын, и ещё несколько моментов.

Но к чему эта суета и отступление от последовательности? Я просто хочу записать между строк такие моменты моей жизни, о которых не упоминалось в дневнике, но которые могут быть интересны поим детям или потомкам. Этим я ограничусь.

Все мои предки по отцовской и материнской линии были лютеране и говорили только на Plattdeutsch (нижненемецкий диалект, распространённый преимущественно на севере Германии). Около 1825 г. мой прадед пришёл в качестве пильщика досок из Германии в Польшу. Семейная сага утверждает, что где то по дороге в лесу он подобрал больную оборванную девушку. Он заботился о ней, помог встать на ноги, и поселился в селе Эвелин, на холме, недалеко от Зидлица – со своей сказочно красивой, молодой, златокудрой женой.

Жизнь таинственной прабабушки была коротка, а имя её унесло ветром. К удивлению и гневу всех колонистов, его так и не смогли убедить жениться во второй раз, он сам заботился о двух своих несовершеннолетних детях и умер вдовцом в эмиграции. Дочь вышла замуж за некоего Брауна и осталась в Польше. Дедушка – Вильгельм Шульц – женился на Элизабет (урождённая Шове) и переехал с пятью детьми на Волынь.

Как и тысячи других колонистов, они были вынуждены бросить хозяйство и искать новое место жительства. Виной тому была Labusenkrieg (Лабусская война[13]), как её называли старики. Русские сражались с восставшими поляками, а немецкие фермеры поочерёдно облагались невыносимыми налогами каждой из сторон: требовали провиант, корма, фураж, плюс обвиняли в сочувствии к своим противникам и преследовали за это.

В 1863 г. они поселились в волостном центре Бараши Житомирского уезда Волынской губернии. Ниже деревни Антоновка они взяли в аренду 20 десятин лесной земли у помещика Радзевича за плату от 1 до 2 рублей в год. Вырубить лес, выкорчевать пни, очистить землю от корневищ, вспахать, удобрить – всё это укорачивало жизнь. Дедушка, Вильгельм Шульц, умер в год моего рождения, в 1891 г., ему было около 60 лет. Бабушка Элизабет (урождённая Шове, овдовевшая Хандшель) дожила до 90 лет и умерла в ссылке. Они оставили после себя трёх сыновей и двух дочерей, каждый из которых основал свои собственные семьи.

Родители моей матери тоже переехали из Польши, но позже, в 1865 г., и обосновались в Каролинке, в километре от Антоновки, на землях того же помещика. Дедушка Михаэль Цех 1830 г. рождения, бабушка Флорентина (урождённая Крюгер) родилась в 1846 г. Они вырастили 10 детей, каждый из которых основал свои собственные семьи.

В 1912 г. их старший сын Людвиг Цех с восемью своими детьми вернулся в Германию. В России осталась только его дочь Отилия, которую приняла семья её дяди. После возвращения из ссылки она вышла замуж за моего овдовевшего брата Адольфа.

В Каролинке, месте моего рождения, я жил с 1900 по 1911 г. и регулярно туда возвращался в течение шести лет. Поэтому очень хорошо знал бабушку, дедушку и всю семью Цех. Бабушка умерла в августе 1906 г. от чахотки (туберкулёз), похоронена приходским учителем Самуэлем Драхенберг. Дедушка умер от старости в 1909 г., 14 марта был похоронен кюстером Мартином Фелауэром на кладбище села Каролинка рядом со своей женой.

Это было описанием того, что было упущено и осталось между строк дневника отца за 38 прошедших лет. Теперь начнём с начала. Первую запись он сделал в 1908 г.:

Я родился 14. 02. 1891 г. в селе Каролинка волости Бараши Житомирской губернии[14]. Я первый сын и второй ребёнок в семье. Мой отец родился в 1862 г. в Польше, мать Каролина (урождённая Цех) родилась здесь, в Каролинке, 14 марта 1868 г. Крестил меня, как указано в свидетельстве о рождении, через 10 дней кюстер Адольф-Питер Иттерман, я получил имя Эдуард. Моими крёстными были дядя Густав Цех и двоюродная сестра матери Паулина Роснау (урождённая Цех).

Мои братья и сёстры: Эмилия, 1889 г.р., Адольф, 1892 г.р., Густав, 1894 г.р., который, как и я, был крещён кюстером Иттерманом, Александр, 1899 г.р., крещён кюстером Мартином Фелауэром из Йозефштадта, Жозефина, 1900 г.р., крещена кюстером Бюттнером из Ново-Викторовки, и Эрнст, 1904 г.р., крещён кюстером Михалиндорфа. Кроме них было ещё четверо братьев и сестёр, которые умерли во младенчестве.

В дошкольные годы и даже позже я был очень непослушным ребёнком, и меня часто пороли. Но, несмотря на порку, в домашних делах я оставался совершенно бесполезным ребёнком. В 1896 г. я сломал левую ногу и в течение нескольких месяцев пролежал в кровати. Этой зимой отец купил мне немецкий букварь, скоро я вполне чётко усвоил буквы и начал читать по-немецки.

В конце мая 1897 г. мы переехали из Каролинки, где родители прожили 8 лет, в Михалиндорф, в 10 вёрстах от Барашей. Этой зимой я научился писать, а впоследствии немного читать и писать по-русски. Гостей удивляло моё усердие и то, как легко, быстро и хорошо я учусь. Они задавались вопросом: “Что вырастет из этого мальчика?”

Когда мои родители поняли, какую пользу я могу принести, они отправили меня к бабушке и дедушке в Каролинку, чтобы я мог пойти в школу. В ноябре 1900 г., в девять лет и девять месяцев, я поступил в первый класс. Хотя, как я полагал, я уже умел читать и писать по-русски, я оказался в самом низу. Я много занимался, головной болью и большими усилиями я добился быстрого прогресса и вырвался вперёд. За это меня любил мой учитель, Самуэль Драхенберг, от которого я часто слышал: “Да, маленький Шульц – так он меня называл – учится хорошо, он хороший ученик”.

Я учился очень хорошо, и скоро стал лучшим в нашем классе. За это меня ненавидели некоторые из моих одноклассников, особенно Густав и Артур Роснау, которые здесь (в Каролинке) были у себя дома, кроме того, были больше и сильнее меня. Они постоянно меня преследовали и даже били. У меня были и верные друзья – Эльфрида и Эмиль Шён, Отто Альбрехт, Эмилия и Эдуард Крёниг.

8 мая 1903 г. я сдал экзамен и с хорошими результатами окончил трёхлетнюю школу иноверцев в Каролинке. Ревизионную комиссию Министерства народного просвещения возглавлял господин Олещенко из Житомира, рядом с ним сидел преподаватель богословия Николай Шишацкий и в стороне наш приходской учитель Самуэль Драхенберг. Моё знание русского языка в то время считалось очень хорошим, я тоже так думал. Но уже через год я убедился, что это были только азы знаний.

Затем моё обучение застопорилось. Я должен был продолжить обучение в Житомире, но у родителей не было средств, чтобы отправить меня туда учиться. Поэтому я ещё на одну зиму остался в Каролинке у бабушки с дедушкой и добровольно посещал школу.

В 14 лет я вернулся домой в Михалиндорф и, насколько было в моих силах, стал помогать родителям по хозяйству. Думаю, в те годы я уже повзрослел, меньше проказничал, и родители иногда даже хвалили меня.

А потом пришло огромное счастье – в нашем волостном центре Бараши открыли двухлетнюю русскую школу. Когда я услышал эту новость, у меня перехватило дыхание, и я немедленно туда пошёл.

На экзамене учитель Наталенко заметил, указывая на меня, что этот юноша едва ли настолько хорошо знает русский язык, чтобы здесь учиться. Господин Литвинчук выступил в мою защиту: “Я посмотрю, как он будет учиться, а потом можно будет принять решение”. Так меня приняли. Родители нашли мне квартиру у дальних родственников. За четыре с половиной рубля в месяц меня взял на содержание, с проживанием и питанием, Людвиг Ландграф.

4 сентября началось обучение. Учиться мне было очень тяжело, так как всё обучение велось на русском языке, будь то история, математика, естествознание, рисование или пение. К моему ужасу, мне выдали девять книг, и вначале я не мог понять, как я должен одновременно так много прочитать.

До рождества я оставался самым слабым учеником. Учитель Наталенко был безжалостен ко мне и наказывал за малейшие ошибки. С Божьей помощью я настойчиво старался, терпеливо тренировался и упорно учился. Иногда я почти хотел, чтобы меня исключили из школы. Но когда сменился учитель и у нас стал преподавать Теодор Теодорович Литвинчук, всё изменилось. Под моими диктантами появились записи: “Хорошо!” или “Видно, что ты стараешься, учись ещё лучше”. Это был свет в тёмном туннеле, чем больше он хвалил меня, тем больше я старался. Я становился сильнее и тянулся изо всех своих сил. Угроза исключения из школы исчезла, я надеялся, что навсегда.

Наши учителя: господин Литвинчук – директор школы, Иван Дубина, Татьяна Ивановна Щучновская и священник – батюшка (поп) Василий Пасдерко. В моём классе было 29 учеников: девятнадцать ребят от 12 до 15 лет, шесть юношей от 16 до 19 лет, и десять взрослых от 20 до 27 лет; из низ 5 девочек и 24 мальчика; по вероисповеданию: 14 православных русских и украинцев, 7 немцев лютеран, 4 польских католика и 4 еврея.

Мои немецкие одноклассники: Эльза Бергштрасер, 12 лет, из Берёзовки; Эвальд Блох, 13 лет, Бараши; Рудольф Дуян, 15 лет, Сарбоновка; Густав Тимник, 14 лет, Бараши; Эдуард Фелауэр, 15 лет, Берёзовка; Адольф Мух, 16 лет, из Луцка”.

Слева направо.

Стоят: Эвальд Блох, Эдуард Шульц, Адольф Мух, Отец Юлиус, Йозеф Мершевский, В. Гейнрих, Кутищенко Леонтий, Поплавский Архип, Кухарчук Пётр.

Сидят: Кушнирская Ханна, фрау Литвинчук, Фёдор Фёдорович Литвинчук – директор школы, Василий Пасдерко – поп, Татьяна Ивановна Чухновская – учительница, Василий Тимофеевич Дубина – учитель, София Швец, В. Янкельс, Эльза Бергштрасер, В. Адольф.

Внизу: Густав Тимник, В. Гейнрих, Колесник Евгений, Туровский Слава.

Далее идут 40 страниц с темами уроков, школьными и классными расписаниями, списки учеников класса, экзаменационные вопросы. Объём образовательной программы этой двухлетней школы, на мой взгляд, был весьма изнурительным. В конце 20-х (1920) на такую программу уходило 5–6 лет обучения. Наступал новый век. У них были следующие предметы: грамматика, диктант, сочинение; чтение, декламация, старославянское чтение, арифметика (письменно и устно); геометрия и черчение; история, география, естествознание, вероучение, пение и рисование – конечно, всё на русском языке.

И дальше из дневника:

Постепенно подошло моё 15-летие, время конфирмации. Я должен был подготовиться к этому важному шагу. Мне помогал отец, который неоднократно избирался кюстером и знал, в каком направлении мне стоит расширить свои знания. Он задавал мне разнообразные вопросы, я пытался как можно лучше на них ответить, и получал от него советы: “Здесь тебе нужно ещё подучить, а это ты должен подготовить чётче”. Катехизис я выучил наизусть, знал много стихов из Завета и сборника песен.

Мы с отцом отправились в Йозефштадт, где собрались родители нескольких молодых людей из окрестных колоний для проведения конфирмации пастором Рудольфом Дерингером из Эмильчина. Этот внешне ненавязчивый человек имел очень своеобразный голос, переходивший от низких до высоких нот, и его проповедь на конфирмации была захватывающей и убедительной. Вначале я прочитал несколько стихов из Евангелия, потом были вопросы по Катехизису[15], песнь № 1413 и в заключение 2-е изречение Филиппа. Пастор похвалил мои ответы, а отец сиял от радости и удовольствия.

Свидетельство о конфирмации

Напоминание о дне конфирмации

Если же кто и подвизается, не увенчивается, если незаконно будет подвизаться.

2 Тим. 2:5

Hilf den Kampf des Glaubens kämpfen
Gib uns Mut, Fleisch und Blut,
Sünd und Welt zu dämpfen

Laß aus Trübsal, Kreuz und Leiden,
Angst und Not, Schmerz und Tod
Nicht von Jesu scheiden[16].

Якобс Кампф

Эдуард Шульц родился 14 февраля 1891 г. в приходе Геймталь, крещён 20 февраля 1891 г., 13 мая 1906 г. получил наставления в Слове Божьем и принял первое святое причастие в молельном доме Йозефштадта.

Рудольф Дерингер, пастор из Эмильчина

После двух лет обучения, 1 мая 1907 г., сдали экзамен 23 ученика, 8 из них получили красочные похвальные грамоты, и один из них, к моей великой радости и неописуемому счастью, искренне ваш, Эдуард Шульц. В день выпуска наш класс сфотографировался. Мне это стоило очень дорого, целых 75 копеек, но зато осталась хорошая память на всю жизнь.

Моё двухлетнее обучение обошлось родителям в 70 рублей. Это цена хорошей лошади. Я был, и остаюсь, бесконечно благодарен моим дорогим родителям за предоставленную мне возможность, однако сразу встал вопрос: когда и как я смогу им вернуть этот долг? Это беспокойство омрачало мою большую радость, потому что я по-прежнему был убеждён, что, по-видимому, моё обучение далеко не закончено.

Через несколько дней, когда мы вечером сидели в семейном кругу, отец с улыбкой сказал: “Раз уж ты так хорошо окончил эту школу, и твой пыл ещё не угас, ты должен продолжить обучение”. И уже 7 июня мы отправились в Геймталь к пастору Юлиусу Йохансону. Здесь духовенство Волыни попыталось собрать вторую группу семинаристов из одарённых детей немецких колонистов.

Я держал экзамен: было 2 истории из Завета, одна из Ветхого – «Исход сынов Израилевых из Египта», вторая из Нового – «Распятие Иисуса», и ещё 4 вопроса. Основная часть состояла из вопросов и устных ответов. Я был настойчив, и меня приняли. Охватившая меня радость была неописуема, это не передать на бумаге, у меня даже сегодня не хватает слов, я не знал – плакать мне или падать в обморок. Через несколько недель оказалось, что здание семинарии ещё не готово, и обучение переносится на следующий год. Моё дальнейшее обучение опять повисло в воздухе.

Что я должен был делать? В это время оказалось, что приход моей родной Каролинки остался без приходского учителя, и правление попросило меня занять эту должность. Я поехал к пастору, чтобы получить его одобрение. Он согласился. Затем я отправился в Житомир к школьному инспектору. Иван Иванович Смирнов проверил предоставленные мной удостоверения, просьбу прихода, согласие пастора и утвердил меня.

2 ноября 1907 г. в Каролинке началась первая в моей жизни самостоятельная работа. Это было очень волнующе и захватывающе. Община была удовлетворена, и я заключил соглашение с церковным правлением на один учебный год. Мой годовой оклад составлял 55 рублей, дополнительно в моём распоряжении было 5 десятин школьной земли.

Так в 16 лет я стал приходским учителем. У меня было 36 учеников: 17 девочек и 19 мальчиков; в первом классе было 28 детей, во втором 6, и в третьем 2[17]. Все они были немцами из Каролинки, но по закону я обязан был проводить занятия на русском языке.

Кроме этого, я исполнял обязанности кюстера: вёл воскресную службу, готовил с детьми представления на Рождество, Пасху, Пятидесятницу и многое другое.

Во время моей службы мне выпало проводить и Оглашение[18]: жених был мой дядя Адольф (отец – Михаэль, мать – Флорентина, урожд. Крюгер), родился в приходе Геймталь 21 июня 1878 г., холостяк; невеста – Марта-Мария Крюгер из Ноймановки (отец – Юлиус Крюгер, мать – Паулина, урожд. Дусдаль), родилась 28 июля 1891 г., не замужем. Я сделал это с большим энтузиазмом и удовольствием во время трёх воскресных служб: 23 и 30 декабря 1907 г. и 6 января 1908 г.

Я окрестил 13 детей[19]. Подготовил 9 детей к конфирмации, среди них и свою милую кузину Берту[20]. Все прошли конфирмацию с хорошими результатами. Кроме того, было и 11 скорбных событий – мне пришлось проводить похороны.

В этом году я приобрёл двух хороших друзей. Первым был Юлиус Бенке, приходской учитель из Антоновки, мы часто бывали вместе. Он был очень милый и добрый человек, в разговоре с ним не нужно было опасаться, что почувствуешь одиночество, потому что он всегда знал, как поднять настроение своими шутливыми поговорками и идеями. Второй был Эмиль Грамс, приходской учитель из Гнаденталя. Он не был таким радушным, но зато был гораздо образованней.

Запись 1945 г.:

Что я могу сегодня сказать о своём первом самостоятельном годе жизни? Я не имел представления о педагогике, у меня не было опыта преподавания, мне было всего 17 лет, я был лишь на 2–4 года старше своих учеников, а члены общины были стары, как мои родители, бабушки и дедушки. Я не смог добиться послушания детей, не приобрёл и полного доверия взрослых. И всё-таки я многому научился, особенно общаясь с людьми разного возраста.

И обратно назад, в 1908 год:

17 мая я пошёл в Гнаденталь, чтобы послушать проповедь миссионера из Германии по имени Эфраим Лангхольф. К моему удивлению, его выступление было весьма посредственным. Ничего особенного десятку человек он не рассказал. Но неожиданное несовершенство этого человека, прибывшего к нам с прародины, чтобы проповедовать Слово Божье, сподвигло меня в двух направлениях. Во-первых, я поднял вопрос о своём дальнейшем обучении, а во-вторых, я решил вести дневник, к чему немедленно и приступил.

Я поспешил к пастору в Геймталь. Юлиус Йохансон подтвердил, что семинария будет работать в этом году, и я в списке учеников. Это был ещё один час моего независимого выбора.

Вскоре я сообщил общине Каролинки день своего последнего богослужения, когда я попрощаюсь с ними. 30 августа я отправился в Михалиндорф к родителям, и на следующий день отец отвёз меня в семинарию Геймталя.

3. Жажда знаний детей Волыни до 1915 г

1891 г. принёс семьям немцев Волыни много волнений и сомнений. Здесь проживало около 180000 немцев, у них были свои школы, которые находились в ведении общин и поэтому всегда были серьёзной проблемой и предметом постоянных забот. Это было первое капитальное строение, которое возводилось в новом посёлке, потому что сами колонисты вначале жили в землянках.

Классная комната одновременно служила молельней для взрослых. Понятно, что это бремя – строительство и содержание школы – требовало больших пожертвований со стороны общины, на что колонисты шли добровольно и осознанно. Учителя не только учили детей читать и писать на родном языке, они проводили воскресные службы, играли на фисгармонии, руководили хором и заверяли официальные церковные акты.

На Волыни было обычным явлением, что все эти обязанности возлагались на приходского учителя. В большинстве случаев это был трудолюбивый колонист, который приобрёл знания благодаря своему усердию. Но это должен был быть честный, серьёзный, уважаемый, добросовестный человек, любящий свою профессию. Избранный попечителями (старейшинами) общины, он утверждался в должности пастором, который и контролировал его в дальнейшем.

В 1887 г. русское правительство ограничило права общин, деятельность учителей переводилась под надзор государственных школьных инспекторов. К 1891 г. немецкий язык был фактически запрещён, а уроки велись на русском языке. Это был первый и самый сильный удар по немецкой самобытности в России, он был направлен на детей и означал постепенную смерть родного языка в последующих поколениях.

Газета «Heimkehr»[21] № 12, Берлин, 1916 г., писала следующее: “Если одна нация хочет уничтожить другую, то в первую очередь она ищет способы лишить противников родного языка – дара, унаследованного от предков. Всюду, где ненавидят трудолюбие и мастерство, процветание и духовное превосходство немцев, гнев противников обращается на их язык…”.

Этим актом русское правительство официально объявило войну немецкому языку, а подоплёкой было разрушение в России немецкой самобытности.

Что можно предпринять против этого? Был только один способ научить детей читать и писать по-немецки – подготовка к конфирмации, одним словом, через Церковь. В то время на Волыни было 400 канторальных школ[22], в которых детей учили приходские учителя, как правило, недостаточно хорошо владеющие русским языком. Под предлогом улучшения системы школьного образования на Волыни, после семи лет неустанных усилий уважаемых пасторов Вазема, Йохансона, Дерингера и других, в Геймтале наконец удалось создать институт повышения квалификации учителей, который заработал 6 июня 1904 г. под официальным названием «Высшие заверенные курсы подготовки кюстеров в Геймтале»[23]. Должно было пройти 13 лет с 1891 г., пока снова не была запущена система обучения на немецком языке!

Уже в октябре 1904 г. начались занятия с 15 учениками в одной из комнат молельного дома в Геймтале[24]. Через 2 года, в 1906 г., они закончили семинарию.

Слева направо.

Стоят: Рудольф Шульц, Альберт Бус, Эвальд Блох, Отто Фридрих, Эдуард Шульц, Адольф Педде, Эдуард Фелауэр, Иоганн Ронгнау.

Сидят: Карл Майер – завуч, пастор Юлиус Герман Йохансон, Людвиг Хюбшер – учитель.

Внизу: Хьюго Хертер, Эммануэль Безель, Фридрих Керн, Людвиг Дай, Эмиль Никель.

В 1905 г. началось строительство здания семинарии. Краеугольный камень (с восточной стороны) был торжественно заложен пастором Юргенсеном 12 мая 1905 г. 31 августа 1908 г., после торжественного открытия здания, ключ был передан директору семинарии пастору Грюндстрему. 1 сентября он начал занятия с 13 учениками с молитвы[25].

На следующий год, третьим набором, добавилось ещё 5 учеников[26].

Можно увидеть, насколько популярной была семинария, по географии мест, из которых приезжали желающие учиться. Это были не только окрестности Житомира, но и далеко отстоящие места, такие как Полтава, Луцк и Варшава. То, что семья Бибрих из Геймталя и семья Блох их Гонорина в течение двух лет могли отправить на обучение двух сыновей, говорит о том, что для многих колонистов стоимость учёбы была вполне приемлемой.

Преподаватели 1908–1909 учебного года:

1. Пастор Бернхард Карл Отто Грюндстрем, родился в 1874 г. в г. Санкт-Петербург. Его отец был директором педагогического колледжа в Колпино, он дал своему сыну возможность окончить Дерптский[27] университет по курсу теологии в 1900 г. Первые восемь лет он был пастором в крупнейшем приходе Тавриды – в Цюрихтале, в Крыму, где он сменил очень известного пастора Лоцкого, духовное наследие которого было широко известно. В 1908 г. его назначили директором Геймтальской семинарии. В 1912 г. он переехал в Германию, сотрудничал с ассоциацией помощи немецким репатриантам. В 1916–1919 годах он был пастором в Вейре (Саксония), а затем в Нидергебре в Пруссии. Он умер 19 января 1922 г. в возрасте 48 лет после второй операции на желудке.

2. Учитель русского языка – Николай Андреевич Козёл.

3. Преподаватель вокала и игры на виоле – Филипп Шмидке.

4. Кантор церкви Геймталя Самуэль Адам учил игре на фисгармонии.

На второй год:

1. Директор – Юлиус Йохансон, пастор Геймтальского прихода. Очень респектабельный и порядочный священник, который пользовался большим уважением не только у деревенских жителей, но и у российских властей. Он внёс огромный вклад в развитие семинарии, и не его вина, что её вскоре закрыли.

2. Карл Майер – учитель всех духовных предметов и преподаватель немецкой грамматики. Он был сыном пастора с Черноморского региона.

3. Людвиг Хюбшер – преподавал русский язык, пение, игру на скрипке, фисгармонии и органе. Его родители были простыми фабричными рабочими, он прибыл из Жирардова под Варшавой.

Программа была поделена на 4 семестра и содержала следующие предметы:

изучение религии – 38 %,

музыка и пение – 35 %,

немецкий язык – 16%

и русский язык – 11 %.

Расписание занятий за 2 года обучения, со всеми темами, записано в дневнике моего отца на 50 страницах. Можно понять, насколько напряжённый учебный день был у семинаристов.

Выдержка из дневника отца:

Кроме того, готовились и проводились различные торжества, что отнимало у нас много времени. Это были двух– и трёхчасовые выступления в церкви или в зале семинарии перед гостями на праздник Рождества Христова, день Искупления, Благовещение, Пасху, Вознесение, Пятидесятницу и день основания Геймтальской церкви. Были ещё и гражданские торжественные праздники, такие как: 100-летняя годовщина известного российского писателя Николая Васильевича Гоголя, выпускной вечер двухлетней начальной школы Геймталя и др. Не меньше времени уходило на подготовку к венценосным праздникам:

6 мая – день рожденья императора Николая;

14 мая – коронация императора;

5 октября – крещение наследника;

21 октября – восхождение императора на престол;

14 ноября – день рождения матери императора.

Эти праздники должны были быть подготовлены полностью на русском языке, что каждый раз доставляло нам массу трудностей.

Кроме того, проживая в пансионате, мы должны были выполнять и другую работу:

1. Поддерживать в чистоте жилые комнаты, классы, коридоры и лестницы;

2. Чистить и заправлять лампы;

3. Носить воду на кухню и в прачечную;

4. Пилить и колоть дрова для кухни, учительских квартир, и двух наших печей;

5. Топить наши печи;

6. Чистить двор;

7. Работать на огородах семинарии и учителей;

8. Прокладывать пешеходные дорожки и аллеи, ухаживать за фруктовыми и декоративными деревьями, цветником,

и многое другое.

Вот расписание:

6 утра – подъём, летом – в 5.

6 часов обучения,

4 часа самоподготовки и досуга,

3 часа работы

и 8–9 часов сна.

В 21.30 входная дверь закрывалась.

Ученикам не разрешалось покидать учебное заведение без разрешения директора. Бывшие у них деньги на карманные расходы хранились у директора, их нельзя было взять без разрешения, пустить в дело или передоверить кому-либо. Учащиеся, которые не соблюдали установленные правила или ослушались иным образом, предупреждались. После трёх предупреждений они отчислялись из семинарии без права возмещения затрат, понесённых на обучение и питание. За грубый проступок или открытое неповиновение ученика могли исключить немедленно.

При учебном заведении проживали 10 студентов семинарии и 3 ученика начальной школы. Остальные жили дома или на съёмных квартирах. За проживание мы ежемесячно платили 9 рублей, обучение стоило 15 рублей в год. Пять учеников были полностью освобождены от оплаты, но по завершении обучения они должны были 3 года отработать по распределению, которое заранее было неизвестно. Ещё три человека были на полупансионе. Двое – Свобода и Шванке – оплачивали полный пансион. Три ученика начальной школы – Крампиц и братья Шульц – были на особых привилегиях.

Первый год я жил на полупансионе. Моё обучение стоило 38+15 рублей, ещё 23 рубля за книги, итого 76 рублей, второй год – полный пансион: 135+15+20=170 рублей. Таким образом, я снова оторвал от семьи 246 рублей. Ну да, я немного возместил убытки участием в домашнем хозяйстве в течение трёх месяцев кратких летних каникул. Должен искренне признаться, что отвыкшие от полевых работ руки каждый раз покрывались кровавыми волдырями. Я знал, что эта работа едва ли покроет лишь половину моего содержания.

На протяжении всего обучения не было существенных отклонений от заведённого порядка. Но иногда всё равно случались небольшие неприятности: мы, студенты, сложились и купили нам проектор. Когда впоследствии он утратил своё значение, мы решили его продать. Альберт Бус и Адольф Педде пошли в Пулинскую-Гуту и там разыграли его в лотерею среди молодёжи в доме родителей Рудольфа Шульц. Так как повезло сестре Рудольфа, и она выиграла проектор, несколько алчных персон заподозрили мошенничество, что привело к беспорядкам. В результате потасовки один из парней проломил лоб Бусу. Его отправили к родителям с сильным кровотечением.

На следующий день к нам пришла его мать, Фрау Бус, и потребовала 50 рублей на возмещение убытков. По деревне поползли страшные слухи, которые вскоре дошли до пастора. После нескончаемой проповеди было оглашено решение: в память об этом мы должны переписать на Пасху 32 параграфа из хрестоматии «Schölzels Lesebuch», и не на школьной бумаге, а на бумаге, приобретённой за свой счёт. Пастор продиктовал нам письмо, которое мы должны были зачитать родителям, а затем предъявить ему с их подписью.

Там было следующее: “Вильгельму Шульц.

В воскресенье, 28 марта, по инициативе учеников семинарии был проведён розыгрыш лотереи, который причинил большие неприятности и ущерб нашему учреждению. Кроме того, они грубо нарушили правила семинарии. Поэтому все они получили строгий выговор, и получили на Пасху штрафную работу.

Вышеприведённый документ составлен ими собственноручно и должен быть возвращён с Вашей личной подписью.

Директор: Ю. Йохансон.

Геймталь, 7 апреля 1910 г.”

Проектор всё равно продали, и каждый получил по рублю. Ради проказы, нашу прибыль в размере 20 копеек мы собрали вместе, в трактире у дома купили вина и распили его прямо в семинарии.

Письмо времён учёбы в семинарии:

Исаия 40:31. “А надеющиеся на Господа обновятся в силе”.

3 мая 1909 г., Геймталь. Возлюбленные родители!

С наилучшими пожеланиями к вам, дорогие мои родители, братья и сёстры. Слава Богу, я до сих пор в добром здравии, чего и вам хочу пожелать от всего сердца… Экзамены начнутся в среду, 20 мая, с истории и анализа Библии, 21 – фисгармония, 22 – Катехизис, 26 – история Церкви, 27 – русский язык, 28 – скрипка и вокал, 29 – немецкий язык. Я должен тщательно подготовиться, поэтому не приеду домой на Пятидесятницу. Всё закончится 30 мая, но мы, семинаристы, не хотим разъезжаться без проведения богослужения, поэтому останемся до воскресенья.

31, после богослужения, мы будем распущены. Поэтому я хотел попросить вас приехать на эту службу, а потом мы могли бы вместе отправиться домой. Но сначала я бы хотел попросить Адольфа или Густава до экзамена привезти мне мой костюм, буду очень благодарен.

Я поздравляю Густава с конфирмацией и отправляю ему свою юношескую поздравительную открытку со старыми и вечно новыми Псалмами. Дорогой брат, пишу тебе слова наставлений на долгую память, чтобы они были тебе опорой в дальнейшем, когда ты будешь идти своим путём.

Дорогие родители, братья и сёстры, с божьей помощью радуйтесь моему скорому возвращению. Молите бога дать мне здоровья и мудрости сдать экзамены с честью. Передаю всем сердечный привет: папе, маме, братьям и сёстрам, особенно Эрнсту и Жозефине.

Я с нетерпением жду своего скорейшего возвращения. Остаюсь вашим верным сыном и братом, Эдуард.

За два года моей жизни в семинарии я исполнял следующие обязанности кюстера: был помощником пастора на свадьбе своей тёти Эмилии Цех и Готтлиба Ау; выполнял церковное оглашение своей сестры Эмилии и Фридриха Пауц; доставлял в церковь гроб с телом умершего ребёнка Бибрихов; на похоронах старого Михаэля Бус отпевал покойного; в разное время похоронил двух детей – Эрну Кон и Эмиля Джонатана.

Каждый раз мне приходилось сочинять подходящие слова к некоторым песням. Здесь один пример к похоронам ребёнка на мелодию «Иисус вера моя»:

Nun, ihr Eltern, lebet wohl! Denn ich muß jetzt von euch scheiden
Und ich geh’ zu meinem Hort, wo ich bleib in tausend Freuden.
Seid getrost, dass ich gereist Jenseits in die Ewigkeit.

Und ihr meine Großeltern, grämt euch nicht, dass ich geschieden,
Aus der falschen Jammerwelt, die doch nur ist hier hienieden.
Lebet wohl! Und seid getröstet, das ich bin von hier erlöst.

Macht euch auf, ihr Lieben, nun, dass wir reisen zu dem Grabe.
In der Erde will ich ruhen, schlafen bis zum jüngsten Tage.
Nun ade! Ich reise fort, Jesus ist mein treuster Hort’[28].

И многие другие.

В 1910 г. произошло значимое природное явление, которым жители Земли могли полюбоваться раз в 75 лет – появление кометы Галлея. Чем ближе мы подходили к объявленной дате, тем более внимательно и сосредоточенно обращали свои взоры к широкой бесконечности. И наконец, 14 мая в 9:40 вечера, мы увидели её. Её свет был бледен и находился в созвездии «Льва», с хвостом, направленным вниз, на юго-запад. Сколько счастья подарило нам небо!

Комета двигалась к горизонту в сторону заката. Мы наблюдали за ней в безоблачные ночи с 17 по 22 мая. Затем она вышла из нашего поля зрения, чтобы продолжить свой путь в пространстве и показаться уже следующему поколению в 1985 г. Это было торжественное уникальное и таинственное природное явление, и лишь особая милость Творца может позволить человеку увидеть его два раза в жизни.

Я, его сын, увидел это чудо в 1986 г., через 17 лет после того, как отец покинул нас. Комета Галлея вернулась не через 75, а через 76 лет, как это было предопределено ей пространством. Но я не испытывал той эйфории, что ощущал мой отец в 1910 г., будучи семинаристом.

И снова из записей отца:

15 мая 1910 г.

Мы, семинаристы, сфотографировались с нашими педагогами. Это стоило мне 75 копеек, но фото останется дорогой памятью на всю жизнь.

26 и 27 мая.

Профессор Кауфман проводил лекцию для членов SWDV[29] и семинаристов по сельскому хозяйству и молочной продукции с показом нескольких кинематографических картин. По его мнению мы, семинаристы, обязаны нести свет науки колонистам, знакомить их с ежедневными новостями и современными новинками.

Теперь только я понял, что наша семинария была основана и построена благодаря наиболее добросовестным Волынским немцам, и мог лишь поблагодарить их за основание сберегательного фонда. Это были жители Киева, Житомира, других городов Волыни – состоятельные немецкие учёные, специалисты, предприниматели, купцы и другие богатые благодетели, пожертвовавшие деньги для этой цели.

Аттестат

Обладатель сего, ученик Высших заверенных курсов подготовки кюстеров в Геймтале Эдуард Шульц, из крестьян, Евангелическо-Лютеранской Конфессии, 14 февраля 1891 г. рождения, посещал учебное заведение с сентября 1908 г. по 31 мая 1910 г. За этот период под отличным руководством он завершил курс обучения в семинарии и в 1910 г. продемонстрировал следующие навыки:

История Церкви – очень хорошо,

Катехизис – хорошо,

Знание Библии – хорошо,

Русский язык – хорошо,

Пение – хорошо,

Библейские сюжеты – хорошо,

Вероучение – достаточно,

Теория различий[30] – хорошо,

Немецкий язык – хорошо,

Музыка – достаточно.

Практическая работа и исполнение обязанностей кюстера – достаточно.

В удостоверение чего ему, Шульцу, выдано это свидетельство с соответствующими подписями, заверенное церковной печатью, разрешающее ему исполнять службу кюстера в Евангелическо-Лютеранских приходах.

Директор пастор Ю. Йохансон

Старший преподаватель К. Майер

Младший преподаватель Л. Хюбшер

Геймталь (Волынь), 31 мая 1910 г.

Как можно видеть, здесь нет никакого упоминания об учительстве, только кюстер. Но по сравнению с приходскими учителями, работавшими в общинах, эти выпускники были намного лучше подготовлены, им отдавали предпочтение при выборе приходского учителя на Волыни. Поэтому в памяти немцев Волыни это учебное заведение сохранилось под названием учительская семинария.

Большинство из них продолжило свою деятельность в качестве учителей: Безель, Никель, Фридрих, Рудольф Шульц, Фэлауэр и Эдуард Шульц.

Позднейшая запись в дневнике, датирована 11 августа 1946 г.:

Что мне сегодня, через 36 лет, известно о моих товарищах по семинарии?

1. Эммануэль Безель, был учителем в Старо-Викторовке, затем в Александрии, где женился на девушке из Рошеров. В 1920 г. эмигрировал с семьёй в Америку, в 1926 г. перевёз к себе отца. У них всё хорошо.

2. Эвальд Блох уехал в Америку в 1913 г., по словам его отца уже в 1930 г. он с семьёй обладал красивой фермой.

3. Альберт Бус в Германии, был сельскохозяйственным инспектором у помещика. Холост. В 1931 г. гостил у своего брата в Геймтале.

4. Бибрих Эдуард в Америке.

5. Хьюго Хертер остался на поле боя в 1917 г.

6. Эмиль Никель женился, имел многочисленное семейство, был учителем. Вступил в компартию. После 1933 г. бесследно исчез.

7. Ронгнау Иоганн долгое время, даже при советской власти, был кюстером в Эмильчинском районе. Затем его арестовали и выслали на север.

8. Педде Адольф, женился в Людмиловке, где он был учителем. Умер в Ноймановке.

9. Отто Фридрих, женился. До 1934 г. был директором и учителем в Новограде-Волынском. Сослан в Сибирь.

10. Рудольф Шульц, женился, был учителем. Умер в 1930 г. в Фриденштале.

11. Фридрих Керн – в 1920 г. умер в Геймтале.

12. Эдуард Фэлауэр, в 1937 г. был арестован и пропал без вести.

13. Это я, тот, кто ведёт этот дневник. 54 года учительствую.

Но подогреваемая ненависть русских против немецкой самобытности расцвела пышным цветом, это привело к закрытию даже такого небольшого немецкоязычного островка в предвоенный период. С 1911 по 1915 год в четверти помещений здания семинарии разместили русскоязычную двухлетнюю начальную школу. Затем последовало изгнание немцев, и во время войны здесь устроили госпиталь.

Зимой 1921–1922 гг. Густав Уле, бывший на тот момент пастором Геймтальского прихода, организовал в здании семинарии приют, что помог выжить 400 сиротам немцев Поволжья. Благодаря пожертвованиям возвращавшихся на родину немцев Волыни, которые и сами страдали от недостатка пищи, они были спасены от неминуемой голодной смерти.

С 1918 по 1922 год дети учились в двухлетней школе 1899 г. постройки. В 1922 г. школа вновь переехала в здание семинарии. Сразу после возвращения колонистов, в 1918 г., ввели обучение на немецком языке. Была открыта немецкая семилетняя образцовая школа с интернатом для детей из дальних посёлков.

Затем повторилось всё, что было и перед Первой Мировой войной. Как и при царском правительстве, в 1938 г. коммунистическая власть настроила общественное мнение против немецкой самобытности. Опять немецкие дети должны были забыть родной язык. Опять была введена в действие политика ассимиляции, обучение перевели на русский язык.

* * *

Я учился в Геймтальской школе в 1933–1935 гг. Это было великолепное двухэтажное здание из красного кирпича под жестяной крышей. На первом этаже располагались зал, 9 классных комнат, кухня с подсобными помещениями и туалет. На втором этаже было 2 зала, 6 классных комнат и 3 учительские квартиры.

В голодные 1933–1934 гг. здесь работала кухня, где ученики получали горячий завтрак. Для многих это был единственный шанс выжить. Чтобы спасти от голода как можно больше детей, в школе открыли нулевой класс, в котором с шести лет учился и я. Насколько я помню, кухни были только в немецких школах, где они содержались за счёт общины.

В годы войны, в 1941, школа была сожжена, и её так никогда и не восстановили. Через 30 лет после войны я посетил свою родину – Геймталь, или Старую Буду. Сегодня это Ясеневка. Уже от Пулинской-Гуты я мог разглядеть радужные кирпичные стены здания бывшей семинарии. Широко раскрытые мрачные глаза окон смотрели на меня, как будто навсегда овладевая мной. Кирпичная кладка вглядывалась осторожно и выжидательно. Это некогда монументальное сооружение пристально упёрлось в меня своими 36-ю глазницами пустых оконных проёмов, будто ждало ответа на какой-то мучавший его вопрос.

В окружении высоких семиметровых стен по центру теснились стройные липы, которые отвоевали себе это пространство. Из благодарности за предоставленный кров, они протянули свои ветви и кроны, как огромную шляпу, далеко за стены, ограждая их от солнца, дождя, снега и ветра, чтобы сохранить память о немцах Волыни.

Парализованный я стоял перед этим памятником нашему прошлому, и горькие мысли охватили меня. Сколько жизни кипело в этих навечно построенных стенах? Вот место, где стояла великолепная церковь, чуть дальше небольшой холм, где когда-то жил пастор, слева куча щебня, что осталась от дома учителя, в котором я родился.

От всей колонии Геймталь сохранилось только 2 здания: старая школа и силосная башня, ни одного дома колонистов не сохранилось. Здесь всего одна короткая улица на 10 домов, в которых не живёт ни один немец. Для обучения по-прежнему служит школа, которая была построена колонистами в 1899 г. Здесь учатся дети украинцев. Подобно тому, как это было 100 лет назад у детей колонистов, – два класса в одной комнате с одним учителем.

* * *

Но вернёмся к семинарии. В понедельник 31 мая[31] 1910 г. выпускники отпраздновали окончание и прощание с Геймтальской семинарией. Её директор, пастор Юлиус Йохансон, пришёл в церковном облачении. Он вместе с учителями Майером и Хюбшером встал во главе колонны учеников, и все двинулись в церковь, где на этот праздник собралось много наших родственников и друзей. Здесь ученики были выстроены по росту перед алтарём.

Из дневника отца:

Пастор Йохансон сказал несколько строф, кантор Адам играл на органе. Затем он выступил с Посланием к Евреям 12: 1–2, где подчеркнул “Взирая на начальника и совершителя веры, Иисуса” и призвал всех бороться за Веру животворящую. Он также напомнил, что семинария, несмотря на возникавшие неприятности и заботы, принесла хорошие плоды. И что мы, благодаря Бога, должны быть благодарны и сберегательному фонду SWDV за появление семинарии и за возможность учиться в ней 2 года.

Он пожелал всем успехов на выбранном поприще и выразил надежду на то, что многие на этом не закончат, а найдут в себе силы и потребности продолжить обучение. После этого он выдал аттестаты, зачитывая их вслух. Потом было спето несколько песен, и наконец сияющим юношам было позволено упасть в объятия своих родителей, которые были вне себя от радости. Все покинули Церковь.

Я был уже у калитки, когда пастор окликнул меня и сказал: “Шульц, я хочу сразу направить тебя в Йозефштадт, но если ты хочешь, можешь в начале отдохнуть”.

Я проговорил: “Да, господин пастор, я бы хотел, по крайней мере, 2 месяца побыть дома. Я вам очень благодарен! Но вначале я бы хотел поискать возможность продолжить обучение на учителя”, и напомнил ему о попытке учителей, семинаристов и уважаемых родителей создать третий класс через центральный комитет образования. Трёхлетний курс должен был обеспечить выпускников правами учителя начальной школы. К сожалению, нам это не удалось.

После долгих поисков места для продолжения обучения, отец констатировал, что это не так просто, и что в этом году продолжить учёбу не удастся. Так как его ждали обратно на место приходского учителя на родине, он позволил себя уговорить, принял приглашение общины и подписал контракт.

Затем он отправился к пастору, который удостоверил его права. Эти документы, наряду с аттестатом, были отправлены в Житомир школьному инспектору для оформления приёма на работу. Пастор спрашивал его: “Будет ли в Каролинке лучше, чем в Йозефштадте? Восемьдесят рублей и дрова – очень маленькая зарплата за 10 месяцев работы в качестве приходского учителя”. На что свежеиспечённый приходской учитель ответил: “Я должен быть доволен таким существованием, потому что мне нужно время для обдумывания вопроса, как действовать дальше, чтобы стать учителем начальной школы”.

Каролинка. Это была одна из первых 17-ти немецких лесных колоний Волыни, где до 1908 г. жило 80 семей на арендованных землях. Но в 1910 г. это было очень жалкое и чахлое место для учительства. Живущие здесь колонисты по реформе Столыпина[32] впоследствии могли выкупить арендуемую землю. Но так как помещик задрал цену, 65 семей оставили свои усадьбы, и отправились искать себе другое пристанище. Лишь 15 семей сумели выкупить свои наделы в собственность. Это были самые крепкие крестьяне: Август Фишер, Адольф Цинк, Даниэль Фолькенберг, Вильгельм Риске, братья Крюгер – Людвиг и Фердинанд, Шён Даниэль, Фердинанд и Михаэль, Сюзанна Бухгольц, Христиан Россал, Эдуард Шове, Август Шалин, Мартин Роснау и Юлиус Шрёдер.

Вот несколько выдержек из дневника:

Мои родители долгое время размышляли над тем, чтобы купить землю в Калужской или Минской губернии. В 1910 г. отец поехал туда с несколькими колонистами. Помещик готов был продать им 200 десятин земли, но требовал сразу полной оплаты в размере 6000 рублей. Такой суммы у крестьян не было, только половина. Они поехали домой, чтобы найти покупателей на свои участки и собрать недостающую сумму. Когда они вернулись к продавцу, он из жадности поднял цену почти в два раза. После того, как денег опять не хватило, он потребовал с покупателей расписку о том, что они ему должны. Когда он не захотел отдавать им купчую, отец заподозрил мошенничество и вымогательство и вышел из этого предприятия.

Почти все его сбережения, 350 рублей, пошли коту под хвост. Отец был сильно расстроен и зол. Вскоре после этого он продал знакомому Кункелю свою землю. Всё хозяйство: 15 3/4 десятин пашни, постройки, инвентарь, – принесло ему 600 рублей. Он добавил ещё 90 и купил у Уильяма Тросселя ветряную мельницу в Бобрице.

В 1910–1911 гг. школу в Каролинке посещало 40 учеников: 16 мальчиков, 24 девочки; 37 учились в первом, и 3 человека во втором классе; 34 из них были местные, а 6 из близлежащих посёлков; 36 немцев, 3 украинца и 1 поляк. По возрасту: с 6 до 8 лет – 8 человек, с 9 до 11 лет – 13, и с 12 до 15–19.[33]

В одной версте от меня находилась Антоновка, где учителем в школе был Фридрих Хельман. Я подружился с ним. Он мне посоветовал заказать русский журнал «Самообразование», который сам уже долгое время выписывал. Теперь мы оба его читали и стремились к одной цели – получить диплом учителя начальной школы. Теперь, кроме «Колокола» и «Школьного журнала для немецких колонистов в России», я получал и это издание.

В апреле на рынке в Нарцизовке я встретился со своими школьными товарищами – Бусом, Керном, Безелем и Рудольфом Шульц. От них я узнал новости о других семинаристах. Все работали учителями и искали пути для продолжения обучения.

21 июля я отправился в Житомир с целью остаться там и брать у кого-нибудь уроки. По пути я посетил учителя Криста в Ново-Александровке и учителя Брестау в Житомире, которые уже были подготовлены к экзаменам и имели на руках свидетельства благонадёжности. Они рассказали мне о трудностях по аренде жилья, оплаты обучения, покупке книг, поисках подходящего репетитора, подготовке документов и о многом другом.

Вскоре после этого я узнал, что недалеко от Житомира живёт очень интересный репетитор по фамилии Куриков, который готовит детей колонистов для поступления в среднюю школу с хорошими результатами. Поэтому я решил брать у него уроки. Уже 14 октября 1911 г. я направил запрос губернатору по поводу получения свидетельства благонадёжности, которое требовалось от немцев для допуска к экзаменам.

29 ноября я покинул Каролинку и по хорошему санному пути отправился с отцом на поиски известного наставника. Курикова мы нашли в Юстиновке, в 25 вёрстах от Житомира, по шоссе к Новоград-Волынску. Он проживал у Гудша, где и готовил своих учеников. После короткого разговора учитель выразил своё удовлетворение и взял меня, не мудрствуя лукаво, себе в ученики. У него было 20 учеников с разным уровнем знаний, поэтому я, как новичок, вынужден был учиться в вечернее время. Обучение стоило 50 копеек в час.

Из дневника:

Вначале я снимал квартиру у местного еврея Апельбойма Шиммета, за 10 рублей в месяц, с еврейским питанием. После нового года – у Генриха Бергштрассе, по той же цене, но со своим керосином и с немецким столом.

Куриков Кондрат Фёдорович был своеобразным репетитором. Он родился в восточных провинциях, учился вместе с пастором Йохансоном в университете Дерпта, но за вольнодумство или что-то подобное был исключён с последнего курса. Он был атеистом, что многие благочестивые колонисты считали огромным недостатком. Для многих это была основная причина, по которой они не посылали своих детей к нему на подготовку. Но ходила молва о его навыках, уме и оригинальности, это доказывалось тем, что его ученики показывали лучшие результаты на экзаменах. Именно поэтому у него всегда было 20–30 учеников, в основном детей немецких колонистов, что гарантировало ему ежемесячный доход свыше 100 рублей.

Он был холостяком, который в свои 50 лет не имел собственного имущества, а всё, что зарабатывал, регулярно растрачивал в компании единомышленников. Его одежда была жалкой: замызганный костюм, французское кепи (колпак), потёртое пальто и пара малороссийских чёботов (ботинки). Но его появление, даже в этой жалкой одежде, действовало на собеседника впечатляюще.

Высокого роста (182–185 см), худощавый, но плечистый, с очень коротко стриженными седыми волосами на голове, с длинным лицом и глубоко посаженными серыми глазами, которые пытливо и строго смотрели из под нависающих седых бровей – вначале он вызывал чувство страха, тревоги и беспокойства. Но уже после короткого разговора состояние неудобства и неловкости исчезало. Его слегка охрипший, мягко рокочущий баритон, его нарочитые чёрные с серебром усы действовали успокаивающе и были дружелюбны и убедительны. К своим ученикам он относился отзывчиво, даже компанейски, но в тоже время он был чертовски строгим и настойчивым учителем.

Куриков действительно был очень оригинальным учителем. В его формально-логическом методе, как он его называл, не было зубрёжки. Материал сам проникал в голову и оставался там сидеть накрепко. Вначале мы должны были уяснить вопросы по заданной теме, а затем приступали к изучению рассматриваемых текстов. После этого мы должны были записать конспект с краткими ответами, он должен был содержать не больше слов, чем поставленные вопросы, но точно, и сжато передавать содержание. Нужно было много учиться, чтобы уметь выжать из большого объёма информации тонкий экстракт знаний.

На наших встречах – один раз в два или три дня – он читал эти конспекты, задавал дополнительные вопросы, делал важные замечания и давал дальнейшие инструкции. Таким образом, я очень быстро подготовился по истории, географии, русскому языку и литературе. Были отличия и в изучении математики и грамматики, где я узнал много нового.

Слева направо.

Стоят: Роберт Кретер, Курпевич, Роберт Бергштрасер, неизвестный, Эвальд Древс, Эвальд Мас, Карл Пишинг.

Сидят: Эдуард Шульц, учитель Куриков, Густав Хенке, Крюгер.

Внизу: Ванд, Теодор Пишинг, неизвестный, Отто Пишинг, Лау.

К концу моего обучения Куриков меня сильно обрадовал, утверждая, что я обязательно сдам экзамен. Он был бы очень удивлён, если бы я не поступил. Его прощальные слова:

“Шульц, у меня нет привычки хвалить кого-то или ругать, но должен искренне сказать, что такого хорошего ученика, как Вы, у меня ещё не было. У Вас, должно быть, чрезвычайно хорошая усидчивость, раз смогли все эти знания перемолоть. У меня не хватало на это терпения”.

Выдержка из письма того времени:

28 января 1912 г.

Дорогие родители!

В серьёзный и тяжёлый период своей жизни я делаю решительный шаг. Постоянно думаю о том, чтобы Бог миловал и дал силы и мудрость для достижения моей цели. Господин Куриков и другие советуют мне ехать поступать в Дерпт. Адольф Визе, который занимался у Курикова, но был довольно слабым учеником, экзамены выдержал. В Житомире нет возможности учиться, в Киеве преподаватели настроены против немцев. Туда и обратно путь по железной дороге обойдётся в 20 рублей. Наверное, я поеду в Дерпт.

Но до сих пор не получен ответ от губернатора, мне не хватает свидетельства благонадёжности. Нужно будет в ближайшие дни “прогуляться” в Житомир, быть может, я его получу одним махом? Я бы очень хотел отправиться на экзамены после своего дня рождения. Куриков учил меня замечательно, но это требовало от меня очень больших усилий – заниматься по 16–17 часов в сутки. Бог в своей благодати помог мне обрести мудрость и не сойти с ума, я верю, что всё закончится хорошо.

На этом я со всеми сердечно прощаюсь, папа, мама, Густав, Александр, Жозефина и Эрнст! Ваш Эдуард.

В память об этих временах в семейном альбоме осталась фотография и запись в дневнике: “В декабре 1911 г. Куриков сфотографировался со своими учениками. “Девушки свободны”, – сказал он”.

Время шло, не доставало свидетельства благонадёжности, и отец не мог ехать поступать. 19 сентября 1912 г. его пригласили в волостную полицию – к уряднику в Бараши. Здесь ему вручили два письма. Первое сообщение было о решении[34] по призыву в армию. Второе – такое долгожданное, но запоздавшее свидетельство о благонадёжности (см. ниже):

Канцелярия Губернатора

Волынь

11 июня 1912

№ 7004

г. Житомир

Данным уведомлением начальник окружной полиции Житомирского уезда был проинформирован о просьбе колониста Эдуарда Шульц из Михалиндорфа. 2 марта 1912 г. запрос № 7004 был направлен из Бобрица директору 1-й Киевской средней школы, который он подтвердил своим письмом № 173 от 18 марта.

Передать просителю с уведомлением о вручении.

Руководитель канцелярии: (подпись)

Получено 17 июня 1912 г., № 1981. Бараши (подпись)

Здесь можно видеть, что уже в марте отец мог ехать поступать, но сообщение преднамеренно задержали до тех пор, пока оно не утеряло своего значения. Не экзамены и учёбу, а военную службу в Варшаве определила ему судьба. Затем наступил 1915 г., принудительное переселение и изгнание на долгие годы. Только в 1928 г. он смог продолжить обучение и, наконец, в 1932 г. окончил заочное обучение в педагогическом институте.

С огромной благодарностью он вспоминал, и рассказывал нам, детям, о репетиторе Курикове. Он, как и многие другие, преподавал науку обучения и не испугался в те недружественные, обернувшиеся против немецкой самобытности, времена выбрать целью жизни свою профессию – заниматься воспитанием одарённых детей колонистов Волыни.

4. Поиски невесты

Эдуарду было 19 лет, когда он решил, что нужно налаживать свою жизнь – в смысле создания семьи. Об этом прознали родственники и друзья, и выразили свою готовность в помощи поиска спутницы жизни. Так начались поиски подходящей невесты.

Вот некоторые выдержки из дневника отца:

2 февраля 1911 г.

Я был на свадьбе Теодора Маде в Антоновке. Дружками были Эдмунд Хаммермайстер из Козъяка и сестра Маде – Аделина. Хорошая была свадьба. Я повстречал там много старых друзей. Один из них порекомендовал мне сделать предложение Ванде Вагнер… Мой ответ был – НЕТ!

9 февраля.

Была свадьба моей двоюродной сестры Лидии Шульц, единственной дочери дяди Людвига, с Адольфом Мегертом из Ново-Викторовки. Густав Витцке и кое-кто ещё начали агитировать. Витцке сказал Плату: “Ну, учитель посватается к Риске Марии. Она симпатичная девушка, умелая, умная, не-неграмотная. Старый Риске даст хорошее приданое”. Я был не прочь, но не хотел спешить с женитьбой, вначале нужно было всё тщательно обдумать.

15 февраля 1911 г.

Вчера я отпраздновал свой 20-й день рожденья. Внезапно, лучше сказать неожиданно, рано утром я оказался “связан”[35] Марией Риске и Адольфом Древс, которые вручили мне бутылку вина, селёдку, венок и поздравительную открытку:

Zum Geburtstag für Eduard Schulz.
Schön guten Morgen Herr Lehrer in diesem Haus
Werdet nicht böse und werfet uns nicht raus,
Wir wollen ihnen schöne Geburtstagswünsche sagen.
Wir haben vernommen
Das Ihr 20. Geburtstag ist gekommen.
So bringen wir ihnen in diesem Morgen
viele Wünsche ohne Sorgen,
Darum jubelt mit Freuden.
Nun wollen wir ihnen Wünsche sagen
Gott wolle sie segnen alle Tage,
Das sie noch möchten
Recht viele gute Früchte tragen.
Noch wünschen wir es möge geschehen
noch viele gute Jahre zu zählen
Die für heute vor ihnen stehen.
All ihr beginnen gerate wohl
Dies wünschen wir ihnen Hochachtungsvoll.
Mit Grüßen berichten wir heute bloß,
Das ihn die Gesundheit bleibt tadellos.
Wir wünschen Ihnen nur eines noch
einen Tisch, ohne irgendein Loch,
einen schön weißgedeckten Tisch
und auf alle Ecken gebratene Fisch
und mitten einen Schober Brandwein,
Das möchte dann eine Freude sein.
Und unter dem Tisch ein Tönnchen Bier
O, dann wäre es wunderschön hier.
Dann möchten wir fröhlich auf Ihrem
Geburtstag sein. Hurra! Hurra! Hurra![36]

На мой день рожденья собрались: Мария Риске, Адольф Древс, Герман Риске, Эдуард Риске, Фердинанд Шён с женой Альвиной (урожд. Ратц), Фридрих Древс, Густав Витцке с женой Паулиной. На эти незапланированные смотрины, которые состоялись в мой день рожденья, я потратил 1 рубль 66 копеек.

Примечательно, что содержание открытки составляли безобидные пожелания. Это говорит о том, что земляки высоко ценили своего молодого учителя. Его начинания радовали их, они поддерживали его новые проекты, ожидали от него “очень многого” и “начинаний”, которые принесут общине “хорошие плоды”. Стихотворение в открытке было написано готикой, в нём было допущено много ошибок, но это доказывало, что кроме латыни, навязанной конфирмацией, колонисты самостоятельно изучали дома дополнительно немецкий готический шрифт. И конечно, это происходило не без помощи приходского учителя.

Обстоятельства сложились так, что молодому учителю пришлось покинуть колонию Каролинка в июле 1911 г. Усилия и старания Витцке повисли в воздухе. Были ли они безуспешны? Покажет время. С некоторых пор он стал задумываться об этом всё больше, и нашёл причину, чтобы оказаться там снова 3 и 4 октября. Он посетил Риске. Но в дневнике об этом ничего не сказано.

В это время дядя Людвиг Цех решил эмигрировать в Германию. Из-за нехватки денег он не смог выкупить у владельца 16 десятин арендуемой земли. Как-то раз, когда я с матерью зашёл к ним попрощаться, произошло следующее: кузина Берта вызвала меня из дома, и мы пошли в сад. Тут она с горькими слезами, умоляя, бросилась мне на шею. Я должен на ней жениться, она любит меня, и отъезд означает, что она потеряет меня навсегда, а значит потеряет надежду на счастливую жизнь. Она, как одержимая, целовала меня в рот, глаза, щёки, шептала слова любви и вечной верности.

Я опешил и потерял дар речи. Ещё никогда я не целовал, или меня не целовали девушки, кроме моей маленькой сестрёнки Жозефины. Мне стало жарко, сердце пыталось выскочить из груди, воздух застрял в горле. Моё волнение было так велико, что кровь ударила в голову, и я на несколько секунд потерял рассудок. Я начал страстно её целовать. Мне казалось уже, что мы с ней ложимся в постель. Желание соединиться с ней было таким огромным, таким неожиданным и новым, что меня свело судорогой.

От изумления я не мог ни слова выдавить из своего пересохшего горла. Вероятно, я был очень неуклюжим. Наконец мы успокоились и оба сели на садовую скамейку. Вскоре благоразумие вернулось ко мне, и я смог выжать из себя, что она мне очень нравится, что я очень её хочу, но мы кузены, и наши родители никогда не благословят этот брак. Она снова заплакала, её рыдания были настолько жалобны, что из моих глаз тоже потекли слёзы.

Я знал Берту с детства. К её 15-летию, в 1908 г., я готовил её к конфирмации. Она не была самой красивой из всех, но довольно симпатичная и привлекательная. Она была трудолюбива, умна и отзывчива. Не знаю почему, но я чувствовал себя виноватым из-за того, что отказал ей. Всё закончилось, как и началось, неожиданно быстро – сестра увела Берту к её матери. Мы распрощались с семьёй Цех, как мы полагали, навсегда. Берта уехала с родителями в Германию.

По дороге мать потребовала, чтобы я ей рассказал, что случилось. Я ничего от неё не скрывал, за исключением того, что впервые происходило у меня в штанах. Тогда мать удовлетворённо сказала: “Так даже лучше. Вокруг довольно много красивых и богатых девушек, готовых вешаться тебе на шею. А впрочем, тебе давно пора жениться, ты уже взрослый. Хотелось бы увидеть твою жену и своих внуков, пока я ещё жива”.

Судьба воспротивилась её желанию. Она была уже очень больна. Отец женился через 2 года после её смерти.

Апрель 1912 г.

Конечно, я должен присмотреть себе спутницу жизни. До сих пор я считал, что уже нашёл её, это Риске Мария из Каролинки. Но в последнее время оказалось, что она не соответствует моим ожиданиям.

Почему? Об этом ни слова! Эдуарду уже 21 год, он давно созрел, и, как и все молодые люди, находил временные решения. В те годы онанизм считался большим грехом, однако это был естественный выход из положения среди мальчиков. Внутреннее напряжение должны были снимать только ночные поллюции. Онанизм расценивали как болезнь, зло и порок, который преследовался и был причиной угрызений совести. Чтобы описать эти затруднительные “страдания” в дневнике, он стыдливо писал это слово, пропуская буквы: о-а-и-о-а-ь.

Вскоре после любовного признания Берты он сокрушается:

5 августа.

О, грусть, о, печаль! Как не пожаловаться? Я всегда подавлен, истомлён и измучен разочарованиями! Кому я могу выразить недовольство (пожаловаться)? Одному Господу Богу да бумаге я могу довериться. Родителей обременять не хочется – у них и так достаточно проблем. Братья и сёстры тоже не подходят – одни слишком молоды и ничего не поймут, а сестра Эмилия далеко. Лучшие друзья – у меня их просто нет. Была бы у меня любимая, я бы излил своё сердце ей и выплакался бы у неё на груди. Так что я должен сам себя подбадривать: “Будь сильным! Будь мужчиной!”

В ноябре 1912 г. его должны были призвать в армию. Медицинская комиссия признала его здоровым, и он попал на военную службу. В Варшаве провели повторное обследование из-за его близорукости. Ему посчастливилось.

Из дневника:

19 февраля 1913 г.

Ровно три месяца, что я не веду свой дневник. Это время было богато чудесными событиями и Божеской милостью. За день до отправления, 2 декабря – в первое из предрождественских воскресений[37], я с Эдуардом Фелауэром пошёл в Евангелическо-Лютеранскую церковь в Житомире. Это был мой последний молебен на гражданке. Пастор Барт выглядел впечатляюще в своём облачении, в первую очередь он освятил новый орган. Это было очень красиво.

3 декабря 1912 г. в 7 часов вечера наш поезд отправился из города. Через 10 дней мы были в Варшаве. Я и ещё 15 немцев из Житомира попали в казармы литовского полка. Некоторых я знал уже раньше: Эдуард Фэлауэр, Фридрих Титке из Геймталя, Густав Ортлиб из Мариенбурга, Вильгельм Хазе из Старо-Викторовки, Юлиус Ран из Ной-Краузендорфа[38], Квирам из Берёзовой Гати, Шульц из Сергеевки, Штейнбах, Вайс и Борман. Уже на первых тренировках оказалось, что я не вижу цель и стреляю в молоко”.

Письмо того времени:

Варшава, 6 декабря 1912 г. Дорогие родители!

…Я должен избавиться от надежды. Дорогая мама, я прошу Вас не беспокоиться обо мне и не огорчаться. Если на то будет Божья воля, я вернусь домой живой и здоровый. Когда мы, дорогой папа, расставались в Житомире, я тоже чуть не расплакался. Я утешал себя молитвой.

…Наилучшие пожелания и привет вам, дорогие мои родители, братья, сёстры, зять. Верный вам до самой смерти, Эдуард

Вскоре после того, как его списали, он написал благодарственное стихотворение:

Благодарность Господу!

Wenn du nach sorgenschweren Tagen
Nach Trübsal, Schmerz, Not, Leid und Plagen
Nachdem Gott dein Gebet erhört
Und die Erhörung hat beschert
Dem Herrn lernst von Herzen sagen
Lob, Ehre, Dank und Rum und Preis.
Dir Herr, dir Herr sei Dank gesagt,
Das du die Bitt’ mir nicht versagt,
Mich hast befreit vom schweren Dienst,
Der mir nur wenig bringt Gewinnst
Und sendest mich ins Lehreramt
Nach dem mein Wunsch von jeher geht.
Unendlich Dank, unendlich Dank
Sei dir jetzt und lebenslang![39]

Варшава, 31 января 1913 г.

9 февраля 1913 г. он вернулся домой. Он мог снова учительствовать. И уже 24 февраля, после подписания контракта, он приступил к обучению 43 школьников в немецкой колонии Домбровка.

Записи из его дневника:

Так как меня комиссовали, и военная служба осталась позади, вопрос о женитьбе опять попал в моё поле зрения. У меня есть работа, но в экономическом положении я не мог самостоятельно двинуться вперёд, потому что: “Это не хорошо, когда человек одинок!” Конечно, я должен был ответственно отнестись к вопросу поиска подходящей пары, чтобы начать вести другую жизнь.

Есть несколько знакомых мне девушек, есть те, о которых я только слышал, но на кого из них падёт выбор, я пока не решил. Особенно меня привлекает Мария Риске из Каролинки. Но когда я решаю сам с собой, то не могу принять решение в её пользу, потому что её характер, как мне кажется, идёт вразрез с моим.

Тётя Эмилия Ау хвалила дочь Шмидта из Людвиковки – девушка прилежная, умница. Но мне не нравилось, как она себя вела, кроме того, ей не хватало образования. Юлиус Чензе рекомендовал мне дочь Грапатина из Яковки – у неё рыжие волосы, но если меня это не смущает, то она умная, трудолюбивая и достаточно образованная девушка. Дядя Людвиг Шульц посоветовал родителям дочь некоего Штанкса из Мариендорфа – красивую и богатую, однако больше о ней ничего не было известно, я её ни разу в жизни не видел. Но, даст Бог, я думаю, что её очень хорошо знает мой коллега Фридрих Хельман, посмотрим, чем у них дело закончится.

Кроме того, я наблюдал за Амандой Липперт из Домбровки. Она казалась мне аккуратной и трудолюбивой, её родители были порядочными людьми. Однако красота, образование и достаток отсутствовали. Если на то будет Божья воля, то в ближайшие полгода я женюсь.

16 мая 1913 г.

Тем не менее, прошёл целый год. “И тот, кто друга выбирает, пусть сердцем сердце проверяет”, писал немецкий поэт[40]. В настоящее время я часто повторяю это изречение. Только две кандидатки постоянно находятся в моём поле зрения, все остальные исчезают на заднем плане. Третью зовут Августой, дочь покойного Иоганна Шуберта из Антоновки. До сих пор я её не знал, но в этом случае я совсем не думал о словах Шиллера. В моих мыслях боролись Аманда Липперт и Марийхен Риске. Всё неясно, я так и не могу определиться с выбором. На сегодняшний день я выяснил, что как у одной, так и у другой, есть очевидные черты характера, противные моим представлениям. До сих пор не ясно, что принесёт будущее. Но чтобы заставить замолчать сарафанное радио, я всё-таки должен принять решение. Дай Бог, чтобы приведённая выше цитата полностью подходила ко мне.

Понедельник, 17 июня

Одиннадцатого я был в Нарцизовке на ежемесячной ярмарке, хотел рассмотреть дочь Шуберта, но её там не было. Зато там была фройляйн Риске, с которой я дружил долгое время. Я думаю, что если сделаю ей свой комплимент (предложение руки и сердца), то не столкнусь с отказом. Образование, красота, отчасти манеры и порядочность – это будет не слишком плохая партия. Но всё равно, нужно ещё подумать. Прежде всего, жена учителя должна понимать, что профессию учителя сопровождают различные достаточно разнообразные и сложные обстоятельства, она должна быть готова с полной самоотдачей и любовью прийти на помощь. Словом и делом она должна доказать, что сможет удовлетворить прихожан, наблюдателей, высокопоставленных лиц. Я о вышеперечисленном, к сожалению, знаю очень мало. Она должна быть трудолюбивой и богатой (≈1 000 рублей приданого). Если же её самопожертвование в отношении меня, моей карьеры, её любовь и верность под вопросом, то совместное будущее нужно отложить в сторону.

Мои родители стоят за Августу Шуберт, Мария им не особенно нравится. Озабоченный своим финансовым положением, сегодня я пошёл к родителям занять денег. Ещё у меня было назначено свидание с незнакомкой, но из-за дождя, который лил уже три дня, с пятницы, а потоки воды не прекращали лить и сегодня, оно отменилось. Во-вторых, она пробуждала во мне некоторые надежды, и у меня появилось больше времени проверить и исследовать её характер и достоинства. Такое дело требует размышлений, и если отнестись к нему легкомысленно, то можно так его испортить, что последствия придётся расхлёбывать всю жизнь. Поэтому, даст Бог, я к этому предприятию подойду с величайшей осторожностью. Я не могу безоглядно действовать в этом вопросе, как большинство нынешней молодёжи, которая смотрит только на огромное богатство и красоту, а другое считают неважным, или вовсе не принимают в расчёт.

Вышеуказанные запросы в выборе невесты показывают, что уровень развития Эдуарда значительно превышал уровень простого крестьянского парня. Два года обучения в семинарии, использование её богатой библиотеки, огромное любопытство, усердие и удивительная выносливость помогли ему расширить границы обычных желаний молодых колонистов.

Не только образы из прочитанных книг, но и живые примеры повлияли на формирование его высокого идеала жены учителя. Это были три человека:

Первой была жена пастора Фредерика Йохансон, во время частых служебных отлучек пастора она всегда могла дать детальный ответ на любой вопрос, с которым крестьяне прихода обращались к пастору. Он часто восхищался ею в своём дневнике. Свой чрезвычайно высокий уровень знаний и страстное увлечение карьерой мужа она доказала даже тогда, когда в 1915 г. пастор был внезапно арестован и принудительно выслан. Ничто её не страшило. Ночью, без свидетелей, тайно ото всех, она с тремя несовершеннолетними детьми, спрятала церковную утварь и примерно 15 000 томов церковной библиотеки и библиотеки семинарии. Этим она сохранила от исчезновения сокровища Геймтальского прихода в те мятежные годы.

Второй была Алиса Грюндстрем, жена директора семинарии. Уроженка Швейцарии, она отлично говорила по-французски. Небольшого роста, стройная, с запоминающимся приветливым лицом. Как и у двухлетнего сына, её одежда всегда была очаровательно мило “украшена”, изящна и нарядна. Оба вызывали желание приблизиться к ним и как бы случайно, тайно прикоснуться.

Третьей была фройляйн Эстер Грюндстрем, сестра директора. Ей было всего 18, но в отсутствие брата она заменяла его в качестве учителя. Семинаристы были очарованы её неописуемой красотой, и тайно влюблены в неё. Каждый раз, когда она как бабочка порхала по классу, все умолкали и сидели, затаив дыхание.

Именно это влияние уводило Эдуарда от реальности в некий сон, в результате чего желаемый образ его будущей жены доставлял ему прискорбные трудности и разочарования при поиске невесты.

* * *

Понедельник, 24 июня 1913 г.

На сегодня обещали хорошую погоду, и погода действительно стоит хорошая, поэтому я пошёл в Бобриц. Чтобы пройти 22 километра, мне нужно 4 часа. Мой визит преследует двойную цель. Я хочу занять денег у родителей и нанести визит неведомой Августе. В 4:30 пополудни я пошёл с отцом в Ставчанку, к дяде Августу Цех. Он остался там, а я прогулялся дальше, в Антоновку к Шубертам. Когда я увидел фройляйн Августу, мне стало почти жаль, что я отважился на эти первые свои смотрины. Как говорится, она не разбудила моих чувств. Кроме того сомнительно, подойдёт ли она когда-нибудь к моей профессии с точки зрения образования, манер, предупредительности и так далее.

По словам фрау Шуберт, слишком рано об этом говорить. Августа должна дождаться разрешения её сына. И ей хотелось бы такого зятя, который бы занимался их хозяйством до возвращения сына. Я попрощался и подумал: “Я действительно не нашёл здесь ничего, что было бы мне по сердцу”. И решил: “Больше я сюда ни ногой, и на такие условия не пойду!” Всё моё внимание снова было приковано к Марийхен, и по воле сердца я хотел посетить её на этой неделе. Родители пытались убедить меня пойти в Усолье и познакомиться с дочерью Бадке.

Среда, 10 июля

Я и мой двоюродный брат Иоганн Шульц пошли на смотрины. Генрих Бадке пахал, а одна из его дочерей сгребала сено. Мы пошли по диагонали через поле, и как будто совершенно случайно прошли мимо девушки. Это была его младшая дочь. Очень симпатичная девушка. Иоганн сказал, что старшая ещё симпатичнее, порядочнее и приличнее. Я позволил кузену одному идти к Бадке, рассказать ему о нашем деле, и до воскресенья сообщить мне ответ.

Воскресенье, 19 августа

До сего дня я так и не получил известия от Иоганна. Если ботинок не жмёт, то он не беспокоит:

Wann endlich, wann wird es geschehen,
Dass ich bei mir sie werde sehen.
Du Zukunft, unbekannte Zeit,
Wie wirst du mir zur Ewigkeit.
Laß mich doch endlich eine finden
Auf ewig mich mit ihr verbinden.[41]

Что я должен был думать и делать? Если бы родители не отговорили меня привести в дом мою Марию, то сегодняшняя проблема была бы уже решена. Что же мне делать? Сам я недостаточно сведущ в этом вопросе.

14 августа я был у Цехов и от них пошёл в Усолье к Бадке на смотрины. Девушка мне понравилась, и, как мне кажется, я ей тоже. Господи, благослови и дай мне счастья! Возможно, 21 я снова к ним поеду и выясню этот вопрос до конца.

Понедельник, 26 августа

В четверг снова был у Бадке в Усолье. Девушка сказала: “Я слишком стар для неё”. Возможно, у неё уже есть избранник. Таким образом, два места уже закрыты.

30 декабря 1913 г.

Так случилось, что в деле моего брака я не продвинулся ни на шаг вперёд. Я немного надеялся, что что-то предприму, прежде чем этот год закончится. В те дни мои мысли занимали три персоны: дочь учителя из Марияновки Лидия Шмидке, дочь учителя из Берёзовки Эльфрида Фелауэр, и дочь Юлиуса Крюгера из Ноймановки Эмилия.

В пятницу, 25 октября, я был на смотринах в Гнадентале, у Вюргов. Фройляйн Отилия мне очень понравилась, и я получил её согласие. Не хватало согласия её отца, который жил отдельно от семьи в Николаевке. 28-го я был у старого Вюрга. Он мне категорически отказал без указания каких-либо причин. Досадно! Отилия мне очень понравилась. Но какого чёрта? Мир ещё не вымер, есть и другие женщины.

Но теперь я был раздосадован. Я достаточно долго слушал других людей, их ложь и болтовню. Меня не сломают никакие заклинания, наложенные на меня. 31 октября я пошёл в Каролинку. И хотя я ещё ничего не предпринял, моя семья начала подозревать, куда направлены мои планы. Я решил, что этого достаточно, и сказал дяде Адольфу: “А теперь пойдём”. Он не спросил куда, и, не смотря на то, что было уже 10 часов вечера, пошёл со мной к Риске, к той, которую я всегда хотел видеть, которая выиграла моё сердце несколько лет назад.

Они готовились ко сну. Адольф рассказал историю, которую уже не раз слышали, и после того, как я переговорил с Марийхен, всё было в полном порядке. Мы знали друг друга с юных лет, она была на 2 года младше. Она пришла в школу, когда я учился в третьем классе. Она была девочкой, к которой все остальные дети старались прижаться из-за её поразительной, как будто фарфоровой, красоты.

Когда 8 июня 1908 г. я неожиданно оказался бок о бок с ней на конфирмации, я был потрясён и парализован её красотой. Она обладала ослепительной внешностью, первый раз в моей жизни так сильно привлекавшей меня. Но в то же время вызывала во мне совершенно иное – таинственное, неловкое чувство антипатии. Мне было 17, ей 15, дороги судьбы могли нас свести уже тогда. Но только через 3 года, когда Густав Витцке напомнил мне о ней, я стал о ней думать без антипатии, как о девушке, как о возможной невесте.

Незабываемое впечатление Марийхен произвела на меня, когда они с Адольфом Древс связали меня на 20-й день рожденья, и мы потом отмечали этот день вместе. Я несколько раз предпринимал попытки побыть вместе, посидеть рядом, остаться с ней наедине. И, тем не менее, тогда я ещё недостаточно созрел: решение лежало передо мной, а я отказывался идти её любви навстречу. Может быть, поэтому она и приняла моё нынешнее предложение, что это было давно принятое ею решение.

Родители тоже не ставили никаких условий. О закуске на помолвку позаботились, оставалось достать спиртное. Дело было сделано. Я послал за отцом, и вскоре он тоже был там. Сияя, мы отправились к Цехам, чтобы немного отдохнуть. В 9 утра я снова был у них, а уже в 12 отправился с моим будущим шурином в Геймталь по поводу разрешения на обручение.

Прибыли, и я пошёл в канцелярию пастора, однако она была закрыта. Я обошёл дом вокруг. Пастор работал в саду. Я поздоровался с ним, и рассказал о своём деле следующими словами: “Я пришёл по поводу обручения, господин пастор!” Он ответил: “Хорошо! Обойди вокруг”. Когда я вошёл в кабинет, он уже доставал книги из шкафа. Я положил перед ним документы, и он выписал разрешение. Это произошло 01.11.1913. Он пожелал мне хорошей жены, и мы распрощались.

3 ноября, к большому удивлению колонистов моей общины, я совершил первое своё оглашение о помолвке. Радостно настроенный, после обеда я отправился к невесте, чтобы рассказать ей обо всём, что было связано с нашей помолвкой. Дорога проходила через Будище, поэтому я решил зайти к тёте Эмилии Ау и поделиться своей радостью. Но здесь уже обо всём знали. С большой тревогой тётя Эмилия рассказала мне о грязных сплетнях, появившихся в связи с моей помолвкой. А именно о том, что в Домбровке у меня три женщины. Я не хотел эти сплетни воспринимать всерьёз, но тётя не согласилась, и порекомендовала мне поговорить с невестой до того, как эти слухи дойдут до семьи Риске.

Вернувшись в Каролинку, я со смехом рассказал об этих слухах. Марийхен и будущие родственники навострили уши, стали задавать надуманные и глупые вопросы, которые меня очень раздражали. Я попытался всё объяснить, рассказал о своих подозрениях, в конце концов, вынужден был защищаться. Мои попытки были тщетными, я не мог доказать, что у меня не было ничего общего с тремя женщинами, что это всего лишь клевета. Мы перешли к яростному спору. Риске настаивал на том, чтобы я рассказал эту историю пастору, который должен решить, как обойти эти слухи. И если всё будет выглядеть плохо, они откажутся от свадьбы. Это рассердило меня ещё больше, но что я мог предпринять против этого?

Итак, 8 ноября я пошёл к пастору в Геймталь, и рассказал ему эту отвратительно закрученную историю. Он был возмущён, и посоветовал мне узнать, откуда берёт начало эта сплетня. Это могло произойти только на почве зависти или мести.

Я вернулся к Риске и рассказал им о мнении пастора. Вслед за тем я услышал, как безо всякого сожаления, как мне показалось, Марийхен говорит: “Значит, наша свадьба зашла в тупик”, и тому подобное. Её отказ ударил мне в мозг и ноги. Я столько лет к этому шёл, считал, что она будет верна мне, и мы всегда будем вместе, а она подозревает и осуждает меня так, как будто я действительно занимался такой пошлостью, как блядство. Я не мог высказать своё горе. Моё сердце было разбито. Они оскорбили мою честь, я был глубоко унижен. Я сидел некоторое время, потеряв дар речи. В последний раз я спросил: “Итак, по вашему мнению свадьбы не будет?” Отец Риске ответил: “Если всё пойдёт хорошо, и если этому суждено случиться, то возможно это будет после Рождества”.

Этот ответ меня не удовлетворил, он не мог меня утешить, потому что я был сильно унижен, и честь моя пострадала. Их богатство преходяще, возможно, я им и не воспользуюсь. И тут я осознал правоту людской молвы и моих предчувствий о том, что Риске обычные люди, которые ничего не ценят, кроме своего богатства.

В дурном настроении, угрюмый и сердитый, я вернулся в Домбровку. Я никому не рассказал о своей неудаче, потому что уже провёл три оглашения перед общиной. Своё горе я доверил только моему другу Эдуарду Фелауэру, который приехал в отпуск к своей семье.

Наша встреча была сердечной, была сотня вопросов и ответов с обеих сторон: семинария, товарищи, служба в армии, жизнь здесь, на Волыни, мой несостоявшийся брак. Ему удалось вывести меня из отвратительного настроения, и даже уговорить приступить к немедленным поискам другой невесты. Он был очень забавный и щедрый парень. У меня был самогон[42], кроме того, за время его пребывания мы пропили ещё 3 1/2 рубля.

В субботу, 23 ноября, он со своей женой Вандой довели меня до того, что я согласился поехать с ними в воскресенье к их родителям в Берёзовку. Они уговаривали меня жениться на сестре Фелауэра Эльфриде. Старому Фелауэру они уже всё рассказали, он согласился от всего сердца, как и все другие члены семьи. Но даже пьяным я не мог на это решиться, потому что перед глазами всё ещё стояла Марийхен.

Эльфрида была симпатичной девушкой, но не могла найти места в моём сердце, потому что оно до сих пор было занято другой. Я следил за тем, чтобы не сделать последнего шага. Я не говорил ни да, ни нет. Но они взяли с меня слово, что через 8 дней я вернусь к ним с официальным предложением о браке. Праздники закончились, Фелауэр вернулся в полк. Мы простились по-братски, с любовью. Но я не спешил обручиться с его сестрой.

2 декабря у меня был Крюгер из Марияновки, он предложил посватать меня за Шмидке из Роговки. И от этого предложения я отказался.

3-го ко мне пришли два незнакомца, как будто бы им нужно было получить письмо от меня. Но вскоре выяснилось, что они выступают сватами от Шнайдеров в Шадуре. Я отказался, потому что вопрос с Риске ещё не был закрыт.

На рождество меня попытались смягчить и завели дело так далеко, что я якобы должен жениться в Домбровке, а именно – на Каролине Штадтель. Они были так настойчивы, что если бы пошли ещё дальше, то возможно, это бы случилось. Я до сих пор оправдывался тем, что всё ещё не решён вопрос с Риске. Я не давал согласия, но и не хотел отказывать. Таким образом, всё продолжалось, и в конце я уже не знал, что делать.

14 февраля 1914 г.

Мой 23 день рожденья. Я окончательно одинок. Эти строки записаны задним числом. Различные пути и средства, различные ощущения и впечатления остались от дней моего обручения с Эммой Шнайдер. Возможно, эти заметки не совсем точно расскажут о том, что случилось, потому что я не вёл ежедневных записей. Я был вне себя от радости, и у меня не было времени вести записи. Затем последовало неожиданное потрясение, полностью меня парализовавшее. Постараюсь записать в дневник всё как можно лучше и искренне в отношении себя.

1 января 1914 г. Феттер Грегор предложил мне поехать с ним свататься. Куда? В Шадуру. Мы отправились 2 января, и остановились у Штанков. Грегор рассказал ему о деле, и он выразил готовность помочь нам в этом вопросе. Первым делом, он назвал дочь Шнайдера. Так как я много о ней слышал, то отказался. Среди прочих он назвал дочь Пауца Отилию. Мы несколько часов вели переговоры, ходили туда-сюда, и вроде бы получили согласие с её стороны. Но я не чувствовал влечения к девушке, я с ней даже словом не перемолвился, поэтому сделал паузу и отложил решение на 3–4 дня.

Но когда я в среду вернулся туда к своим сватам, они сказали, что во многих отношениях приличнее будет идти к Шнайдерам. После долгого сопротивления, я осмелился пойти с ними туда. Как только я к ним попал, заговорил с хозяевами, с Эммой, которая подошла вскоре, я почувствовал такое расположение, как никогда раньше. Обе стороны были согласны.

В тот день, когда мы впервые пришли к Шнайдерам, я как обычно поздоровался со всеми присутствующими в передней комнате. Нас гостеприимно проводили во вторую комнату, где мы, сваты и хозяева, проговорили долгое время. Потом Штанке прошёл в третью комнату, позвал меня туда, и показал фотографию всей семьи Шнайдера, и Эмму в том числе. Затем он сказал, что хочет пригласить девушку из передней комнаты, я согласился, и он её завёл.

Я поздоровался. Она подала мне свою маленькую ручку. Затем она так близко ко мне придвинулась, что я ощутил тепло её тела, смотрела немного насмешливо, немного строя глазки, но очень отзывчиво, прямо мне в глаза. Она была очень маленького роста, я видел её впервые. Её отклонившаяся назад голова открыла мне безоблачное улыбающееся лицо с подёргивающимися цветущими губами и глубокими ямочками на нежных щёках. Такая бурная атака привела меня в замешательство, кровь бросилась мне в лицо и я покраснел. Она улыбнулась мне ласково и дружелюбно, и я успокоился.

Мы сели за стол и стали рассматривать друг друга. Я завёл беседу, и должен признать, что её ответы, высказывания и представление о жизни мне очень импонировали. Она была совершенна. Я мог найти только один недостаток – её рост, она могла быть чуть повыше. Но это неважно. Во всём остальном моё прежнее мнение изменилось с подозрительного на очень положительное. Я тогда считал, что мог бы влюбиться в Эмму, возможно, так оно и было. Она дала мне своё согласие.

Я надеялся, что мы быстро покончим с этим вопросом. Не потому, что у меня были какие-либо опасения, что Шнайдеры могут подумать, будто очень уж долго искали дорогу ко мне. А из-за того, что мой аскетичный образ жизни мне уже достаточно надоел. В тот момент я совсем забыл о своём соглашении с Риске. Шнайдеры считали, что помолвку можно отложить на одну-две недели. Но я настоял, и после коротких уговоров получил их согласие.

Через день я пошёл в Геймталь. Но вначале, по такому случаю, мне нужно было побывать в Каролинке и освободиться от обязательств перед Риске. Я попросил пойти со мной дядю Адольфа Цех, который был свидетелем на помолвке с Марией Риске. Итак, мы отправились к пастору. Когда я передал ему документы, он разгневанно спросил меня, почему я до сего времени не явился на бракосочетание?

Я ответил: “Но, господин пастор, как я должен был явиться на бракосочетание, если мне отказали”, и представил в качестве свидетеля дядю Адольфа. Пастор ответил: “Риске перенесли свадьбу только на время после рождества, потому что Эдуард Риске обручился через неделю после вас. Таким образом, они хотели сразу две свадьбы справить. Риске считали что вы, по своей бедности, не сможете внести большой вклад”.

Что за чушь! Да если бы они мне это так представили, так бы и было сделано. Но из-за того, что с самого начала переговоров они так грубо и лживо поступили со мной, тянули со свадьбой, мне в любом случае очень хотелось избавиться от такой спутницы жизни. Хорошо, что дядя Адольф был свидетелем и высказал своё мнение. Пастор решил, что вначале мне нужно разобраться и договориться с Риске, и только потом у меня будет право идти дальше.

“Но господин пастор, как я могу достичь с ними взаимопонимания, если они мне отказали? Они всё равно должны были ко мне прийти и потребовать бракосочетания”. Он посчитал, что в таком случае может возникнуть волокита, которая продлится долгое время: “Раз так пошло, это будет лучше для вас”, – и вручил мне письмо к отцу Риске. Что мне оставалось делать? Я хотел довести до конца свою помолвку с Эммой Шнайдер. А вынужден был жениться на Риске. Мне было трудно это сделать, и я взял в поддержку себе моих свидетелей, Адольфа Цех и Готтлиба Ау.

Дядя Адольф поставил вопрос перед Риске. Но они ничего не хотели слышать о разрыве помолвки и ждали, что я буду просить прощения. Дядя Готтлиб убеждал их, что если бы они так хотели эту свадьбу, то провели бы и второе и третье оглашение в Каролинке, а не прервали бы его после первого.

Я настаивал на разрыве, потому что после всего, что произошло, о продолжении этой помолвки не могло быть и речи. После долгого хождения вокруг да около, старый Риске и Марийхен подписали согласие на разрыв помолвки, но потребовали, чтобы мои свидетели тоже его подписали. Отец Риске всё время был спокоен и со всем соглашался, с другой стороны, фрау Риске была очень агрессивно настроена, Марийхен была печальна и не могла скрыть свою вину. Когда мы закончили, фрау Риске позвала дочь в соседнюю комнату, и мы могли слышать, как она обрушила на неё свою ярость. Их взаимные обвинения перешли в пронзительные крики и визг, и мы покинули дом.

В четверг, 16-го, я с Феттером снова поехал к Шнайдерам, и рассказал им всю эту историю. Они были рады, что всё это дело осталось в прошлом. Я заговорил о том, чтобы Эмма отправилась со мной в Геймталь на обручение. У меня был небольшой страх по поводу того, что если я приду один, пастор может отказать мне по той причине, что невеста страдает и возможно изменит своё мнение. Я считал, что если она даст своё согласие перед пастором, то у меня будет больше уверенности в предстоящей свадьбе. Мы договорились, что 18-го, в субботу, Шнайдеры придут ко мне в Домбровку, и затем мы поедем в Геймталь.

В пятницу пришёл отец, я уговорил его остаться до тех пор, пока не прибудут Шнайдеры с Эммой. Он ушёл домой рано утром в воскресенье.

Было около 12 часов дня, когда мы вышли из Домбровки. Пастор обручил нас без слов, как только я представил ему согласие на разрыв помолвки с Марией Риске и свидетельства о конфирмации, моё и Эммы. Он спросил, хочет ли она, чтобы я стал её мужем, что она подтвердила. Он спросил, есть ли согласие родителей, что она также подтвердила. Затем он кратко пожелал нам счастья, благословил, и на этом обручение было закончено. Свидетельство об обручении было выдано пастором Ю. Йохансоном 18 января 1914 г.

Мы перекусили в Геймтале у Хангса и отправились домой к Феттеру. Затем вместе зашли в школу, где я сделал копию свидетельства, чтобы они передали его учителю в Яковке, где должно было происходить оглашение Эммы. Всё было хорошо. 19 января я провёл первое оглашение. Во вторник, 21-го, после занятий я отправился в Шадуру. Здесь я написал, наряду со свадебными приглашениями, четыре письма друзьям Эммы в Америке и Германии. Вечер с Эммой прошёл с шутками и весельем.

В среду мы с Шнайдерами поехали в Кутузово, чтобы Эмма могла сделать покупки. Она потратила 70 рублей, я – 47, в то время у меня было мало денег. Всё, что я покупал, ей казалось недостаточно красивым и хорошим, хотя пальто стоило 26, костюм 16, а жилет 5 рублей.

Я вернулся с ними в Шадуру, где весь вечер опять исполнял перед Эммой довольно много фокусов (шуток). Мы чувствовали себя очень счастливыми. Эмма смеялась до слёз. В 9 утра я отправился в Домбровку. Когда я пришёл в школу, было 11. Детей уже не было, но меня ждала, скрестив руки на груди, полная ненависти фрау Штадтель, на дочери которой я не захотел жениться. Но она была права, я опоздал на занятия.

26-го я провёл третье оглашение. На следующий день мы должны были отправиться в Кутузово продолжить покупки. Всю ночь меня терзали неясные, злые догадки. И когда я зашёл в пивную Коппа, где мы договорились встретиться, я сразу понял, что что-то пошло не так. Но что конкретно, я не догадывался. Вначале я зашёл на почту, а когда вернулся, отправился с фрау Шнайдер в магазин. Когда я сказал ей, что хочу купить ещё один костюм, она сказала: “Не стоит. Эмма благоразумно отказалась от свадьбы, она даже плакала”.

Эта неожиданная новость показалась мне настолько сомнительной, забавной и нереальной, что я даже представить себе не мог, что делать дальше. Они так долго добивались моего сватовства, преследовали и заманивали, мы уже обручились и огласились, много чего купили к свадьбе, и теперь всё кончено? На мой вопрос, в чём причина отказа, почему вдруг внезапно я оказался не угоден, мне высказали, что во время первых покупок я считал каждую копейку, вёл себя очень тихо, и ничего не купил невесте. Что я мог ответить?

Я закончил свои покупки и пошёл обратно в пивную, где, как сказала фрау Шнайдер, меня ждёт Адольф Грюнке из Шадуры. Я спросил его о настоящей причине отказа и о возможном способе вернуть всё в прежнюю колею. Он мне не ответил. Он утверждал, что его задача – получить от меня подписанное согласие на разрыв помолвки, и ещё он уполномочен оплатить понесённые мной расходы: “Эдуард, посчитай все расходы, и я оплачу их немедленно”, – повторял он сотню раз. Но я настаивал на своём: “Вы застали меня врасплох, я должен всё обдумать, приду к вам завтра!” Когда он, наконец, понял, что я не сдамся, не позволю себя одурачить или обвести вокруг пальца, то встал и вышел вон.

Отчаявшийся, домой я вернулся поздно ночью. Теперь, чтобы разорвать помолвку, у них была одна дорога – к пастору. Я не мог сомкнуть глаз, в 3 часа утра пошёл к Феттеру и рассказал ему о случившемся. Он как сват, который привёл меня к Шнайдерам, был сильно возмущён, и решил сразу поехать в Шадуру, чтобы отменить полученную отставку. Но когда я смог ему втолковать, что не хочу силой заставлять такую невесту выходить за меня замуж, он согласился со мной. Мы написали подробное письмо к пастору, которое тем же утром на рассвете со спецкурьером отправили в Геймталь. Около полудня он привёз мне ответ от фрау пасторши о том, что пастор вернётся домой только вечером, но они не могут дать разрешения на оглашение, о котором я просил. Без обид, Шнайдерам дело я коварно испортил.

Какой сложный период в моей жизни! Всё идёт мне во вред! Но я продолжаю надеяться, что если будет на то Божья воля, всё у меня сложится хорошо, и я ещё найду свою суженую.

Teurer Himmel, steh mir bei
Jetzt in diesen schweren Tagen.
Mach mich allem Kummer frei,
Helf’ du ihn mir selber tragen.
Jesu, wer auf dich vertraut,
Hat auf keinen Sand gebaut.
Trübe sind jetzt meine Stunden
Alle Tag’hab ich zu tun,
Um zu heilen meine Wunden,
Doch ich will nicht eher ruhn,
Bis ich werd’den Sieg erringen
Dir will ich dann ewig singen.[43]

27 февраля 1914 г.

Всё шло своим чередом. В игре оказались замешаны Штадтели, возможно, это они внесли свой вклад и были главными виновниками того, что моя женитьба сорвалась. Это вышло наружу уже со временем. Бог их простит! У меня была надежда, что Шнайдеры не забыли обо мне. Я согласился на уговоры Феттера, чтобы он и Чензе 2 февраля поехали к ним и попытались решить дело. Фрау Шнайдер ответила так, как всегда говорят евреи: “Gerechelt und gerechelt” (в смысле: “Подсчитано и пересчитано”). Они настаивали на разрыве помолвки.

Я не хотел слишком ломать себе голову. Если Эмма находит во мне недостатки, то я в ней могу найти ещё больше. Как христианских, так и моральных, физических, и тому подобное. Однако я сделал из этого вывод, что я, вероятно, многим обделён и нахожусь в невыгодном положении. С точки зрения моей чести и моей значимости, наружу выступают мои духовные и нравственные свойства, христианское, физическое и экономическое состояние. В приходе я ощущал постоянные насмешки и обвинения в свой адрес, как со стороны противников, так и со стороны своих сторонников. Почему я так небрежен и не стараюсь найти жену?

Все видят, что я плохо питаюсь и очень худ, не богат и плохо одет, к тому же, за жильём не слежу, у меня в распоряжении почти пять десятин земли, но я использую её плохо, хозяйством не занимаюсь и совершенно не рациональный человек. Это всё твёрдые, непоколебимые аргументы, видимые снаружи. Но что я могу с эти сделать, если всё это зависит только от моей холостяцкой жизни? В кухне я разбираюсь очень плохо, на завтрак и ужин готовлю только чай или кофе, очень редко мучной суп, в основном питаюсь всухомятку. Из-за нехватки времени, чаще всего я обхожусь без обеда. Так же обстоит дело с уборкой жилья, стиркой белья, глажкой, починкой и штопкой. Как я должен, живя один в доме, держать корову, свиней, птицу?

Мне не хватает спутницы жизни! В поисках её я в последнее время полностью пренебрегал домашним хозяйством. Я попал в замкнутый круг, из которого до сих пор не вижу выхода. Если я очень занят обучением детей колонистов, то можно было бы решить проблему, позволив себе нанять домработницу. Это невозможно из-за небольшой зарплаты “пастыря”. Община в Домбровке платила мне 110 рублей в год. Для сравнения, жеребец здесь стоил 120 рублей.

Зарплата зависит от прихожан, то есть от того, насколько они ценят учителя. Все родители имели только 2 класса сельской школы, где их обучили чтению, письму и арифметике. За это отвечали приходские учителя, избираемые на один год. В основном они были родом из той же колонии и получили некоторые знания собственным усердием. О педагогике здесь не имели никакого представления.

Вот за такого учителя, который знает не намного больше их, и принимали меня крестьяне. Но я учился на четыре года дольше, чем они, и был подготовлен к решению больших задач, как и все выпускники семинарии. Мы должны были дать детям новые знания, чтобы они, молодое многообещающее поколение немецких колонистов, достигли более высокого уровня, чем их родители. Это требует от нас абсолютной самоотверженности и жертвенности. Начало решения этой задачи лежит в проведении разъяснительной работы с родителями и поощрении такого подъёма.

В этом отношении я очень старался. Помимо воспитательной работы, на продлённых воскресных службах сформировался хороший хор. Участники хора были моими лучшими и надёжными союзниками, доносившими моё слово до остальных колонистов. Мы репетировали почти каждый вечер, и подготовили много песен к каждому деревенскому торжеству. Но всего этого было мало. Я должен найти способ, который поможет мне разорвать этот замкнутый круг.

* * *

Так два последних события, произошедшие друг за другом, привели Эдуарда к глубоким размышлениям о смене приоритетов. Он был вынужден понять, что для богатой невесты он всего лишь бедный подёнщик, без кола и двора, а его профессия учителя не имеет никакого значения. И во-вторых, что, вероятно, по всей Волыни не найдётся такой невесты из крестьян, которая бы соответствовала его высоким запросам и требованиям. Она существовала только в его мечтах.

В тоже время, он пришёл и к положительному выводу: несмотря на все потери, он красивый, высокий, стройный, 23-летний холостяк, который выбрал своей целью профессию учителя, и уверен, что это принесёт ему и его семье надёжное будущее. А чтобы прожить жизнь вместе со своей женой, только ему предназначенной судьбой, выдуманной в мечтах “женой учителя”, ему придётся искать её на протяжении всей жизни. Осознание этого было для него решающим и очень важным.

Выдержка из дневника:

Поскольку мой контракт с общиной в Домбровке истёк, я принял предложение старосты в Лисках. В среду, 30 апреля 1914 г., я поехал с Якобом Блох в Кутузово и там продал свой последний овёс. Там мы встретили бывшего учителя из Млинок Эдгара Роледера, Блох выспрашивал у него о невесте для меня. Роледер сразу посоветовал Ольгу Дюстерхофт из Млинок, он хвалил её как добродетельную девушку, к тому же немного грамотную. Он был её учителем и утверждал, что это очень разумная девушка, которой подходит роль жены приходского учителя, а возможные пробелы в знаниях она сможет легко и быстро восполнить.

Я расспросил о ней. Ей скоро будет 17, она 7-й ребёнок из 10-ти, половина из которых уже в браке. Её отец Фридрих Дюстерхофт был крепким крестьянином, скончался 2 года назад. Своей вдове он оставил 25 десятин земли в собственности и большое хозяйство. Её мать Августа была второй женой покойного, моложе его на 19 лет. Она была урождённая Вольшлегер, дочь старого Иоганна, единственная из семерых детей оставшаяся на Волыни после того, как он с остальными членами семьи эмигрировал в Германию в 1890 г. Это было всё, что я смог предварительно узнать об этой семье.

Уже на следующий день, 1 мая, я был у Дюстерхофтов на смотринах. Всё было как во сне. Сваты рассказали матери о нашем деле. Меня и Ольгу проводили в соседнюю комнату, где мы могли бы познакомиться друг с другом. Она не была писаной красавицей. Но нежный овал её лица, большие, глубоко посаженные небесно-голубые глаза, маленький рот с несколько сочными полноватыми красными губами, были привлекательны, доверчивы и надёжны, она произвела на меня хорошее впечатление. Невольно окунувшись в воспоминания, я увидел лицо Марии, как будто нарисованное художником, с тонкими, прямыми чертами и большими чёрными глазами. Нет, Ольга не обладала такими прекрасными, как будто резными, очень яркими чертами лица, но в ней не было и безразличного, холодного взгляда той. Её глаза улыбались не так лучезарно и бездумно, как у весёлой Эммы. Взгляд Ольги светился настолько мягко и тепло, что казалось, им можно согреться.

То, как она выглядела, её тихий, нежный голос действовали на меня дружески и обворожительно, и прежде, чем я осознал, моё сердце открылось, и я излил ей душу обо всех своих злоключениях с предыдущими поисками невесты. Не последовало ни насмешек, ни иронии, она выразила понимание и сострадание. Она шаг за шагом завоёвывала мою любовь. Потом мы беседовали, и каждый высказывал свою точку зрения по поводу брака, семьи, взаимной симпатии, доверии, терпимости, и кто знает, что ещё к этому. Наши мнения совпадали так сильно, что через час или два я ободрился, и сделал Ольге предложение руки и сердца. Она не колебалась, она знала, почему я здесь, и как позже утверждала, я ей понравился. Её согласие было получено.

Мы объявили о своём решении её матери и сватам, которые сразу перевели разговор в нужное русло. Все вопросы о приданом решили быстро и без меня. Для меня главным сейчас было всё быстро привести в движение. К пастору решили ехать 3-го мая.

В субботу утром они пришли ко мне, и мы отправились в Геймталь на обручение. Как оказалось, меня кто-то уже оклеветал. Ольга рассказала всё матери, и мне пришлось оправдываться. Было представлено так, что я не сдержу своё слово, и поступлю так же, как с Эммой Шнайдер. Якобы я завёл дело так далеко, что она сама вынуждена была отказаться, а потом обобрал их до нитки. На самом деле были возмещены только расходы по обручению, что конечно выглядит совсем по-другому. Я внятно ей всё изложил, и мне удалось рассеять сомнения.

Прибыв на место, я передал пастору необходимые документы и рассказал ему о сплетнях, которые снова меня преследуют. Вначале он провёл обручение. Потом он спросил Ольгу, по своей ли воле она выходит замуж, согласна ли с этим её мать, и не будет ли в дальнейшем с её стороны отказа – “Ибо”, – сказал он, – “Этому мужчине до сих пор не везёт со вступлением в брак. И вы не должны слушать всякие сплетни, которые выдумывают люди, всё их высказывания ложны. Я желаю вам стать настоящей женой учителя, быть примером для подражания в глазах других женщин”.

Свидетельство об обручении:

Жених приходской учитель Эдуард Шульц из Лиски.

Отец Вильгельм. Мать Каролина, урождённая Цех.

Родился в приходе Геймталь 14 февраля 1891 г.

Конфирмация проведена 13 мая 1906 г.

Холост.

Невеста Ольга Дюстерхофт из Млинок.

Отец Фридрих. Мать Августа, урождённая Вольшлегер.

Родилась в приходе Геймталь 30 августа 1897 г.

Конфирмация проведена 14 апреля 1912 г.

Не замужем.

Геймталь. 3 мая 1914 г. Пастор Ю. Йохансон

Оглашение должно было пройти в Млинках, Лисках и Геймтале. Свадьбу назначили на 21 мая. Для вступления в брак мне нужно было взять справку у главы Домбровки о том, что возражений по поводу моей свадьбы нет. Пастор узнал о том, что из-за моей свадьбы в Млинках возникло некоторое негодование и зависть. Я молил Бога благословить наши намерения, чтобы всё прошло к нашему удовлетворению.

8 мая, четверг.

Вместе с невестой и тёщей были в Кутузово, сделали много покупок к свадьбе. В понедельник я хочу снова навестить невесту и обсудить с ней ход нашей свадьбы.

19 мая, понедельник.

До сих пор всё идёт хорошо и гладко. О, Господи! Благослови отныне все мои намерения в отношении телесных и духовных благ. Пусть Благодать Божья осеняет в эти дни и в будущем, на протяжении всей жизни меня, и мою невесту, которая в скором времени станет моей дорогой женой! Осталось всего два дня!

12 июня, 1914 г.

20 мая тянулось для меня очень долго. Я, наверное, раз десять заходил к соседу Юлиусу Блох, который должен был отвезти меня на свадьбу. Пока, наконец, всё не было готово, и около 5 вечера мы отправились в путь. В полдень подъехали отец и брат Густав, они отправились с нами. В Кутузово я докупил выпивки на свадьбу, рублей на 50. Я всё ближе придвигался к цели моих долгих поисков. Было жарко и сухо, как всегда в это время года, а следовательно пыльно. Когда мы подъехали к Млинкам и свернули с главной дороги, Блох спешился, и подвесил лошадям колокольчики так же, как и тогда, когда мы проезжали через Лиски. Едва он это сделал, как пошёл дождь. Дождь был довольно сильный, и прямо перед нами: ботинки промокли, вода залила сиденье, я был мокрый сзади и ниже, и лишь сверху меня немного защищал зонт.

Преисполненные радостью встречали меня присутствующие гости, тёща, и особенно моя возлюбленная. До глубокой ночи я не мог расстаться с Ольгой. Мы сидели взявшись за руки, прижав друг к другу головы и приникнув щёками, шептались и рассуждали о нашем счастливом будущем.

И, наконец, 21! Перед тем, как ехать на свадебную церемонию, Рооледер, прежний учитель, предварил нашу поездку утренней молитвой с песней «От Тебя, Господь единства» № 1424. Затем он сказал прекрасную речь о псалмах 50, 14, 15 и завершил всё песней.

Путь в Геймталь был немного грязный, зато не пыльный. Жарко не было, потому что день был довольно облачным. Церемонию бракосочетания провёл пастор Йохансон в час пополудни. Свадебным текстом он выбрал «Бой за веру Иакова» с глубокомысленными словами: “Я не отпущу тебя, ты благословишь меня!” Вначале он процитировал песню № 363 «Приди, о, приди, дыхание жизни» и в заключение песню № 1407 «Господь, ты сам любовь».

В конце концов, это свершилось! Даруй нам Бог и впредь своё благословение и милость, полную любви и преданности сердца, а также нерушимой верности, чтобы мы всегда оставались счастливы вместе.

Свадьба прошла хорошо, за исключением небольшого беспокойства, причинённого дядей Августом Цех и шурином Густавом Лангханс, которые слишком часто заглядывали в рюмки. Еды и питья было предостаточно. Не было недостатка и в веселье, шутках и дурачествах. В четверг, в 12 часов дня, мы были “обвенчаны”. Рооледер снова произнёс красивую речь, как для нас, супругов, так и для родителей с обеих сторон, и закончил всё песней из псалма путешествующих. Всю пятницу все близкие родственники оставались вместе.

В субботу мы погрузили вещи и отправились с Ольгой в наш общий дом в Лисках. Тёща, шурин Август, отец и брат Густав проводили нас до самого дома и разъехались по домам около 3 часов дня. Таким образом, после трёх лет настойчивых усилий, сомнений, беспокойства и тревог, я радостно ввёл в дом свою спутницу жизни.

* * *

Мои родители, Эдуард и Ольга, прожили вместе бок о бок 55 лет, до самой смерти отца. Он заочно окончил институт, когда ему было уже 41 год, и работал учителем до выхода на пенсию. Он изо всех сил старался помочь своей Ольге стать идеальной женой учителя, как ему мечталось когда-то. У неё была возможность много читать, изучать редкие книги, она была заядлой участницей художественной самодеятельности, вела общественную работу в сельсовете и красном кресте. Домашняя работа, которую ей приходилось выполнять – огород, домашний скот, птица, портняжничество – помогла семье в тяжёлые времена держать голову над водой. Она до последнего боролась за жизнь каждого из своих семерых детей, но судьба вела их через разрушительные времена, и только трое пережили две страшные мировые войны, гонения и геноцид немцев в России.

Четверо её внуков из шести, и три правнука из тринадцати, продолжили традиции немцев Волыни и вступили в браки на всю жизнь.

Что изменилось в этом смысле?

1. Изменился идеал спутника жизни, у каждого поколения свои собственные мечты о том, что им нужно в настоящее время.

2. Смотрины в основном прекратились: никаких сватов, никаких женихов. Чаще всего лишь обоюдная любовь является предпосылкой вступления в брак.

3. Изменились традиции. Многое полностью исчезло. Сватовство, смотрины, помолвка, обручение, оглашение, в основном без выкупа, без приданого, ну и многое другое.

4. На свадьбах появилось много новых церемоний, заимствованных у других народов. Но это уже совсем другая история.

Что осталось?

Единственное, что было самым важным в содержании брака, и что передалось потомкам немцев Волыни: взаимная терпимость, доверие, верность, на протяжении всей жизни держаться вместе, даже тогда, когда в течение долгих лет брака возникают конфликты, быть образцом для подражания детям и внукам.

5. Смертоносная ловушка

Высылка немцев Волыни в 1915 г. (см. оборотную сторону обложки)

Эти выдержки из дневника моего отца, Эдуарда Шульц, являются свидетельством нашего прошлого. Но это также доказательство того, что общественный строй России не только во времена войн и кризисов, но и в мирные периоды истории преследовал цель сломить дух российских немцев, принудить их к ассимиляции, а непокорных уничтожить физически.

Трудно понять, ещё труднее объяснить, откуда наши отцы и деды черпали нечеловеческие усилия, откуда приходила к ним эмоциональная поддержка? Без денег, без помощи со стороны государства, которое неофициально приговорило их к уничтожению, только с Богом в сердце, 455 нескончаемых дней их взад-вперёд швыряли в дальние дали, пока, наконец, они не достигли места ссылки. Невероятно и бесчеловечно!

Дорогой читатель, поставь себя на место изгнанников, пройди с ними суровые испытания, попытайся понять этот феномен.

* * *

Из дневника:

10 января 1915 г., среда.

После нашей свадьбы моя жизнь пошла намного легче и лучше. Я жил с Ольгой в полном согласии и с большим удовольствием. Дай Бог прожить нам в мире и любви всю жизнь. Но мрачная завеса бушующей около полугода войны подбирается всё ближе, она бросает почти ощутимую тень на весну нашей жизни, угрожая уничтожить наше счастье.

Много моих родственников, друзей и знакомых на фронте, на переднем крае. Уже призвали на войну резервистов до 43 лет, а колонистов в возрасте до 60 лет отправили возчиками. Из ближайшего круга моих родственников призвали моих братьев Густава и Адольфа, зятя Фридриха Пауц и шурина Юлиуса Дюстерхофта, а также кузенов Эмиля, Эдуарда, Иоганна Шульц, кроме того, Эмиля Кон и Эмиля Герцог.

Это с одной стороны. С другой стороны, сейчас Германия – величайший враг России, и кое-кто пытается время от времени возложить ответственность за всё на нас, колонистов. Уже осенью 1914 г., после нападения противника, газеты запестрили статьями, направленными против немцев, клеймящими немецкую самобытность как враждебную сущность, разжигающими ненависть к нам. Телеги, лошади, крупный рогатый скот и даже голуби были поставлены “на учёт”, который означал, что вы не можете продать эту собственность из-за угрозы наказания. Было запрещено вывозить из губернии зерно или скот. Запрещено использовать немецкий язык на рынках, в лавках и во всех учреждениях.

27 апреля 1915 г.

Царь всё-таки подписал указ от 2 февраля. Согласно этому указу все немцы, владеющие земельными наделами, и их потомки, которые приобрели российское подданство после 1 января 1880 г., лишались своих земель.

Они должны быть выселены за 150 вёрст от возможной зоны боевых действий. На исполнение закона установлен предельный срок в 10 месяцев.

Теперь было понятно, почему в последние годы колонистов так настойчиво заставляли приобретать в собственность арендуемую землю – чтобы сейчас их ограбить. Может политика, направленная против процветания колонистов, была уже давно запланирована, и теперь только приведена в исполнение? Для пострадавших немцев Волыни это было чем-то неслыханным. В это не хотелось верить. Разве такое вообще возможно? Только тогда, когда прошёл шок, они задумались. Как можно всё оставить? Всё, что было построено за последние десятилетия? Здесь во всём пот и кровь наших отцов и дедов, похороненных на этой земле. Волынь наша родина. Почему уезжать? И куда?

Потом пришло осознание. Царю посылали прошения, уверения и просьбы. Выражали лояльность по отношению к короне и России, просили пощады. Богатые немцы пытались с помощью взяток через русских друзей добиться для себя поблажек. Но всё было напрасно. На прошение в высший Сенат пришёл ответ, который продлевал срок переселения с 10 до 12 месяцев родителям, жёнам и детям, чьи сыновья, мужья и отцы воевали на передней линии фронта. Это означало конец всем попыткам.

И всё-таки все верили в чудо, что в скором времени война закончится, и тогда нас оставят в покое. Как всегда, в нужное время провели сев – никто не мог сложить руки на коленях и оставить землю лежать необработанной.

10 июня 1915 г.

Однако, когда тропа, по которой вынужден скитаться человек, усеяна шипами, на пути всё равно встретятся ароматные розы, ароматом которых он будет наслаждаться. В эти мрачные времена Бог послал нам хорошие новости и 6 мая подарил любимого сыночка Отто. Он должен быть благословлён Богом! Мы счастливы! Я стал отцом! Но в июне все учителя, в том числе и приходские, получили циркуляр, по которому все они с 1 июня были уволены со своих мест. Чтобы развеять все сомнения и тщательно разобраться в этой непредвиденной ситуации, я отправился к пастору Йохансону. Оказалось что пастор, как и некоторые из самых богатых и толковых людей из разных колоний, был арестован полицией 1 июня и отправлен в Житомир. Это означало, что теперь в короткое время мы все будем выселены.

Я поспешил назад и рассказал всем знакомым, что в воскресенье, во время проповеди, двое полицейских стащили пастора прямо с амвона и арестовали. Сомнения рассеивались всё больше – время нашего переселения неумолимо приближалось.

6 июня 1915 г.

Мы с отцом предприняли попытку получить паспорта с тем, чтобы иметь возможность куда-нибудь “маневрировать”. Я получил следующий документ:

Выдано российскому подданному, немецкому крестьянину, колонисту Эдуарду Вильгельмовичу Шульц, 24 лет, проживающему в колонии Лиски в подтверждение того, что он и его семья (указаны на обороте) выселены в связи с военными условиями и должны осесть в любой области за пределами военной зоны.

Пристав 1 ступени (полицейский): Прокопович.

Также было объявлено, что из-за событий на фронте десятимесячный период отменили, и конечной датой выселения объявлено 10 июля. Каждая семья может взять двуконный воз с личными вещами. О, Боже мой! Прости нам грехи наши. Не дай нам растеряться в этой непонятной и безнадёжной ситуации. Только одно ещё в наших силах – следовать за Тобой, закрыв глаза. Проверь нашу преданность и веру, предназначенные Тебе!

21 июля 1915 г.

За проданные вещи и скот я с трудом выручил около 90 рублей. 50 рублей стоит лошадь и упряжь. Ещё одну лошадь и телегу нам одолжила тёща. На телеге я сделал будку и обтянул её холстом, клеёнкой и брезентом.

При упаковке вещей оказалось, что корм для лошадей, дрова и съестные припасы заняли столько места, что некуда положить постельные принадлежности, одежду, книги, мою скрипку и другие мелочи. Оставалось загадкой, где должна была разместиться Ольга с ребёнком? И не было никакого разговора об остальном нашем имуществе – всё должно было остаться. Мои надежды на скорое процветание лопнули, как мыльный пузырь.

Именно в эти плохие для нас времена мы могли видеть, как наши русские и украинские соседи пошли в рост за счёт того, что скупали у нас подешёвке или забирали даром. Они не спрашивали о цене, не торговались, они платили меньше, и изумлённые люди брали столько, сколько им дают. Эта милостыня жгла им руки, иссушала души колонистов.

Среди покупателей были и те, кого мы знали много лет, теперь они потеряли всякое уважение к немцам, которое у них было доныне. Они прятались один за другим, отводили глаза, делали вид, будто не знакомы с нами, проскальзывали со всеми другими в комнаты, сарай, амбар, погреб и забирали всё, что находили полезным для себя. Дороги не пустели от них весь день – одни приходили, другие спешили обратно со своей легко доставшейся добычей.

8 июля.

Мы получили радостное сообщение о том, что отъезд можно отложить до 20 июля. Конечно, это была большая радость. Все надеялись, что, возможно, будет ещё одна отсрочка, а может и вообще отменят переселение. Быть может, военные действия сложатся для России удачно, события покажут. Или? Никто не жалел о своих потерях, распроданном, растащенном и разрушенном имуществе – нам хотелось только, чтобы нас отпустили обратно на нашу родину. Имущество – дело наживное, его можно снова нажить. Здесь у нас есть кров, здесь стены нас защищают, хотя кругом много и того, что вызывает сожаление.

Многие немецкие крестьяне не выдержали этой десятидневной отсрочки и со слезами на глазах начали снимать созревший урожай зерна. Я поступил также, убрав свой урожай овса и ячменя в амбар соседа Юлиуса Блох, который мог временно остаться как отец солдата. С этой работой мне помогал брат Александр, который пришёл проводить меня. Он, как несовершеннолетний, мог остаться с отцом, получившим отсрочку.

Не было никаких указаний о том, куда нам переселяться. Но все полагали, что это не может быть далеко. Разговор шёл о Курске, Туле, возможно Саратове или Пензе. В императорском указе говорилось о 150 вёрстах вглубь страны. Если бы расстояние было больше, то нас отправили бы поездом. Деревни немцев Волыни лежали рядом с железнодорожными линиями Звягель[44] -Коростень, Коростень-Киев и Звягель-Киев. Большинство колонистов считало, что с фронта идёт много пустых железнодорожных вагонов, которые могли бы нас вывезти.

Сентябрь 1916.

Почти год у меня не было возможности вести дневник. Тем не менее, вёл многочисленные заметки, которые сейчас, после того, как преодолел болезни и мучения, постараюсь привести в относительный порядок.

Итак, 21 июля 1915 г. мы уехали. Все попытки полиции и стражников (охранников) разделить телеги по соответствующим деревням (для того, чтобы лучше всё контролировать) потерпели неудачу в первые же дни. Люди сбивались вместе по принципу родства, знакомства и уважения. Мы с Ольгой присоединились к группе, которой руководила моя тёща. Таким образом, от начала и до конца, вместе держались 7 телег. Наша сплочённость помогла нам преодолеть много неожиданных трудностей и осилить дьявольски долгий путь. Такие группы могли начинать своё движение независимо от бесконечно тянущихся телег. Они могли выбирать места стоянок, идти быстрее или медленнее, раньше или позже покидать места ночёвок.

Время от времени нас обгоняли конные полицейские или стражники с их телегами. Они постоянно требовали одного: “Быстрее, быстрее!” Особенно много дел у них было по воскресеньям, когда мы, как положено по нашим обычаям, спешили отдохнуть и помолиться после недельных трудов. В эти дни нашим охранникам не удавалось заставить двигаться нашу колонну до 12, а то и до 2-х часов дня.

Вначале наш маршрут шёл на север к станции Искорость[45], затем на юго-восток вдоль железнодорожной линии Искорость-Киев[46], которую мы пересекли несколько раз. Ровно через месяц после нашего отбытия мы подошли к шоссе Житомир-Киев. Месяц спустя вдоль линии Киев-Курск мы дошли до Конотопа, а ещё через 3 дня мы прибыли в село Бурынь. Это был конец нашего пути. Дорога длиной более 500 вёрст, которая продлилась 65 дней. В среднем, мы проходили около 8 вёрст в день.

Основной причиной нашего медленного продвижения было плачевное состояние дорог. Чаще всего это были просёлочные дороги, которые вились от одной деревни до другой через леса и поля. Однако поля были обработаны крестьянами до самой обочины. Поэтому колонне желательно было двигаться только по дороге. Перед нами здесь проезжали тысячи телег, колея глубоко врезалась в землю, превращая её в смесь песка, пыли и навоза. Колёса тяжело нагруженных телег тонули до самой оси, лошадям было очень тяжело их тащить. Очень часто мужчинам, юношам, а иногда и женщинам, приходилось им помогать. В пути происходили постоянные задержки из-за небольших возвышенностей, съездов, ручьев и потоков, которые можно было преодолеть только с помощью двух-трёх пар лошадей. Всё это требовало времени.

Ещё больше трудностей было во время движения через леса – обнажённые корни деревьев мешали колёсам, образуя в песчаной почве сеть из корней и ям. Колёса в полную силу ударяли по этим препятствиям, сотрясая всю телегу, встряхивая беспощадно не только содержимое желудков сидевших там стариков, женщин и детей, но и все мысли в головах. Оставалось только одно желание – выйти живыми из этого ада.

Оси и оглобли ломались, колёса разбивались. Тогда группе приходилось останавливаться, а остальным повозкам их объезжать. Впереди появлялась новая дорога, но телеги опять застревали, и их нужно было вручную вытягивать. Нетерпеливые возницы идущих позади фур пытались объехать образовавшуюся пробку, но их ожидала та же участь. Так образовывались большие заторы, которые на несколько часов задерживали всю колонну.

До тех пор, пока телеги ломались в лесу, ущерб можно было исправить в короткое время, так как было достаточно топора и умелых рук, а хороших деревьев вокруг было много. Если ломалось колесо – вместо него под ось подвязывали толстую жердь. Но если поломка происходила вдали от леса, деревни или кузницы, то на неё устранение требовалось гораздо больше времени. В таких случаях группа останавливалась, лошади распрягались, их поили и отправляли пастись, женщины разводили костёр и готовили пищу. Один или двое мужчин отправлялись в соседнюю деревню, покупали или брали под залог требуемую вещь, возвращались и чинили телегу.

Другим препятствием при движении колонны были коровы. Большинство колонистов, несмотря на строгий запрет, взяли их с собой. У некоторых были с собой и быки, чтобы зарезать при необходимости, которых привязывали рядом с коровой. Задачей молодёжи было кормить скотину, поить и управлять ею. Благодаря низкой скорости движения, у меня часто была возможность идти вперёд и осматривать близлежащие деревни. Выбрать место для стоянки на ночь было не так просто, подходящего места было недостаточно, нужны были вода для людей и скотины, пастбище.

Одной из причин медленной скорости движения, особенно в первые дни, было то, что люди надеялись на телеграмму “сверху”, которая отменила бы наше переселение. Болтали о том, что Россия перешла в наступление. Но никакой телеграммы не было. Мы ждали напрасно.

Когда эти надежды лопнули, закончился корм для лошадей. Никого не предупреждали о том, что дорога займёт несколько месяцев. Несмотря на резко подскочившие цены, приходилось всё больше закупать его в деревнях. Не каждый мог себе это позволить. Лошади худели и слабели. Последние километры пути, как для животных, так и для людей, были настоящим наказанием. В конце августа зарядили осенние дожди, которые превратили глубокую колею в нескончаемые ямы, заполненные вязкой грязью, что было неописуемо мучительно. Начались крики и ругань, нагайки[47] полицейским больше не помогали. Голодные животные, шатаясь, тащились дальше.

Но вернёмся обратно к нашему пути.

В первую ночь, 21 июля 1915 г., мы остановились под грушевым деревом на краю русской деревни Красная речка. Спешились и зажгли штормовую лампу. Скоро нас окружили и стали расспрашивать человек 20 мужчин, женщин и детей из деревни. Старая русская женщина сжалилась над нами и позволила Ольге с сыном переночевать у неё. Трое Ольгиных братьев и сестёр пошли с ней.

Я с тёщей и Августом остался у телег. Мы спали поочереди, кормили корову и лошадей. В эту ночь, на воздухе, у меня было много времени на раздумья. Мои беспокойные мысли были полны печали о страшной судьбе моей семьи, родственников, соотечественников, разорившихся и обанкротившихся немцах Волыни. Как безжалостно, неблагодарно и злобно с ними поступили.

Я вспомнил о разговоре моего отца, что подслушал в 1910 г. Тогда к нам зашёл некий Август Ринас из Эмильчина, доверенное лицо Берлинской ассоциации «Deutschen Fürsorgevereins»[48]. Его задача состояла в том, чтобы обратить внимание немецких общин Волыни, в частности так называемых крестьян-“арендаторов” на то, чтобы они были готовы вовремя переселиться в Германию. В России у них больше нет шансов. Тогда отец покачал головой и сказал: “Наши предки точно знали, почему они в то время покинули Германию”. Для него было ясно, что теперь мы должны остаться в России.

Но многие колонисты иначе оценили предупреждение Ринаса, прислушавшись к его совету. Так, старший брат моей матери – Людвиг Цех – зимой 1912 г. со всей семьёй переселился в Германию. Сегодня, через год после разрушения немецких колоний на Волыни, мне кажется, что предупреждение Ринаса было справедливо. Только в одном он ошибся: несчастье постигло не только арендаторов, но и в гораздо большей степени тех, кто выкупил свои участки, а их потом конфисковали.

Тёща много рассказывала о своём отце, братьях и сестрах, которые уже 25 лет жили в Германии. Эта большая семья Вольшлегеров сообщала о достатке и удовлетворении. Возможно, при случае стоит обдумать этот вопрос? Не будет ли отец сожалеть о своём прежнем решении? Я подумал, сколько таких бессонных ночей у меня ещё впереди?

Следующим утром мы рано были на ногах и поспешили догнать других. Было свежо и туманно, лошади храбро потянули нас к реке, через которую перекинулся мост. Противоположный берег был довольно крут и сильно изрыт телегами, прошедшими предыдущим днём. Мы застряли в песке возле православной церкви. Всем пришлось толкать. Наконец мы нагнали другие группы, остановились приготовить завтрак, а заодно и обед. Но появились десять конных полицейских, заставивших нас продолжить путь. Вначале мы попали в песчаную пустыню. Было жарко, воздух полон пыли. Лошади часто проходили путь длиной всего с телегу, нам приходилось тянуть их изо всех сил. Затем последовала пойма реки. На другом берегу стояло около 20 молодых мужчин, которые помогли нам втянуть телеги по склону. Без такой помощи нам бы не удалось продвинуться дальше.

Вскоре мы достигли Ирши, которую нужно было пересечь вброд. Только тремя парами лошадей, одна за другой, мы могли здесь вытянуть наши телеги наверх. Таким образом, в этот день мы преодолели 18 вёрст. Всем было ясно, что таких усилий долго не выдержат ни лошади, ни люди. Так и было на самом деле – с тех пор ни разу нам не удалось пройти больше 10–12 вёрст в день.

На следующий день мы проезжали через Паулиновку. В первый раз мы видели немецкую деревню, из которой всех выселили. Нам не разрешили здесь остановиться, но то, что мы видели, оставило незабываемое, ошеломляющее впечатление. Покинутая, разграбленная, разрушенная деревня выглядела мёртвой. Разум не мог и не хотел воспринимать действительность, впервые вставшую перед глазами. Это был кошмар! Невольно я думал о своём родном селе – там тоже такие разрушения?

Неподалёку от русских деревень Крапивно, Рудня и Ставищи полицейские отобрали у нас “пропуска”. Мы должны были выбрать, куда ехать дальше: на Курск, Орёл, Ярославль, или куда-то ещё. Я выбрал Тулу, потому что она ближе к столице. Я считал, что в Москве безопаснее во время войны. Пропуска нам выдали на руки в Искорости, там значилось: “…переселяется в Тульскую губернию”. Я надеялся, что всё будет хорошо, и за 2–3 недели мы со своими телегами доберёмся до Тулы.

Тёща радовалась такому исходу, она была решительно против поездки на поезде, которую я предложил в Искорости. Она изо всех сил сопротивлялась моему предложению продать лошадей, телеги, и двигаться дальше по железной дороге. Она была в ужасе, замолкла и спрятала голову в подушки, когда впервые услышала и увидела шипящего, трещащего и свистящего монстра – паровоз.

Как оказалось позже, нам всё равно не разрешили бы перемещаться независимо друг от друга. Было предусмотрено, что нас отправят не в те места, что указаны в пропусках, а намного дальше, в край, точно ещё не определённый.

Искорость. Перед Ужомиром мы пересекли реку Уж, вдоль которой шли до Искорости. Это место – заглохший, чахлый, древний город древлян[49]. Легенда утверждает, что княгиня Ольга осадила город, взяла налог голубями и воробьями, к каждому привязала тлеющую ветошь и отпустила. Весь город погиб в огне. Сегодня от прежнего города осталась лишь небольшая русская деревня на правом берегу Ужа. Новый современный город расположен на левом берегу.

Здесь 3 железнодорожные линии: Ковель-Киев, Ельск-Звягель и добавленная в прошлом году линия Житомир-Искорость. Этот узел являлся хорошей предпосылкой для восстановления и развития исторического места. В настоящее время это поселение с единственным широким шоссе не намного больше нашего волостного города Кутузово (Горошки)[50]. С обеих сторон дороги между большими магазинами, лавками, пивными (кабаками) стояли небольшие частные дома, окрашенные в разные цвета, которые приветливо светились навстречу путникам. На зелёной деревенской площади стоял двухэтажный дом волостной управы и небольшой, но красивый, православный храм. Действительно, городок был чистым и выглядел приятно и мирно.

Никто не знал, что даже здесь, в этом тихом месте, жило более 20 семей немцев Волыни. Их принудительно вырвали из этого добродушия, и теперь они мечутся туда-сюда по всему свету.

Я задержался на станции, чтобы расспросить о поезде. Вокзал состоял из небольшого здания, рядом с ним стоял дощатый барак. В бараке ожидали продолжения пути около 100 семей беженцев с запада и другие пассажиры со своим багажом. Было душно, пахло ужасно. Уборных не было, и люди, не стесняясь, гадили непосредственно вокруг. Пассажиры, с которыми я общался, ждали поезда две, три и более недели. Никто не знал, когда они смогут уехать.

Через Уж шло 2 железнодорожных моста. Для переправы телег пользовались дамбой рядом с водяной мельницей. Здесь, в Искорости, мы снова пересекли Уж, перешли на его правый берег. Маршрут сменился на 180°, отсюда мы отправились на юго-восток, вдоль железной дороги на Киев, которую мы несколько раз ещё пересекали в пути, шагая то по одной, то по другой её стороне.

До Малина мы дошли 9 августа. Мы увидели ряд двухэтажных кирпичных домов с красивой отделкой, с расписными фронтонами, окнами и ставнями, большие магазины – два из них были размером как наша Геймтальская церковь. Впечатляла спичечная фабрика. Железнодорожная станция недалеко от шоссе была чистой. Здесь раньше жило около 20 немецких семей, которых теперь тоже выселили.

За Малином, слева от шоссе, было немецкое поселение Малиндорф. Между тем, разница между уютным и чистым городком и когда-то очень красивой колонией ужасала. Две версты, всего 20 минут, и совсем другой мир. Здесь царило опустошение: дома стояли безлюдные и пустые, окна разбиты, дверей и ворот не было, или они были выломаны. Во дворах и на дорогах валялись сломанные стулья, скамейки, вёдра, бочки, одежда, тряпьё, остатки соломы и сена, и везде, как серо-чёрные язвы, следы от сотен костров. Было страшно смотреть.

Ко всему прочему, произошла досадная неприятность: собака тёщи напала на старика-прохожего и укусила его! Я не знаю, кто был больше виноват – старик, собака или моя тёща, которая взяла собаку с собой (впрочем, почти все забрали своих собак с собой). Вскоре после инцидента объявились 4 парня, которые хотели либо убить собаку, либо получить 25 рублей отступных. Эти возбуждённые молодые люди были из Мирополя, что в 80 вёрстах от Житомира. Они на 2 недели дольше были в пути, и поэтому недовольны намного больше нас. Мы отвергли их требования, и перешли на рысь. Они преследовали нас до самого Киева, что постоянно приводило к взаимным оскорблениям. Люди теперь стали очень обидчивыми, легковозбудимыми и агрессивными.

На самом деле, эти черты характера не свойствены немцам. Но я всё чаще замечал похожие ожесточённые столкновения между всегда мирными колонистами: у колодца, моста, стоянки на ночёвку, где они теряли контроль над собой и отвергали человеческое общение. На мой взгляд, всё это было результатом неосведомлённости и неопределённости нашего будущего. Люди в своей ежедневной борьбе за выживание с бесконечными нежданными, непредсказуемыми трудностями забыли, что ими правит Бог. Они должны больше молиться о том, чтобы Он вёл их дальше! Я знал, что снова придут дни, когда благодать Божья облегчит сердце, подбодрит дух, укрепит разум. Тогда они забудут чувство печали и с благодарностью будут больше думать о Его милости.

В Малине я отправил несколько писем и купил газеты. Лишь сейчас я узнал, что ситуация на фронте складывается для России неблагоприятно. Армия сдала Варшаву, Ригу и другие города. Не могло быть и речи о нашем возвращении. К сожалению, все разговоры о возможной телеграмме от правительства были чистым вымыслом. Здесь был оборудован пост, где молодой офицер проверил все наши документы. Казалось, они пытаются пересчитать всех изгнанников и определить, все ли ещё на месте. О том, что кто-то бежал, мы не знали, но о том, что уже сотни людей отдали Богу души, знали все.

На следующий день мы прошли через десяток русских деревень, пересекли реки Ирша и Тетерев, и 15 августа остановились на берегу небольшого ручья. Это была первая разрешённая остановка. Мы даже смогли устроить молебен.

Ольга, Август и я пошли в лес, чтобы набрать лесных орехов. Мы были довольны тем, что пережили такой чудесный день. По существу, это был самый лучший день за всё наше долгое путешествие, к сожалению единственный.

17 августа мы перешли по мосту Здвиж и через 2 дня прибыли в последнюю на нашем пути немецкую колонию Марьяновка – бывшую “колонию арендаторов”. Людей уже выселили, их разграбленные дома стояли, как давно забытые Богом сироты, в ужасе уставившиеся на нас широко распахнутыми дверями и окнами. Деревня была небольшой, по маленьким домам и дворам можно было догадаться, что жили здесь люди небогатые. Но строилось всё с душой и с “головой”. По центру колонии проходила неширокая дорога, обсаженная с обеих сторон могучими ивами, которые почти полностью её затеняли. Дорожки между ивами и рядом тополей были прямыми, как стрела, и посыпаны жёлтым песком. Сразу же за ними следовал ограничивающий участок крашеный частокол, за которым были клумбы, сарай, конюшня, амбар и дом в глубине. В центре села стояла школа с молельным домом.

Колонистов выселили 15 июля, когда зерно ещё не созрело. Землевладелец “из милости” скупил на корню будущий урожай по смешным ценам. Через 3 недели он воспользовался услугами проходящих мимо изгнанников. Крестьяне скосили всё и отнесли на гумно. Потом он достал молотилку, снова ухватил пару крестьян из числа колонистов, которые обмолотили ему зерно, солому заскирдовали, фрукты собрали и поместили на хранение. И всё это за пару мешков овса, ячменя и соломы. Невероятно, сколько этот человек прикарманил.

Недалеко от этого гумна мы и остановились. В вечернем воздухе плыл сладкий, возбуждающий, захватывающий аромат с полей хмеля. У меня было время “прогуляться” по деревне. Две солдатки, которым на некоторое время разрешили с семьями остаться на месте, рассказали мне со слезами на глазах о печальной судьбе своей деревни, с жителями которой поступили так же, как и с остальными немцами Волыни. Я зашёл в школу. В молитвенном зале царил погром: скамьи сломаны, алтарь в лохмотьях, изодранные венки валяются на полу, в углу куча соломы… О, Господи! Откуда такое варварство? После всего увиденного, особенно в Малиндорфе и Марьяновке, мы постоянно были расстроены и напуганы.

Однажды Фридрих Доцлав рассказал нам свой странный, почти библейский сон. Он видел бесформенную груду человеческих тел, раздавленных и растоптанных копытами обезумевшего табуна лошадей, несущегося на бешеной скорости. Изумрудная трава залита пурпурной кровавой пеной. Из этого живого месива, ещё шевелящегося, с контрастными белыми костями, с пульсирующей красной человеческой плотью, он слышал приглушённые, леденящие душу стоны. Пара глаз из этой кучи бессмысленно искала точку опоры и остановила свой взгляд на Доцлаве. Ужасно бормоча и булькая кровью, широко раскрытый рот ловил воздух. Немо и беспомощно, с ужасом он следил за этим видением, слышал звук ломающихся белых человеческих костей, глубокие стоны и вздохи. Он стоял полностью истощённый и парализованный, не имея сил закричать или двинуться с места. Он хотел сделать что-нибудь, но руки его не слушались. Он изо всех сил пытался снова и снова заставить их двигаться, но всё было напрасно…

Когда он проснулся, его сердце учащённо билось у самого горла. Ещё долгое время он беспомощно терзался, пока, наконец, не вышел из этого кошмара и не проснулся полностью.

После долгих раздумий моя тёща сказала, что это вещий сон:

– Безумные, разрушающие всё лошади – это русское правительство, которое хочет нас уничтожить.

– Бесформенная куча кровавых, растоптанных тел – это мы, немцы Волыни.

– Кровь на зелёной траве – наши надежды на воскрешение нашего народа через удобрение земли собственной кровью, стараниями и верой в нашего Спасителя Иисуса Христа.

– То, что Доцлав не мог двигаться и не помог, по её мнению значило, что все слабые соотечественники погибнут. Из этих страданий живыми выйдут лишь те, кто уповает на Бога, кто будет долго и упорно бороться за себя и своих детей.

Фридрих Доцлав буквально воспринял это откровение и сломался. За неделю до Киева мы похоронили его, в тоске и печали. Пыль к пыли! Прах к праху! Помилуй, Господи, душу его, и прими его к Себе! Аминь.

21 августа.

Памятный день открытия нашей церкви в Геймтале. 36 лет подряд этот день отмечали, как величайший праздник, по всей Волыни. Тысячи немецких крестьян стекались со всех сторон, чтобы послушать юбилейную проповедь. С детства отец всегда брал меня на этот праздник. Каждый раз я радовался большому количеству людей, их благоговению, сердечности, духовой музыке и мощным звукам «Толстого Лейпцигца».

Мы думали об этом во время изгнания. Интересно, будет ли сегодня молебен в Геймтале? Кто его проведёт? Пастор Йохансон арестован, и сколько вообще немцев осталось на родине? Найдут ли они в себе силы и мужество прийти в церковь, как обычно? Этот день был значимым для нас и потому, что мы ровно месяц были в пути. Кто бы мог тогда подумать, что за месяц мы не достигнем места нашей высылки? К такому длительному путешествию мы бы подготовились совсем по-другому.

Дорога вела нас вперёд, к шоссе Житомир-Киев. От деревни Гуровщина до Киева оставалось ещё 25 вёрст. Здесь находилась первая “точка общественного питания” («ПП» – питательный пункт). Сказали, что нас будут обеспечивать каждые 25–30 вёрст. Выдали дрова, котёл, картофель и пшено, у нас появилась возможность приготовить горячую еду. В дальнейшем по пути мы встретили ещё 4 таких «ПП»-станции. Но из-за того, что это всегда требовало много времени и усилий, мы посетили только 2 такие станции. Лучший «ПП» был в Конотопе, где мы получили готовую еду: манную кашу, картофель и хороший кусок сала впридачу.

Выход на шоссе воспринимался измученными людьми не только как облегчение, но и как избавление. Все были убеждены, что дорога в город сразу приведёт нас на железнодорожную станцию или на пристань.

22 августа 1915 г.

мы добрались до хутора Стоянка на берегу Ирпеня. Ходил слух, что в Киеве нас погрузят на корабль или в поезд. И поэтому нужно продавать коров, лошадей и телеги. Всем это понравилось, потому что мы устали от долгих скитаний. Я же сомневался, потому что никакой официальной команды не было, и на следующий день пошёл в Киев. Я посетил железнодорожную станцию и гавань, разговаривал с людьми, пытаясь выяснить, где же здесь истина. Я не смог составить чёткого мнения. Всюду было много людей: беженцы, раненые, солдаты, цыгане, высланные немцы.

Все они были во власти ужасной судьбы. Громадная людская толпа, в том числе и дети, старики, больные, их вещи – была согнана в тесное помещение, и никто не знал, как ему выйти из этого затруднительного положения и когда это может произойти. Ужасно и грустно было смотреть на эту кишащую, кричащую, плачущую, ругающуюся, матерящуюся отчаявшуюся людскую массу. Мы с тёщей решили продать мою телегу, лошадей, корову и жеребёнка, а дальнейший путь, если он ещё будет, продолжить на одной телеге.

Это была ночь, когда в 1915 г. в Киеве пошёл первый сильный осенний дождь. Августу, Фридриху и мне не хватило места в будке на телеге, поэтому мы устроились на ночёвку под телегой. Дождь лил, как из ведра, вскоре мы промокли сверху донизу, до последней нитки. Мы сильно продрогли. Было темно, только вспышки молний, сопровождавшиеся сильным громом, освещали пространство вокруг и показывали нам, что скоро всё будет под водой. К тому же поднялся сильный ветер, который хлестал воду во все стороны.

Внезапно я услышал из телеги Ольгин крик о помощи: “Боже мой! Я утону здесь с ребёнком!” Я мужественно встал рядом с телегой, растянув поверх неё тент, в то время как Ольга склонилась над нашим ребёнком. Мы были бесконечно счастливы, когда дождь утих и наступил день. Мы развели костёр, приготовили завтрак, высушили одежду и постель. После того, как мы позавтракали и привели вещи в порядок, стали ждать сигнала продолжения пути. Но никто не трогался с места. Полицейские и стража исчезли.

Вечером снова началась непогода. Ливень перешёл в монотонный дождь, зарядивший на всю ночь. 24 августа тоже не было никакого сигнала о дальнейшем движении. За рубль мне удалось снять нам кров на ночь у русского крестьянина. Ольга с ребёнком переночевали в доме, остальные – в сарае на соломе, но всё-таки под крышей над головой. Мы были глубоко благодарны этому человеку, потому что дожди шли непрерывно до 30 августа. Холодные дождливые ночи не прошли для нас бесследно. Многие простудились, смертность резко возросла. У меня на шее образовались гнойники, и болезненно воспалились натёртости на ступнях. Тем не менее, я повторно пошёл в Киев.

Это действительно большой город с домами от 4 до 6 этажей, но его не сравнить с Варшавой, где дома от 7 до 9 этажей. По бульвару Бибикова я дошёл до рынка, затем свернул на Крещатник, где остановился возле памятника Столыпину. В последние 10 лет этот выдающийся человек играл важную роль в политике России. Он реформировал всю экономику. Наши немецкие крестьяне вынуждены были выкупать арендуемую землю в собственность. А теперь её конфисковали. Неужели наше выселение он тоже спланировал? Быть может, в будущем история прояснит это преступление против немцев Волыни? Сколько невинных жизней на его совести?

Я осмотрел памятник царю Александру II. И большую, впечатляющую скульптуру Святого Владимира, крестителя Руси. В руке он держит направленный в высоту меч, его властный взгляд направлен к широкому Днепру.

В гавани есть места как для пассажирских, так и для грузовых судов. Я прочитал названия «Орша», «Чернигов» и «Екатеринослав». Дальше шли пляжи, которые были разделены: “для мужчин”, “для женщин”, “для детей”. Ещё дальше можно было увидеть пересекающий широкую реку мост для пешеходов, телег и автомобилей. А за изгибом открывалось прекрасное зрелище на громадный железнодорожный мост.

В Киеве ходят трамваи. Но вагоны серые. Это не так красиво, как ярко-жёлтые в Житомире, или ярко-красные в Варшаве. Я сел в трамвай на «Святошино» (5 вёрст от нашего лагеря) и проехал через весь город, даже на другую сторону Днепра. Через мост вагон тащили лошади. Там я осмотрел место под названием «Слободка», восхищаясь двух– и трёхэтажными домами, стоявшими на сваях в воде.

30 августа 1915 г.

Наконец вернулись наши сопровождающие. Они потребовали продолжить путь. Наше решение не продавать телегу оказалось правильным.

Чтобы не проезжать через город, колонну направили по объездной дороге к северу от небольшого аэродрома и казарм Луцкой дивизии, по крутому Вознесенскому спуску вниз к Днепру. Лошадям приходилось очень трудно. Даже застопорив задние колёса, телеги сложно было удержать от срыва вниз. От 10 до 15 мужчин помогали с верёвками. И так было с каждой из бесчисленных телег.

1 сентября.

Киев остался позади. Но ещё долгое время мы могли видеть покинутый город с великолепными куполами Софийского собора и Печерской Лавры (пещерный монастырь).

В течение следующих трёх недель наш путь проходил через Козелец, Нежин, Борсну и Конотоп, которые напоминали Искорость или Малин, но были значительно больше – от 15 до 50 тысяч жителей. И чем дальше мы отъезжали от Киева, тем богаче становилась местность. Думаю, это было потому, что слой чистого чернозёма был здесь не менее метра. Больше были и поля, которые обрабатывались и засевались. В некоторых сёлах насчитывалось до 20 ветряных мельниц. В основном это были небольшие “гномики” с соломенной крышей и 6–8 крыльями. Встречались и голландские ветряные мельницы, у которых крылья были обтянуты брезентом, в отличие от наших мельниц, у которых крылья состояли из деревянных секций.

23 сентября мы достигли Бурыни, в трёх вёрстах от станции Путивль (помните – «Плач Ярославны»[51]?). Там нам приказали за 3 дня продать телеги и подготовиться к дальнейшей поездке в железнодорожных вагонах. Я был измучен до крайности и радовался, что дальше мы наконец-то поедем поездом. Между тем я уже точно знал, что из-за слабости лошадей до Тулы мы добирались бы ещё не менее месяца. А на поезде эта дорога займёт, скорее всего, 2–3 дня.

Я немало испугался, когда мы добрались до места, где собрались все изгнанники. Перед нами было поле размером около 30 десятин, на котором теснились тысячи телег, сновали покупатели и деловые люди. Мы оказались в центре поля, окружённые полицией и стражей. В то время, как нам не разрешалось покидать “зону”, покупатели из Харькова, Белгорода, Курска, Орла, Брянска и других отдалённых провинций сновали свободно туда-сюда. Тем из них, кто покупал телегу или пару лошадей, путевые расходы оплачивала казна. Поэтому недостатка в покупателях не было.

Было много спекулянтов и цыган. Все знали, в каком мы положении, и пользовались этим для своего обогащения. Они назначали такие мизерные цены, что у колонистов перехватывало дух, а глаза наполнялись слезами. На следующий день после нашего прибытия тёще предложили за телегу, двух кобыл и сбрую 60 рублей. Она была возмущена, ругалась и бушевала даже на второй день. На третий день она отдала себя на произвол судьбы и вынуждена была продать всё за 42 рубля. В целом её ущерб составил около 400 рублей, что соответствовало моей зарплате приходского учителя за 2.5 года.

Последнюю ночь мы спали на земле, под растянутым брезентом и холстом от будки, на перинах, одеялах и одежде. Воздух был пронизан невыносимым смрадом. Не верилось, но этот неприятный запах шёл от земли, которую загрязнили тысячи людей и животных, что и привело к их гибели. Уборных не было, и каждый справлял свою нужду там, где он считал это возможным. Было стыдно за людей, которые заставляют поглощать все образующиеся отбросы Землю, питающую нас материю. За какие преступления принесли в жертву мать-кормилицу? Кто потребовал, и кто получил выгоду от этой жертвы?

Фекалии, навоз, остатки пищи, одежды и бумаги после каждой группы перемещённых лиц собирали с помощью конных грабель и бороны, а затем сжигали. Но мелкий мусор был рассыпан по всему пространству. Кругом стоял жуткий, тошнотворный смрад фекалий и блевотины. В этой нечеловеческой ситуации нам ещё повезло, что за три дня нашего пребывания там не было дождя, иначе мы бы задохнулись или утонули в этой клоаке. Конечно, на этом тесном, загаженном поле мы могли заработать всевозможные инфекции, какие только существуют – смертность продолжала быстро расти. При погрузке в вагоны почти не видно было стариков и младенцев.

В эту ночь я снова не мог уснуть, мысли постоянно крутились вокруг нашей неожиданно горькой участи. Упорно возникали необъяснимые вопросы: кто отправил нас таким дальним, окольным путём? Зачем мучить столько людей, отправляя их в путь длиной 500 вёрст, через пески, леса, болота и реки? Почему нас сразу не повели по шоссе Житомир-Киев (см. карту)? Пешком, налегке, проходя 35–40 вёрст в день, я мог добраться до Бурыни за 2 недели. Со свежими лошадьми на это ушла бы, самое большее, неделя. И не было бы проще отправить нас вагонами с Волыни?

В итоге это привело не только к потере имущества немцев Волыни, но и к ущербу русских крестьян, которые пострадали от проходящих изгнанников, к тому же тысячи и тысячи людей умерли напрасно. Это было необдуманным решением правительства, или же умыслом? Сколько могильных холмиков и простых деревянных крестов отметили наш путь? Невозможно сосчитать.

26 сентября был днём нашего отъезда. Нам назвали номер поезда, вагон и время отправления. Мы надеялись, что это конец наших мучений. За рубль один из возчиков отвёз нас со всеми пожитками на станцию Путивль. Здесь был деревянный барак, в котором организовали “имитацию бани”, где мы смогли помыться тёплой водой и надеть свежее бельё – чистое, но завшивленое.

38 душ забралось в вагон № 63: мы втроём, тёща с 4 детьми, Луиза Вайс с 5 детьми и племянником, хромой Вильгельм Фукс с женой, матерью и 4 детьми, Рейнке с женой и 4 детьми, Густав Хартвиг с тётей, старый Готтберг с женой, мазур Вильгельм Дзивас с женой и 3 детьми, и одиночка Карл Вайс. Можно легко представить себе, как тесно мы сидели друг на друге. Две наши семьи и Карл Вайс заняли верхние полки справа. Всё шло так хорошо, насколько это было возможно. Мы обустроили спальные места. Ящики, корзины, сумки и прочие вещи мы затолкали под нижние полки и сложили в середине вагона. Мы были уверены, что в такой тесноте нам нужно будет продержаться лишь пару дней. В этой тесноте я искал любой случай, время и место, чтобы привести в порядок свои заметки.

29 сентября 1915 г.

Мы достигли Курска, затем Касторное. На следующий день мы должны были быть в Воронеже, но утром оказалось, что нас везут обратно в направлении Касторного. Молниеносно от вагона к вагону распространился слух об императорском послании. Ура! Мы возвращаемся! Какое счастье! Всех охватила эйфория. С ликованием выскакивали из вагонов и стар и мал. Возбуждённые голоса, крики, смех и слёзы затопили маленькую станцию… Но постепенно наш энтузиазм утих, поезд не продолжил движение в обратном направлении. На этой маленькой станции не было ни горячей воды, ни магазина. Никто нас не предупредил о том, что поезд задержится здесь надолго. На второй день все достали свои котлы и треноги, развели костры рядом с железнодорожной насыпью, стали готовить еду. У многих не было ничего, что можно было бы сварить, они голодали. Нашёлся милосердный человек, который “пожертвовал” нам половину вола, что составило по 5 фунтов на каждый вагон. Соседи помогали друг другу, делясь крупой или мукой. Таким образом, был спасён второй день нашего простоя.

С востока на запад шли грузовые поезда с оружием, лошадьми и солдатами. На восток мимо нас проходили поезда с военнопленными австрийцами, немцами и венграми. Если такой поезд останавливался рядом с нами, то из вагонов выскакивали бедные люди, цеплялись за нас или протягивали руки: “Хлеба. Крошку хлеба!” Их хриплые голоса, впалые глаза, грязные руки, небритые лица говорили всё об их состоянии. Когда они заметили, что мы немцы, стали просить настойчивей и жалостней: “Одну картофелину. Картофельные очистки, пожалуйста. Кусочек репы или капусты”. Они не задавали никаких вопросов: почему мы здесь, куда нас везут в грузовых вагонах, сыты ли мы. Они не знали, что мы тоже жертвы войны, наши дома разграблены, потому что наши правительства воюют друг с другом. Их голодные души не могли сочувствовать чужим страданиям и чужой боли.

На этой станции мы потеряли первого спутника из нашего вагона. В общей сложности в поезде умерло 15 человек. Станционный смотритель, очень набожный православный христианин, позаботился о гробах и двух подводах, на которых родственники смогли увезти своих покойников и похоронить в общей могиле. О, Господи, Боже мой, возьми их невинные души и дай им вечный покой!

Нас снова обогнало несколько поездов с ссыльными – нашими соотечественниками, друзьями и родственниками. В одном из них были сёстры Ольги – Матильда и Каролина, с семьями Лангханс и Никель. На вагонах мелом было написано: Омск, Уральск, Оренбург. Наша надежда на скорое возвращение домой исчезла полностью. Дорога шла дальше, на восток.

5 октября 1915 г.

Поезд полдня простоял в Воронеже. 6 октября мы были в Козлове, где поезд задержался ещё на полдня. Поначалу казалось, что здесь нам прикажут выходить. Но ночью мы поехали дальше, и 7 октября были в Тамбове. Затем поезд “застучал” на Ртищево, мы надеялись, что нас везут в Саратов, к немцам Поволжья. Это было бы хорошо, у многих там жили родственники. Однако на всех вагонах появилась единственная надпись: «Оренбург».

9 октября 1915 г.

Поезд дошёл до Пензы. «Оренбург» стёрли, и появилось новое название: «Омск». О, Господи! Это Сибирь! В холодную Сибирь без зимней одежды? Уже сейчас довольно холодно. Земля покрыта снегом. На лужах лёд. Недалеко от станции я заметил магазин. Зимняя шапка стоила 7 рублей, пара валенок – 4. Ещё я купил шаль и немного по мелочи, всего на 15 рублей. Так я подготовился к первым сибирским морозам.

10 октября

Мы пересекли Волгу. Но перед этим наш поезд долгое время стоял на станции Батраки, как будто он хотел основательно подготовиться к прыжку через широкую и могучую реку.

13 октября 1915 г. Оренбург.

Здесь стоит огромная стелла, указывающая на то, что в этом месте проходит граница между Европой и Азией. Мы приготовились к высадке. Кое-кто начал выгружать вещи. Но никакой команды не последовало. Я поспешил с расспросами на станцию. Никто не мог сказать мне ничего существенного. Я узнал, что в Оренбурге живут киргизы, калмыки, башкиры и русские. Есть немецкие поселения, которые появились в окрестностях Оренбурга довольно давно, и есть ссыльные немцы, которые прибыли сюда в последние 20 дней.

Недалеко от станции можно было видеть их землянки. Они хотели в них перезимовать, а затем вернуться домой. Они были родом из окрестностей Житомира, я даже встретил нескольких знакомых: Людвига Шлимана, Михаэля Ноймана и некоего Брандта, которые обустроились в старом разрушенном бараке.

16 октября.

Судьба не позволила нам остаться на последних метрах Европы. Поезд под конвоем пошёл дальше, через нескончаемые песчаные и холмистые степи Центральной Азии. На короткое мгновение мы увидели широкие зелёные полосы камыша и синее блестящее зеркало Аральского моря.

17 октября.

Поезд прибыл в Перовск[52]. Небольшой городок, в котором проживало около 8000 жителей, был построен 60 лет назад на месте старого киргизского аула и назван в честь русского генерала Перова, проводившего завоевание Средней Азии. По сравнению с серой пылью востока, которую мы наблюдали в последние дни, это место показалось мне оазисом в пустыне. На базаре высились горы ароматных дынь, различных фруктов и овощей по столь низким ценам, что наши люди не могли устоять перед соблазном.

18 октября 1915 г. Ташкент[53].

Здесь закончилась Оренбургская железнодорожная ветка, и все надеялись на конец нашего долгого пути. И вправду, последовала команда покинуть вонючие, ненавистные вагоны. Через 88 мучительных дней мы, наконец, достигли цели нашей депортации. Даже солнце светило ярко и тепло приветствовало нас. Это было нечто другое, не холод Сибири! Я не жалел о тех 15 рублях, что потратил на зимнюю одежду.

Взгляд назад, на долгую дорогу, которую мы преодолели на телегах, на трудности, которые мы преодолели за те 65 дней. Между депортируемыми и жителями деревень, через которые они проходили, складывались непростые отношения. У колонистов была с собой еда и корм для скота. Всё началось, когда через 5 дней лошадям скормили всю резаную солому. Вначале мы посылали телегу назад, в ближайшие немецкие деревни, где была солома и машина по её измельчению, и пополняли свой запас на несколько дней. Но чем дольше мы были в пути, тем сложнее это было делать.

Дорога шла через русские деревни, где не использовали измельчители. Наши лошади были приучены к смеси овса и соломы, и теперь нужно было искать выход. Было время сбора урожая, отчаявшиеся колонисты прихватывали в полях, мимо которых проходили, 1–2 снопа и рубили топором для своих целей. Естественно, хозяева были разгневаны и жаловались полицейским. В некоторых деревнях крестьяне даже объединялись для защиты своих полей. Находчивые русские воспользовались возможностью и продавали нам необмолоченные снопы овса, ячменя, или солому, сено и жито по баснословным ценам. Если вначале пути сноп овса стоил 4 копейки, то со временем его цена выросла до рубля!

Я нашёл для нас третий путь: я интересовался наличием немецких деревень по нашему маршруту, в которых легко находил измельчитель и солому. 2–3 плотно набитых мешка очень усложняли мой обратный путь, но зато я на время решал продовольственную проблему для 4 наших лошадей.

Большинство наших почтенных колонистов понимали, что они волей-неволей причиняют вред и неприятности крестьянам. Но они не находили другого выхода. Люди проклинали правительство, которое выбрало такой тяжёлый путь. Никто не мог понять, почему нас не предупредили, что предстоит такой дальний путь. Было бы намного проще, если бы 2–3 семьи взяли бы с собой подводу с кормом.

Среди соотечественников находились и такие “Михели”, которые считали, что грабежом русских крестьян правительство возмещает нам понесённый ущерб. Это ошибочное мнение и их деятельность только ухудшали наши отношения с местным населением.

Не намного лучше, чем с соломой, обстояли дела с топливом. До Киева дорога шла через леса, где сухостоя было достаточно. Но в течение нескольких дней этот источник был исчерпан, и вскоре пришло время, когда всё чаще можно было услышать, как наши люди рубят дерево. Чаще нужны были не дрова, а молодые деревца для ремонта повреждённых частей повозок. Но у лесов тоже были владельцы. В основном это были помещики или “корона”, которые защищали своё богатство.

После Киева с дровами стало очень плохо. Дорога проходила через деревни, которые часто не имели никакого леса. Вначале люди рубили сухие части стволов стоявших вдоль дорог древних ив, затем срывали сухие ветви, корчевали старые пни. Но “хитрые” Михели и здесь находили короткий и лёгкий путь. Кое-кто из местных жителей замечал рано утром исчезновение плетня, который раньше обозначал границы его участка, вместе со столбами, воротами и калитками. На самом деле, такое поведение не находило понимания у населения и не вызывало жалости к депортируемым. Они жаловались полицейским, те ругались на всех, кто находился рядом, угрожали штрафами и арестом.

Часто яблоком раздора становилось водоснабжение. Наша колонна растягивалась на много вёрст, часто она одновременно проходила через 3–4 деревни. Если такое большое количество людей скапливалось вокруг колодца в деревне, то за короткое время его вычерпывали до последней капли. Местные жители становились на его защиту. Они снимали с колодцев вёдра, цепи, ворот, и даже журавли[54]. Изгнанники просто использовали свои собственные вёдра, верёвки и вожжи. За Киевом колодцы были очень глубоки, приходилось связывать вместе 2–3 верёвки. Это приводило к нервозности и ссорам.

Особенно трудно было тогда, когда приходилось ночевать вдали от рек или колодцев. Тогда мы искали на лугу низменность и копали яму до тех пор, пока не находили воду. Так как мы были не одни, выкапывалось много ям. Из-за того, что почва была песчаная, за ночь стены ям осыпались, и на следующее утро нам приходилось копать новые, чтобы напоить скот. Когда мы покидали место, луг выглядел так, как будто его закидали гранатами. Мы видели, какой вред причиняем, но мы были вынуждены. Бог свидетель!

Сельским жителям было очень важно, чтобы мы, нежелательные «захватчики», не останавливались на ночёвку в их владениях, так как после такой большой массы людей и животных на местах оставались отвратительные отходы: пепел от многочисленных костров, навоз, фекалии, пищевые отходы и многое другое.

Чтобы избежать ущерба, однажды пострадавшие попытались подкупить нашу стражу, чтобы мы не останавливались в этой деревне. Они заверили нас, что вскоре будет более удобное место для ночёвки. Но это место так и не появилось. В полночь мы остановились где то посредине пути, и легли спать без еды и питья. Но такое жульничество удалось только раз, во второй раз никого не удалось перехитрить. Никакие обещания, требования и угрозы стражников больше не действовали – “ломались” колёса, “заболевали” лошади и люди, телеги останавливались.

Не намного лучше было для жителей, когда колонна останавливалась рядом с рекой. Несколько сотен повозок требуют места. Небольшие группы, как наши 7 телег, собирались вместе и обустраивались на расстоянии от остальных. В каждой небольшой группе находилась возможность немного дистанцироваться от соседей. В результате, лагерь занимал от 10 до 15 десятин лучших лугов вдоль реки. Все были заинтересованы в том, чтобы сберечь закупленный корм, поэтому отпускали голодный скот на выпас. На следующее утро луг представлял собой блестящее голое поле. В основном это были общинные пастбища, и представители общины сопротивлялись, как могли. Их голоса с мольбами, призывами к совести, упоминании о безбожии терялись в общей массе без разбора гудящей толпы, которая не чувствовала себя ответственной за причинённый ущерб.

Ещё неприятней для всех заинтересованных сторон было захоронение наших умерших, которых за время этой поездки мы оплакали очень много. Изменение обычного повседневного образа жизни, вынуждено однообразная, сухая пища, качка и тряска больных, стариков, женщин и детей в повозках, ежедневная пешая дорога молодёжи, жара и пыль, холодный ветер и дождь – уже с первой недели находили своих жертв.

Установленной медицинской помощи у нас не было, а врачи в небольших городах были нам в основном недоступны. Поэтому мы просто покупали то, что нам советовали аптекари. Это не всегда помогало. Всё больше и больше все слушали нашего старого целителя-травника. Очень сильно нам помогала моя тёща. Примерно за два дня она поставила на ноги свою тяжелобольную дочь Альму. Даже мои раны на ногах и язвы на шее зажили хорошо. То, что в нашей “эмигрантской семье” из 53 человек умер только один, полностью её заслуга.

Ослабленные люди собирали в полях и лесах ягоды, дикие груши и яблоки, лесные орехи, травы, грибы и коренья, что часто приводило к отравлениям и болезням. У колодцев использовали сотни грязных вёдер, пили из рек, прудов и даже болот. Это стало причиной кровавого поноса, который вскоре охватил всю колонну. В Киеве добавилась оспа, а в конце пути – тиф. Больные оставались на телегах, потому что по дороге не было ни лазаретов, ни госпиталей. Случалось так, что с вечера ты с кем-то разговаривал, молился или пел, а на следующее утро он уже был мёртв. А рядом с трупом находились дети и съестные припасы.

Только под Киевом появились люди в белых халатах, но они не забирали больных. Впрочем, в Киеве на железнодорожной станции и в порту, я видел таких же больных людей, как и в нашей колонне, и они также умирали. Быть может, поэтому нас и держали 10 дней перед Киевом, чтобы меньше больных проехало через город?

Эти умершие покоятся на холме недалеко от Ирпеня. Много, очень много деревянных крестов в то время “украсили” прелестный ельник “короны”. По сравнению с теми, кто умер в пути, эти покойники были “счастливыми”, потому что немцы Волыни без позволения основали там немецкое кладбище.

По крайней мере, после долгих мытарств мы смогли прилично похоронить наших мёртвых! До тех пор, пока мы находились рядом с немецкими деревнями, у нас не было никаких проблем. Мы просто заезжали в такую деревню и там, хотя и без гроба, но по собственным обычаям погребения проводили похороны на кладбище.

По-другому было в русских деревнях. Как только православные видели, что мы приближаемся к их кладбищу с мёртвым, они выбегали из домов, перегораживали нам путь и требовали письменного разрешения от своего попа. Который, чаще всего, жил в другом селе. Когда мы столкнулись с этим в первый раз, то повели всех причастных в деревню к священнику. Однако он заявил, что не позволит хоронить “иноверцев” на своём кладбище. Колонисты неоднократно его умоляли, напоминали, что лютеране тоже христиане. Но его так и не удалось убедить. Удалось добиться только разрешения на проведение похорон позади кладбища, услышать это было и без того суровым наказанием для родственников.

Позже мы перешли к другому методу. Мёртвых хоронили на холмах, под одиноким деревом, скалой или камнем. На месте ставили деревянный четырёхконечный крест без надписи, но в твёрдой уверенности, что по возвращении из ссылки мы сможем придать мёртвых родной земле. Какие наивные мысли! К концу нашего похода на каждом шагу нам встречались такие небольшие места захоронений.

Но были не только конфликты. Было и понимание, и симпатии местного населения, особенно со стороны женщин. Ольге с ребёнком часто разрешали переночевать у русских, изредка крестьяне позволяли нам заезжать с телегой на двор. Три раза нам разрешили помыться в горячей бане, обычно мы могли как следует искупаться только в реке, ручье, или в пруду. Раз за разом выходило так, что мы могли помочь местным жителям с тяжёлой работой. За что мы получали продукты, корм и отдых под крышей. Таким образом мы два дня отдыхали у зажиточного мазура Вертулевского, которому срубили 6 деревьев, распилили на доски и починили ветряную мельницу.

В другой раз нас пригласила солдатская вдова, которой мы вспахали поле и засеяли озимой рожью. Трудолюбивый Иоганн Безель не смог расстаться со своим двухлемешным плугом и взял его с собой, прикрепив сбоку к телеге. Это вызвало любопытство женщины. Она жаловалась на то, что не успела вовремя обработать поле, и попросила нас помочь ей. Мы разместились у неё на дворе, где было достаточно корма для наших сильно отощавших лошадей. Нам потребовалось полтора дня на пахоту и ещё полдня, чтобы засеять поле.

Здесь я увидел, как местные русские обрабатывают свою землю сохой (примитивный плуг) – устройством, про которое я думал, что его больше не используют в России. Соха – это искривлённый сук, на нижний конец которого насажен железный стреловидный наконечник. Тянут её так же, как и плуг, а сзади есть рукоять, с помощью которой сохой управляет пахарь. Эту работу делали 2 девочки: одна вела лошадь, а вторая правила соху рукоятью. Этим устройством почва лишь слегка взрыхлялась, на мой взгляд, всё это не имело ничего общего с пахотой в нашем понимании.

После вспашки пришёл старик, который вначале разделил поле на равные полосы, затем каждую полосу отметил пучками соломы, и только после этих приготовлений начал сев. Через плечо он повесил лубяной короб, наполнил его зерном и поспешно перекрестился несколько раз. Потом он пошёл, тихо напевая песню. Он шёл осмотрительно, и с каждым шагом правой ноги разбрасывал горсть зёрен по ширине обозначенной полосы. Позади него шла девочка и вела лошадь, которая тащила широкую деревянную борону.

Один из нас мог сделать в три раза больше, чем они сообща делали этим старомодным способом. И какая разница в качестве! У нас дома уже все соседи переняли нашу культуру земледелия, независимо от того, были ли они русские, украинцы, поляки или малороссы. Впрочем, так же, как и многие другие вещи: повозки, упряжь, сельскохозяйственную технику. Земля тут была так хороша, что наши крестьяне утверждали, что 10 здешних десятин заменили бы от 40 до 50 десятин почвы Волыни.

Наша духовная жизнь. Несмотря на то, что мы все вдруг были вырваны из обычной жизни и оказались в трудных незнакомых условиях, большинство колонистов не отказалось от обычаев и традиций своих отцов. В каждой группе нашёлся доброволец, который взял на себя дополнительные обязанности кюстера. В нашей группе эту задачу выполнял я. Утром, перед едой, я читал короткую молитву, которую все повторяли за мной. Вечером зажигали штормовой фонарь, все собирались вокруг меня, я искал подходящую проповедь, которую мы заканчивали совместной молитвой.

Затем шло обсуждение, главным образом связанное с нашим нынешним положением. Также мы говорили о будущем и наших прегрешениях. Мы верили, что наша судьба – это испытание от Бога, и с верой мы выстоим. Затем в ночной тишине зарождались песни, которые звучали всё торжественней, потому что становились всё громче. Начинали в одной группе, затем подхватывали в соседних группах, и, наконец, мощный хор, чей могучий звук вырывался из глубин сотен сердец, прокладывая путь в небо через леса и поля.

В колонне шли и члены духовых оркестров из разных общин, которые везли с собой свои инструменты. Полноценный оркестр собрать было невозможно, но, тем не менее, по воскресеньям зачастую мы могли слушать родные мелодии, полные страдания, тоски и печали. Самыми крупными были оркестры из Геймталя и Солодырей.

21 августа.

В годовщину Геймтальской церкви многие владельцы духовых инструментов объединились в большую группу. Но их громкое звучание раненые души отчаявшихся колонистов воспринимали в этот раз не как удовольствие, а как болезненную жалобу на злую судьбу, о которой они хотели сообщить всему миру. Страстность этой торжественной музыки пробудила в частично зачерствевших сердцах веру в их внутренние силы, дала им новую надежду. Быть может, страшные переживания последнего времени просто плохой сон? Но это был не сон, а жестокая реальность, и люди молились в своих горестях: “О Господи, Боже мой! Помилуй нас, прости нам грехи наши! Сделай так, чтобы эта страшная война подошла к концу, и мы могли вернуться в наши дома на Волыни”.

Время теперь делилось на дни, месяцы и годы. Дни содержали в себе периоды, что прошли после того, как мы покинули свои деревни, и возможное время прибытия на место. Месяцами измеряли воображаемое время, которое пройдёт до конца нашей ссылки. И, наконец, пройдут годы после возвращения на родину, восстановления домов, дворов, поголовья скота, садов и полей.

При проезде через бывшие немецкие деревни, мы везде видели одну и ту же картину: некогда великолепные крестьянские усадьбы были разрушены и пришли в полное запустение. Невольно приходила в голову мысль, что здесь действовали некие высшие, нечеловеческие силы. Не хватало дверей, ставень, оконных рам, а в некоторых домах фронтонов и даже всей крыши. На некоторых дворах от фруктовых деревьев остались только ветви да опилки. Встречались нескошенные нивы, на которых пасся скот, вытаптывая их. Застенчиво скулили осиротевшие собаки, ужасающе громко выли в кустах бездомные одичавшие кошки. Неприятное, сбивавшее с толку, тяжёлое чувство вкрадывалось в смятённые души. Что за чудовище в эти страшные дни уничтожило благосостояние немцев Волыни?

И всё же мы те, кто молит у Господа Бога нашего прощения. Я молюсь не только за себя, Ольгу, нашего ребёнка и родственников, но и за весь мой растоптанный народ.

Ещё один взгляд назад: очень тяжёлой была дорога до станции Путивль. Если за 65 дней долгого пути длиной в 500 вёрст мы потеряли около 15 % соотечественников, в основном стариков и детей, то за 22 дня мёртвым или тяжело больным из вагонов был вынесен каждый пятый – выбывали самые крепкие мужчины и женщины. Холера, тиф, дизентерия забирали всё больше и больше людей. Было совершенно невозможно держаться на расстоянии от больных в царившей тесноте. Не было никаких медицинских профилактических мероприятий.

Все знали, что нас преследуют инфекции, но конвою (охране) никто не сообщал о заболевших, потому что тогда их ссадили бы с поезда. Никто не хотел бросать своих родственников, чтобы они исчезли в неизвестности. Все верили в чудо. Таким образом, больные быстро доходили до безнадёжного состояния и умирали в окружении своих родственников, или попадали в руки врачей тогда, когда оказывать любую помощь было уже слишком поздно.

Не было уже ни гробов, ни могил, ни крестов, ни похорон. Только тихие слёзы и молитвы шёпотом, чтобы Всемогущий забрал душу умершего к себе. Оставшиеся в живых верили в скорую встречу в загробном мире, где нет вагонов, вони, зла и болезней, разграбленных домов, отнятой родины, и никаких враждебных чужаков, где их ожидает вечный мир и покой.

* * *

Так мы достигли Ташкента! Пришёл ли конец нашим мучениям?

На следующее утро появилось много странных одноосных повозок с двумя большими – в два метра высотой – колёсами. Впереди между оглоблями была зажата небольшая лохматая лошадка, на котором в седле небрежно сидел его хозяин – сарт[55]. Повозка называлась “арба”. На 2 такие арбы мы погрузили свои вещи. Не без страха забралась Ольга с ребёнком на эту повозку. Мы проехали через город и остановились возле деревянных бараков, в которых уже жили 200 беженцев из Галиции. А теперь ещё 300 ссыльных приехало. В бараках было теснее, чем в вагонах, с той только разницей, что после сна люди могли покинуть свои двухэтажные полки и получить глоток свежего воздуха снаружи, или выйти в город.

Мы не ожидали, что нас встретят так недружелюбно, даже враждебно, осыпая бранью. В бараке нас встретила 30-летняя элегантная дама, которая представилась смотрительницей, и выступила с истерическими угрозами: мы предали отечество, из-за нас началась война, мы виноваты в смерти русских солдат, мы принесли несчастье, а теперь ещё для нас нужно строить бараки. Она запретила нам говорить на “проклятом” немецком языке, а если она от кого-нибудь его услышит, то мы тогда сразу же без пощады вылетим из барака.

Мне хотелось бросить ей в лицо, что два моих брата вместе с нашими родственниками воюют против врагов России на фронте. Но поток её слов и дикие крики не смолкали, так что после нескольких попыток я отказался от своего замысла.

Беженцы, которые разместились в бараке перед нами, поддержали “даму” своим рёвом. В дальнейшем всё, что плохого случалось в бараке, они списывали на немцев. Если кто-то рассыпал дынные корки, то это мы, если чей-то ребёнок “наложил кучку” перед дверью, то это был один из наших детей. Только в двух отношениях русские и немцы были равны: вши и клопы ели всех без разбора, и болезни уносили всё больше жертв, как среди эвакуированных, так и среди изгнанников.

Мы оставались в Ташкенте до 21 ноября 1915 г. Наше положение улучшилось. Два раза в день мы получали хлеб, еду и воду, мы могли купаться и стирать вещи, были уборные и многое другое. Пища, однако, могла быть и получше: постные щи, каша из плохо очищенного проса или риса, мизерные кусочки мяса, приготовленные венгерскими военнопленными, были подозрительно жёсткими и тёмными. Но жить можно было. У некоторых ссыльных было ещё немного денег, другие продавали свои последние вещи, чтобы купить овощи или фрукты, которые продавали здесь по очень низким ценам.

Но страдания преследовали нас дальше. Вначале заболела Ольга, потом наш сынок. Затем мужчин вызвали в военную канцелярию с целью призыва в армию. Я сопротивлялся, показывал свой “белый билет”, в котором стояло: “демобилизован навсегда”. Когда это не помогло, я указал на своё плохое зрение. Меня отправили на обследование в Ташкентский госпиталь, я написал письмо домой:

6 ноября 1915 г.

Моя дорогая Ольга! Тёща, и все остальные!

Вы конечно удивлены, куда я пропал. Почему я не мог позволить себе, моя любовь, уведомить тебя и всех остальных о том, где я нахожусь. Вчера нас, пятерых новобранцев, отправили в военный госпиталь, чтобы провести экспертизу нашего зрения. Но освободят ли меня – знает один Бог. Если же Богу будет угодно не освободить меня, я всё равно не окажусь на войне, а останусь в службе снабжения… Я полностью полагаюсь на слова песни: «До сих пор я нужен был Богу»:

Hilf ferneweit mein treuster Hort,
Hilf mir zu allen Stunden,
Hilf mir an all und jeden Ort,
Hilf mir durch Christi Wunden![56]

Как мог я по-другому выстоять перед своей совестью? Лишённый родины, депортированный. Не только я один, но и весь мой народ, доведённый до нищеты. И теперь от нас требуют защищать эту страну? Кого защищать и охранять? Тех, кто разрушил нашу жизнь? Нет! Моя крошечная надежда была на мою близорукость. И Бог услышал мои молитвы. 7 ноября 1915 г. нас, полуслепых, обследовала крупная военная комиссия, и троих из пяти “освободила”. В их числе был и я. 8 ноября я вернулся в барак к Ольге и к остальным родственникам.

Счастье моей семьи было кратковременным. Наш маленький Отто покинул нас навсегда. Долгий путь до Ташкента, благодаря заботам Ольги и её матери, он вынес хорошо, пока вдруг в ноябре не появились понос и высокая температура. Вначале фельдшеру удалось приостановить болезнь, но затем Отто покрылся сыпью, это оказалась оспа.

Я очень казнил себя за то, что вскоре после прибытия не настоял на том, чтобы ему сделали прививку против этой болезни. Фельдшер сказал, что ребёнок слишком мал и прививку не переживёт. Бедный ребёнок почти не спал последние несколько дней, не плакал, только стонал, как взрослый. Так как оспинки сильно чесались, он старался их везде расчесать, а мы пытались удержать его ручки, чтобы он не мог этого сделать. Его глазки, не мигая, ловили наш взгляд. Искажённое от боли личико со сдвинутыми маленькими бровями как будто обвиняло нас в том, что мы сразу по приезду сюда не сделали ему прививку. Это было душераздирающе! Мы не могли унять слёзы и непрерывные молитвы. Он становился всё слабее, и 11 ноября, в 7 утра, не издав ни звука, со стиснутыми кулачками, направленными вверх, он кротко ушёл в иной мир, чтобы продолжить своё существование невинным ангелочком. Он прожил всего 6 месяцев и 4 дня, и большую часть своей жизни провёл в дороге.

Ещё печальнее, чем его конец, были его похороны. Гробы нам выдавали бесплатно, но они были неокрашенные, из гнилых, дырявых досок. Мы могли завернуть мёртвого ребёнка только в старое платье. Всё можно было бы вынести, но незадолго до похорон пришёл полицейский с приказом всем немцам погрузить вещи на телеги и вместе с ними отправиться в казармы. Как раз в этот момент пришли дрожки, чтобы забрать гробы с мёртвыми, так что мы не смогли даже присутствовать на похоронах. Нас душили горькие слёзы, мы стояли в отчаянии, наши губы шептали молитвы о прощении за то, что мы так бесчеловечно отправляем на покой нашего любимого ребёнка. Это унижение было невыносимо, и мы всю жизнь вынуждены были носить его в своём сердце.

На следующий день я разыскал кладбище и выяснил, что похороны провёл единственный в городе лютеранский пастор Юстус Юргенсен. Его церковь стояла на улице Жуковского. Это был маленький, красивый, покрытый жестью кирпичный дом со сравнительно высокой колокольней. Молельный зал был не больше, чем любой молельный зал в наших родных деревнях, но стоял небольшой орган и украшенный драгоценностями алтарь. Я познакомился с пастором, рассказал ему, что я приходской учитель с образованием и ищу работу. Но так как у меня не было диплома учителя, и практически все места были заняты, работу я не нашёл. Он пообещал по возможности отправить меня в богатую немецкую колонию Орлово в 300 вёрстах от Ташкента в горах между Аули-Атой[57] и Бишкеком[58].

Мы жили во “второй казарме” пятого Оренбургского казачьего полка, где было также тесно и полно клопов. Вскоре нашлись люди из немецких общин, которые искали работников. Георг Кляйн, пекарь из Константиновки, убедил меня поехать в его селение, где после нового года должно было освободиться место учителя. За 3 рубля мы перебрались в Константиновку, где с 21 по 30 ноября жили у Георга Кляйн всего за 3 рубля. На следующий день я встретил земляка – соседа моей тёщи Людвига Крюгера, которого с 14 другими семьями поселили здесь сразу после прибытия в Ташкент. Он пригласил нас на кофе, и мы сверили имена общих знакомых, которых потеряли на этом страшном пути нашего изгнания. Их было очень много!

На следующий день учитель Фердинанд Куфельд подтвердил, что покидает школу, потому что уроки на русском языке немецким детям даются очень трудно, следовательно, они получают слабые знания, а это, в свою очередь, записывают на счёт учителя. Итак, я мог надеяться на работу. Но 26 ноября я был охвачен таким сильным ознобом, что упал измождённый в постель, и весь вечер у меня была высокая температура. Жар чередовался с ознобом. 28 ноября заболела Ольга. 3 дня мы пролежали без памяти. 30 ноября нас посетил Людвиг Крюгер, он увидел нашу беспомощность и забрал к себе.

3 декабря, с надеждой на спасение, приехала тёща со своими детьми. Они были в таком же состоянии, как и мы. Теперь в маленькой комнатке лежали 6 душ, единственной здоровой осталась 8-летняя Альма, которая ухаживала за нами. Только 8 декабря определили, что у нас тиф. В это время вдова Ева Тэндель переехала к своим родственникам и уступила нам свой домик. В критическом состоянии, прямо в постелях, нас перевезли в это жильё.

Болезнь сопровождалась головной болью, кашлем и поносом. Мы почти полностью утратили зрение, слух и мышление. Только в перерывах между серьёзными приступами лихорадки мы приходили в сознание. Иногда я спрашивал себя: кто эта толстая женщина? Кто я такой? Как меня зовут? К концу болезни мои ноги сильно распухли, а в марте выпали все волосы.

Лишь 16 декабря стала медленно возвращаться память. Я стал оценивать нашу ситуацию, и пришёл к выводу, что у нас неожиданно хорошие шансы на выживание. Во-первых, здесь существовал обычай приносить заболевшим еду в дом, так что в этом отношении нужду мы не испытывали. Во-вторых, маленькая Альма не заболела, поила нас водой и всячески ухаживала за нами. И наконец, Крюгеры нас не бросили. Они посещали нас утром и вечером, не опасаясь заразиться. Они делали самую тяжёлую и грязную работу, которую девочка не в состоянии была выполнить. Они поддерживали нас молитвой, которая заканчивалась словами “Müde bin ich, geh zur Ruh”[59].

Да, наши тела, потрясённые многодневной лихорадкой, ознобом, судорогами, нуждались в уходе и питании, но не только в этом. В большей степени нам необходима была духовная поддержка. И чувство близости этих любящих людей, их сострадание, тихие молитвы и нежные мелодии, были той психологической силой, что поставила нас на ноги.

В те дни, когда моя болезнь достигла своего кризиса, у меня появились мысли, что моя собственная смерть не так уж и страшна. Гораздо невыносимей было представить, что не выдержит Ольга: она лежала в постели так, как будто испустила дух, затем вскакивала и обессиленно падала без сознания на пол. Я так боялся, что Ольга умрёт, что не воздержался и твёрдо решил просить милосердия Божьего. Но Господь не давал нам облегчения.

К концу 1915 г. первыми встали на ноги моя тёща и Фридрих. Я собрал все свои силы и пошёл на христианский праздник уже на 2-й день рождества. Затем поднялись Ольга и Иоганн, Август пролежал до 6 января. Благодарность нашему Спасителю и Искупителю была крепко связана с Крюгерами, чьи руки и сердца поставили нас на ноги. Их христианский поступок был самым бескорыстным. Мы молились за них.

Но после рождества наши самаритяне заболели. Вначале 9-летняя Герта Крюгер, затем её мать, а потом и Людвиг. Я уже был в состоянии посещать Крюгеров. Когда я к ним пришёл, они лежали в бессознательном состоянии. Я присел к ним на кровать, и со слезами на глазах молился об их скорейшем выздоровлении. Болезнь началась резко, они лежали без сознания в сильной горячке. Мне стало страшно. Я чувствовал, что сердце замерло в груди.

5 января, рано утром умер отец, во второй половине дня за ним последовала его жена. Я чувствовал себя очень виноватым, потому что они заразились от нас. Никогда мне не было так плохо на душе от чьей-либо смерти, как от смерти этих двух христианских детей, наших благодетелей, которых я так быстро полюбил. Мне было гораздо больней, чем тогда, когда умерла моя 12-летняя сестра Жозефина, или даже моя любимая мать. На богоявление, 6 января 1916 г., Людвиг и Теофилия Крюгер были похоронены в сопровождении большого стечения людей на кладбище в Константиновке, под Ташкентом, далеко от их родины на Волыни. Господи, вознагради их за христианский долг, отданный нам, и даруй им вечное счастье! Мир их праху.

Зимой 1915-16 годов заболело очень много людей. Особенно много умерло детей – от оспы, тифа, дифтерии и других болезней. Школы были закрыты. Дети, остававшиеся дома, могли заразиться с меньшей вероятностью.

У нас осталось всего 25 рублей, я принял предложение одного зажиточного крестьянина учить его детей. С 18 января по май 1916 г. я зарабатывал 20 рублей в месяц.

Моя способность думать, память, и желание вести записи были очень низкими. Мысли ворочались медленно и тяжело, как жернова. В памяти оказались большие пробелы в прошлом, и она отказывалась служить в настоящем. Самым невыносимым были навязчивые, неоднократно возникающие вопросы: “Кто я? Где я?” Меня преследовало неловкое чувство слабости и беспомощности: “Я здоров?” Паника заполняла всё тело и оставшийся разум. Но со временем я почувствовал, что постепенно всё снова нормализуется.

25 января 1916 г. я получил первое письмо с Волыни. Я надеялся, что удовлетворили мою просьбу о возвращении на родину. Но то, что мне рассказали, говорило о разжигании ненависти, которую невозможно было терпеть, ко всему немецкому. 16 февраля – это был последний срок, в который оставшимся немцам было предложено уехать со станции Искорость. И уже 10 марта они достигли места своей депортации – русской деревни Кирябинское в Оренбургской губернии. Так в 1915-16 годах очистили Волынь от немецких колонистов. По крайней мере, эти немецкие семьи, чьи мужья и сыновья были на войне, страдали меньше нас, и их путь был не таким тяжёлым, как наш. Мы же до сих пор не достигли места нашей ссылки.

Отец писал, что покидая дом, был почти доволен, потому что посеянная перед войной неприязнь к немцам переросла в открытую, ядовитую ненависть. И эта вражда постоянно подпитывалась газетами. На новом месте их встретили без цветов, 2–3 семьи, поселившиеся среди башкир, татар и других меньшинств, они избавились от необъяснимого и незаслуженного отвращения к себе местного населения. В письме он постоянно возвращался к вопросу: “Почему? Два моих сына защищают Россию, находятся в опасности, могут быть ранены и даже убиты. Много знакомых пролили свою кровь, пожертвовали своей жизнью, но их родителям, братьям и сёстрам не доверяют”.

Не мог я ответить и на другой его вопрос: “В последние 10 лет нас заставили выкупить в собственность арендуемую землю. Мы вынуждены были потратить все накопления, которые собирали долгие годы, брать кредиты и туже затягивать пояса. А когда мы рассчитались с долгами, нас выгнали без какого-либо возмещения. Это нахальный и откровенный грабёж! Быть может, Людвиг Цех был прав, когда отказался от покупки земли и решил вернуться в Германию? Или то, что произошло с немцами Волыни, является наказанием свыше? Тогда за какие грехи?”

Отец задавал вопросы, на которые ни он, ни я не могли ответить. Он посчитал, что убыток от его депортации составил 750 рублей. Потери зажиточных крестьян составляли тысячи рублей.

Тёща тоже часто делилась своими размышлениями. Она сожалела о своём выборе, когда вышла замуж за богатого, на 19 лет старше себя, вдовца Фридриха Дюстерхофта, вместо того, чтобы в 1890 г. уехать с отцом в Германию. Братья и сёстры сообщали ей о своём благополучии и процветании там.

Такие вопросы, размышления и грубая реальность приводили меня в замешательство, смущение, и вызывали сомнения. Что только я не испробовал, чтобы подавить эти чувства. Облегчение я нашёл только в молитве. Помоги мне, Господи, в моей вере в Тебя!

24 апреля 1916 г.

Было объявлено, что изгнанников собираются отправить на постоянное поселение в Россию. Упомянули Саратовскую, Пермскую и Вятскую губернии. Я подозревал, что будет так же, как и с Тулой. Кроме того, три местных церковных старосты, Гомер, Бириг и Нойбауэр, уговаривали меня остаться в Константиновке приходским учителем.

Так как у меня до сих пор не было никаких документов, подтверждающих, что я учитель, община направила просьбу военному губернатору Ташкента о разрешении принять меня на работу в школу. Он должен был сказать: “Обращайтесь к своему кайзеру! Он даст вам немецкого учителя”. Но пастор решился, и нанял меня временно. Мне полагалось жалованье 500 рублей в год, бесплатное жильё и дрова. Я всё ещё сомневался, но мысли о том, что снова придётся забираться в вонючие вагоны, ехать далеко, неизвестно куда, на холодный север, и возможно приблизиться к войне, привели меня и Ольгу к решению остаться в Средней Азии. Вопреки этому, тёща по настоянию Августа решила продолжить путь.

27 мая 1916 г.

Мы переехали в новое жильё. Таким образом, моя ссылка до этого момента длилась ровно 13 месяцев. Для остальных 47 семей, которые тоже нашли временный приют в Константиновке, путь был далёко ещё не закончен. Дорога в ссылку тёщи и других земляков заняла ещё более 15 месяцев.

Первые изгнанники сели в вагоны в Ташкенте, через Бухару и Ашхабад их доставили в Красноводск. Там пересадили на паром, отбуксировали через Каспийское море вверх по Волге до Камы. На этом пути потеряли несколько семей. Так, в Астрахани осталась сестра Ольги Каролина Никель с семьёй, в Царицыне – дядья Густав и Мартин Цех, в Камышине – дядя Август Цех, в Саратове – тётя Эмилия Ау и так далее до Вятки.

Но через некоторое время в Красноводске образовалась пробка из массы беженцев с Запада и ссыльных из Ташкента. Появились слухи о вспышке чумы. Направление движения спешно сменили на Оренбург.

Тёща с семьёй попали в последний поезд. Мы проводили их и попрощались 29 июля. На этот раз отъезд строго контролировался. Всех привили против брюшного тифа, холеры и оспы. Каждый должен был предъявить 2 пары нижнего белья. В каждом грузовом вагоне размещали не более 20 человек. Всё было организованно очень хорошо, только непонятно, зачем в каждом вагоне выставлялся солдат в полном обмундировании?

Из первого письма тёщи следовало, что ехали они очень быстро, и уже через 12 дней высадились в Кинели. Оттуда они проехали ещё 150 вёрст вглубь страны. Их доставили в небольшую чувашскую деревню. Они были разочарованы и сожалели, что покинули тёплую Среднюю Азию. Они оказались не только среди чужих, но и в жалкой бесплодной местности, где правила нищета и непонятная отсталость, безнадёжно двигаясь навстречу зиме без тёплой одежды. Предоставленный им домик был настолько ветхим, стены и крыша настолько тонкими, что они не могли представить себе, как проведут там зиму. Кроме того, там не было никакой работы. Какие испытания им предстоят в далёком, холодном крае? Что ждёт их там? Мы были глубоко обеспокоены и опасались худшего. Конечно, мы с Ольгой были удовлетворены тем, что приняли правильное решение и остались здесь.

Нас рассеяли по огромной России, как горсть семян по необработанному полю! Прорастёт ли каждое зерно, и увидит ли каждый побег солнца, знает лишь Всевышний, и покажет время. Увидимся ли мы ещё в этой жизни? Кто знает? Господи, сжалься, защити и благослови нас, стой подле нас и помилуй нас в милости Своей. Веди нас дорогой, которую Ты нам определил! Мы живём надеждой!

* * *

Да, они надеялись, они верили всем сердцем, но ни один из них не мог себе даже приблизительно представить, как долго они будут в изгнании, и сколько мучений в борьбе за выживание им предстоит.

Мой читатель, ты перенёс тяжёлое испытание вместе с изгнанниками, и остался жив. Можешь ты посочувствовать их страданиям? Поэтому то, что тогда произошло, никогда не должно быть забыто. Это должно остаться навсегда в памяти наших детей, внуков и будущих потомков, чтобы они могли попытаться избежать такого ужаса.

6. Ссылка и притеснение в вероисповедании

Борьба за выживание 1917-1922

Изгнанники вели неизбежную упорную борьбу за выживание в течение долгих бесконечных лет. Это были времена неожиданных и непредвиденных перемен, где, с одной стороны, расцветали новые надежды и перспективы, а с другой стороны, всё само собой разумеющееся – разрушалось.

Выдержки из дневника отца:

2 марта 1917 г.

В Константиновку дошли новости о революции, отречении царя Николая и формировании “временного правительства”. Из-за этого каждый был охвачен некоторым страхом. Как жить теперь, без помазанника Божьего у власти? В определённой степени все предчувствовали, что с этих пор начало свой бег время, богатое событиями и чреватое последствиями.

Три всадника с красными флагами – революционные представители – стремглав прискакали и объявили новость на заранее созванном сельском сходе: “Свобода, равенство, братство!” Поразительно, эти не совсем понятные, но прекрасные и заманчивые слова были с большой радостью подхвачены беспристрастными открытыми сердцами колонистов.

Жёлтому национализму сразу обломали рога, немцев больше не преследовали, немецкий язык не запрещали. На одном дыхании мы все стали братьями большой Российской Республики. Повсеместные ободряющие крики и аплодисменты были ответом на эту новость. Молодёжь выглядела так, как будто выжила из ума.

Стало известно, что сотни тысяч немецких семей на юге России и на Волге, согласно последнему приказу царя, в кратчайший срок должны были покинуть родину и отправиться в ссылку. Теперь их пощадили, и они могли остаться дома. Немцы Волыни могли жить где угодно, в том числе вернуться домой. Это было замечательно!

Но мне казалось, что содержание того, что произошло, ещё недостаточно ясно, и многое ещё предстоит понять. Не доставало одного – окончания войны, спокойствия, о котором истосковался весь мир.

Но никакого мира не было. “Временное правительство” под управлением Керенского провозгласило “войну до победного конца!” А в октябре 1917 г. оно было свергнуто, вынуждено сдаться силам правительства Советов – непонятно когда и где родившимся большевикам. На этот раз перемены протекали не совсем спокойно, мы ясно различали пушечные выстрелы со стороны Ташкента. Шептались о многих жертвах.

Это нас охладило. Новые хозяева земли – революционеры, социалисты, большевики – объявили о поддержке бедняков. Они насильственно забирали имущество у богатых и наделяли им обездоленных. Это трудно одобрить.

Первое, что было сделано с большим рвением – введение обучения на немецком языке. Не было книг и программ, но наружу рвался безграничный энтузиазм. Для меня это было вдвойне тяжело, потому что дети, а также их родители, хотели говорить и учиться только на местном диалекте. При поддержке пастора Юргенсена и главы общины мне постепенно удалось добиться перехода обучения на литературный немецкий язык. Вскоре я уже чувствовал себя лучше.

Отрезок жизни 1918–1919 годов. Ясно видно, что мой отец затаил дыхание. Ему нужно было время, чтобы усвоить события двух прошедших революций, и осознать новое. Впоследствии он упоминал о Мартине Пробст из Икскюля под Ригой, который жил в ссылке в Ташкенте, а в 1918 г. вернулся обратно в Латвию. Его и нескольких священников обвинили в контрреволюционной деятельности и расстреляли. Отец был потрясён, он знал этого человека как благочестивого и очень образованного проповедника.

Летом 1918 г. по приглашению приходского совета Константиновку посетил пастор Хершельман, который в Ташкенте был членом комиссии (представитель из Германии) по эвакуации военнопленных. Его сопровождала “сестра” по имени Эрика из Пассау[60]. Эта загадочная, очень энергичная и красивая женщина попыталась провести большой караван военнопленных через Персию в Германию. Они все погибли, и поэтому больше не предпринималось попыток вернуться домой этим путём. Интернированные возложили всю ответственность за неудачу на Хершельмана и за это немилосердно его ненавидели.

Из дневника:

Этот пастор провёл у нас воскресную службу. Его текст из Сираха: “Возблагодарим все Господа…” и т. д. был чем-то совсем другим, не духовной проповедью. Это была политическая речь, призыв: возблагодарим Бога, что Германии, несмотря на множество противников, удалось добиться успеха, так чувствительно поразить врагов, ну и далее в этом же смысле. Мне было тяжело от того, что приходилось слушать такую антихристианскую, бездуховную проповедь. После службы, в частном разговоре, этот помпезный человек с сердцем, переполненным славой, сидел и продолжал в том же тоне. Он хвалил Германию, её армию, Гинденбурга, кайзера Вильгельма, фортификации, пушки – всё, что было поистине ужасно, кощунственно и представляло собой весьма смелое заявление против России.

Из-за гражданской войны, которая шла в России, эвакуация военнопленных была приостановлена, и поэтому эта опухоль два года сидела в Средней Азии. Большевики всё знали об этом человеке, относились к нему очень враждебно, и превратили его жизнь в постоянный кошмар. Он жил под перекрёстным огнём, презираемый друзьями и врагами.

Короткий отрывок из статьи, появившейся в Саратовской листовке «Колонист» в 1918 г.:

Много лет прошло с тех пор, как мы прибыли в далёкую Среднюю Азию из-за несчастий войны, вернее, изгнаны по сатанинскому царскому закону от 2 февраля 1915 г. Я перенёс много несчастья и страданий, ещё больше несчастья и страданий я видел среди моих дорогих соотечественников и братьев. Многие сотни, даже тысячи погибли в мучениях, и их больше нет. Осенью 1915 г. в Ташкент прибыло примерно 85000 человек, до июля 1916 г. умерло около 55000.

Когда деспотия пала, стало немного лучше, и мы надеялись, что скоро снова сможем увидеть свои дома, нашу дорогую Волынь. Но нынешнее состояние дел показывает, что в ближайшее время эти надежды не оправдаются…

Жёсткая бесснежная зима, ночные заморозки в апреле, сухая весна, жаркое лето привели к неурожаю. В итоге, крестьяне не собрали даже столько, сколько засеяли. У нас нет хлеба, овощей и фруктов. Животноводство тоже разрушено, потому что негде пасти скот. Мы пережили голод, и что удивительно, богатые ничего не могут купить за свои деньги, а бедняки даже не видят перспективы спасения…

Помощь! Только помощь со стороны поддержит жизнь живущих здесь людей.

Эдуард Шульц.

Константиновка под Ташкентом.

* * *

1 июня 1919 г., воскресенье.

Почему я так долго не вёл записей? Это трудно объяснить, ещё труднее описать то, что произошло. Были времена, когда самым главным была повседневная борьба за выживание, когда отчаяние бытия не могло поднять настроения. Это были душевные причины. С внешней стороны были: обучение детей в две смены, воскресные службы, похороны большого количества умерших, и между делом работы в саду и огороде. Этому способствовали также отсутствие керосина и света.

Милостью Божьей мы оба остались живы. Но нашу доченьку Лидию мы похоронили. Была у нас и соразмерная радость – 22 января этого года у нас родилась дочь, которую мы назвали Фридой, как знак нашего стремления к миру.

Но никакого мира не было. В январе в Ташкенте снова начались боевые действия, мы слышали пушечные выстрелы. По слухам, левые социал-революционеры выступили против большевиков, и последние потерпели поражение. После боя 8 комиссаров и глава города были расстреляны. В нашей деревне расквартировали много солдат, всадников и 2 машины с пушкой. В школе оборудовали лазарет для 100 раненых.

Через 3 дня “белые” бежали. Преследовавшие их проникшие в село красноармейцы рассказали, что после восстания в Ташкенте 18–19 января погибло более 1000 человек – перебили семьи всех офицеров. Они так и бахвалились – “перебили!” Они утверждали, что наступают на пятки повстанцам и в ближайшее время полностью их уничтожат.

По слухам “белые” были разбиты, но их всадники разграбили сокровища в банке Ташкента: золото, серебро, облигации – и сбежали в горы, в сторону китайской границы. В заключение, начались репрессии со стороны большевиков – чтобы почтить мёртвых и предупредить живых, все взрослые члены семей восставших были осуждены революционным трибуналом “красных” и частично расстреляны.

Учителя снова, уже в который раз, были отстранены от должностей. Восстановлены были только те, кто был в состоянии предоставить специальной комиссии удовлетворительное объяснение своего отношения к восстанию.

Мрачная туча поднялась на политическом горизонте – Ленин, лидер большевиков, издал распоряжение о мобилизации молодых мужчин. В соответствии с этим решением беспартийные призывались на военную службу для борьбы с “белыми”. Но Бог, который никогда меня не забывал, не покинул меня и в этот раз.

Этой зимой нас было 6 учителей, утверждённых государством. Тем не менее зарплата, которую нам платили, была настолько низкой, что только урожай с огорода и двух десятин земли, которую предоставили в моё распоряжение, могли гарантировать наше выживание.

Несмотря на все трудности, я прочитал в это время кое-что новое: Теодор Кёрнерс «Зриньи», Тишаузен «История церкви», Кер «Теоретико-практическое применение в рассмотрении чтения немецких произведений», Беттекс «Символизм творения и вечной природы»[61] и Генрих Гёйне «Книга песен». Большинство литературы я приобрёл через своих хороших знакомых среди военнопленных, которые из-за “белых”, заблокировавших Туркестан, по-прежнему не имели никакой возможности вернуться домой. Это были: Густав Фроулинг из Пруссии, 2 жителя Рейнской области Генрих Нойфельд и Франц Кутшер, немецкий венгр Якоб Бауэр, Франц Нахт из верхней Австрии, художник Мартин Бергер из Зальцбурга, 2 жителя Берлина – Пауль Либке и Вальтер Фут.

Я уже неоднократно мог оценить расположение своего характера и здравого смысла, выявив полное их соответствие новому подходу, хотя многое в “современной истине” парило в густом тумане, всё это было слишком ново! Должность кюстера я хотел при первой же возможности повесить на гвоздь! Почему я должен жить и действовать вопреки своей совести и Слову Божьему? Гонения не прекращались. Однако, “с Богом я могу и через стену перепрыгнуть”.

После напряжённого года мы, наконец, получили письмо от матери Ольги – написано в июле 1918 г., получено 24 апреля 1919 г. Они бедствовали. Шурина Августа, несмотря на больную руку, вынудили вступить в Красную Армию. От моего отца и братьев ни малейшего признака жизни.

Последнее: завтра утром учителя едут в Ташкент на 3-х месячные курсы. Колонисты сразу нашли этому объяснение: нам будут преподавать новую атеистическую религию. О, мои ограниченные, ничтожные соотечественники! Вы как дети, ещё не пришли к яркому свету истины, но вас мучают всякие ненужные опасения. Я напомнил им, что за последние 2–3 года здесь побывало много проповедников-атеистов, но ни один из них не смог лишить меня веры.

Я уже неоднократно приводил им выдержки из «Исследования Писания»[62] по различным вопросам и мнениям, но они не хотели “слышать и видеть”. И поэтому сегодня я при случае прочитал им «День мести», отрывок из «Коммунизма». И что случилось? Они слушали плохо, и, наконец, по различным причинам, все меня покинули. Я чувствую себя духовно одиноким, почти никто не хочет услышать глубокого смысла истины.

Я обязательно поеду на эти курсы, быть может, это мне поможет приобрести звание учителя.

21 декабря 1919 г., воскресенье.

Оказалось, что учительские курсы действительно неожиданно сильно обогатили меня. Они начались в Ташкенте, затем продолжились на селекционной станции Новый Капланбек, потом на обобществлённой Каменской Гуте, и, в заключение, в Никольском, на великолепной реквизированной даче Кривицкого. Участвовало 100 учителей: 20 мужчин и 80 женщин, 5 из них были немцы, 2 – сарты, 1 – киргиз, остальные – русские.

Преподавали: историю педагогики, психологию, историю России, культуру Средней Азии и революции, геометрию, этнографию, землеустройство, библиотечное дело, программу русского языка и историю новейшей русской литературы. Кроме того, ознакомились с почвоведением для зерновых, хлопка, табака, сахарной свёклы, овощей, фруктов и виноградника; разведением домашних животных; сельскохозяйственной техникой и ремёслами, такими, как жестяное дело, пайка, остекление, столярные работы, сапожные, портняжные, плетение корзин. Мы были чрезвычайно поражены таким разнообразием, но никто не жаловался, потому что всё было ново, неизвестно, и поэтому очень интересно. Какая жажда знаний!

Большую часть времени мы проводили с нашими лекторами непосредственно в полевых условиях. Солнце жгло невыносимо, жара стояла +39–40°С в тени, так что во рту пересыхало, а губы лопались и болели. Учительницы освежались в воде – они по 5–6 раз прыгали в арык (канал с водой), чтобы остыть немного. Мужчины медлили, они прыгали вслед за ними только в перерывах, и никто не пытался уклониться от уроков и занятий.

Мне понравились все преподаватели и их манера ведения занятий, независимо от того, кем они представлялись: большевики, материалисты, дарвинисты, атеисты или анархисты. Да, все они были неверующими, но они несли в своих головах различные здравые знания, о которых я не имел понятия, и которые хотел бы узнать. Особенно внушительно подействовали на меня огненные речи Загрибского, которые были направлены против большевизма и коммунизма. Он привёл нам несколько примеров из прошедшей истории, которые доказывали, что социализм, как и любая диктатура, превратился в своего рода рабство. Сейчас из 100 человек только 10 имели право голоса, из которых 8 были большевики, и 2 – им сочувствующие, остальные 90 не являлись избирателями и были политически незрелыми рабами. Эти 10 обладали властью против воли всех остальных. Затем он похвалил анархизм, как полную свободу от тирании, где каждый может жить по своим правилам. Формы правления будут развиваться сами по себе. Я всё мог понять, кроме последнего: как государство может существовать без полномочий и без власти?

Часто обсуждали школьную реформу. Она должна развиваться в направлении естествознания, церковь должна быть отделена от школы, религия исключена из преподавания. В этом отношении новый курс приветствовался. Но крестьяне в этом плане были слишком консервативны, в частности, не могли этого понять наши колонисты. Таким образом, задача учителя состояла в просвещении родителей в этом направлении. Это называлось проведением антицерковной пропаганды. Большинство учителей протестовали против такой установки. Однако нам ясно озвучили, что церковь – это средневековый пережиток, который постепенно исчезнет. А задача советской власти, в том числе и учителей, которые являются её представителями – проводить эту позицию в сегодняшней жизни. О, чёрт! Ты посеешь ветер и пожнёшь бурю! Затравленное животное сбросит тебя и затопчет!

Я боюсь, что с таким отношением новые условия неизбежно загонят меня в угол и приведут к неожиданным и неприятным минусам. Но апостол сказал: “Испытайте всё и сохраните хорошее”. Многие идеи ниспровержения мира для нас неприемлемы, поэтому я не могу принять многое из коммунизма. Однако сам перелом, и много новых установок содержат в себе нечто загадочное и заманчивое, что хочется понять.

Хотя каждую субботу я спешил в Константиновку к моей Ольге – 4–5 часов пешком, у меня было достаточно свободного времени для посещения театра, оперы и музеев в Ташкенте. Я был на опере Чайковского «Евгений Онегин» – грандиозная вещь, «Стенька Разин» Азка – ничего особенного и «Фауст» Гёте – гениально представленная работа, только Мефистофель был слишком дьявольским. В «Колизее» я смотрел драму «Мещане» и «Старые годы».

Каждый вечер от одного до двух часов мы должны были петь актуальные песни, такие как «Интернационал», «Варшавянка», «Смело товарищи, в ногу», «Отречёмся от старого мира». Время от времени пели народные песни: «Вечерний звон», «Славное море священный Байкал…», «Ревёт и стонет Днепр широкий». Не слова и содержание этих песен, а общий энтузиазм хора из 100 человек и строгие, мощные, сложные мелодии очаровывали меня.

Упражнения в революционном пении мне совершенно не нравились. 21 ноября по приказу властей мы должны были отмечать вторую годовщину Октябрьской революции. Русские неразборчивые слова трудно проникали в черепа наших немецких учеников, потому что их содержание, вообще и в частности, было непонятно даже нам, учителям. Оставалось только одно – учить зубрёжкой. По моему мнению, праздник не удался – он был рождён великим криком крошечной мыши.

Но вернёмся к курсам. Было хорошее освещение, и я всегда находил время читать до поздней ночи. За эти 3 месяца я поглотил следующую литературу: «Французская революция» Моне, «История тридцатилетней войны» и «Мария Стюарт» Шиллера, «Самый высший император»[63] Мирабо, «Железная пята» Джека Лондона, «Фрегат Паллада» Гончарова, «Хижина дяди Тома» Бичер-Стоу, новеллы Чарльза Диккенса, но самым захватывающим был «День мести».

Я даже нашёл возможность побродить по городу. По сравнению с прежними временами дома, улицы, даже жители поразительно изменились. Всё упростилось. Магазины, раньше многоцветные, ярко освещённые, украшенные и заманчивые, были полностью упразднены и конфискованы государством. Везде царило однообразие серого цвета. Даже люди двигались как-то иначе: одетые одноцветно, с длинными рукавами, застёгнутые на все пуговицы, с мрачными лицами, шатающиеся от волнения. Фигуры мусульманских женщин, завёрнутые в длинные чёрные платки с чадрой, молча исчезали за воротами в глинобитных стенах дворов.

Коммунизм изменил очень многое, а ещё больше расплющил, как дорожный каток. Казалось, мир стал совсем иным. Мне показалось, что этот когда-то многонациональный, многоязычный, многоликий, красочно расцвеченный средневековый город мусульманского Востока при новых правителях стал полумёртвым. Пища на курсах, по сравнению с ранее известным мне солдатским питанием, была лучше, но я не мог ею наслаждаться, потому что масло хранилось в мохнатой козьей шкуре под названием бурдюк. Поэтому я был вынужден некоторые продукты питания приносить из дома.

Однажды я посетил казарму с 49 юношами, мобилизованными из Константиновки, и встретил там своего земляка из Домбровки – Траугот Адама. Он с другими 2 тысячами перебежчиков от “белых” к “красным” был направлен в Ташкент на перевоспитание, и скоро снова должен был вернуться на фронт. Его мобилизовали на южном Урале, где были в ссылке мои близкие. От него я узнал о нищенской жизни родственников. Отец из последних сил тянул новую семью. Брат Эрнст 15-ти лет – пастух в соседнем селе, Александр, которому 20 – помощник пекаря в Петропавловске[64], он женился на Ольге Бухгольц и ему живётся получше. Сестра Эмилия ждёт 4-го ребёнка. Нужда, по его словам, неописуемая и ставит под угрозу жизнь ссыльных.

Рассказал он и о Густаве Феттер, который был на Волыни, но потом снова вернулся в Оренбург. В Домбровке осталось всего 3 дома, остальные дворы разрушены войной. Несколько знакомых попытались снова закрепиться на Волыни. Это Эдуард Фелауэр, Густав и Рихард Тимник, Фридрих и Теодор Шмидке. Шурин Андреас Никель живёт вместе с семьёй в родительском доме Дюстерхофтов и пытается вновь возделать одичавшую землю.

Сегодня в школе в полном разгаре подготовка к Рождеству и Новому году. Тем не менее, все запутались – как праздновать, по старому стилю или по новому, введённому Лениным? И как быть с религиозной подоплёкой? Учитель Шмидт и сельсовет настаивают на новом календаре, учитель, нанятый из германских военнопленных – Карл Хейндл, – поддерживает решение церковного совета праздновать по старому стилю. Мне было всё равно.

По сравнению с предыдущим, истёкший год был намного благоприятней, будь то в отношении урожая, или в жизни общины: 19 браков, 70 крещений детей, 20 конфирмаций, и только 24 смерти и 1 развод.

Я был обеспокоен своим психическим состоянием, вернее бездействием и полным равнодушием к происходящему. Предупреждающий признак. Я ощущал, что со мной было по пословице: “худые примеры развращают добрые нравы”.

* * *

1920 год. Для моего отца самым тяжёлым в этом году был период с 22 сентября по 13 ноября, когда он принимал участие в демографической сельскохозяйственной переписи. 50 дней его не было дома, с двумя помощницами ему нужно было провести эту колоссальную работу в 10 поселениях. Худшим было то, что осень стояла очень дождливая, и рано наступили заморозки. Ольга болела, он отсутствовал, и поэтому их хозяйству был нанесён огромный урон: корм для скота – кукурузные стебли и мякина – сгнили, картофель вырыли свиньи, табак замёрз.

Одежда и обувь его были в грязи, сильно пострадали от постоянной дороги от дома к дому, от деревни к деревне. К тому же, их настиг злой холод. Зарплату выплатили мизерную, прожить на неё было нельзя, общины вынуждены были снабжать переписчиков пищей. Ответственные не нашли лучшего способа, чем гнать их от дома к дому, каждый раз они ощущали себя нежеланными гостями или даже попрошайками. Постоянные изменения в пище приводили к расстройству желудка. Поэтому они были бесконечно рады, когда выполнили эту задачу и смогли вернуться к обычной жизни.

Но он нашёл и положительные моменты в этом периоде: он смог освежить и расширить своё знание русского языка, ознакомился с жизнью, культурой и верованиями местных русских и киргизов. Особенно интересными и запоминаемыми были чувства, оставшиеся от посещения женской коммуны работниц – бывшего женского Никольского монастыря, и поселения русских молокан[65].

Он изучил некоторые черты характера и особенности людей, ослеплённых русским православием, а также познакомился с гостеприимством русских и особенно киргизов. В результате этих событий его застенчивость отступила, появилось больше мужества при столкновении с чужими людьми, он мог заговорить с ними, пообщаться.

Общий вывод он сделал такой:

Человеческое общество всё больше нивелируется. В деревне всё серое, как и в городе, благосостояние, как и культура, падает. Новые правители спровоцировали и запустили злые инстинкты и искажение морали посредством несправедливости, жестокости, насильственной экспроприации и навязыванием новых негативных идей.

Учитель попал в ловушку безбожного государства. Теперь он вынужден вести в деревне антирелигиозную пропаганду для того, чтобы его отметили похвалой; отправили на бесконечные лекции, семинары, курсы; чтобы получить жалкое вознаграждение от государства – обещанную поддержку сегодня и сказочное будущее в призрачном будущем. Отделение школы от церкви – да, это имеет смысл. Но требовать, чтобы мы действовали вопреки своей вере, это является бесчеловечным принуждением. Я не могу это понять, и я в отчаянии. Если бы я мог найти другие средства к существованию, то отказался бы не только от должности кюстера, но и от должности учителя.

Доставляет мне много волнений и Мартин Бергер, хвастливо называющий себя марксистом-эволюционистом. Он всё глубже и глубже затягивает меня в тяжёлую умственную борьбу. Он врывается в наше жильё, издевается и высмеивает учение Библии, восхваляет коммунизм, как идеал человечества. Конечно, я не могу молчать, оказываю ему сопротивление, доказываю ему непреложную истину Писания, что стоит выше всех человеческих учений, и что наличие множества сект, различных мнений среди новых номинальных христиан – вина не Бога, а людей, которые пытаются объяснить Библию своими словами. Я задаю ему встречный вопрос. Как может коммунизм привести человечество к истинному счастью, когда уже невинным детям прививают нелюбовь к иноверцам, ожесточённую ненависть к инакомыслящим, к другим партиям? Мы не можем переубедить друг друга, и каждый остаётся при своём мнении. Всё, что происходит – происходит по воле Бога! – дай мне на будущее столько мужества, чтобы я мог отклонить нацеленные на меня разъярённые стрелы дьявола. Исполнится воля Твоя!

Революция всё больше шла на спад. Но чувство нового у населения не угасало – вместо религиозных и гражданских праздников большевики придумали и ввели новые торжества. Так на Рождество, во время христианских праздников, дети должны были читать стихи и петь песни с революционным содержанием. Это было совсем непривычно, звучало отвратительно и подходило как корове седло. Затем ввели “дни раненых”, “неделю для фронта” и многое другое. Учителя должны были готовить с учениками концерты на эти темы. Затем всё привели к единому образцу. Был объявлен сбор общины для строительства трибуны перед сельсоветом. Затем место проведения митинга украсили красными плакатами, лозунгами, портретами, согнали колонистов, а три трубача должны были играть, как обычно, мелодии Марсельезы и Интернационала. Школьники поочерёдно выступали со стихами и песнями, пока не приезжал оратор из города.

Иногда всё выглядит довольно смешно. Так, однажды появилось 5 таких ораторов. Татарина вообще никто не мог понять, два киргиза говорили наполовину на русском, наполовину на киргизском, двух русских действительно можно было понять, но только Давид Бертрам мог перевести сказанное на немецкий язык, чтобы довести эту речь до сознания присутствующих. Ему нужно было перевести только одну фразу из двухчасовой болтовни этих пяти человек: “Люди, вы должны чёрным по белому показать, думаете вы или нет о советской власти, и доказать это добровольными пожертвованиями в счёт Красной Армии”.

Затем все главы семейств вынуждены были подойти к столу и подписать ведомость с указанием их взносов. Здесь сказалась готовность помочь председателя сельсовета франта Кюне – он оказывал давление на каждого колониста, который высказывал когда-либо неоднозначные мысли, чтобы склонить его к более высоким взносам. Деятельность этого гнилого творога, этого бесстыжего вымогателя привела к тому, что на следующий день 4 телеги с “подарками”, разукрашенные красными транспарантами, направились в Ташкент.

Или 18 марта! Я был в Ташкенте и смог увидеть, как отмечают в городе новые праздники. Отмечали День Парижской Коммуны. Внешне это действительно отличалось от любых ранее виденных религиозных процессий. Десятки тысяч демонстрантов несли вместо крестов, икон и реликвий портреты Карла Маркса, Ленина и других неизвестных. И бесконечно много красного: знамёна, флаги, вымпелы, лозунги, транспаранты, нарукавные повязки, шейные платки и косынки, звёзды и ленты на одежде и головных уборах. Если бы не было белых букв на плакатах и лозунгах, можно было бы подумать, что люди, собравшиеся сюда, охвачены пламенем. Несомненно, была заметна разница с привычными уже серыми буднями.

Несколько организаторов старались обуздать непокорную толпу и разделить её на ряды, но колонна опять приходила в беспорядок. Время от времени мимо проходили духовые оркестры с песнями «Марсельеза», «Варшавянка», «Смело товарищи, в ногу», которые тонули в общей путанице, от этого атмосфера торжества взлетала ещё выше. Да, здесь не было никакой показной печали или тоски, однако не хватало русского удалого веселья. Весёлые лица молодёжи сияли среди умеренности и сдержанности участников постарше, более осмотрительных, чем беспечных.

Снова и снова громко звучали вдохновляющие лозунги организаторов: “Да здравствует Парижская Коммуна!”, “Долой буржуазию!”, “Смерть Колчаку[66]!”, хаотические крики “Ура!” перекатывались вдоль колонны. Стиснутые кулаки постоянно размахивали в воздухе, соглашаясь с этими угрожающими лозунгами.

Созданная атмосфера требовала сомкнуть ряды и решительно бороться против проклятого врага – сегодняшней бедности. Бесконечная колонна людей постоянно была возбуждена и беспокойна, всегда непослушна организаторам. Чем дальше, тем непредсказуемей казалась мне эта людская толпа. Испугавшись, я ощущал скрытую угрозу, проникавшую из этого потока. Я подумал, что если сейчас указательный палец любого человека взметнётся с приказом: “Убейте его!”, толпа бездумно набросится на жертву, изобьёт её, разорвёт, растопчет, а останки с кровавыми следами ног потащит дальше по брусчатке.

И я понял, что эта серая с красным, многоголосая и необузданная толпа, имеющая общую цель, – как лавина, которая снесёт и унесёт всё, что стоит на её пути. Воодушевлённые многообещающими девизами большевиков, ослеплённые ярко-красным цветом, очарованные новым, ритмичным, призывающим к бою строгим мотивом революционных песен, они ощущали в толпе чувство крепкого плеча, в стихах «Интернационала» находили путь в будущее: “Старый мир втопчем в землю…” (вольный пересказ). Здесь всё было ясно и понятно: всё разбить, уничтожить, сравнять с землёй.

Увиденное в этот день стало причиной моих глубоких размышлений. В городе все заняты разрушением старого. Они верили, что путём уничтожения, направленным на значимые конструкции, можно двигаться в будущее. Это пугало меня. Они надеются! По соседству со мной, в Константиновке, можно было видеть только первую половину – уничтожение старого, второй половины – построения нового, вообще не наблюдалось. Может быть, ещё в пути? Эксперимент с созданием коммун – это лишь убийство крестьянства. Так приходит к нам новое, но не задерживается: пронизывает деревню и движется к следующей. Возможно, причина кроется в том, что колонист крепко цепляется за своё имущество: землю, усадьбу, общину, и поэтому более консервативен, чем люди в городе.

Слепота революции видна и во многом другом. Так, в один прекрасный день, из города пришли 3 инструктора и объявили, что земля, движимое и недвижимое имущество, конфискованное у богатых, будет им возвращено. Это вызвало большой триумф у потерпевших, и сразу же недовольство у “комитета бедноты”. И вот избрали ещё один комитет, который должен был тщательно исследовать этот вопрос. Затем его решение будет рассмотрено городской комиссией, и окружное земельное управление подведёт итог: у кого и сколько забрать, кому и что выделить.

Коммуны в Каплан-беке и женском монастыре уже распустили. Эти молокососы тыкались, как слепые котята, справа налево, может быть, даже в ложном направлении, и не знали, где искать предназначенный для них сосок.

Однако они пытались с помощью насилия и устрашения покорить народ, восстановить власть среди бедных и сочувствующих. Один такой случай подтверждает это. Кто-то из колонистов получил известие, что 3 милиционера реквизировали товары у проезжавших дунган (китае-язычные монголы-мусульмане). Десять человек сразу вскочили на коней и бросились на помощь неизвестному, с которым, по их мнению, обошлись несправедливо. Они воспрепятствовали этому акту, доставили всех в сельсовет, где вещи запротоколировали. Избитый человек, со своими ситами и тканью, поблагодарив мужчин, благополучно продолжил свой путь дальше.

Всё это имело печальные последствия. Три “народных защитника”, которые хотели поживиться на этом грязном деле, обвинили “помешавших” в помощи врагу. Якобы у дунганина в телеге было 10 ружей, патроны, порох и офицерское обмундирование, а они – нежелательные спасители – высказывали враждебные заявления в адрес “красного” Советского правительства. Дело приняло очень опасный поворот, и добродушным крестьянам ничего не оставалось, как дать взятку “честным” государственным мужам.

Им преподали уроки на будущее: “Не суй свой нос туда, откуда торчит собачий хвост”. Второй: “Рабочий класс всегда будет брать вверх над крестьянством”. И третий: “Не забывайте, что вы не русские”. Первый, хоть это прискорбно и аморально, я мог понять: он не велел становиться между правым и неправым. Второй был явным отклонением от установки большевиков о равенстве рабочих и крестьян. Почему? И наконец, последний – является это случайной ошибкой, или означает, что братство национальностей имеет определённые границы? Это нужно обдумать!

Уроки в школе оставляли желать лучшего. Но всё-таки у меня были ученики, которые иногда доставляли мне радость, и уроки, которые приносили удовлетворение, я старался не напрасно. В моём третьем классе было 34 ученика, с которыми я ежедневно работал по 6 часов в день. Я до сих пор был вынужден исполнять обязанности кюстера, поскольку государственной зарплаты 2400 рублей в январе и 4200 рублей теперь нам не хватало. А так я получал от общины ещё 2000 рублей в месяц, и осенью вдобавок 8 килограмм пшеницы на каждого члена семьи. Кроме того, я обрабатывал огород и 3.3 десятины земли, всё это в какой-то мере обеспечивало существование моей семьи.

Цены так бешено росли, что можно было и с ума сойти. Лошадь весной стоила 100 тысяч, сейчас уже 700 тысяч, за пуд (16 кг) пшеницы брали тысячу рублей. Без школьной земли, огорода, который я постоянно расширял, выкорчевав уже 55 старых акаций, домашнего скота, который мы держим – коровы, свиньи и птицы – у нас не было бы возможности выжить.

Этот год должен быть достаточно благоприятным, урожай составил от 50 до 80 пудов зерна с десятины. Однако сегодня процветание крестьян определяет не урожай, а тот остаток, что ему удастся сохранить для себя после реквизиции. В деревне уже поняли, что в этом году снова призовут в Красную Армию 50 юношей.

Через военнопленных и прессу просочилась информация о вспыхнувшей политической реакции в Германии: правительство свергли, изгнали правительство Шейдемана, нарастает реакция под руководством бывшего адмирала Теплица, рабочие готовят всеобщую забастовку. Интернированные в безрадостном положении. Они хотят на родину, но Советы опасаются, что на Урале или Волге их перехватят белые, и, как и чехов, включат в свою армию в качестве боевых частей. Безнадёжное положение!

Один из них – Якоб Протц – от отчаяния покончил с собой. Он принадлежал к баптистам, ему было 40 лет, дома у него осталась жена и две дочери. Несмотря на то, что он сам был виноват в своей смерти, бедный человек вызывал сожаление. В конце концов, он был жертвой войны. Шесть лет тяжёлого, безнадёжного, неутешительного плена толкнули его на этот безбожный шаг. Другие военнопленные смогли справиться с собой в это неоднозначное время. Среди них были учителя, врачи и другие специалисты, которые познакомились с большевиками и верно им служили. Так нас посетили 2 ревизора из советского сельского хозяйства – австрийские коммунисты Бауэр и Лизе Ессель.

Конец гражданской войне в России в ближайшее время не предвиделся. По слухам, снова должны были разгореться разногласия между Россией и Польшей. Тем не менее, порядка на родине нет и сейчас, живётся не сладко[67]. И конечно из-за этого вопрос о нашем возвращении домой на Волынь постоянно откладывался. Раз 15 я был в Ташкенте по этому вопросу. Всё напрасно, они говорили: “Очередь до выходцев с Украины ещё не дошла, имейте терпение”.

О, дорогая родина, любимая родина, увижу ли я тебя когда-нибудь? Моя тоска выражалась в возросшем, почти невыносимом желании встретиться с отцом, братьями и сестрой, родственниками и друзьями, тесно с ними пообщаться. Каждый день мы говорили с Ольгой на эту тему. Попытка фрау Жоб самостоятельно добраться до родины потерпела неудачу уже в Казалинске. Её со всей семьёй вернули в Ташкент. Это были бесплодные надежды и большие бесполезные издержки.

Наконец мы получили новости от близких. Вначале письмо от шурина Лангханса. Он своим ходом за 3 месяца сумел вернуться домой из Царицына, и с сентября живёт со своей семьёй, как и шурин Никель, в родительском доме Дюстерхофтов. Он писал о разрухе, опустошении и неописуемой дороговизне. До сих пор там нет мира. Поляки захватили больше половины Волыни.

К нашей общей радости, мы получили письмо и от отца. Уже 2 года он не получал от нас никаких известий, он обеспокоен и удручён тем, что от нас и от других его сыновей давно нет новостей. Нужда и нищета – его хлеб насущный. Он рассказал о семье Пауц. Зять Фридрих тяжело ранен, в прошлом году он разыскал свою семью в изгнании, и Эмилия ждёт сейчас четвёртого сына. Их бедность удручает.

Свою ностальгию я мог унять только чтением. Некоторые из военнопленных, которым повезло, и они могли отправиться на родину, дарили мне на память свои книги. Это были 5 русско-, английско-, французско-немецких словарей и, к моей великой радости, весь Гёте.

Отец составил список литературы, прочитанной в этом году. Это удивительно, и я по-хорошему завидую тому, сколько он прочитал во время великих потрясений: «Натан Мудрый» и «Эмилия Галотей» Лессинга, «Дева озера» и «Поколение Тантала» Вальтера Скотта[68], «Песня грешника» Людвига Анцигера, «Гамлет из Тускулума» Ричарда Вос, «Монизм» Шнитцера, «Дети и капризные люди» Бетти Гертель, «Правда и вымысел», «Герман и Доротея», «Страдания юного Вертера», «Годы учения Вильгельма Мейстера» Гёте, «На двенадцатом часу», «Клаус Генрих Баас» Густава Френсена. Произведения на русском: «На этом берегу» Гнедича, «Море» Тихонова, «История одного гения» Осипа Шубина, «Рассказы» Максима Горького. Всё чаще попадается и социалистическая литература: «Воспоминания о Карле Марксе» Либкнехта, «Новый фараон», «Молот и наковальня» Шпильхагена, много брошюр и газет.

По диапазону прочитанной литературы ясно видно, что он отправился на поиски подтверждения новой идеологии, которую в него ежедневно вбивали. Изучение Библии отошло в тень, и он с тревогой сознавался: “В этом отношении отмечу довольно резкий спад”, и дальше: “На меня очень плохое влияние оказывает коммунист Бергер”. Однако отец считал, что его вера по-прежнему непоколебима: “Когда я вглядываюсь в зло мира, мне становится страшно, и я опасаюсь, что можно прийти в отчаяние, если бы не якорь веры, который недвижимо покоится на дне – Христос!”

Слева направо.

Стоят: 1,2 – неизв, 3 – Фишер, 4 – Александр Вольф, 5 – Иоганн Георг Рейтер, Георг Дёз, пастор Юстус Юргенсен, 8 – неизв., 9 – Иоганна Франк, 10–12 – неизв.

Стоят: 1 – неизв, 2 – Ольга Шульц, 3 – Эдуард Шульц, 4… – неизвестные.

1921–1922 годы. В этот период отец записал в дневник много разных переживаний. Это были страшные годы голода. Постоянно растущую нужду усиливала тоска по родине.

Интервентов изгнали, гражданская война в стране постепенно затихла, басмачей[69] рассеяли, крестьянские восстания против большевиков безжалостно подавили. Но крах экономики, наступившая анархия, тотальный неурожай 1921 г. в Поволжье, на Урале и юге России привели к ещё большей нищете.

Ситуация в Константиновке описана в дневнике следующим образом:

Всеобщая нужда неописуема. Из-за войны и революции на земле безмерные несчастья, страдания и нищета. В голодающих областях целые районы вымерли от голода. Движимые безысходностью, многие тысячи панически пытаются избежать голода. Привлечённые преувеличенными слухами о процветании Туркестана, многие из них оказались в Ташкенте. Город переполнен такими беженцами. Более двух тысяч истощённых, вырожденных душ самостоятельно прибыли в Константиновку, в основном это немцы Поволжья. Это только силуэты людей, оборванные, босые, грязные, завшивленные, но им удалось добраться сюда. По их заявлениям, большинство из них остались мёртвыми по всему пути. Некоторые пытались разыскать здесь дальних родственников, другие находили временный приют в летних кухнях, кладовочках, сараях местных жителей, выполняя за тарелку супа любую работу в поле и в доме.

Но большинству пришлось обустроиться на холме за деревней: они строили крошечные землянки, устраивали берлоги или рыли норы на склоне холма, где можно было бы укрыть на ночь свои истощённые тела. В течение дня эти недоедающие, оборванные тени людей шатались из деревни в деревню, от дома к дому в поисках любой работы, умоляя о куске хлеба или, по крайней мере, о кухонных отходах, пытаясь, по возможности, где-нибудь собрать что-то съедобное, а иногда и украсть.

Одни из них возвращались к ночи обратно, другие исчезали. Оставшиеся в живых на следующий день выползали из своих укрытий, чтобы предпринять ещё одну попытку выжить. Умерших через 2–3 дня вытаскивали из их нор новоприбывшие. Они заселялись на место мёртвых, чтобы через несколько дней повторить судьбу своих предшественников. Каждый день община хоронила от 4 до 8 безымянных трупов в братской могиле. Эту работу выполняли имеющие силы беженцы, она давала им немного пищи. Сельсовет и церковное правление заботились о том, чтобы жители по очереди по разу кормили этих несчастных гробокопателей.

Но и у местных жителей дела шли всё хуже. Высокий налог 1921 г. – до 15 пудов зерна с десятины – при низком урожае 20–30 пудов и небольших наделах земли, другие сборы, выкачиваемые из колонистов советским правительством, привели к тому, что люди жили хуже собак.

Беженцы принесли с собой не только голод, но и болезни: тиф, холеру и даже чуму. Вскоре смерть пошла и по домам местных жителей – только в феврале 1922 г. погибло 20 взрослых. Нам снова пришлось пережить ад тифа. Я и Ольга переболели легче, но маленькая, только родившаяся 21 апреля Зельма осталась жива только благодаря Богу.

Наши запасы подошли к концу. Из 60 пудов урожая зерна я должен был отдать: 10 – в счёт долга за семена, 16 – за пахоту, сев и боронование, 22 – за скашивание, молотьбу и чистку. Я, как учитель, был освобождён от налога, поэтому у меня был небольшой задел, таким образом, я мог рассчитывать только на 17 пудов зерна. В 1921 г. я отказался исполнять обязанности кюстера, и поэтому не мог ничего ожидать от общины. Весной 1922 г. это едва не привело нас к катастрофе.

Способствовало нужде и то, что нам решительно пообещали отправить нас на родину летом 1921 г. Но отъезд задерживался из месяца в месяц. В этой ситуации я не сильно заботился об огороде, и мы остались без картошки, кислой капусты и других запасов. Осенью выяснилось, что на долгую дорогу запасов хлеба и других продуктов нам будет недостаточно. Я вынужден был отказаться от отъезда, отложив его на следующий год. Ещё мы не хотели рисковать жизнью нашей маленькой дочери, пустившись в дорогу перед зимой. Мы послушались нашего дорогого Джобса, который всё ещё не до конца выздоровел после предпринятой попытки уехать самостоятельно.

В это же время советское правительство упало в обморок, и не смогло выплатить зарплату учителям. Правда они попытались возложить это бремя на плечи общины, но у общины уже не оставалось ничего лишнего, и поэтому в декабре 1921 г. школа была закрыта. Я нашёл возможность давать частные уроки, другие учителя покинули деревню. Большое подспорье в содержании семьи оказал нам доход от частного пошива одежды Ольгой.

Слева направо.

Стоят: Иоганн Франк, Эдуард Шульц – учителя.

Сидят: Иоганн Георг Рейтер, Юстус Юргенсен – пастор евангелической церкви в Ташкенте, Георг Дёс – кюстер, Александр Вольф.

Далее следуют сцены голода. Неужели эти душераздирающие рассказы происходили на самом деле? Отчаявшаяся мать убивает своего ребёнка, чтобы сохранить жизнь другим детям? В другой семье дедушка становится жертвой, чтобы остальные могли выжить? На базарах продавали колбасу из человеческого мяса? Он заканчивает перечисление ужасов словами: “О, Господи! Разве этого не достаточно? Не пора ли, Господи, взяться за дело и спасти своих избранных?”

Редкие письма от близких родственников не приносили радости. Только его брат Адольф сообщил из немецкого плена, что 11 сентября женился на прусской девушке Иоганне Иде Зон. Он писал, что доволен своей жизнью в Германии, в Россию возвращаться не хочет, и приглашал приехать к нему.

Полное надежд, однако со скрытой тревогой, было последнее письмо от брата Александра, которого при попытке уехать на родину задержали на станции Батраки и вынудили вступить в Красную Армию. Ранее он писал, что надеется на увольнение, теперь кратко сообщал:

Дорогой Эдуард!

Сегодня, после 14 месяцев моей неволи, мы прибыли на проклятую, вероятно заколдованную, станцию. Но на этот раз, получив все проездные документы в пункте пропуска, я уже верю, что моя мечта – вернуться на любимую родину – осуществится в ближайшее время. Мы все здоровы. Господи! Трудно поверить, но это факт! Мы надеемся! Мы хотим надеяться!

Твой любящий брат Александр.

Батраки, 27 апреля 1921 г.

Другие редкие новости от родственников были ещё безутешней. После прочтения их писем сразу вставал вопрос – живы ли они ещё, или уже скончались от голода? Может, стали каннибалами, или их жертвами? Последние сообщения от них были печальными и полными сомнений. 21 апреля тёща сообщила, что она с детьми решила либо вернуться на родину, либо умереть по дороге домой, но не оставить свои останки на чужбине. Они осмелились отправиться в долгую дорогу пешком. Непостижимо! Так они и пропали.

Последнее письмо от его отца датировано 7 ноября 1921 г. Его содержание: терять ему больше нечего, нет никакой возможности выжить, он собрал вместе своё последнее имущество и сумел попасть на поезд. Но контролёры сняли его и его семью с поезда на станции Батраки, поместив в карантин. Нет снабжения, нет сбережений, нет пищи и нет никакой надежды на спасение. Мучительная смерть детей стоит перед его глазами. Быть может, останется в живых Эрнст (17 лет), отставший в Златоусте?

Страшно подумать, что люди вынуждены были покориться, полностью осознавая, что их избавит только голодная смерть.

Письмо от сестры отца:

10 декабря 1921 г.

Дорогой брат Эдуард, дорогая невестка Ольга!

Я думаю, что это последнее моё письмо. Мой сильный, весёлый и часто безудержный Фридрих вернулся с войны с тяжёлым ранением. Его не узнать, он стал очень угрюм. Тихо, неподвижно сидит он в углу, не воспринимая больше жалобы и стоны умирающих детей.

Мне с трудом удаётся думать и писать…

Измождённые, только кожа да кости с четырьмя парами распахнутых глаз… Это мои дети? Почему тогда у них такие старческие лица? Холодно. Смогу ли я ещё хоть раз нарубить дров и истопить печь?

Уже давно нет ни хлеба, ни мяса, ни жира, ничего другого. Наш запас – мешок семян и сухих листьев лебеды – последняя тонкая, короткая нить, что связывает нас с жизнью. Мы больше не боремся за свою жизнь. Мы только молимся, чтобы Он поскорее призвал нас к себе.

Но кто ещё кроме меня может принести тепло в дом? Я их мать!

На этот раз судьба не делает никакой разницы между местными жителями и ссыльными. Они также страдают от голода, как и мы. Половина деревни вымерла. Эвальда, двенадцати лет, мы сдали в приют, Рихарда[70], которому десять, забрал к себе один старик.

Ровно месяц назад мне было 32. Я никогда не думала, что моя жизнь будет так коротка. Так что же я хотела сказать вам так срочно?

Так тяжело думать. Мысли ворочаются, как жернова. Я же хотела сказать что-то конкретное… Ах да, самое главное: простите нас, если мы вас чем обидели или сделали что не так… и вспоминайте нас время от времени добрым словом.

Нам уже не удастся свидеться на родине. Будьте благословенны!

Эмилия.

Это был последний крик о помощи. Но кто мог оказать помощь в те годы? Так и остался этот крик о помощи болезненным укором, навечно в сердцах и душах выживших: “О, Боже! Что я должен был тогда сделать, что предпринять, чтобы спасти их? Что?”

За эти 2 мучительных, почти безнадёжных года отец не прочитал никакой литературы, только Библия восполняла его потребность в исследовании жизни. Люди были потрясены многими бедствиями, что свалились на них: война, неурожай, голод, болезни, бесчисленные смерти. Они искали объяснения случившемуся. Они не довольствовались вечной истиной: “Это Божья кара за грехи наши”. Они хотели точно знать – за какие грехи? Не находили они ясности и в утверждениях, которые высказывали Лакмайер, Кюне и другие коммунисты. После революции прошло уже 4 года. Что случилось с их многочисленными лозунгами: “Мир, братство, свобода и равенство”?

Наступил мир? – Нет!

Братство? – Разве что среди голодавших беженцев – русских, немцев, киргизов, сартов и других, похороненных в братской могиле?

Свобода? – Где она? Ссыльные до сих пор не могут вернуться на родину. Военнопленные умирают вдали от своих домов. Крестьянин не может больше обрабатывать землю, унаследованную от родителей, потому что её у него отобрали. О какой свободе можно говорить, если крестьянин не имеет права продать свой собственный урожай? Государственная монополия запретила ему это делать.

Ещё труднее понять нынешнее равноправие. Крестьянин понимает это так: всех остригут под одну гребёнку. В 1918 г. всех зажиточных крестьян обкорнали, реквизировали весь урожай и запасы. В 1919 г. нашли “избыток” у середняков. И так планка “избытка” была опущена до уровня каждого бедняка, который уже до этого еле существовал. Не осталось никаких семян, никакого полугодового запаса на случай неурожая, а потребности крестьянской семьи определялись руководством советского правительства. Всех, как новобранцев, без расчёски остригли наголо. И когда в 1921 г. поток беженцев из голодающих регионов затопил Константиновку, местные жители сами были очень плохо обеспечены пропитанием.

Большевистская антирелигиозная пропаганда свергла старые верования. Новая вера в рай на земле, которую они хотели насадить в душах крестьян, не смогла закрепиться, потому что крестьян сравняли с землёй. Колонисты зашли в тупик, в котором хотели найти истину. И тогда расцвели секты.

Много лет спустя отец так писал в своих воспоминаниях об этом периоде:

Только в Туркестане в моих убеждениях произошёл полный перелом. В этом отношении я разделяю время на 2 периода: период до 1918 г. и последующие годы. Во втором периоде в моей голове произошла настоящая революция. Когда я начинал работать учителем в Константиновке в 1916 г., община состояла из смеси 2/3 лютеран и 1/3 реформистов[71]. Помимо этого, было среди них тогда 3–4 дружеских собрания, где искали более глубокую истину.

Однако вскоре появились проповедники различных направлений. Это были адвентисты 7-го дня, баптисты, штундисты, абсолютисты, квакеры, молокане и другие. Я ознакомился с их учениями, но не позволил обратить себя в другую веру. Они были известны мне из истории церкви и литературы, так же как и иные религиозные общины: католики, меннониты, православные, армяне, магометане и другие.

После наступившего в 1917 г. революционного угара и религиозной неразберихи, я определённо мог стать сектантом или атеистом, но я не мог сделать этот шаг вслепую, и, погрузившись в исследование Библии, стал критиком и мыслителем. Я стал искать единомышленников. Пастор Юстус Юргенсен для этого не подходил. Он был закостенелый лютеранин, которому его паства нужна была только как послушные, безмозглые овцы для стрижки.

Но у меня была возможность общаться со многими военнопленными. Позже я повстречал двух незабываемых подходящих товарищей. Один из них – Ливерт из Киева, другой – Абрахам Янцен с южной Украины. Я принимал участие в их собраниях. Их проповеди произвели на меня очень глубокое впечатление, и я могу сказать: это были самые восхитительные речи, какие я когда либо слышал во славу Божию. Это были люди моей веры. Они учили, что мы свободны от законности, и во Христе стоим гораздо выше, неизмеримо выше всех других толкований Библии. Под конец я отбился от лютеранства, как и от любой другой церкви или секты, рассматривая учение Библии лишь постольку, поскольку оно совпадает со здравым смыслом, всемирной историей и наукой.

* * *

Это была попытка примирить две различные точки зрения на мир – двух тысяч лет старой религии и современной науки.

Весной 1922 г. отец ежемесячно по нескольку раз бывал в городе и энергично пытался получить место на поезд, направляющийся в сторону родины. Наконец настало время, когда он получил разрешение и проездные документы. Теперь не хватало только одного, а именно – хлеба на дорогу. Было бы самоубийством отправляться в дорогу без двухмесячного запаса через страдающие от тотального голода регионы России. Они снова вынуждены были отказаться от отъезда в мае месяце. Надежда на спасение была в предстоящем урожае.

3 июня умерла их 14-месячная доченька. Это был уже 3-й ребёнок, которого они потеряли на чужбине. Тяжело, очень тяжело они пережили эту потерю: “Кто хочет уверить меня, что смерть спасительница и благодетельница? Глупцы, лжеучителя, которые ничего не знают. Считают, что жизнь такая же, как и загробная жизнь. Моё сердце болит. Мы упокоили её на чужбине. У меня из головы не выходит смерть нашей любимой Зельмочки”.

Урожай принёс им 55 пудов пшеницы, после раздачи долгов у них осталось 21. За частные уроки он получил ещё 21, итак, у них было 42 пуда зерна. Всё хозяйство принесло им 145 миллионов рублей. Отъезд был назначен на конец августа. Они мололи, пекли и сушили, забивали скот и зажаривали – теперь у них был шанс выжить в дальней и долгой дороге.

27 августа 5 семей отправились в путь вагоном № 366904[72].

Так как отъезд задерживался, отец пошёл на кладбище военнопленных, чтобы проститься со многими знакомыми, которые были здесь похоронены. Это было огромное поле, усеяное маленькими деревянными крестами, идущими ровными, как стрелы, рядами.

На входе стоял большой внушительный памятник. Фигура сфинкса со склонённым австрийским солдатом защитного цвета. Здесь, в Средней Азии, было похоронено несколько десятков тысяч военнопленных, погибших от голода и болезней.

Под впечатлением от увиденного, он записал: “В памяти всплыло лицо брата Густава, погибшего в 1917 г. на русско-турецком фронте, чьё место захоронения офицер полка не смог определить. Полные меланхолии, в памяти всплыли отец, братья и сёстры, тёща с детьми. Где они? Увидимся ли мы ещё в этой жизни? Я прослезился, страдая. Да, да, смерть горька, это не радость, а проклятье”.

Лишь 3 сентября поезд пришёл в движение. Первые 9 строк из 50 страниц, которыми он описывал в дневнике свой путь:

Какое радостное ощущение! Адью! Прощай, Ташкент!

Итак! 18 октября 1915 г. прибыли, 3 сентября 1922 г. убыли. Почти 7 лет в изгнании. И наконец, после стольких переживаний, тоски, после стольких усилий мы смогли осуществить желание вернуться на родину, мы в пути. Мы едем в поезде!

Жизнь хороша! Благослови нас Бог! Я оставляю тебя, моя Константиновка, с небольшим количеством приятных воспоминаний о селении в целом, но зато с хорошими впечатлениями от многих людей. Я оставляю тебя! Навсегда ли? Эти годы нельзя просто вычеркнуть из памяти. Многое останется в воспоминаниях.

* * *

Прошло 7 лет. Не только брат отца Густав не вернулся с войны, не вернулись и его кузены Иоганн и Эдуард Шульц, Эмиль Кон и Эмиль Герцог.

Не все пережили горечь ссылки в изгнании. Исполнились кровавый сон Фридриха Доцлава и пророчество тёщи. Тех из российских немцев, кого не задушила мёртвая петля, затянутая на шее царём, навсегда крепко связала вместе смертельная зима 1921–1922 г.

Августа Дюстерхофт – тёща отца, невероятно живучая и сильная женщина, предприняла отважную последнюю попытку спасти свою семью. Продираясь буквально через море людей, спасавшихся бегством от голода, ей с детьми удалось сесть на поезд. Она поистине делала всё, что было в человеческих силах, и пожертвовала собой, чтобы добраться до родины. Все её четверо детей еле живые, но вернулись на Волынь, её же в Полоцке сняли с поезда мёртвой в ноябре 1921 г.

Также и его отец, Вильгельм Шульц, который в октябре 1921 г. отправился с семьёй на родину, достиг станции Батраки на Волге, но ему не удалось продвинуться дальше. Слишком поздно! Они остались там навсегда, двое взрослых и четверо детей.

Зять, Фридрих Пауц, задержался с отъездом ещё больше. В марте 1922 г. от голода умерли он, его жена Эмилия (сестра отца) и их четверо детей.

Мой отец вернулся на родину с семьёй в октябре 1922 г., оставив в месте своей ссылки 3 могилы, в которых были похоронены его дети.

Бесконечны списки умерших, которые не были захоронены родственниками, к печали выживших. Они оставили в их сердцах никогда не заживающие раны и вечно болезненные шрамы.

7. Возвращение из ссылки: гонения на веру

Правила посадки в вагон были очень строгими. От каждого требовался документ, подтверждающий, что он здоров и у него нет инфекционных заболеваний, а также действительный прививочный сертификат. Документы не должны были быть просроченными. Также требовали наличия двух смен нижнего белья. Всех проверяли на вшивость. В вагоне размещали не более 20 человек. Поезд сопровождал врач. Тем не менее, несмотря на все предосторожности, отвратительная нечисть их не пощадила. Уже на полпути на них напало мучение, которое неустанно грызло их тела. Появились и умершие. В их вагоне умерла маленькая Анастасия Гёц. Вместе с тремя другими умершими в поезде родители похоронили её на станции Чиили, где поезд стоял 23 часа. Вначале репатрианты думали, что поезд из-за похорон так долго стоит, но это был не тот случай.

Здесь должна была произойти замена персонала поезда и локомотива. Отец писал: “Наш паровоз нас оставил, а другого для нас нет. Военнопленные, которые составляли большинство пассажиров, решили собрать денег, чтобы “подмазать” и раздобыть локомотив с персоналом. Собрали 100 миллионов рублей – по 200 тысяч с каждого человека. Вскоре мы поехали дальше, заплатив 25 миллионов. В Джусалы мы заплатили следующие 25 начальнику станции и добрались до Казалинска. Через 24 часа неизвестности находчивые организаторы из военнопленных снова нашли персонал с локомотивом за наличные. Так мы добрались до Оренбурга”.

Умирающее сегодня Аральское море далеко отступило и находится более чем в 100 км от железной дороги. Поэтому я приведу здесь записи из дневника:

Мне было очень важно увидеть Аральское море. Вода в море сине-зелёная, и мне казалось, будто его поверхность ритмично поднимается и опускается. Железнодорожная насыпь проходила вплотную к одной из бухт. Тростник, обрамлявший воду широкими полосами, вразнобой шептался с волнами. Пароходы в гавани и вдали были грандиозны. Несколько дюжин лодок бороздили изогнутое зеркало воды. Какой простор, свобода и вольность!

На прилегающем базаре рыба от мала до велика: вяленая, сушёная, солёная, копчёная и живая. Неописуемо богатая палитра цветов и форм.

Оренбург, 14 сентября 1922 г.

Это было время, когда город был столицей Киргизской Автономной Советской Социалистической Республики. Поезд простоял там 2 дня. Опять военнопленным, стремившимся на родину, пришлось беспокоиться и искать локомотив с персоналом и запасом дров. Запись из тех дней:

Мы на границе между Азией и Европой. Я думаю, что в данный момент смотрю на реку Урал и пишу: “Прощай, Азия! До свидания! Или нет? Привет, Европа! Мы возвращаемся домой. Прими своих отверженных детей обратно под своё крыло. Мы хотим домой”.

Через 2 дня они пересекли широкую Волгу, и первая остановка была на станции Батраки. Здесь они останавливались 7 лет назад, но ехали в обратном направлении. Кто из них мог подумать тогда, что они так долго будут оторваны от дома и мучиться на чужбине?

18 сентября 1922 г.

Здесь в 1920 г. поймали и вынудили служить в Красной Армии брата Александра. Его последнее сообщение было написано здесь же, в апреле 1921 г. Мой отец тоже написал своё последнее отчаянное письмо в ноябре 1921 г. со станции Батраки. Где они теперь? Живы ли ещё? Удалось ли им удачно перейти этот проклятый Рубикон?

Так и мы стоим уже более полутора дней на этой проклятой станции. Страх, что нас здесь снимут с поезда, заползает всё глубже в душу, это становится невыносимым. Вечером наши вагоны таскали туда-сюда. Для меня это были очень беспокойные часы. В эту же ночь Фридочка и Ольга, которым уже давно нездоровилось, серьёзно заболели. Малышка лежала без сознания. С другой стороны, Ольга была в полном сознании и думала, что конец её близок. Она обратилась к Богу и огласила завещание: просила прощения и попрощалась со мной. Это нанесло мне сильнейший удар. Я плакал, беспомощно и безутешно. К утру 16 сентября, с мокрыми глазами и кровоточащим сердцем, я позвал доктора Вернера, который ехал в нескольких вагонах от нас. Он сразу же пришёл. После осмотра и измерения температуры он прописал лекарство, которое я сразу у него и получил. Смотрю – Ольга вскоре начала сильно потеть. Она пережила кризис. Назавтра и малышка пришла в сознание. Когда мы, наконец, покинули эту заколдованную станцию, я снова смог свободно вздохнуть.

Москва.

Здесь они пробыли с 26 по 30 сентября. Попутчики избрали отца за старшего, и ему пришлось искать пути в этом большом городе, чтобы получить возможность достать билеты. Только после долгой беготни и поисков в переполненном жителями и пассажирами громадном незнакомом городе, после многих формальностей, ему удалось попасть в центр-эвак (городской орган разгрузки), доказать, что они ссыльные, и получить 15 билетов для всех немцев Волыни. Во время своих поисков, блуждая от одного ведомства к другому, он несколько раз пересёк Красную площадь.

Впечатления отца:

Я был изумлён и немного подавлен мыслью, что нахожусь в “святая святых” России и соприкасаюсь с историей москвичей. Величественный Кремль с красными кирпичными зубчатыми стенами, увенчанный несколькими башнями, золотой двуглавый орёл в вышине, огромные входные ворота – очаровывали. Роскошная церковь Василия Блаженного, памятник Минину и Пожарскому, жуткое круглое лобное место остались в памяти, как пища для размышлений.

Москва – наиболее крупный, значимый и важный город России. Также меня впечатлили Брянский вокзал, Александровская Триумфальная арка, памятник Пушкину и много грандиозных старинных зданий.

Между этими фантастическими зданиями и современной действительностью была большая разница. Проезжавшие трамваи были не просто переполнены, они были буквально покрыты людьми. Железнодорожные вокзалы переполнены пассажирами, попрошайками, инвалидами, беспризорниками и оборванными, грязными жуликами.

Я был измождён, и бесконечно рад, когда мы смогли покинуть Москву через 8 дней, тем более что Ольга и Фрида к тому времени полностью встали на ноги.

Киев, 3 октября.

Первые встречи со старыми знакомыми. Отец упомянул одну из них следующими словами: “Обоюдное удивление от встречи с земляком, с которым ранее жили в Лисках, было большим, а от встречи именно здесь – просто неописуемым. Это был Людвиг Шатшнейдер. Он возник передо мной, как ангел с небес. Уже год, как он вернулся. Мы до умопомрачения разговаривали с ним более трёх часов. И всё равно, большинство вопросов остались не затронуты. Что можно охватить за несколько часов в разговоре о семилетних испытаниях двух человек? Это была просто очень грубая попытка сделать некоторые наброски. Но, несмотря на всё, дышалось полной грудью! Как неописуемо чувство принадлежности к родному языку! Я вернулся на родину и слышал свой немецкий язык Волыни”.

Только 5 октября они проехали через Искорость (Коростень). Этот путь, эту железную дорогу они трижды пересекали с обозом во время изгнания в 1915 г. и смогли тогда преодолеть это расстояние лишь за 30 дней. Теперь им потребовалась на это лишь одна ночь. Только теперь отец понял, какая громадная несправедливость была совершена против них в то время. Чтобы погрузиться на поезд, колонисты могли в то время добраться до железной дороги за один день, но их погнали двухмесячным обозом до Путивля. Как бесчеловечно тогда поступило с ними царское правительство, какая вопиющая к небу несправедливость, какие преступления совершили против них!

В Коростени они распрощались с семьёй Жоб и в 8 утра высадились в Турчинке. Окрылённый радостью, отец отправился в Млинки. По пути он посетил шурина Юлиуса Дюстерхофта в Красной речке, который сразу отправился за Ольгой с вещами. На следующий день они добрались до Млинок, в родительский дом Ольги. Здесь уже жили её братья и сёстры: Каролина Никель, Матильда Лангханс, Август с семьёй, Фридрих, Иоганн и Альма. Четверо последних полгода провели в дороге, вернулись из ссылки в ноябре прошлого года, лишь кожа да кости.

Здесь Ольга узнала о судьбе своей матери, которая, не выдержав лишений дороги через пол России, умерла в Полоцке. Непостижимо, что эта крепкая духом и телом женщина должна была умереть. Она пожертвовала собой ради жизни своих детей. Краткая запись моего отца: “Она навечно останется в моём сердце непобедимой, убеждённой, образцом любящей матери”.

8 октября 1922 г.

Первая запись в дневнике на родине:

Приём последних репатриантов был везде исключительно дружелюбный и сердечный, протекал по одному образцу: вначале осознание, потом изумление – увидеть перед собой выросших, зрелых родственников взамен детей, а потом… потом слёзы, переходящие в рыдания, вплоть до потери сознания, как будто бы этим можно было пробудить потерянных детей или родителей. Женщины были одержимы такими встречами, как если бы они надеялись от кого-нибудь услышать, что их пути пересекались однажды с их покойным ангелом. Каждый раз это было невыносимо и болезненно. Я уже начинал беспокоиться об Ольгином здоровье. О, боги! Что все эти люди сделали, почему вынуждены были потерять половину своих родственников на чужбине?

Впечатления, полученные мною с самого первого дня, были не самыми лучшими – я был сильно разочарован. Ещё никогда перед моими глазами не вставала такая ясная картина о родине, как в эти 3 дня. Никакого сравнения с тем, что я представлял себе на чужбине. Я представлял себе Волынь более-менее такой, какой мы покинули её в 1915 г. Тем более, что вернувшиеся родственники и знакомые писали, что она почти такая же, какой была до нашей ссылки. Но я видел полностью разрушенные дома, ветхие крыши, заброшенные сады и поля, поредевшие леса. Люди в рваных лохмотьях, одежда из грубого домотканого холста и сукна, на ногах деревянные башмаки. И мы должны довольствоваться этой нищетой, этим кустарничеством? К тому же мы отвыкли от влажного, правильней сказать, дождливого, холодного климата. Для нас обоих это было неожиданное и неприятное разочарование.

Но всё-таки мы были счастливы, что добрались до дома. Возможность видеться и разговаривать с родственниками и знакомыми возобладала над негативными чувствами и привела нас в хорошее расположение духа.

Одним словом, они были на родине, они были дома! Родственники выделили им подходящий земельный надел в 2 с 1/4 десятины, 1/4 жилого дома, помогли им немного картофелем и кормом для скотины. На последний миллион они смогли ещё купить хлеб и корову.

А потом сюрприз:

Через 2 недели нас неожиданно посетил брат Александр. Я его не узнал. Мы распрощались, когда ему было 16, теперь это был 23-летний отец семейства с двумя сыновьями. Ему тогда всё-таки удалось выбраться из заколдованного места – станции Батраки. Он добрался до дома в мае 1921 г. и поселился в Каролинке. Он был очень беден, арендовал 2 десятины земли и работал подёнщиком. Он состоял в активе комитета бедноты[73].

Он сообщил нам печальную новость о том, что отец с мачехой и 4 детьми умерли от голода в ноябре 1921 г. в проклятом месте – Батраках. Эту печальную новость принёс ему брат Эрнст.

Со слезами мы вспоминали биографию отца. Родился в Польше, родители привезли его на Волынь, которая стала ему родной. Детство, прошедшее в нищете, пока родители боролись с девственными лесами на арендованной земле и добивались её плодородия, возводили дом и хозяйство. Затем тяжёлая 5-летняя военная служба. Создание собственной семьи и выстраивание будущего. Тяжёлая работа, хлопоты, заботы и печали, неожиданные болезни и смерть детей. Через 25 лет, после долгой болезни, он потерял супругу – нашу мать. Вскоре после этого – безжалостная мировая война: 2 сына утрачены на поле боя. Один из них погиб, другой взят в плен.

Сам он с двумя младшими сыновьями лишён дома и двора, изгнан в ссылку на чужбину, где жил среди недоброжелательного населения. Не имея где приклонить голову, мучительно борясь за существование, он женился во второй раз на вдове из Лисок Хильде Томм. Четверо детей, бедность, нищета, голод, безнадёжность. Наконец он всё-таки решился и бежал с места, где население умирало от голода.

О, нет! Было слишком поздно. Ворота через Батраки[74] были перед ними захлопнуты. Там их поместили в карантин, а это означало конец. Ни один из его детей не мог его оплакать, никто не знал, где его могила. 12-летний Арнольд Томм, единственный выживший сын мачехи, утверждал, что их тела, как и всех, кто умер в Батраках, были сброшены в старую шахту.

Наш дорогой отец! Я до последнего надеялся на лучшее. Напрасно. Прошёл уже год, как он покинул нас. Его отсутствие оставило в моей душе ничем не заполненное пустое место. Прости мне мою вину, если я невольно причинил тебе страдания!

6 ноября их навестил младший брат. В 1915 г. Эрнст был щуплым ребёнком, теперь – 18-летний стройный парень. С 14 лет, когда отец основал вторую семью, ему пришлось бороться за место под солнцем.

Из дневника:

Мальчику пришлось пройти очень суровую школу жизни. Наверное, ему было тяжелее всех из выживших братьев. Вначале был пастухом, потом подёнщиком, извозчиком, затем его угнали колчаковцы. Побег и опять поиск работы, жилья и возможности выжить. Когда Арнольд Томм сообщил ему о том, что родители умерли на станции Батраки при попытке уехать домой, он немедленно отправился на родину, несмотря на то, что стояла зима.

Он родился под счастливой звездой! Только сопутствующими ему благоприятными обстоятельствами и улыбкой фортуны можно объяснить его удачу. Не знающий дороги, полуголый, без денег и пропитания, 3 месяца длилась его одиссея через умирающую от голода Россию. С обмороженными ногами и ушами он пришёл на Волынь и разыскал своего дядю Адольфа Цех. Теперь он батрачил у Медингов в Ноймановке.

Главным вопросом теперь было, как упрочить жизнь семьи? Отец не мог решиться на деятельность, которой пытался заниматься шурин Густав Лангханс. Он пробовал плотничать, заниматься переплётным делом, разводить индеек и пчёл. Но репатрианты всё ещё были слишком бедны, чтобы делать ему заказы. Они довольствовались тем, что сами мастерили грубую мебель топором, а листки Библии и песенников на воскресные молитвы носили в кармане. Кроме того, не хватало опыта разведения индеек и пчёл в этой сырости и холоде. Здешний климат нельзя было сравнить с климатом в Туркестане.

Однажды милиция пришла к шурину Густаву, который был скорняком, и конфисковала все готовые шкуры, он обанкротился. Тогда отец полностью отказался от идеи собственного бизнеса. На доставшиеся в наследство 2 десятины неплодородной земли он тоже не мог полагаться. В это время он обратился в несколько общин с вопросом о получении места приходского учителя, хотя и знал, что это уже запрещено. Его уверенность в том, что он правильно поступил, когда в 1921 г. отказался исполнять обязанности кюстера, только усилилась во время его пребывания в Москве.

Из дневника:

Однажды я шёл по Красной площади и заметил большое количество людей, собравшихся перед Вознесенскими воротами. Они протестовали против акта насилия большевиков – истребления духовенства православной церкви. Патриарха Тихона и многих священнослужителей высокого ранга поместили в тюрьму, четверых расстреляли. Я был потрясён. Декрет объявил отделение церкви от государства. То есть церковные иерархи должны были сами решать свою судьбу. Или обещанная свобода веры лишь пустые слова? Я задавал себе вопросы:

1. Если атеистическое государство осмеливается на разрушение веры, уничтожая церковную элиту, тогда чего ожидать духовенству, проживающему в провинции?

2. Если коммунистическое государство не боится негативной оценки международным обществом варварского обезглавливания Православной церкви, то чего тогда ожидать инославным конфессиям в России и нам – лютеранам?

3. “Быть верноподданными власти…” Но эта власть преследует их веру! Как можно это понять и совмещать?

Ответа на вопросы, которые я задал себе тогда у Кремлёвской стены, я не нашёл до сих пор. Они сидят во мне, как глубоко застрявшие и обломавшиеся шипы, которые нельзя тотчас вытащить, и они постоянно напоминают о себе болью. Для меня, прежде всего, остаётся одно – поддерживать веру в себе и своей семье и никому этого не показывать.

Время шло, и ему нужно было определиться, на что содержать семью? Он помогал родственникам выкапывать картошку из мокрой земли, помогал шурину Юлиусу строить новый дом, но не было никакого постоянного заработка, только времяпрепровождение. Он снова получил приглашение учительствовать от нескольких общин. Но каждый раз они ему шёпотом говорили об исполнении обязанностей кюстера.

23 марта 1923 г.

Руководитель немецкой секции в Житомире товарищ Буркант созвал в Млинках собрание общины. Повестка дня гласила:

• Политический обзор и задачи советского правительства.

• О немецкой секции.

• О выписке газет[75].

• Отделение церкви от государства и школы в Млинках.

И под конец Буркант объявил, что учитель Хайн в Млинках в большей степени является кюстером, поэтому от учительства отстраняется, а за несоблюдение декрета должен быть передан революционному трибуналу.

Позже я поговорил с Буркантом, и он сделал мне предложение получить место в школе Млинок, Кутузовки, Роговки, Анаполя или любом другом месте. Он также пригласил меня принять участие в 6-месячных курсах для учителей, которые устроили для 50 немецких учителей с 1 мая в Житомире. Я пообещал ему подумать.

22 ноября.

Мой первый урожай оказался низким, нельзя было рассчитывать прожить на него. Чтобы избежать нищенского существования, я вынужден был остаться в “своём амплуа” – снова стать учителем. Мой выбор пал на Кремянку. Таким образом, 2 сентября я заключил договор с общиной: в случае, если государство мне не платит, община даёт мне в пользование 6 десятин земли, жильё с топливом, 80 пудов ржи в год, навоз для земли и в первый год помогает в обработке земли. Если государство будет платить слишком мало, община выделит мне недостающее для жизни.

Но всё-таки я хотел получить работу от немецкой секции, поэтому 9 сентября поехал в Житомир попутчиком с нашим евреем Итцигом Хохерманом. Буркант сразу же дал мне эту работу, но вначале я должен был отметиться в Коростени. Я прошёл обратно пешком 60 вёрст, потому что у меня не было денег. Через день я отправился в окружной национальный учебный совет и получил работу. За 2 дня я прошагал 110 вёрст, теперь за мной стояло правительство, и община не могла заставить меня совершать религиозные обряды, исполнять обязанности кюстера.

23 сентября я получил 8 возчиков для переезда: Готфрида и Густава Миссаль, Эмиля Штайнке, Теофила Хааг, Самуэля Цех, Германа Зонберг, Эмиля Стебнер и Готфрида Пенно, и перевёз семью с вещами в Кремянку. Оставался ещё корм, который позже мне привезли Фридрих Шмидке, Эдгар Кнаус и Петер Неске.

Кремянка, наш дом, школа – мне очень понравились, Ольга тоже осталась довольна. У меня 43 ученика, но почти нет учебников, поэтому очень тяжело. Но я постараюсь работать с детьми по новой программе.

1924 г.

Ликвидация неграмотности! Что за вздор! Наши немцы Волыни все умеют читать и писать, за исключением небольшого числа молодёжи, которая не имела возможности посещать школу во время ссылки. Несмотря на это, все в возрасте от 16 до 25 лет должны были посещать вечернюю школу. 3 часа работы вдобавок к моим пяти – это было свыше моих сил.

С февраля на меня нагрузили ещё деятельность: член сельсовета, председатель ревизионной комиссии молочного кооператива, редактор стенгазеты “Колонист” в сельсовете. Кроме того, я не хотел отказываться от написания статей для газет – мои статьи печатались в местных газетах, один раз даже в DZZ[76].

Много времени уходило и на учительские семинары, которые проводились 2 раза в месяц, где учителя по очереди выступали с подготовленными докладами. Эти встречи давали мне очень много. Самым лучшим событием стала всеобщая конференция учителей Волыни, которая проходила в 1925 г. в Геймтале. Она была обширной и разнообразной по форме и содержанию, протекала оживлённо, дала мне определённую информацию, рекомендации, поощрения и замечания. Здесь я был избран постоянным корреспондентом учительских конференций. Это мне очень льстит, но может я ещё не дорос до этого?

В этом году в нашей семье произошло 3 радостных события. Летом, после почти четырёх лет молчания, неожиданно появился брат Адольф с женой и двумя дочерьми. Его призвали на военную службу в 1913 г., мы не виделись 11 лет. Ему было почти 32, я его не узнал. Он вернулся довольно бедным со своей заграницы. Из Германии, где он был в плену и женился, его выдворили уже через 2 года, потому что у него не было требуемых документов, чтобы остаться. Ещё 2 года они провели в Литве, откуда его, в конце концов, тоже выдворили из-за отсутствия документов. Между делом он изучил ремесло плотника. Я был рад, что он получил хорошую профессию.

Днями напролёт нам было что рассказать, и всегда оставалось много чего недосказанного. Нас интересовала жизнь в Германии: люди, язык, обычаи, вера, климат и многое другое. Он пробовал вспоминать прошлое – довоенные годы, родственников, некоторых знакомых, которые остались в его памяти. Для его Иды всё здесь было новое и незнакомое, она очень тосковала по своей Пруссии.

Второй радостью был сын, который родился 2 ноября. Его личико светилось серьёзно и решительно, он получил имя Курт. После его крещения пастор Уле сказал: “Он будет моим преемником в приходе Геймталя в 1950 г.” Я сильно сомневаюсь в этом предсказании, ведь не только в целом, но также и в моей вере больше и больше всё катится под гору. Я не мог себе представить, что будет через 26 лет с верой моих детей, потому что понятия не имел, куда меня занесёт, и где я буду. Я боюсь того, что со мной происходит.

Третье. Я убедил брата Александра принять участие в учительской конференции. Затем он сдал экзамены и был назначен учителем в Верендорф. Я горжусь тем, что мне удалось помочь в жизни одному из братьев. Он оправдывает мои ожидания, самостоятельно усердно работает дальше над своим образованием. Быть может, Эрнста и Адольфа мне тоже удастся привести к решению учиться дальше, хотя они ничтожно мало учились. Но я убедил себя, что способность к учёбе отец передал нам со своей кровью.

Материальное положение всё ещё было непрочным – 8 рублей (новыми деньгами) жалованья в месяц были лишь дополнением к экономно расходуемым 80 пудам ржи, которую нам выделяла община. К тому же я должен был распрощаться с хозяйством в Млинках. Было слишком утомительно 40 вёрст по нескольку раз пешком проходить, а потом сразу усердно идти на работу. Я предпочёл сдавать в аренду землю, доставшуюся в наследство, за 15 рублей в год.

1925 г.

В августе у нас снова были месячные курсы повышения квалификации в Геймтале. Присутствовало более 100 учителей из немцев Волыни. В качестве обмена опытом я выступал с докладом о моей работе в школе Кремянки. Да, в школе всё было в порядке, но с церковным советом и с родителями отношения всё больше обострялись, и всё из-за того, что я не хотел исполнять никаких обязанностей кюстера.

Моя точка зрения на веру сформировалась ещё перед возвращением на родину. В 1922 г., прибыв в Млинки, я думал очень тихо, в кругу семьи, начать провозглашать истину – проводить эту миссию только там, где она действительно может быть во благо. Я не думал о выгоде или корысти, не собирался проводить большие собрания и “преобразовывать мир”. Я только хотел своими хорошими знаниями помочь тем, кто ищет истинную Библейскую веру. Я искренне верил в это всей своей верой в Христа. Но я не нашёл ушей, которые хотели бы услышать.

17 июня 1923 г. пастор Уле пригласил на молебен в Млинки всех кюстеров из соседних деревень. Меня он тоже лично попросил принять участие. Там все набросились на некоего лжеучителя. Они застенчиво не называли никаких имён, но я сразу почувствовал, на кого нацелены их стрелы.

2 сентября 1923 г. так называемая конференция состоялась в церкви Геймталя. Три священнослужителя – пасторы Уле, Дерингер и Петч предприняли попытку собрать вместе всех проповедников Волыни, “братьев” и “не-братьев”, чтобы прийти к соглашению. Опять же, меня пригласили лично, впрочем, как и многих моих коллег: Эдуарда Фелауэра из Максимовки, Иоганна Ронгнау из Покошево, Рудольфа Шульц из Фриденшталя, Вернера Безель из Ульяновки, Вольдемара Шмидке из Марияновки, Адольфа Бётхера из Гнаденталя; и хороших знакомых: Иоганна Шульц, Густава Феттер, Густава Блох, Андреаса Адам и многих других.

Последователи различных сект, которые вернулись из ссылки, грозили сломить лютеранство Волыни. Дебаты на конференции были горячими и довольно интересными. Заботами пасторов они доказали массовый исход верующих из церкви, ясно дали понять, что нужно оберегать веру наших отцов. Но из-за того, что “братья” были безграмотны в изучении Библии, не совсем понимали, что они действительно хотят, были не в состоянии сформулировать свои цели, они не могли прийти к соглашению. Я сделал вывод: лютеранская церковь Волыни бессильна, “братства” в замешательстве, и никто не может прийти к правильному решению.

Тогда различные проповедники изложили землякам эту путаницу в ярких цветах, обвинив и меня в ереси. Вскоре от меня один за другим отдалились соседи, знакомые, и под конец даже родственники. Это был конец, я остался в одиночестве. Я не нашёл единомышленников, соглашавшихся с моим мнением о христианстве и пониманием Священного Писания, которые могли бы поддержать меня в моих убеждениях.

Кроме того, всё большую озабоченность вызывал растущий атеизм. Много хороших знакомых отошли не только от веры отцов, но и от лютеранства. Они полностью отреклись от христианства и приняли новое мировоззрение.

Я ненавидел социализм и особенно коммунизм, но у меня не было никаких других средств к существованию, кроме как служить этой системе. Я надеялся как-нибудь избежать необходимости проведения антирелигиозной пропаганды, но говорить об этом я мог только с моей Ольгой.

См. Арндт Николаус, «Немцы Волыни», Вюрцбург, 1994.

Считаем слева направо, сверху вниз:

Шульц Александр (12), Мильке Джонатан (30), Хольц Эмиль (32), Шульц Эдуард (33), Грюнке Хьюго (40), Блох (41), Цильке Вальдемар (42), Реймерс Анна (43), Реймерс Шарлотта (44), Палечная Зинаида (46), Глор Рейнгольд (52), Влёде Эдман (53), Никель Симон (54), Шутц Карл (66), Шнайдер Юлиус (74), Валентина Штейнауэр (76), Хенке Маргарита (77), Хофман Альма (83), сёстры Вольф (86, 89), Нойман Вальдемар (87), Кончак Эрнст (94).

И как часто потом наши воспоминания возвращали нас в Константиновку, где было не так дождливо, не так мрачно, не так сыро, не так холодно, как здесь. Теперь мне казалось, что не только климат был там мягче, но и люди были как-то теплее, доброжелательней и всегда готовы помочь. Я не знаю. Я в большом замешательстве. Фрау Жоб, которая в 1924 г. вернулась в Константиновку, и с которой я часто переписывался, скромно писала, что они довольны жизнью в Туркестане. Она прислала мне вызов от церковного совета, чтобы я снова стал у них “Schulmaastr”[77]. Был момент, я даже заколебался, потом поблагодарил её, но не исключил, что, быть может, когда-нибудь вернусь. Опять становиться кюстером противоречило моим убеждениям, я больше не собирался вешать на себя такое ярмо. Нет! У меня нет на это сил! К тому же моё мировоззрение постепенно начинало расширяться и меняться.

1926 г.

Бесконечные нагрузки, столкновения с различными “братьями”, которые в своих волнениях часто втягивали меня в дискуссии, всё более обостряющееся недовольство правлением общины, где меня всё чаще избирали в круг заседателей, заставили меня сменить место работы. Товарищ Пауль, инспектор секции образования немцев Волыни, поддержал меня, и я получил работу в семилетней Геймтальской школе. Из-за моего недостаточного образования это было для меня выше всех ожиданий. Несмотря на то, что Геймталь был мне очень по сердцу, я считал, что это незаслужено. К моей большой радости это произошло, и я был самым счастливым человеком. Это также давало возможность нашим детям учиться до 7-го класса.

Геймталь! Здесь я учился с 1908 по 1910 г., 2 года в семинарии. Это были счастливейшие годы в моей жизни. Здесь, в этом замечательном селе, мне было всё знакомо. Мы получили квартиру в учительском доме, который был построен в 1871 г. как первая двухлетняя сельская школа. Это были две комнаты, кухня, подсобные помещения. Кроме того – коровник, погреб, сарай, сад, огород и выгон на двух коров. Для переезда нам понадобилось 9 извозчиков. Это были: Кауц, Машке, Мильке, Буссе из Геймталя и Хак, Нойман, Клаут, Плато, Шмидт из Кремянки.

В первый год я вёл 2 параллельных первых класса, всего 51 ученик. Однако мне было намного легче, чем в Кремянке, потому что не было различных, многочисленных нагрузок. К тому же была моральная поддержка учительского коллектива. У меня снова появилась возможность читать и учиться. Я хотел сделать всё возможное, чтобы освоить программу 7-летней школы, сдать экзамен и получить диплом. В моём распоряжении были библиотека при колхозном клубе, школьная и учительская библиотеки, вновь обретённая богатая библиотека бывшей семинарии.

В этом году школу посещали 189 детей. Мои коллеги: Шарлотта Реймерс – второй класс, Вера Ринг – третий класс, Герберт Герштенбергер – четвёртый класс, Адольф Миссаль, Карл Шутц и Иоганн Энгельбрехт – директор школы. Моё жалованье соответствовало тому, что я получал до этого, а именно – 43 рубля в месяц, но кроме этого полагалось топливо и 15 рублей в год на коммунальные услуги. Едва хватало, но жить можно было.

1927 г.

16 января у нас произошло прибавление в семье, родился сын. Он производил колючее, хрупкое впечатление, и получил имя Оскар. Пусть он будет благополучен! Я не решался отнести его в церковь на крещение – было слишком опасно обратить на себя внимание. Быть может, позже?

* * *

Шурин отца Август Дюстерхофт оставил своё хозяйство и переехал в Башкирию – в Уфу. За ним последовали его братья – Фридрих, который в 1925 г. женился на Лидии Лиске, и холостяк Иоганн. В большом родительском доме осталась в одиночестве самая младшая – Альма. Так отец лишился хозяйства в Млинках – дом продали и деньги разделили между наследниками. Родители получили 502 рубля. Землю переписали на шурина Лангханса. Одинокая Альма дважды по несколько месяцев жила у нас в Геймтале. Она помогала Ольге до и после рождения двух наших мальчиков. В июле ей исполнилось 19, и родственники решили, что она должна выйти замуж за своего племянника Рудольфа – сына Вильгельма Дюстерхофта.

В этом году снова нашлись проживающие в Германии родственники Вольшлегеры. Отец начал вести оживлённую переписку с дядей Эдуардом и с тётей Бертой Гутсман. Они сообщали, что у них дела идут очень хорошо, и что все они живут рядом друг с другом. Бабушка с дедушкой ещё живы, и передают всем родственникам, проживающим в России, сердечный привет. Они никогда в жизни не виделись – Вольшлегеры переехали в Пруссию в 1890 г., тем не менее, возникшая переписка была приятна и интересна.

Неожиданно мои родители получили письмо от Эвальда Пауц – сына Фридриха Пауц от первого брака. Он сообщил, что жив Рихард Пауц – первый сын сестры отца Эмилии. Все остальные – отец, мать, четверо детей – умерли от голода весной 1922 г. Мой отец сразу же отправился в дорогу, с шурином Августом разыскал на Южном Урале в Кирябинске своего племянника Рихарда и привёз его на Волынь. Это был 16-летний парень, но так как он жил среди русских, то не понимал ни слова по-немецки. Брат отца Адольф взял его к себе и хотел научить плотницкому делу.

* * *

Заслуживает внимания упоминание о празднике 27 мая. Он длился 2 дня, и был очень хорошо организован. Отец пишет:

Было не так много гостей, как на прежних церковных юбилеях, но это событие посетили более 1000 жителей, в том числе ученики всех близлежащих школ. Благодаря усилиям учителей это был настоящий народный праздник. Чего там только не было! Вначале митинг, затем демонстрация до комунны и обратно до церковной площади. Затем маскарадное шествие, гимнасты, забег, столб для лазанья, качели, карусель, цирк, лотерея, стрельба по мишени и многое другое поднимали праздничное настроение. Вечером прошло факельное и фонарное шествие.

Несколько духовых оркестров и школьная капелла исполняли революционные гимны и марши. Развевалось много красных флагов под бушующие звуки музыки. Я уже давно привык к этим мелодиям. Но здесь, перед церковью, на площади, где раньше собирались колонисты Волыни, поклонялись Богу, просили прощения за свои грехи, здесь, где они слушали пасторские проповеди о морали и нравах, всё это не вписывалось и казалось мне безнравственным.

Да, я знал, что проведение этого праздника было задумано в противовес церковному празднику, ещё и поэтому мне было неприятно. Но я не мог избежать этого, я должен был присоединиться. Конечно, я видел, что работаю на “пользу” дьяволу.

В августе мне повезло – я был отправлен на центральные курсы в Одессу. Там было более 100 немецких учителей со всей Украины. Программа была очень напряжённой – по 8 рабочих часов. Нам преподавали следующие предметы: комплексные системы[78], социальное воспитание, Марксизм-Ленинизм, политическое образование в селе, история отечества, общественная работа, немецкий язык, детские коммунистические и комсомольские движения. Лекторы, в основном профессора, понимали, как хорошо подготовить и донести материал, однако жаль, что всё было на русском языке.

Помимо получения знаний, Одесса побудила меня к следующему:

1. Я продолжу учёбу в педагогическом институте, заочно, в Харькове.

2. Я получил много адресов и кое-что выписал себе с учебной целью из Германии.

3. Через 5 лет я снова не только видел солнце, но и чувствовал его, оно прогрело мои кости. Это побудило меня вспомнить о Ташкенте. Я ощущал подобие ностальгии. Ольга тоже выражала желание переехать на юг.

Слева направо.

Стоят: Ольга Хойзер, Валя Каспер, Эдуард Шульц, Ольга Шульц, Миняко – фельдшер, Лидия Цильке.

Сидят: неизвестная, Августа Машке, Семёнова – акушерка, Вулис – врач, Отилия Янке, Анна Энслау.

Внизу: Лиза Манделёль, Бойко, Дичина.

В этом году в школе училось 164 ученика. Я учил 2-й класс, 38 учеников. Я был доволен занятиями и успехами, но меня всё больше связывала общественная работа. В образовании я продвигался всё дальше. Религия всё больше отодвигалась на задний план, пока не исчезла, хотя я не был антирелигиозен. У меня были свои собственные убеждения, но иногда я становился совсем беспомощным. Что будет дальше?

10 июля 1962 г., через 35 лет, отец так описал своё состояние в то время: “С этого начались мои тяжёлые испытания, с этого началось моё отречение, я в долгу перед «Непогрешимым» и «Призывающим раба Божьего»”.

1932 г.

В 1928 г. отец был принят на заочное обучение в Харьковский университет. Он попал под безмерное давление времени, был подавлен обучением, серьёзными исследованиями, бесконечными общественными нагрузками, которые лавинами накатывали на него из года в год. Из-за этого в дневнике велись только экономические записи.

В 1930 г. он довёл свой класс до пятого. Позади было 2 курса, он мог перейти на обучение верхней ступени (5–7 классы). Это означало совершенно новую подготовку к каждому уроку. В 1930 г. началось преподавание русского и украинского языков, в 1932 добавились ещё немецкий и литература. Это было очень утомительно, и когда в 1932 г. отец получил диплом, его здоровье было подорвано:

Я был полностью разбит. Под конец у меня были анемия, нервозность, сердцебиение, неврастения, которые мне уверенно поставил доктор Лозицкий в Житомире, прописав отдых и необходимые лекарства. Но у меня не могло быть большего счастья, чем то, что в 41 год я стал дипломированным педагогом. Моя мечта, моё давнее желание сбылось!

Наконец я заслужил обоснованное право работать в средней школе. У меня сразу же поднялась самооценка. В конце концов, я знал, что ничего не знаю, и поэтому принял решение поднять уровень своих знаний путём самообразования, чтобы удовлетворять требованиям партии и советского правительства, предъявляемых к учителям.

Кроме того, ему удалось побудить к учёбе своих братьев. Александр заочно учился на факультете иностранных языков в Московском институте. Эрнст, который только в 19 лет прошёл конфирмацию, а в 22 года окончил вечернюю школу, с 1932 г. учился в сельскохозяйственном институте в Энгельсе. Даже Адольф показал в вечерней школе невообразимые достижения, и его направили в Киевскую партшколу. Но его постигло большое несчастье. В 1927 г. умерла его Ида, оставив ему трёх несовершеннолетних детей – шести, четырёх и двух лет.

Ему пришлось быстро искать для них мачеху, и он женился на кузине Отилии Цех, которая была на 2 года старше его. Лучшего выбора сделать было невозможно, она была единственной, которая не только ухаживала за малышами, но и дала ему возможность продолжить учёбу.

1935 г.

Прибавление в семействе: в 1933 г. родилась ещё одна доченька. “Она была очень резвой и оживлённой, с рыжеватыми волосиками. Вначале мы хотели назвать её Лорелеей, потом Брунхильдой, но остановились на Хильде. Пусть счастье будет её путеводной звездой!”

Нагрузка учителей росла из года в год. В 1928 г. комунну в Геймтале преобразовали в коллектив «Карл Либкнехт». До сих пор учителя были членами сельсовета, теперь они и их жёны должны были вступить в колхоз. Государство манипулировало ими, потому что они были его ставленниками. Учителя не только получали зарплату, они получали установку – что говорить и как делать.

Я добавлю две официальные заметки:

1. Отчёт о женском собрании в стенгазете «Колонист»:

Ещё никогда Геймталь не видел такого большого женского собрания, как 26 октября 1932 г. Повестка дня в основном была посвящена роли женщин в управлении страной и коллективизации. Местная партячейка и актив[79] провели совещание (несколько дней назад) и приняли решение – рассказывать о политике советского правительства и социалистического строительства не только мужчинам, которые, как правило, всегда приходят без своих жён, но и взять с них обещание отпустить на следующее собрание женщин. И когда, на самом деле, в установленное время в доме крестьянина[80] собралось большое количество женщин – более 100 человек, мы поняли, что наши ожидания увенчались успехом.

Товарищ Бибер сделал очень интересный доклад и отдохнул от частых дебатов. Таким образом, некоторые трудящиеся крестьяне получили здесь точные рекомендации по актуальным вопросам текущей советской политике на селе. Надеемся, что это собрание стало небольшим камешком в деле строительства социализма в немецкой деревне. Несколько кулаков[81], их подпевалы и другие паразиты будут не в состоянии свернуть головы честным трудящимся крестьянам, батракам[82] и сознательным советским трудящимся. Они не остановят двигающийся вперёд социализм, а будут уничтожены им. И никакая заграница им не поможет. Позволим себе снова сказать.

2. Доклад 1931 г. в газете «Новая деревня» с пленума сельсовета в Геймтале:

…Было зачитано прошение гражданина Фризена о возвращении права голоса, которого он был лишён, как зажиточный крестьянин.

Бибер: Каково мнение членов сельсовета?

Кауц: Можно вернуть ему право голоса.

Бибер: Сколько у него земли?

Председатель: 8 десятин.

Слунский: Его жена хотела однажды сорвать собрание.

Миллер: Да. Она нас сильно опозорила на конференции районных делегатов своими антисоветскими настроениями и заявлениями.

Хаммер: В этом нет вины Фризена, в настоящее время он достаточно хорошо работает в молочном кооперативе.

Слунский: Он не для коллектива, когда я его спросил, хочет ли он тоже вступить, он сказал: “Мой коллектив должен быть там” – и указал на церковь – “Я, безусловно, умру в другом коллективе”.

Янцен: Товарищи, ему нельзя давать право голоса, потому что, когда мы пошли отмерять землю, он сказал: “Вы идёте грабить землю у других!”

Слунский: Во время сбора урожая он нанимал батрака.

Хаммер: Но мы же знаем, что у него больные лёгкие, и он нанимал помощника на короткое время. Дайте ему право голоса.

Председатель: Я считаю, что он может немного подождать и исправиться. Итак, этот вопрос закрыт. А как обстоят дела с использованием посторонней рабочей силы? Ваш отчёт, товарищ Миссаль.

Миссаль: На сегодняшний день у нас нет эксплуататоров.

Кауц: Дайте мне сказать несколько слов. Я часто думал над тем, как у нас с правом голоса, многие об этом говорили. Если одному из нас, из крестьян, требуются дополнительные работники, а он не эксплуататор, то вы забираете у него право голоса. Вы ищите любую возможность похоронить его без жалости и сострадания. А как это выглядит со стороны тех, кого нанимают? У нас есть служащие, которые вошли в коллектив, но не имеют своего хозяйства, у них нет маленьких детей, и, тем не менее, они круглый год держат батраков и прислугу. И право голоса у них не забирают. По моему мнению, это не правильно.

Голос из зала: тебя тоже лишить права голоса!

Председатель: Сотрудники могут иметь прислугу, если у них есть маленькие дети, и оба выполняют общественную работу.

Хаммер: Что делают тогда их жёны? Они долго спят, поэтому долго остаются молодыми, как “красавица” Эрика. У наших жён много детей, большое домашнее хозяйство, и они трудятся от рассвета до заката. Тогда они тоже все нуждаются в домработницах!

Кауц: Почему большинство других жён учителей могут оказывать помощь в коллективной работе, а Эрика Шутц и фрау Вулис – нет?

Бибер: Если товарищ Шутц – директор школы – имеет батрачку, то это можно ещё понять, он держит корову и лошадь. Но если доктор Вулис эксплуатирует девушку, этому нет оправдания. Как вы думаете, товарищ Шульц?

Шульц: Я думаю, мы все равны, и мы, учителя, должны быть хорошим примером для крестьян.

Хаммер: Вопрос должен быть поставлен по-другому. Мы боремся с кулаками и эксплуататорами, но в тоже время терпим это среди нас.

Коммунар[83] Райс: Что мы можем сделать? У нас недостаточно специалистов, и поэтому временно нужно принять эти отклонения.

Секретарь: И что я должен записать в протоколе?

Бибер: Пиши “отклонить”.

А что думают по этому поводу читатели газеты «Новая деревня»?

Наступила зима 1932–1933 гг. Урожай был очень плохим. Для снабжения государства изъяли всё собранное зерно, как у крестьян, так и у колхозников, включая запас семян. Предлогом стала защита зерна от кулацких интриг и вражеских нападок. То же самое произошло и с крестьянами-единоличниками, их вынудили свезти запасы зерна на государственное хранение.

А когда зимой областная комиссия собралась рассмотреть вопрос подготовки к посевной, оказалось, что в колхозе вообще нет никакого зерна. Руководители искали и нашли виноватых – это были враги народа, связанные с заграницей. Их объявили шпионами и казнили. Но зерно исчезло. То же самое происходило и в других колхозах. По всей Волыни наступил голод, который продлился с зимы 1933 до середины 1934 г.

Отец писал:

Нам, учителям, было сравнительно лучше. Государство продавало нам по 8 фунтов муки на взрослого и 4 на ребёнка. Эти 13 килограмм муки в месяц обеспечили выживание нашей семьи. Мы держали корову, свинью и 30 кур. Кроме того, двое наших ребят получали завтраки в школе. Они были организованы для всех школьников первых пяти классов, чтобы выманить детей из дома, и, таким образом, поддержать их жизнь.

Очень несчастными были украинцы. В ноябре 1933 г. нас ограбили. Я с несколькими соседями шёл по следу на свежевыпавшем снеге до Болярки. Здесь я вызвал председателя сельсовета Пацюка, мы были с ним знакомы, и зашли в дом вора. Я был поражён: на столе стоял большой котёл, в котором ещё оставалась часть свёклы и картошки. Сбоку на нарах лежат три полуголых ребёнка. В сумраке жилья казалось, что они мертвы. Хозяин, около 30 лет, не оказал никакого сопротивления, признался в краже и спокойно сказал: “Поместите меня в ДОПР[84] (тюрьму), но и этих двух заберите со мной, там они, по крайней мере, получат немного еды. Тот малыш может остаться, ему уже больше ничего не нужно”.

С содроганием мы вышли из дома с умирающими детьми и подавленным отцом. Увиденное разбудило во мне тревогу и чувство стыда, как будто и моя вина была в том, что в этом доме была такая страшная нищета и беда. “Недавно он похоронил жену. В основном так у всех в нашей деревне. Это неописуемая катастрофа”, – сказал Пацюк.

Мы выжили, и сколько было в наших силах, помогали родственникам. Так, у нас зимовала пятилетняя племянница Ольги Агата Лангханс. Но эти хлопоты, в конечном счёте, ни к чему не привели. Весной, когда родители забрали девочку домой, она умерла от голода, так же, как её сестра и отец – шурин Густав. Полегло и много других родственников, чаще всего малыши, родившиеся весной 1933 г. и в 1934 г. От голода они собирали всё, что можно было съесть, и тащили в рот, а затем болели.

Среди многих арестованных в 1934 г. был и пастор Уле. Церковь закрыли, крест с колокольни сорвали, большой церковный колокол превратили в часы, которые он отбивал каждый час. Мне казалось, будто я в глубине души слышу таинственный, очень тревожный голос, который будит во мне скрытую тревогу.

В этом году я совершенно неожиданно получил персональный, страшный для меня удар, который привёл меня к глубоким размышлениям. А именно – меня пригласили на открытое партсобрание, объединённое с сельским исполкомом. Меня ошеломил один пункт повестки дня: поведение учителя Шульц. Докладчик – директор школы товарищ Эйхгорн.

Никогда бы не подумал, что человека, в данном случае меня, можно когда-нибудь забросать сразу таким большим количеством грязи. Я должен был оправдаться от 5 обвинений, которые мне хотели предъявить. Это было для меня настоящим потрясением:

1. Я ругал своих детей, неаккуратно выполнявших домашнее задание, приговаривая: “Вы делаете это небрежней, чем колхозники”. Это доказывает, что Шульц выступает против политики большевистской партии в вопросе коллективизации.

Должен признать, что такой случай действительно был, но это произошло дома, чужие при этом не присутствовали. Я имел в виду только своих детей, в том смысле, чтобы воспитать у них любовь к работе, трудолюбие и основательность. Да, я мог бы сказать это иначе, но вы все знаете, что я тогда был болен, и, вероятно поэтому, потерял контроль над своими нервами. Но это было не со зла. Я с 1918 г. верный слуга советского правительства, и симпатизирую большевистской партии. С 1929 г. состою в колхозе. Я признаю свою ошибку и, кроме того, обещаю никогда себе подобного не позволять. Прошу прощения у собрания.

2. Я оскорбил сотрудников РОНО, обозвав их босяками.

Я ответил: я только повторил слова Альберта Шпехта. Это сказал он, вынужденный привезти и отвезти обратно служащих района. Я по этому поводу сделал ему замечание. Поэтому лучше его спросите об этом.

3. Я настраиваю школьников против руководства школы, требуя от них критических статей в стенгазете.

Моё объяснение было следующим: существует только одна такая статья, и в ней приведены слова районного инспектора. Товарищ Ищенко здесь присутствует, и может подтвердить, что он высказался о том, что товарищи Эйхгорн и Матяш не имеют педагогического образования, и поэтому им нужно как можно быстрее пройти заочное обучение. Но я обещаю в будущем также избегать таких сообщений, раз содержание образовательных сессий должно оставаться в тайне, хотя председатель школьного комитета на них присутствует.

4. Во время посевной я был недостаточно активен.

По этому вопросу я мог только напомнить, что в этом году был болен и лежал в постели.

5. Шульц хранит Германские рейхсмарки.

Это было очень страшное обвинение, не имевшее под собой никаких оснований, тем труднее его было парировать. Я догадывался, почему могли возникнуть эти обвинения. Это было из-за активной переписки, которую я вёл с нашими родственниками в Германии Вольшлегерами и Цех, также я переписывался с Биберами, Шутц и Вулис, которые недавно вернулись на родину.

Опасение, что в настоящее время я могу быть неправильно понят, вынудило меня плести небылицы, и отвлечь внимание на 3 последние персоны. Я сказал:

Вы же знаете этих учителей, которые много лет учили ваших детей. Их всех ценили за высокую образованность, и это действительно так. Они вернулись на родину, но тоскуют по нашему Геймталю и каждый раз передают вам всем привет. Но вы все очень хорошо знаете, что мои отношения с Биберами, Шутц, как, впрочем, и с Вулис, никогда не были хорошими. Вряд ли кто-нибудь из вас будет утверждать, что по этой причине, и в этом случае, они будут посылать мне марки.

Кроме этого, я не связан с другими странами, никаких марок не получал и не нуждаюсь в помощи из-за границы. Я благодарен партии и правительству за то, что они дали мне возможность стать таким, каким я стал, я и дальше буду служить им верой и правдой.

Однако я требую, чтобы товарищи Эйхгорн и Ищенко забрали обратно свои обвинения в том, что я контрреволюционный деятель, солидарный и спутавшийся с Гитлером.

И это сработало, парочка вынуждена была извиниться.

Резолюция гласила: “Учителю Шульц указали на его ошибки, он обязался их устранить и более не совершать”.

На время этот вопрос был улажен, но я решил прервать переписку с родственниками за рубежом на неопределённое время. Теперь было, как в русской поговорке: “Не до жиру, быть бы живу”. Жаль. Это была небольшая замочная скважина, через которую мы могли ощущать маленький кусочек совершенно другого мира.

Я очень согрешил в том, что умолчал правду о родственниках, с любовью к партии я тоже перестарался. Это отвратительно! Но если бы я этого не сделал, кто знает, к какому бы решению пришло собрание? Господи, прости мне это двуличие.

Это обвинение, это собрание, были такой огромной нелепостью, что мне пришлось чертовски долго его обдумывать. Выводы были следующими:

Во-первых. Слова о критике и самокритике – это пафосная партийная работа, где приемлема только вторая часть. Любая попытка критиковать вышестоящую персону имеет обратные последствия. Очевидно, сложно определить – где, когда и в каком направлении возникнет проверка. Однако в том, что она будет – можно не сомневаться. Поэтому нужно действовать по поговорке: “Не трогай дерьмо, оно воняет”. Самокритика – да! До самоуничтожения! Пожалуй, иногда можно немного покритиковать кое-кого из коллег, но вначале нужно осмотреться вокруг, не входит ли он в круг фаворитов начальства.

Во-вторых. Поскольку собрание было хорошо подготовлено, целенаправленно, и проводилось при поддержке района, можно догадаться, что целью было не просто поставить меня на место, а скорее показать всем присутствующим, насколько опасным может быть, когда кто-то без одобрения властей принимает непредусмотренные решения или предпринимает самостоятельные шаги. Учитель Шульц был довольно авторитетный человек в деревне, даже во всём Пулинском районе, и всё же его не пощадили, обвинив в солидарности с фашистами и контрреволюцией. Это было предупреждение всем, кто ещё имел своё собственное мнение. Следовательно, нужно быть осторожным и обдумывать последствия!

Зимой 1934 г. в Ленинграде был убит Киров[85], возникло коварное ощущение, как будто убийца находится на Волыни, и его здесь ищут. В то время уже всех кулаков и кулацких прихвостней истребили, и ГПУ начало выискивать среди интеллигенции, особенно среди немецких учителей. “Кто ищет, тот найдёт!” И действительно, нашли нескольких подозреваемых и виновных. Среди них был один украинец – учитель Потапенко из Черняевки, его освободили. Все остальные – немцы. Шуберт из Габровки, Хельман из Мартиновки, Лахарс из Грюнталя, Грёсл и Нёринг из Пулинской-Гуты, Фоль Альфред из Геймталя – их освободили. Энслау Фридолина приговорили к 5 годам. Августа Шеве из Пулина и Рихарда Шульц из Солодырей объявили Гитлеровскими агентами и расстреляли.

Было это подозрение случайным, или наши немцы действительно были связаны с Гитлером? Это совершенно невозможно. Только 2 года прошло, как он захватил власть, немыслимо так быстро создать здесь агентурную сеть. Весной 1934 г. они хотели и на меня Гитлера навесить, хотя тогда он был у власти лишь несколько месяцев. Они снова выступают против немцев?

Неприятное, неловкое и некомфортное ощущение холода добралось до глубины души, вызвав беспокойство и страх за будущее. Постепенно мы прекратили все вечерние посиделки с коллегами, соседями и хорошими друзьями. Больше не было доверительных разговоров за чашкой ромашкового чая. Каждый опасался, потому что любое непонятное высказывание или неправильно понятое слово могло быть неверно истолковано и стать причиной обвинения или клеветы, как я это уже испытал на себе.

Люди стояли на пути друг у друга. Наступившая всеобщая робость людей, привыкших к общественным встречам, нашла свой выход в записи в драмкружок. В конце концов, я получил так много желающих, что «Ревизор» Гоголя репетировали и исполняли 45 актёров. Здесь, во время репетиций, в лабиринтах за кулисами, они все чувствовали защиту от большого устрашающего мира, были по-детски беззаботны и объединены точно таким же отношением. Здесь они чувствовали себя дома!

В те годы сельский учитель был не только носителем знаний, не только главным героем, который вынужден был доносить до жителей все государственные и партийные решения, в то же время он был и невольным информатором. Каждый учитель был обязан через голову района отправлять в территориальный орган образования отчёт определённой форы о своей деятельности и отношениях с коллегами.

Вот пример:

В областной отдел образования.

Доклад преподавателя языка Эдуарда Шульц из неполной средней школы Геймталя, Пулинский район.

апрель 1935 г.

1. Биография:

Я родился в крестьянской семье в 1891 г. В 1903 г. окончил иноверческую сельскую школу в Каролинке, в 1907 г. – двухлетнюю школу в Барашах, в 1910 г. – семинарию в Геймтале. С 1910 по 1915 г. был приходским учителем. С 1915 по 1922 г. был в ссылке, с 1923 г. учитель на Волыни. Я первый учитель в Пулинском районе, который без направления поступил на заочное обучение, постоянно занимаюсь самообучением. С 1919 г. читаю Маркса, Энгельса, Ленина. В 1932 г. окончил пединститут в Житомире.

С начала Октябрьской революции и до сих пор я всегда симпатизировал коммунистической партии, всегда стремился следовать за ней и верно служить советскому правительству. Я старался отречься от религиозно-идеалистического взгляда на мир и принять материалистическо-диалектическую идеологию.

Мои дети: старшая дочь комсомолка[86], один сын пионер, другой октябрёнок. Два моих брата и шурин уже несколько лет члены партии. Никто из моих родственников не подвергался экспроприации, ссылке или осуждению. Связей с заграницей нет.

2. Работа:

В последнем учебном году я преподавал немецкий, русский и украинский язык в классах с 5-го по 7-й. Это 35 часов в неделю. Тем не менее, наибольшие трудности возникают не от двойной нагрузки, а от недостатка и отсутствия тетрадей, перьев и чернил для письма, потому что большая часть материала конспектируется школьниками ввиду почти полного отсутствия учебников. Не хватает книг с методической и современной литературой, не хватает наглядных пособий.

Ученики, поступившие к нам в 5-й класс из других школ, плохо подготовлены в немецкой грамматике, украинским и русским языком владеют лишь немногие из них, в основном это польские, украинские и еврейские дети.

3. Дисциплина в школе:

Она всегда на нужной высоте. Этому способствуют педагогические и методические совещания, школьные собрания, социалистические соревнования и школьные стенгазеты, улучшая достигнутое. Посещение школы увеличилось с 91,6 % до 96,5 %. 85 % школьников переведены в следующие классы.

4. Методическая работа:

Каждый 30-й день месяца проводится совещание в присутствии районного методиста. Последние темы: родной язык, пионерская работа, социалистическое соревнование, повышение квалификации учителей, решения партии. Здесь обсуждали общее календарное и учебное расписание.

5. Общественная и всеобщая работа:

Несмотря на учебную нагрузку (35 часов в неделю), я имею следующую дополнительную нагрузку: классное руководство в седьмом классе; школьный секретарь; ответственный за школьную и классную стенгазеты; руководитель литературного кружка в школе и доме колхозника; руководитель атеистического кружка в школе и член отделения атеистической секции; руководитель драмкружка в школе и доме колхозника (поставлено 22 пьесы, в т. ч. 3 пьесы переведены с украинского на немецкий – «Ревизор», «Район» и «Земля просыпается»); член правления крестьянского совета; член культурной секции сельсовета; председатель сельского комитета профсоюза; методист школы по борьбе с неграмотностью; учитель украинского языка в вечерней школе комсомольцев; консультант по немецкому, русскому, украинскому языкам в Геймтальском консультационном пункте техникума заочного обучения.

Также я принимаю активное участие в заседаниях сельсовета, во всех коллективных и бригадных совещаниях.

6. Повышение квалификации:

В целях укрепления своей социалистической позиции, в последнее время я прочитал следующее: Энгельс «Анти Дюринг», Сталин «Проблемы Ленинизма», Ленин «Экономическое содержание народничества», Либкнехт «Парижская революция 1848 г.», Генрих Манн «Верноподданный», Шёнштадт «Выстрел на берегу», Генрих Гейне «Путевые картины», Вейланд «Адериты», Фишер «Секретная мельница», Шарер «Кроты», Фор-Визен «Поместный дворянин», Бехер «Человек, который верил всему», Бомарше «Женитьбы Фигаро», Эмиль Золя «Нана», Наверов «Ташкент – город хлебный», Пушкин «Дубровский», Гомер «Одиссея» и несколько книг на украинском.

Одним словом, работаю без перерывов и выходных. Я разбит, я буквально мёртв, и теперь нуждаюсь в восстановительном лечении. Вместо этого, жизнь стала ещё тяжелее от клеветы, как и прошлой осенью. Наш педколлектив на собрании решил устроить забастовку, потому что нам уже 3 месяца не выплачивают зарплату. Позже наш директор, товарищ Эйхорн, возложил ответственность за это на меня, как будто я был инициатором этого мятежа. Это доставило мне много беспокойства. Мне высказывали тайные угрозы, я часто был в опасности, на грани – “быть или не быть”.

7. Коллеги:

Здесь, как всегда, я работаю, не закрывая глаз, сообщая обо всём открыто, честно и по большевистски. Товарищи Матиаш, Вайсгербер, Бартшке и Скоковская очень мало интересуются осуществлением задач советского учителя, не делают никаких попыток следовать им. Товарищ Слунский хорошо исполняет работу на своём поле деятельности. Директора школы товарища Эйхорна мы часто не видим днями, а иногда даже и неделями. Он мало интересуется тем, что делают его учителя и как учатся школьники. Товарищ Сталин говорит, что работа плохо идёт там, где плохие руководители. Это как раз про нас! Нет книг, тетрадей, бюджета. Нам не хватает директора – руководителя и строгого отца.

8. Самооценка:

О своей работе я должен самокритично сказать, что многим темам я уделяю слишком много времени и даю большую нагрузку, потому что не всегда выбираю правильную методику, а иногда несовершенна и систематизация материала. Поэтому справедливо, что освоение материала школьниками оставляет желать лучшего. Я бы хотел достигнуть лучших результатов.

9. Обязательства:

Я обязуюсь в следующий 1935–1936 учебный год по возможности лучше исполнять свои школьные обязанности и выполнить следующее:

a) Читать периодическую газету DZZ, Литературную газету и журнал «Международная литература».

b) Кроме того, прочитать следующие работы: Карл Маркс «Наёмный труд и капитал», Фридрих Энгельс «Происхождение семьи…», Ленин «Кто враги народа?», речи Сталина, Молотова и других ораторов на 17 партсъезде; Генрих Гейне «Германия», Вилли Бредель «Улица Розенгоф», А. Доде «Тартарен из Тараскона», Максим Горький «Мещане», Кириленко «Аванпост», Фурманов «Чапаев».

c) Один раз в неделю проводить дополнительные занятия после уроков со слабыми учениками 5–6 классов.

d) Уровень знаний родного языка (немецкий) поднять до 90 %, литературы – до 95 %.

e) Ставить пьесу на каждый революционный праздник.

f) Подготовить две антирелигиозные лекции.

g) Два раза в месяц проводить в читальном зале лекции по лучшим художественным работам пролетарской литературы.

h) Принимать активное участие в заседаниях сельсовета и собраниях актива коллективистов.

i) Вербовать пионеров.

j) Посещать родителей учеников раз в квартал.

k) Я буду и дальше прилагать усилия к улучшению своей педагогической подготовки с целью исполнения требований партии.

Подпись

По этому отчёту можно видеть, какое неимоверно большое бремя было взвалено на плечи сельской интеллигенции. Учителя находились под невыносимым давлением, их буквально насиловали. И, чтобы выжить, принуждали изменить своё мировоззрение, прививать в сознание детей и их родителей новую идеологию. Им приставили нож к горлу, заставляя доносить на коллег, а также быть бесчеловечными информаторами.

Слева направо, сверху вниз: Ольга Поль, Мария Грюнке, Альфред Шёнрок – пионервожатый, Мелита Неринг, Рахиль Дюне, Ирма Янке, Фрида Шульц, Ида Куббе, Густав Хазе, Рейнгард Безель, Нуна Мижирицкая, Эльфрида Шёнрок, Лея Эйзенштейн, Галина Грушда, Ханна Мижирицкая и дошкольники Кауль Геральд, Шульц Оскар.

Неосознанно они постепенно превращались в эффективную рабочую команду правящей партии. Это была политика диктатуры – кнут и пряник: сельский учитель зависал между едва терпимой зарплатой и постоянным страхом возможных репрессий. У интеллигенции не было другого выбора, она доказывала свою покорность и была приручена. И этому подчинились учителя, которые уже долгое время колебались между верой отцов и атеизмом, ведь с детства в них отпечаталось правило: “Будь покорен авторитету того, кто имеет власть над тобой”.

Было очень мало времени на то, чтобы к этой установке привыкли новые советские учителя. Скоро начались 1937, 1938 и 1939 годы, когда всех, кто не хотел принимать в этом участие, объявили врагами народа и расстреляли или отправили в ГУЛАГ.

Эта ситуация и растущее чувство, что Волынь снова может попасть в сферу войны (в прессе постоянно обсуждали угрозу немецкого фашизма), побудило отца как можно скорее покинуть родину. Он был убеждён, что его прошлое – то, что он был приходским учителем – большое бедствие, которое может грозить его арестом.

В их разговорах с Ольгой неоднократно всплывал тёплый Ташкент. Но было слишком рискованно пускаться в такое далёкое путешествие без уверенности в получении работы. Он начал искать поблизости: Ландау под Одессой, Минеральные Воды под Пятигорском, Нижняя Добринка и Хуссенбах в АССРнП были готовы принять его. Но РОНО[87] Пулина его не отпускало. Без увольнения было совершенно невозможно уехать, потому что у Ольги не было паспорта, и без трудовой книжки он нигде не мог бы устроиться на работу.

Было написано много запросов в разные инстанции, которые закончились отказом. Один из них:

Председателю

Пулинского РИК[88]

Товарищу Лодде

Заявление

Ваш успокаивающий ответ и отказ моему заявлению от 8 августа не может меня удовлетворить. Я повторяю свою просьбу об увольнении.

Товарищ Лодде! Я знаю, что Партия справедливо заботится о благополучии трудящихся. И товарищ Сталин говорит, что мы должны заботиться о живущих людях.

Итак, по делу. Почему всё это приводит меня в отчаяние?

Я родился в 1891 г., до революции, и ничего не могу поделать с тем, что получил образование в царское время. Я хотел стать учителем. Единственным способом получения образования для сына немецкого крестьянина тогда была Геймтальская семинария. И в 1910 г. я стал приходским учителем. Естественно, я должен был исполнять обязанности кюстера. Сегодня я стыжусь того, что делал это, но это было неизбежно и по-другому невозможно. Но я всегда честно и искренне признавал это перед Партией и Советским правительством.

После Октябрьской революции я сразу отказался исполнять обязанности кюстера, полностью освободился от религии и непрерывного её изучения. Я работаю учителем уже 22 года. Я необратимо связан с Советским правительством и большевистской Партией и служу им уже 18 лет.

Однако, начиная с марта 1932 г. и до сего дня, кто-то пытается совершенно несправедливо и полностью безосновательно обвинить меня в контрреволюционной деятельности и фашизме. Такие несправедливые обвинения и сомнения в высшей степени возбудили мои нервы и привели к нарушению здоровья. Недавно я получил анонимное письмо: “Два врага (Энслау и Фоль) уничтожены, старый кюстер будет следующим”. Разве это не оскорбительно, получать такие угрозы тому, кто честно и искренне борется за Социализм?

Мне абсолютно невозможно продолжать работу в Пулинском районе, и бесполезно дальше меня удерживать.

Поэтому я прошу Вас, товарищ Лодде, срочно меня уволить.

С наилучшими пожеланиями и товарищеским приветом!

10 августа 1935 г.

Эдуард Шульц

Сколько унижения можно увидеть в этом обращении! Отец пишет, что “партия справедливо заботится”, что Сталин “заботится о людях”, что он, как учитель, “искренне борется за Социализм”, “связан с партией большевиков”, от религии “освободился”, и “стыдится” тем, что раньше был кюстером. Он знал, что только это лицемерие принесёт успех, и поэтому унижался и притворялся.

Наконец, 17 августа отец получил увольнение. Теперь, когда трудовая книжка была у него на руках, он мог получить паспорт для жены. Радость! Эйфория!

Ответы на его срочные телеграммы со всех четырёх ранее согласованных мест оказались неутешительны: “место уже занято”. И что теперь? Что делать?

19 августа он отправился в Крым, в Цюрихталь. Это была одна из первых девяти немецких колоний, основанных в 1804 г. Там была немецкая средняя школа, где могли учиться все 3 ребёнка. Об этом поселении отец знал с 1909 г. из частых, очень воодушевлённых рассказов любимого директора семинарии Грюндстрема, который с 1901 по 1908 г. был там пастором большого Цюрихтальского прихода, преемником Лоцкого. Отец смог на самом деле убедиться, насколько роскошно поселение и его окрестности.

После разговора директор школы товарищ Фризен согласился его принять, и отец получил назначение от РОНО. Он поспешил обратно в Геймталь и позже признавался: “Мне было тяжело, да и сегодня ещё тяжело, покидать родину, я проливал горькие слёзы по этому поводу. Но я был вынужден принять это решение. Потому что, если бы я остался на родине, то всё могло закончиться так, как с моим коллегой Энслау, или ещё страшнее – как с Шеве. Я покинул мою Волынь, но я сохранил её в своём сердце, чтобы навечно занести в свои записки!”

Классы с 1-го по 4-й.

Второй ряд сверху: в центре – Артур Ланге, пионервожатый; по правую руку от него Оскар Шульц; третий слева – Курт Шульц.

В центре фото – Фоль Хильдегард, учительница вторых классов.

Внизу в центре – учитель нулевого класса Штрошерер.

8. Новый немецкий советский учитель

Цюрихталь. Эта колония была основана в 1804 г. 49 семьями переселенцев из Швейцарии. Позже добавились Баденцы и Вюртембергцы, и язык колонистов стал развиваться в швабском направлении. Поселение расположилось в долине, между склоном высотой 40–45 метров и речушкой Мокрый Индол. Мягкий климат, упорный труд и предприимчивость новых поселенцев, а также привилегии, предоставленные правительством, привели к высокому достатку колонистов.

Здесь был основан большой протестантский приход для всей Крымской колонии, и построена церковь из известняка. Это и выгодное географическое положение привели к тому, что Цюрихталь получил в Крыму главную роль среди немецких колоний. Позже здесь возвели большое школьное здание, в котором до 1938 г. находилась немецкая средняя школа с интернатом.

В 1935–1938 гг. школе принадлежали: главное здание, ранее построенная 2-х летняя школа, бывший пасторат, жильё кюстера, два дома на четыре семьи для учителей. Для обеспечения школьников в интернате школа имела большое хозяйство – помимо сада, огорода и виноградника, около 140 гектаров земли, соответствующие сельхозпостройки, сельхозтехнику (тракторы, молотилку, локомобиль[89] и оборудование), собственный домашний скот (лошади, свиньи, крупный рогатый скот, овцы, куры) и персонал, необходимый для работы.

В деревне была только одна дорога, которая извивалась вдоль откоса латинской буквой “S” и с обеих сторон была плотно застроена. С холма, в ясную погоду, на 180° вокруг можно было увидеть более 30 поселений, и даже Сиваш[90]. В южном направлении возвышались Крымские горы, как будто под тонкой голубой вуалью, красивое зрелище.

Отец получил жильё в прежнем доме кюстера, что стоял напротив бывшего пастората. Он преподавал немецкий язык и литературу в старших классах. Позже он так определил свои первые ощущения от Цюрихталя:

Поначалу мне совсем не понравилось в Крыму. Из-за постоянных ветров, что с ноября и до конца апреля мокро и холодно дули почти непрерывно. Из-за поздней весны, что лишь к 1 мая становилась по-настоящему солнечной и тёплой. Из-за грязных дорог, потому что, хотя и был выложен каменный тротуар, вы постоянно снова оказывались в липкой глине, что насилу смывалась с обуви. Сказывалась и первоначальная недоброжелательность жителей Цюрихталя, трудности, связанные с обучением школьников литературному немецкому языку. Как родители, так и дети, были просто подавлены своим родным языком – крымско-швейцарско-швабским диалектом. Возможно, влюблены в него, и фанатично хотели его сохранить. Мои усилия приносили мало успехов.

Со временем я привык ко всему, кроме последнего. Я был как раз учителем немецкого языка, и поэтому обязан был продвигать литературный немецкий язык. Несчастье крымских швабов в том, что они постоянно путают и меняют местами D и T, B и P, G и K. И против этого не помогает никакая борьба. Большинство учителей говорит на своём диалекте не только между собой, но и с учениками. Исключением была фрау Фризен, которая вела немецкий язык в 5 классе.

На Волыни всё было совершенно по-другому. Крестьяне всегда стремились с пастором и приходским учителем разговаривать на литературном немецком языке и детей учили поступать также. Естественно, немцы Волыни создали свою собственную разговорную речь, которая была очень неграмотна. Они особенно путали mir – mich, dir – dich, были большие трудности с G и J, но они беспокоились о том, чтобы это исправить.

Крымские немцы противились литературному немецкому языку. Они поступали согласно поговорке: “Волк меняет шкуру, но не нрав”. Ученики смеялись между собой над тем, кто пытался говорить на литературном немецком. Поэтому мне пришлось эту битву перенести и в собственный дом, так как наши дети через несколько месяцев незаметно переняли диалект сверстников.

За годы после революции и коллективизации сформировались непростые взаимоотношения между учителями и населением. Все крестьяне в Цюрихтале были довольно зажиточными. Многие поддерживали царское правительство, белых и войска Антанты, оккупировавшие Крым. После освобождения полуострова, немецкие колонии затопили жестокие волны мести нового красного правительства. Многие колонисты бежали за границу, ещё больше были признаны врагами и уничтожены большевиками. В годы раскулачивания и последующей коллективизации учителя были сильно перегружены этой неблагодарной работой: участвовали в проведении экспроприации, вели протоколы, выступали свидетелями, обмеривали и делили землю и многое другое. Немало крестьян сопротивлялись коллективизации, были обвинены, арестованы и высланы. В деревне остались не только воспоминания, но и живые свидетели, родственники осуждённых. Они сохранили ненависть к учителям, передали её детям и перенесли на совершенно невиновных новоприбывших.

Записи отца:

Классовая борьба продолжалась, неосознанно можно было оказаться связанным с вероломными людьми и непреднамеренно поставленным в неудобное положение. Лично я вёл себя очень нейтрально, почти ни с кем не имел дела, а в крайнем случае лишь настолько, насколько это было необходимо. Колхозники тоже не искали с нами дружбы. Тем не менее, я был обязан проводить разъяснительную работу в овощной бригаде. Там я узнал, что нынешним возбудителем ненависти к сельской интеллигенции был учитель Б., причиной люди назвали его неизменную бестактность и острую критику. Снова и снова на сельских собраниях он пытался связать сегодняшние неудачи в хозяйстве с контрреволюционными событиями 1918 г., даже высказывал замаскированные угрозы. Поэтому и все другие учителя, в том числе и я, не имели никакого авторитета. Люди неприкрыто проявляли свою недоброжелательность и злорадство до 1937 г., до первых арестов, начавшихся среди учителей.

Преподаватели в школе:

Генрих Фризен – директор до 1937 г., он вёл географию, после него – Морман; Альберт Бек – преподавал историю до 1937 г., потом – Руф Саликов; Георг Цёнер и Вальдемар Фельзингер – естествознание и химия; Марта Фризен – в 5 и 6, Эдуард Шульц – в старших классах вели немецкий и литературу; Дитрих Хильдебранд и Августа Фуст – математика и физика; Фридрих Вальтер – математика; Густав Фуст и Артур Верник – русский язык; Рональд Миссаль – черчение и физкультура; в младших классах вели уроки Генрих Ландис, Эмиль Лорер, Бенжамин Кайзер и Дора Шрам; к учительскому коллективу относились ещё пионервожатый Якоб Манн и агроном Эмиль Гуссен.

Взаимоотношения среди учителей были хорошими и дружелюбными, кроме Б., который держал себя как напыщенный честолюбец. Однако эта дружба была связана только со школой. Близких контактов никто не пытался завязать, потому что всегда тлел страх, что за непонятные слова тебя будут подозревать и обвинять во всевозможных грехах.

Но время покажет. Постепенно я привык к постоянным трудностям с языком. Затем появились новые осложнения. Методист РОНО Каймакова потребовала, чтобы диктанты и сочинения были не чисто литературными, а обогащёнными современными политическими темами. Это было адресовано руководителю учебной части Б., он немедленно установил постоянный контроль.

Я тщетно пытался упростить для школьников тяжёлые, как свинец, с бесконечно длинными предложениями, часто непонятные даже для меня высказывания классиков – Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина. Мне неизвестно, в какой мере советская педагогика и методология опережают буржуазную, но я считаю, что это ложный путь. Ученик должен понимать, что он пишет, и это понимание переносить на бумагу, а не зубрить политические доктрины. Так возникли непреодолимые конфликты с Б., который меня постоянно терроризировал на основании этого. Ему даже удалось очернить меня как анти марксиста на районной учительской конференции в Феодосии. Это вызвало у меня невыносимое беспокойство и тревогу.

Сообщение в районной газете в переводе отца с русского:

«Для хорошего усвоения»

В Цюрихтале находится единственная немецкая средняя школа в Старо-Крымском районе, считающаяся образцовой школой в Крыму. Она также обслуживает немецкие деревни соседних районов. Для этого в школе устроен большой интернат, где ученики за 30 рублей в месяц обеспечиваются жильём, спальным местом, довольствием и др. Но за это школьники интерната должны один летний месяц отработать в школьном хозяйстве, помогая со сбором урожая.

Соответственно, школа укомплектована квалифицированными учителями, в основном участвующими в социалистическом соревновании, передающими школьникам наилучшие знания и воспитывающими их в коммунистическом духе. Также проводится успешная борьба за хорошее усвоение правописания как на родном, так и на русском языке. Преподавателям языка удалось мобилизовать школьников на борьбу за безошибочные письменные работы.

Наилучшие результаты показали ученики: Лютер Хильдеберт, Кристина Альберт и Герда Байш. Цели писать без ошибок достигли Мария Эпп и Текла Хааб, которые могут служить примером для других школьников. Наша задача состоит в том, чтобы побудить других к достижению таких успехов в учёбе.

Только тогда мы справимся с задачей, которую Коммунистическая партия справедливо поставила перед советской школой, когда учителя подготовят квалифицированные кадры. Эти новые специалисты и руководители должны быть в состоянии успешно решить задачу строительства нового бесклассового общества.

Март 1937 г.

Эдуард Шульц

Содержание этой статьи является доказательством того, что учителя, особенно мой отец, постоянно находились под политическим давлением. Они были вынуждены регулярно повторять публичные признания в своей лояльности к коммунистической идеологии. В статье встречаются напыщенные выражения: “новые специалисты”, “руководители”, “строительство нового бесклассового общества”.

Жизнь в 1936–1938 гг. была терпимой. Зарплата отца составляла около 1000 рублей в месяц, половины этого хватало на экономное проживание семьи. В селе была пекарня, где по низкой цене всегда можно было купить свежий душистый хлеб. На интернатской кухне дети ежедневно получали недорогой вкусный обед из 3-х блюд, с обязательными Крымскими кнеплями[91] с жареной свининой.

В магазине имелись все значимые товары для повседневных нужд. Дефицитные товары, такие как одежда, ткани и обувь, можно было купить в райцентре или в городе Феодосии, куда ежедневно ходил автобус. Держали небольшое хозяйство: корова, телёнок, коза, свинья, куры и гуси. В результате семья никогда так обеспечено не жила, как в Цюрихтале. Все члены семьи сохранили в памяти лишь хорошие воспоминания, описывая своё житьё в Крыму как лучший период своей жизни. Отец много времени уделял литературному кружку и своему хобби – драмкружку. На сцене Цюрихталя он поставил такие большие постановки как «Ревизор», «Тётка Чарлея» и другие.

В 1937–1938 гг. у него добавилось ещё одно хобби под названием “Сталинская Конституция”. Он тщательно изучил каждую статью, параграф, пункт, многое знал наизусть. Он был полностью очарован торжественными, важными для него и уже давно искупленными словами: свобода вероисповедания, свободное развитие всех народов. Он бесконечно выступал перед “своей” овощной бригадой, в клубе и перед учениками, с энтузиазмом, идущим из сердца, декларируя новый Основной закон. Он был похож на маленького ребёнка, поверившего в сказочные чудеса. Влюблённый в эту Конституцию, он был ослеплён красивыми словами!

Слева направо.

Стоят: Якоб Манн, Марта Фризен, Дора Шрам (моя учительница в 1938 г.), Роланд Миссаль, Вальдемар Фельзингер, Генрих Ландиз, Фридрих Вальтер.

Сидят: Артур Верник, Эмиль Лорер, Руф Саликов, Эдуард Шульц, Августа Фуст, Густав Фуст.

Отсутствуют: Бенджамин Кайзер и Морман.

Когда в продаже появились грампластинки с речью товарища Сталина о принятии Конституции в Верховном Совете СССР, он немедленно купил патефон за 235 рублей и все 20 записей. Потом отец садился за стол, и мы должны были слушать голос Сталина. До сего дня в памяти осталось, что фактически текст занимал лишь четверть записи, всё остальное были громкие и продолжительные аплодисменты и бесконечные возгласы, как взывание к святым: “Да здравствует товарищ Сталин! Ура! Приветствуем! Слава Вождю, корифею!” и другие, что звучали как обожествление живущего человека. Нам, детям, уже после второй пластинки становилось скучно, мы уставали, поэтому использовали всё своё мастерство, чтобы избежать этого наказания.

Отец же напротив ощущал себя на высоте. Он не сомневался в достоверности проходивших тогда эффектных показательных процессах над Бухариным, Зиновьевым и многими другими. Многообещающие заявления Конституции приспособили советским гражданам как шоры, которые скрывали от них правду, были ширмой, прикрывающей ужасы повседневной жизни.

А потом наступил крах. Из дневника:

Совершенно неожиданно, 24 августа 1938 г., директор школы товарищ Саликов вызвал нас всех и зачитал краткое уведомление РОНО. В нём было сказано, что все учителя Цюрихтальской школы передаются в распоряжение наркомата Крымской АССР. Никаких пояснений не было. Саликов тоже не мог (или не хотел?) ничего сказать.

25-го, без каких-либо комментариев, мы получили в РОНО наши личные дела и отправились в Симферополь[92]. Там мы встретили очередь немецких учителей из других районов с похожими вопросами. Растерянные и подавленные, мы узнали, что в Советском Союзе больше не будет немецких школ за пределами АССРнП. Политический фон был перед нами закрыт. Среди коллег прозвучало мнение, что ликвидация обучения на немецком языке связана с плохой международной обстановкой и агрессивной политикой нацистской Германии: на самом деле, империалистическая война уже началась. Вероятно, советское правительство вынуждено было принять такие меры. Все надеялись, что это, скорее всего, временные меры. Население молчит, средства массовой информации – тоже. С этой гипотезой согласились все пострадавшие коллеги.

То, что отмена обучения немецких детей на родном языке противоречит недавно принятой Конституции СССР и является актом русификации, никто не упомянул. Сегодня можно задать справедливый вопрос – кто посмел бы в тот страшный год высказать другое мнение?

Все эти учителя знали, что в это ведомство они приглашены не на совещание, а только на ознакомление с принятым решением. Тем не менее, среди них были и такие, кого, как и многих других немецких коллег, заклеймили “врагами народа” и тому подобное и уничтожили.

Непонятно, как мог отец – до тех пор усердный защитник немецкой самобытности – согласиться с отменой обучения на немецком языке, написать, что акция была “совершенно неожиданной” и расценить её как “временную меру”? Почему действия Советов, направленные против своей этнической группы (около миллиона немцев), против родного языка, он оценил как отдельные, не связанные с другими делами правительства и партии?

Всё довольно очевидно. Вначале божественную веру отцов отделили от немецкой самобытности и всё направили на её искоренение. К этому времени все без исключения немецкие пасторы, кюстеры, проповедники, многие благочестивые верующие были вырваны из почвы своих общин, из немецкого народа, сосланы или уничтожены. Церкви были давно закрыты, кресты снесены, колокольни демонтированы, а здания перестроены в клубы, зернохранилища, мастерские или полностью разрушены, как это случилось в 1937 г. с церковью в Геймтале. Затем была предпринята радикальная мера по отделению немцев от родного языка. Первый вопиющий сигнал был уже в 1934 г., когда в Геймтале в огонь полетели немецкие книги с работами всемирно известных классиков из церковной и семинарской библиотеки. Отец спас тогда несколько сотен томов. Разве это варварство не было направлено против немецкой самобытности?

Зимой 1934–1935 гг. в Геймталь, старую чисто немецкую колонию, привезли на постоянное место жительства первые 20 украинских семей, разместив их в пустующих домах сосланных кулаков и их приспешников. Разве это не доказательство заранее продуманной акции?

Брат отца Александр писал:

16 декабря 1935 г… Ты правильно сделал, что покинул Волынь. Вскоре после твоего отъезда почти все служащие немцы района были уволены с руководящих должностей. Немецкий Пулинский район реорганизован в украинский Красноармейский район.

Летом большая комиссия из Киева инспектировала все школы в нашем районе, уволили 35 немецких учителей, сменили большинство директоров. Мне тоже пришлось покинуть Ноймановку.

…наш брат Адольф достиг большого прогресса, ему всё-таки удалось окончить партшколу. Трудно поверить, но это факт! Он хотел стать директором школы, но, как ты видишь, в данный момент это невозможно.

5 ноября 1936 г… В сентябре немцев выселили из Ноймановки. Так как в 6–7 классах осталось лишь 3–4 ученика, их закрыли. Теперь мои мальчики Эди и Леонард сидят дома без школы.

Последнее сообщение от брата Адольфа было о том, что он председатель в колхозе «Калинин» в Старо-Александровке Черняховского района.

Всех, кто до сих пор не вступил в колхоз, переселили в Казахстан. Из наших родственников это кузены Готфрид, Эмиль, Эдуард, Густав Шульц, Август Ау. В том числе, со стороны отца – Альвина Шульц со своими замужними дочерями и многие другие.

26 июля 1937 г… В школе снова проводились “чистки”, многих арестовали. Большинство немецких школ сократили до 4-х классов. Здесь немецкой самобытности пришёл конец. Я должен найти способ уехать отсюда. Куда? Этого я ещё не знаю. Возможно, в Константиновку под Ташкентом, которую вы нам всегда так настойчиво расхваливали.

В 1937 г. волна арестов достигла сельской интеллигенции Цюрихталя. Весной НКВД арестовало учителя математики Хильдебранда, а его жену уволили из учителей. В июле арестовали директора школы Фризена, его судьба осталась для всех неизвестной. Вместе с ним арестовали агронома Гуссена и завхоза Наваковского. Летом Бека вначале исключили из комсомола, а позже также арестовали. Вскоре мы узнали, что он покончил с собой в тюрьме. В конце мая 1938 г. арестовали учителя Фуста, в августе – Верника. Почти половина учителей старших классов исчезла за год.

В 1937–1938 учебном году часы обучения немецкому языку сократили наполовину, и напротив русский язык удвоился. Так, к примеру, в пятых классах осталось 4, а в десятых – 2 часа немецкого языка в неделю, русского соответственно 8 и 4 часа. И это в немецкой школе! И никаких сомнений.

На письмо учителей по языку с вопросом о том, по какой программе теперь готовить учеников 10-х классов к экзамену, от инспектора РОНО Молдавского вернулась следующая резолюция:

1. Ввести 2 часа повторения перед экзаменом.

2. В программу экзамена включить полный курс грамматики 5–7 классов.

3. При оценке знаний выпускников принять во внимание результаты за 8 класс.

17 апреля 1938 г.

подпись

(Молдавский)

Уже в этом учебном году в Цюрихталь был направлен учитель Руф Саликов, который вёл на русском языке уроки истории и конституции. В апреле его, единственного русского в педагогическом коллективе, назначили директором средней школы. И это в немецкой школе!

Все ученики Цюрихтальской средней школы явно ощутили значительные изменения, прошедшие за последний год среди учителей, особенно выпускники 10-х классов. Экзамены проводили на русском языке учителя Старо-Крымской средней школы, естественно предъявляя чрезмерные требования к ученикам немецкой школы. Испытание выдержали только 13 выпускников. Это были:

1. Гертруд Аенис;

2. Анна Альберт;

3. Эльза Хуберт;

4. Вилли Кек;

5. Кельберер;

6. Классен;

7. Сара Нойфельд;

8. Вальтер Рапп;

9. Артур Райсвих;

10. Иоганн Соловей;

11. Элла Шмельц;

12. Фрида Шульц;

13. Отто Шремпф.

Саликова не удалось убедить, и он не позволил провести праздничный выпускной вечер. Это был 1938 г., и это были последние школьники, которые смогли здесь окончить десять классов на родном языке. Даже этого было слишком много и слишком заметно.

Брат отца Александр, вынужденный обстоятельствами, покинул свою родную Волынь и в 1937 г. переехал в Среднюю Азию, в Константиновку, которую к тому времени переименовали в Тоболино. Он сообщал о подобном явлении:

5 сентября 1937 г… Меня приняли директором немецкой четырёхклассной школы. Однако ваша многообещающая Константиновка не такая, какой вы её помните. Большинство прежних жителей раскулачили и выслали. Очень мало осталось тех, кто может вас вспомнить. В селе живёт больше казахов и русских, чем немцев, поэтому здесь есть ещё казахская и русская школы. Нас 4 немецких учителя, 270 учеников, которые читают и пишут ещё хуже, чем наши дети Волыни.

29 января 1938 г… все взрослые, дети и учителя говорят на местном диалекте. Один сказал мне: “Вы слишком хорошо говорите на немецком, мы Вас совсем не понимаем”. Другая женщина: “Я могу говорить только по-немецки, я не знаю, что Вы хотите”. Исходя из этого, на уроках у меня возникают огромные трудности.

Новости с родины следующие: “зачистка балласта” среди учителей продолжается. В Геймтале снова арестовали троих, в Барашах ещё несколько человек. Здесь тоже в Степном НКВД арестовало немецкого учителя. Это называется “чисткой”!

21 июня 1938 г. Письмо, полное ужаса:

Наш брат Адольф 30 декабря 1937 г. был арестован, как “враг народа”. Та же участь постигла и кузена Эдуарда Шульц. Оба уничтожены без суда. Брат Ольги Фридрих Дюстерхофт по 58 статье был приговорён к 10 годам и сослан на каторгу в Магадан (северней Полярного круга).

С 1 сентября этого года все немецкие школы в Казахстане переводятся на русский или казахский язык. Это решение правительства и компартии Казахстана. На требование родителей из пострадавших национальных школ о поддержке родного языка, немецкий язык ввели в качестве иностранного. Провели собрания с населением, в том числе и в Тоболино. Люди согласились. Меня перевели учителем немецкого языка в русскую среднюю школу Сары-Агача. Вероятно, это будет настоящим концом!

Уже летом 1938 г. фрау Фризен перевели из Цюрихталя в русскую школу. 10 августа за ней последовала учительница Дора Шрам. А затем, 26 августа, произошло нарушение Конституции – закрытие немецких школ!

Почему отец не связал все эти отдельные факты в непрерывную цепочку? Его младший брат Александр был близок к истине – он догадался о конце немецкой самобытности. Но это был ещё не конец. Как оказалось позже, всё это было только прелюдией, испытанием терпения немцев, особенно тех, кто жил за пределами АССРнП. Самое страшное для немцев в СССР было ещё покрыто мраком, предстояла беспощадная борьба за выживание.

Существует только одно объяснение слепоты отца. Это был внутренний страх, который разрушил его силу воли – страх, что верующие и бывшие приходские учителя будут уничтожены. Так возникло состояние: с одной стороны, целенаправленные меры правительства на ликвидацию всего, что было связано с религией, распад веры отцов на несколько десятков сект, а с другой стороны – материальная поддержка правительством учителей, с новой многообещающей философией о заманчивом зачарованном будущем. В этой ситуации он пытался осознать этот взгляд на мир и научиться подстраивать его под себя.

Он уже крепко вцепился зубами в приманку русской пословицы: “Лес рубят – щепки летят”. Этой пословицей он пытался извинить весь произвол против немцев. Эту точку зрения оправдывает находящееся глубоко в душе старое представление о жизни: “будь подданным власти…”, и всё происходящее может быть Божьим наказанием для отпущения грехов наших.

Вначале кулаками объявили зажиточных крестьян, потом середняков. Затем тех, кто не хотел вступать в колхоз, обозвали кулацкими подпевалами, а потом превратили в “щепки” активную сельскую интеллигенцию и бросили в котёл уничтожения. Так глушилась и прощалась больная совесть, страдающая из-за отмены преподавания на родном языке немецкого меньшинства. Только так, непричастностью, можно было достичь моральной дистанции с этим преступлением.

Даже объявление врагом народа родного брата отца Адольфа, батрака с рождения, было оправдано отцом как “щепка” во время строительства социализма.

Нарушение “Сталинской Конституции”, которая обещала свободу многоязычным народам Советского Союза и поддержку их национальных особенностей, оправдывалось средствами массовой информации как оборонительный шаг в безвыходном положении, направленный против внутренней контрреволюции и атак противника из-за рубежа.

В 1940 г. отец попытался описать своё состояние в то время:

Это были необходимые государственные меры, особенно в то время как на Западе немецкий капитализм в собственной стране праздновал кровавые оргии Гитлера и его банды. Фашистский монстр точил свои когти. Я постараюсь должным образом, иногда приблизительно, описать все самые важные причины и следствия поступков современников – стремящихся вперёд советских граждан. Воспитанные ещё в дореволюционное время, в советское время впавшие в глубокую дремоту и мечтания, они, наконец, проснулись. И ступень за ступенью, год за годом, больше и больше осознают всё сильнее жизнь настоящих советских граждан с Марксистско-Ленинистским мировоззрением, искренне стремящихся к тому, чтобы взлететь.

Таким образом, 26 августа отец прибыл в комиссариат Симферополя для получения назначения. Он должен был ехать в Бахчи-Сарай, преподавать немецкий язык в татарской школе. Этот городок был ему знаком. Это была бывшая резиденция Крымских ханов, старинная и красивая. Превосходный край: дома в листве садов и виноградников, вечнозелёные кипарисы и туи, холмистый ландшафт, ручей и настоящий азиатский базар с грудами овощей и субтропических фруктов.

27 августа он писал брату Александру:

Мне не нужно было много времени для принятия решения, я его принял сразу. У моих детей нет никакого шанса найти себя и осесть среди множества татарских детей. Фриде уже 19, скоро она начнёт искать себе спутника жизни, и мне бы хотелось, чтобы мы все могли ощущать немецкое окружение.

Кроме того, здесь, как и на Волыни, остаётся опасность обвинения в связи немцев с Германией – как говорится, здесь Европа. А там уже давно неспокойно. Тучи сгущаются, и становится всё реальней возможность втягивания Советского Союза в мучительную войну, а тогда мы сразу попадём под перекрёстный огонь.

Поэтому я отклонил это предложение и потребовал увольнения. Смотрю, мне не отказали. Мы с Ольгой приняли решение отправиться поближе к вам, в Ташкент. Времени на то, чтобы заранее найти хорошее место работы, совсем не осталось, но я убеждён, что место для меня найдётся.

Конечно, жаль покидать Крым. Цюрихталь стал для нас вторым домом. Деревня прекрасно расположена, вдали мерцают горы южного Крыма. Незабываемо пышное царство растений, особенно когда цветут абрикосы, фисташки, персики, каштаны, маки поднимают пламя на весенних полях, которое через несколько дней полностью гасится цветущим шалфеем, как будто покрывающим их голубой простынью – это очаровывает меня. Никогда раньше я так ясно не чувствовал в тёплом воздухе запах различных трав, цветов, фруктов и овощей, листьев грецкого ореха, как здесь в Цюрихтале! Этот тонкий аромат так волшебен, что сразу же успокаивает и захватывает – он заманивает в сказочный мир душевного покоя, одновременно усиливая любовь к жизни.

Адью! До скорого свидания!

Твой Эдуард

Теперь всё шло сломя голову: хозяйство нужно было продать, вещи упаковать, в дальнюю дорогу собраться. Куда? Направление было одно – на Восток, в Среднюю Азию или Сибирь. Отец решил “добровольно” переселиться в Среднюю Азию, туда, где они 7 лет жили в ссылке в 1915–1922 гг. Какая едкая ирония судьбы! Вначале им стало горячо под ногами на Волыни, и они вынуждены были покинуть родину. Но и в Крыму произошло тоже самое. Только они прижились, как оказались, в полном смысле слова, стиснуты преднамеренно созданной ситуацией, из которой был только один выход. Итак, в Среднюю Азию, куда в последние годы принудительно переселили большую часть немцев.

11 сентября 1938 г. мы прибыли в Ташкент, отец обратился за назначением в комиссариат, и его сразу же направили в узбекскую школу. Это было весьма необычно и очень его тревожило: школьники не знали ни немецкого, ни русского, он не знал узбекского, представления о дисциплине не имели ни школьники, ни учителя. Не смог он и своих собственных детей определить в русскую школу, потому что все они были переполнены. К тому же, не было ни малейшей перспективы получить приют.

Он согласился на место учителя немецкого языка в русской школе в Чиили, в Кызыл-Ординской области южного Казахстана. Он предпочёл эту среднюю школу, потому что она входила в ведомство железнодорожного комиссариата, а это давало ему те же привилегии, что были у всех, кто работал в этой сфере: жильё, дрова, униформу и раз в год ордер на бесплатный железнодорожный проезд по любому маршруту СССР.

Эти условия, плюс жизнь в райцентре с железнодорожной станцией, были очень выгодны. У семьи была хорошая квартира, отец и старшая дочь имели постоянную работу, дети могли учиться в русской школе. В населённом пункте было радиовещание, которое велось на нескольких языках, клуб с кинопроектором, несколько библиотек, больница, баня и различные платные услуги повседневной необходимости.

Однако были и недостатки. Из дневника:

Во-первых, жалкие окрестности: бесплодная, степная пустыня, песок, пыль. Во-вторых, здесь совсем нет немцев. Это было первый раз в моей жизни, когда я и моя семья вынуждены были жить не в среде немцев. Но с этим ничего нельзя было сделать, мы были вынуждены к этому приспособиться. Может быть, позже удастся найти лучшее место, куда мы сможем спокойно переехать.

3 октября мой первый рабочий день. Школьники были очень приветливы, учились тоже усердно. Приветливо ко мне отнеслись как директор товарищ Гуков, так и коллеги. Поначалу было очень трудно обоим мальчикам – как учиться на русском, так и освободиться от акцента. Было несколько событий, доставивших и смех, и слёзы. В то же время, они добились невообразимого прогресса в русском языке, дела стали налаживаться.

Наша семья снова зажила: завели огород и хозяйство – корова, коза, свинья, куры – дела опять пошли в гору. Потом пришёл 1939 год с Финской войной, который привнёс в повседневную жизнь много уже давно забытых проблем: магазины и прилавки были пусты, все товары повседневного спроса исчезли. Они вынуждены были приучить себя к покупкам через чёрный ход[93], научиться жить с этим хамством, что было не так легко для искренних и скромных людей. А так как у нас ничего не было на обмен, оставалось лишь стоять в длинных очередях за продуктами и товарами, где мать, мой брат и я, как и все дети, должны были стоять друг за другом два-три дня и ночи, и иногда совсем ничего не получить, потому что львиная доля хороших товаров уже давно была распределена по родственникам и знакомым.

Июнь 1939 г.

Серебряная свадьба! На это событие в Чиили приехал брат отца Александр со своей Альмой – младшей сестрой матери, и племянник Рихард Пауц. Незабываемый день! Прошло 25 лет с венчания в Геймтале и свадьбы в Млинках. Но даже те немногие счастливые воспоминания, что у них были, снова и снова расплывались в слезах поминовения родственников, которых пришлось потерять за это время: родители, многие братья и сёстры, собственные дети.

Они обсудили возможность собраться поближе. Рихард хотел переехать из Омска к родственникам в Алма-Ату, которые переселились туда в 1936 г. Он там побывал, и ему понравилось. Отец пообещал съездить туда на следующий год для того, чтобы найти подходящее место работы и подготовить переезд. Александр в это же время должен был посетить немецкие сёла в Киргизии, узнать о возможной работе. Только Эрнст расхваливал своё место жительства – Поволжскую республику – как идеал для немцев и не хотел покидать свою среду обитания.

Действительно, в 1940 г. отец поехал к брату Александру в Сары-Агач. Они посетили Тоболино – бывшую немецкую колонию Константиновка – которую отец покинул 18 лет назад, и где он отбывал ссылку (1915–1922). Он не нашёл никаких признаков могил похороненных здесь детей. Но не только это подействовало на него ошеломляюще. Бывшую богатую немецкую колонию было не узнать: никаких следов церкви, бывшая школа исчезла, занятия проходили в нескольких домах некогда самых богатых колонистов, в деревне в основном стояли маленькие глинобитные дома с плоскими крышами и почти не было деревьев. Было страшно!

Они разыскали старых знакомых. Артур Жоб, который со всей семьёй вернулся в Константиновку с Волыни в 1924 г., рассказал о сопротивлении, которое колонисты Константиновки оказали во время коллективизации, и об ужасных последствиях репрессий. Старый Мизер добавил: “Если вам кто-нибудь скажет, что он не был арестован, не верьте ему. Мы все сидели. И всё равно мы ещё счастливы, потому что остались живы. Большинство оказалось на том свете”.

Оттуда они поехали в Интумак под Алма-Атой. С ними была и Фрида. Отец питал надежду на то, что она может встретить там подходящего жениха. Но и здесь не было немецких поселений. Ссыльные единоличники из Волыни были рассеяны в сотнях деревень среди других народов. Не было никакого смысла менять Чиили на такое ненемецкое окружение, это было бы добровольной ссылкой.

Александр должен был после возвращения домой поехать и осмотреться в Орлово, что в Киргизии. Отец знал с 1916 г., что там находятся 5 старых немецких колоний, когда-то пастор Юстус Юргенсен хотел послать его туда приходским учителем.

После неудачного поиска спутника жизни, дочь Фрида в 1940 г. покинула Чиили и отправилась в АССРнП, к дяде Эрнсту в Энгельс. Здесь она поступила в педагогический техникум.

Затем наступило 22 июня 1941 г. с сокрушительной новостью о вторжении фашистской Германии в Советский Союз! Непостижимо! Как это могло произойти? После подписания Сталиным и Гитлером пакта о ненападении в 1939 г. казалось, будто взаимоотношения между Германией и Советским Союзом урегулировались. И хотя происходило много непонятного, отец оценивал договор положительно. Вначале его родина – западная и восточная Волынь – воссоединились в одну провинцию. И если Балты – эстонцы, латыши и литовцы – добровольно захотели присоединиться к Советскому Союзу, как это было представлено прессой, то это замечательно. Добро пожаловать! Но почему уже в который раз Польшу снова уничтожают как государство? Это же аннексия! Это же вообще не совпадает с нашей мирной политикой?

Запись тех времён:

15 августа 1941 г.

С момента подписания договора (1939) СМИ говорят не только о фашистской Германии, как это было раньше, но и о немецкой нации, рабочем классе и выдающихся личностях в литературе, музыке и науке. Очень ясно ощущалось, что люди отвечают мне, немцу, дружелюбней, чем раньше, по любому случаю пытаются снискать расположение и даже лучше обращаются со мной. Я был наивен и думал, что это повышенное внимание возникло благодаря моему возросшему авторитету как учителя немецкого языка. Я гордился!

Тем не менее, уже следующий день после начала войны принёс ясность и разочарование. Все моментально забыли, что я уважаемый советский гражданин, причислили меня к категории немцев, чей народ напал на Советский Союз, и возложили на меня, хоть и завуалированно, ответственность за это. Такой быстрый переход на другую сторону стал для меня жестоким сюрпризом. Вначале я даже не мог понять, что происходит?

Теперь я выслушивал едкие замечания о капитализме и его стороже фашизме, о кровожадном психопате Гитлере и его банде, что под прикрытием пакта о ненападении 1939 г. подкрались к советской границе и внезапно атаковали. Как будто в длительном молчании были виноваты не советские дипломаты и пресса, а я. Из-за угла я слышал детские крики, в том числе и от своих школьников: “Немец, перец, колбаса – купил лошадь без хвоста…” и другие.

Я пытался представить себе, сколько времени мне предстоит теперь испытывать в школе чёрную неблагодарность и оскорбления? Но я был убеждён, что всё это пройдёт. Не возникало никаких сомнений, что наш советский народ, в конце концов, одержит победу, и ненавистный Гитлеровский фашизм в скором времени будет разбит. И тогда нас снова станут воспринимать как равноправных граждан многонационального Советского Союза.

Одно меня успокаивало – убеждение, что мы правильно поступили, когда покинули Волынь и Крым как возможное поле боевых действий и поселились в глубине страны. Что предстоит теперь немногим немцам, что имели счастье или несчастье ещё оставаться на родине – Волыни? По-прежнему там оставались наши родственники – Никельсы, Лангхансы, многие Дюстерхофты, Цех, и семья брата Адольфа. Для них настало время определить, что лучше: русская “красная звезда” с её уже испытанными гонениями, или чёрная немецкая свастика, что уже заранее бросает на них свою тень.

Трудности, начавшиеся в школе, перекинулись и на семью. Проблемы касались собственных детей. Старший сын Курт в 1941 г. окончил 7-й класс, ему было почти 17. Когда началась война, он принял решение выучиться на тракториста, чтобы позже пойти служить в Красную Армию танкистом. Поэтому в августе он отправился в Республику Поволжских Немцев к сестре, которая закончила учёбу на учителя. В Энгельсе он посетил дядю Эрнста, который в 1935 г. окончил здесь сельскохозяйственный институт, и в настоящее время работал в администрации Республики.

Дядя и старшая сестра решили, что парень должен учиться в Старо-Полтавке. Там его застал указ от 28 августа о выселении немцев Поволжья. Некий сотрудник посоветовал ему: “Парень, как можно скорее возвращайся туда, откуда ты приехал”. Однако он предпочёл остаться с сестрой и разделить её судьбу. Так сложилось, что оба вынуждены были присоединиться к 430 000 немцев Поволжья и подвергнуться переселению.

Любая связь с АССРнП была прервана: никаких писем, никаких телеграмм. Наступил период неизвестности, молчали все: дочь, сын и брат Эрнст. Ещё хуже стало после 9 сентября, когда отец узнал о выселении немцев Поволжья.

Поезда с забитыми вагонами день и ночь катились в восточном направлении мимо станции Чиили. Кроме эвакуированных, в них теперь ехали и немцы из различных кантонов Поволжской республики. Отец разговаривал с ними, спрашивал, что произошло. Они показали ему вырезку из газеты с постановлением Правительства от 28 августа: “…много предателей… переселить всех немцев…”. Никто не мог ему ничего сообщить о его детях.

Следующая запись:

25 сентября.

Я был ещё в постели, когда услышал быстрые шаги входящего и голос Курта, бурно приветствующий маму! Я, как ветер, вскочил с постели, оделся в одно мгновение, а тут уже и Фрида! “Дайте нам с собой что-нибудь поесть!” сказал Курт. Фрида: “Пойдём папа, помоги нам, чтобы мы могли здесь остаться”.

Я поспешил с ними к начальнику поезда. “Он нам поможет!” считала Фрида. Человек вежливо и с готовностью сказал: “Если Вы не немец, то мы освободим Ваших детей, и Вы сможете забрать их с собой”. Так скверно теперь называться немцем! Всё равно, он был очень человечен и пошёл с нами к железнодорожному вокзалу. Он поговорил с начальником милиции: “Очень жаль, но я не уполномочен”. Но он сразу позвонил уполномоченному, находившемуся на станции Туркестан. Ответ: “Это не так быстро, дайте нам время, мы запросим власти”.

Но мы знали, что это означает: те запросят начальство ещё выше, и так далее… Неужели невозможно? Рыдая, я спешу с детьми к их вагону. Мы все безутешны. Я не могу ничего обещать, мы все льём горькие слёзы: “Только не унывайте, мы ещё увидимся!” И к Курту: “Ты мужчина. Поезжай с сестрой, тогда вы вдвоём сможете помочь друг другу”.

Мы с мамой стоим и смотрим на поезд, вслед нашим детям, сколько мы их видим, они нам машут, мы тоже. Поезд исчез. Мама не может успокоиться и душераздирающе плачет. Почему судьба так к нам немилосердна? Мы безобидны, как солнце, а у нас забирают наших детей! Кто виноват в наших несчастьях? Не мы! Нет, ещё раз: мы невиновны!

Через месяц неизвестности, наконец, письмо. Их привезли в Хакасию[94]. Последовал ряд запросов в различные инстанции, к руководителям НКВД, с просьбой позволить детям, которые гостили в АССРнП и были неожиданно перемещены в зону расселения немцев Поволжья, вернуться к своим родителям в Казахстан. Время шло. Ответа не было. Когда от детей пришли новости, что ссыльные получили паспорта с пометкой “…переселены в Красноярский край… выдан на 5 лет”, стало ясно, что в ближайшее время вопрос о скором избавлении не решится.

Отрывок из письма кузену Готфриду:

16 октября 1941 г.

…мы всем своим сердцем желаем, чтобы наша Красная Армия вместе со всем советским народом в скором времени нанесла решающее поражение дерзкому и жестокому врагу человечества, фашистской Германии. Нет никаких сомнений в том, что, несмотря на всё, победа будет за нами.

Когда советский народ несёт тяжёлые потери, не меньшие потери несут и наши советские немцы, которые являются его частью. Только тот должен подвергаться соответствующему наказанию, кто оказался не настоящим советским человеком. Я не знаю, правительство говорит, что среди немцев в Советском Союзе оказались предатели и бесчестные люди, втянувшие за собой всех остальных. Из-за таких враждебных проступков наше советское правительство решило переселить всех немцев из европейской части в азиатскую часть Советского Союза. В любом случае, правительство всегда поступает правильно…

Отец всё ещё был верным новым советским учителем, который верит каждому слову правительства и большевистской партии: “Лес рубят – щепки летят!” Они нашли предателей. Сколько? Они такие же, как и арестованные в 1935–1939 годах? И почему обвиняют всё немецкое меньшинство? Они нарушили конституцию: ликвидировали немецкую автономию, провели конфискацию и принудительное переселение миллиона советских граждан. И это небольшие щепки?

Невиновны только собственные дети и брат Эрнст с семьёй? Все остальные предатели? И это было написано кузену Готфриду, который сам лишь 5 лет назад был лишён имущества и депортирован в Казахстан, потому что не хотел вступать в колхоз.

Ответ кузена:

20 января 1942 г.

…Эдуард, я не могу это понять. Почему всех советских немцев обвинили в предательстве? Неужели мало ещё наших немцев Волыни, ранее обвинённых в тысяче грехов, арестованных, сосланных, расстрелянных? Ты же не будешь утверждать, что все они были виновны. Признайся, что твой брат Адольф, который с рождения батрачил, не мог быть врагом народа. Также и Эдуард дяди Людвига, который с девяти лет рос сиротой, не мог быть враждебно настроен к советскому правительству. За что их тогда приговорили и расстреляли? Или совсем свежий случай, в начале января кузена Августа Ау обвинили в связи с Гитлером и арестовали. Он и писать то не умел, и ты знаешь, что он не мог обидеть даже козявку. И он шпион? Это смешная, непонятная глупость!

По-моему, Советы только ищут стрелочников, на которых можно повесить или всучить любую ошибку, а затем обвинить и расстрелять как врагов с этим балластом. Ты же знаешь поговорку: “Бей своих, чтобы чужие боялись”. И это наводит на нас такой страх, что мы верим во всё, в чём нас лживо уверяют. Ты должен это тщательно обдумать. Ты слишком доверчив. Что касается меня, то я не верю ни одному их слову. Это всё ложь!

Кланяюсь твоей семье. Готфрид

(это письмо было спрятано в пакетике риса и отправлено посылкой, потому что все письма в то время вскрывали и подвергали цензуре)

Вернёмся обратно в школу. Без преувеличения можно сказать, что с начала учебного года война с фронта перебралась и в классы.

Из дневника:

20 января 1942 г.

Какие ужасные, ненормальные условия. Если бы я сам лично не пережил, то ни за что бы в это не поверил. Но это было, и есть по сей день. Невозможно описать всё, что происходит во время занятий: школьники не приветствуют учителя, не сидят на своих местах, ходят по классу, шумят, некоторые болтают, один забыл дома книгу, другой тетрадь, третий перьевую ручку. Домашнее задание не делают или забывают дома, один хочет в туалет, у другого кровь из носа, один чихает, другой кашляет. На доске написана всякая пакость, тряпки нет, мел тоже исчез. Запускают бумажные самолётики, обстреливают других жёваной бумагой из трубок, на каждое замечание смех, издёвки, ухмылки, свист, постукивание, щебетание. И так без конца.

Кто сможет всё это выдержать? После одного такого урока ты морально и физически разбит, сердце болит, нервы натянуты до предела, ты весь дрожишь, готов заплакать, чувствуешь себя беспомощно и не видишь конца этим мучениям. Я пытался говорить с родителями, классными руководителями и даже директором. Созывал классные собрания, мы пытались объяснить, насколько важно во время войны понимать немецкоязычного врага и говорить с ним по-немецки. Никакого успеха! Даже лучшие ученики были втянуты в водоворот протеста и прекратили учиться.

Я был в отчаянии. За 35 лет моей работы ещё не было таких исключительно трудных моментов. В чём спасение? Чрезвычайно трудная и незавидная в наше время роль преподавателя немецкого языка, особенно если этот учитель – немец. Как противодействовать такому открытому нежеланию изучать немецкий язык? Я не знаю. Почему школьники так враждебно настроены по отношению к немецкому языку, почему они отмежевались и так настроены против меня?

Я немцем родился, немцем и умру, но не как враг советского народа. Я с 1919 г. непрерывно изучал от всего сердца и с огромным рвением учение Маркса-Энгельса, Ленина-Сталина. Я немец! Карл Маркс, Фридрих Энгельс, Эрнст Тельман, Генрих Гейне, Гёте и многие другие тоже были немцами, о них я и учу!

Но почему этих великих немецких мастеров смешали в одном горшке с такими животными, как “Фюрер” и его банда, которые не имеют человеческого облика? Я уже достаточно пострадал безо всякой вины из-за этих чудовищ, и страдаю до сих пор, намного больше, чем русские или кто-либо ещё.

И снова отец забыл связать свои собственные переживания со всеми другими событиями. В это время на киноэкраны вышел фильм «Александр Невский», где немецкие рыцари были разбиты на Чудском озере. В другом фильме бравый солдат Швейк, в третьем – советский солдат Антон Рыбкин игриво боролись с глупыми фашистами. Почти во всех газетах появилась знаменитая работа Ильи Эренбурга «Убей немца…», в которой публицист в качестве мишени для убийства выбрал не агрессоров – фашистов, а в целом выделил всех немцев.

А радио? Сердитый голос по радио не делал никаких различий: агрессор – Германия, немцы – фашисты, фашисты – наши враги, а враг должен быть уничтожен! Как для жителей станции Чиили, так и для школьников не остался незамеченным факт принудительного переселения “немецких предателей” из Поволжской Республики в Сибирь и на Восток. Чему дети в школе должны были больше доверять – немецкому учителю или всеобщей травле? Им всё было ясно: немцы – фашисты и враги!

В это неблагодарное время был только один день, когда отец ощутил себя самым счастливым человеком во всём мире. Был первый понедельник января 1942 г., когда он получил повестку из военкомата. Он был первым учителем из школы, которого призвали на войну, он был старше всех коллег, и они ему завидовали, потому что все их попытки уйти на войну добровольцами отклонялись. Отец был неописуемо горд тем, что именно его знание немецкого языка оказалось на фронте важнее, чем всё остальное. Школьники тоже были шокированы, и один день внимательно слушали своего учителя, они пытались понять, насколько важно сегодня освоить немецкий язык.

Да, дома были слёзы супруги, но чувство, что ты снова нужен государству, чтобы принести пользу, было таким большим, что страх смерти от пуль на фронте сдвинулся и исчез на заднем плане.

Письма брата отца Александра, чей старший сын Эди был призван на военную службу, в это время были пронизаны очень высоким патриотизмом и пафосом:

25 сентября 1939 г.

…Это большая честь – быть красноармейцем, и я горжусь тем, что мой сын служит в Красной Армии!

4 июля 1941 г.

…Он уже готовился в скором времени свидеться с нами, потому что годы его службы были уже позади, но теперь надежда исчезла. Война! Но я горжусь тем, что вижу своего сына нашим защитником… Теперь враги народа только фашисты, но всё приходит к концу, так и фашизм найдёт свой конец. Я больше чем уверен, что Гитлер в этой борьбе потеряет голову. Последнее письмо Эди с фронта было без адреса. Скорее всего, Леонарда тоже призовут на службу, ему уже исполнилось 19.

18 сентября 1941 г.

…Мне пришлось купить облигации (ценные государственные бумаги) на 600 рублей – почти месячная зарплата. Мы ежемесячно жертвуем 1 дневной заработок в счёт Отечественной войны, купили и пожертвовали рубашку, каждый день 3 часа бесплатно работаем на полях, а по воскресеньям – 6 часов, собирая хлопок. И если будет необходимо, и условия потребуют, чтобы я взялся за другую работу, я с преданностью её выполню. Если мне тоже дадут в руки винтовку, я, как и мой Эди, с уверенностью пойду в рядах бойцов бить советских врагов.

Леонард готов уйти в любой час. У меня только одно желание – скорее бы наступила Мировая Революция, и рабочий класс наконец-то толково последовал за русским пролетариатом, тогда Гитлера и его сторонников выгнали бы к чёрту!

Победа будет за нами!

3 января 1942 г.

…Леонарда тоже забрали в армию. Таким образом, два моих сына на фронте защищают Отечество. Если потребуется, и меня призовут, я тоже пойду безо всяких сомнений и буду выполнять свои обязанности.

Только один день радовался отец, считая, что пригодился Отечеству для фронта. Когда он пришёл в военную комендатуру, ему объявили, что он призывается в рабочую колонну (трудовой батальон)[95]. Это был не просто отрезвляющий удар, это был невообразимый, страшный, ошеломляющий удар. Почему он в 51 год, с разбитым здоровьем, привлечён к физической работе, копать рвы лопатой? Неужели это возможно?

На этот раз ему повезло – медицинская комиссия освободила его из-за слабого состояния здоровья. Отец был рад этому выходу, хотя и убит тем, что его не признали годным в качестве потенциального переводчика для фронта. Было и неприятное чувство смущения между ним и коллегами. С этого дня школьники потеряли всякий стыд и уважение к нему и могли безнаказанно танцевать у него на голове. Они стали ещё более непредсказуемыми, чем раньше, как будто он их предал и как трус не пошёл на фронт. Во время уроков они подстрекали к провокациям и создавали проблемы, совместно организовывали приглушённое жужжание и бойкот! 3 марта ученица спросила отца: “Ученики говорят, что Вас уволили. Это правда?”

Климат в школе стал невыносим, и не только для него, но и для учителей из эвакуации. Это были высокообразованные специалисты, в основном евреи, которых отправили не на фронт, а в глубокий тыл. Они впали в немилость у вышедших из под контроля бездельников, их заклеймили дезертирами. Эти интеллектуалы поспешно бежали, они не могли такое долго выдержать. Вначале школу покинул Полянский, затем Бовсиновский, за ними последовали Федин и Кастрон.

Письмо от сына Курта. Написано 7 февраля, получено 10 марта 1942 г.:

…наверное, вы уже знаете, какая судьба меня постигла. 18 января пришло известие, что всех немецких мужчин с 18 до 50 лет призывают на службу в Красную Армию. 27-го мы уже все сидели по вагонам. Уже 10 дней, как мы в дороге. Едва ли вы сможете себе представить, какой запах стоит в холодном вагоне, где курит 51 человек… Но мы едем не на фронт, а на Север, в Кировские леса, в трудовой лагерь.

12 марта отца пригласили в кабинет директора, и он услышал: “Вы хороший человек, неплохо работаете, мы ценим Вас, как педагога, никто ничего не имеет против Вас, не принимайте близко к сердцу, это всё война, не думайте только, что мы в чём-то виноваты, всё это носит временный характер. Но теперь комиссариат железных дорог переподчинили комитету по обороне СССР и на железнодорожном транспорте запретили работать людям немецкой национальности. Я уже говорил насчёт Вас с руководителем НКВД, он ничего не имеет персонально против Вас, и предлагает перейти работать в казахскую среднюю школу”. Значит, уволен из-за того, что он немец. Привилегии железнодорожников, которые заманили его в 1938 г. в этот жалкий край, были теперь недоступны.

Отец решил перебраться в Алма-Ату, поближе к родственникам, которых в 1936 г. принудительно выселили в Казахстан, и там поискать работу. Он уже был там 2 года назад и нашёл край замечательным, но не хотел там оставаться, потому что советские немцы были сосланы и рассеяны по обширной территории. Теперь, когда он лишился рабочего места, он нашёл только этот единственный путь – ведущий дальше, на Восток. Пять кузин с их семьями, многие знакомые с Волыни жили здесь в деревнях, рассеянные среди казахов и русских. До сих пор они верили, что их высылка с родины была временной мерой правительства, и скоро, или спустя некоторое время, они вернутся на Волынь.

Изгнанные со своей собственной земли, потерявшие всё имущество, заброшенные на далёкую чужбину, они не имели другого выбора, кроме как вступить в колхозы, чтобы обеспечить себя средствами к существованию. Они вынуждены были сделать то, что Советы требовали от них сделать на родине – стать крестьянами колхоза. Обездоленные переселенцы, из-за своего неповиновения они стали здесь лишёнными хозяйства колхозниками и объявлены советской системой бесклассовым крестьянством.

Заработок в первые годы был мизерным, но колхоз выделял им полгектара земли, чтобы можно было построить дом, заложить огород и сад для озеленения. Также им было выделено общественное пастбище для коровы и пяти овец с приплодом, которых им разрешалось держать. Они собирались вместе и строили новое хозяйство: покупали коров, сажали огород, возводили временные дома. Это были глинобитные хижины с плоскими крышами, состоящие из небольшой кухни и комнаты, в общей сложности, около 24–30 квадратных метров, и сарай, построенные по образу, и подобию того, что здесь считали наиболее подходящим местные казахи. Уже через 2–3 года они становились на ноги и жили не хуже, чем местные жители.

В 1939 г., когда был очень хороший урожай, они получили до 3–4 возов зерна на двор, а некоторые семьи сообща заработали до 10 мешков сахара. Тогда они почувствовали себя счастливейшими людьми и начали верить, что и в колхозе можно жить. Но такой благоприятный год был лишь раз, уже на следующий год совместный заработок сократился более, чем наполовину, в 1941 г. они не получили даже столько, чтобы можно было выжить, а в 1942 они могли полностью положиться только на своё домашнее хозяйство.

Шёл апрель 1942 г., и до конца учебного года оставалось 55 дней. Школы были укомплектованы, и отец не нашёл работу. Он был очень обеспокоен и полностью истощён недавним опытом: враждебное отношение школьников ко всему немецкому, неудача призыва на службу в качестве переводчика, изгнание немцев из рядов служащих железной дороги были для него цепью непонятного недоверия. Ему нужно было время, чтобы с расстояния охватить эти события, обдумать в тишине и по-новому оценить.

Рихард Пауц взял семью дяди к себе в Интумак. На 30 квадратных метрах жили: семья Рихарда – 4 человека, его шурин Герхард Фрайтаг, старая фрау Миттельштадт со своей дочерью Идой, а теперь ещё приехал дядя, добавив к этому четырёх человек. Всего 11, выходило по 2.7 квадратных метра жилья на человека.

Мне пришлось в 15 лет, в надежде на заработок, устроиться на работу в колхоз. Мать пыталась заработать на хлеб швейной машинкой. Отец, который невольно остался без работы, теперь имел время отдохнуть, читать, раздумывать, посещать родственников и знакомых в близлежащих деревнях и гулять до самого райцентра, расположенного в 30 километрах от нас. Он пытался духовно восстановиться, но отсутствие новостей от детей, от Фриды, которая теперь осталась совсем одна, от Курта, которого забрали в трудармию, мешали этому.

17 мая в Интумаке прошла мобилизация второй группы из 14 молодых мужчин в рабочие колонны (трудармию), среди них был сын кузена Готфрида Артур и племянник Рихард. Как оказалось, оставшихся учителей тоже не пощадили – призвали Бойтлера, Товса, Луппа и Цимера.

Из дневника:

…Война до сих пор требовала человеческих жертв. Их забрали прочь от семей, направив туда, где государство больше нуждалось в укреплении дел. Да, такую ненормальную жизнь и такие большие разрушения жизненного счастья приносит с собой война. В этом втрое, вчетверо виноват проклятый фашизм. Но всё равно, его шея будет сломана сразу, как только возможно! Как мы были счастливы, когда товарищ Сталин в своём выступлении на 1 мая сказал о начавшемся уничтожении противника! Возможно, уже в этом году мы сможем начать наслаждаться благословенным, золотым миром.

Рихард во время отъезда был настроен очень пессимистично. Он считал, что его 3-х летний опыт военной службы, участие в боевых действиях на озере Хасан[96] принесут больше пользы в действующей армии, чем в отдалённых районах трудармии. Но мы знали, что все немцы-красноармейцы уже давно отозваны из армии и тоже направлены в трудармию. Быть может, там и Эди, сын Александра, если он всё ещё жив.

Я попытался успокоить Рихарда тем, что сейчас каждый советский гражданин должен помочь достижению цели, а именно – разгрому гитлеровского фашизма. Это требует жертв от всех нас – тяжело и много работать, плохо питаться и одеваться, обходиться только лишь минимумом, но победить! Он сказал мне: “Дядя Эдуард, я не полоумный. Я не верю в такую болтовню. Вы можете молотить впустую с другими, но не со мной”. Что он имел в виду? Я очень обиделся.

Наконец, пришло письмо от Фриды. Она сообщала, что 21 января Курт прибыл в Коми АССР[97] и находится севернее города Киров[98]. Их расквартировали в холодном бараке, и он работает лесорубом в тайге. Очень холодно, а еды – 600 гр хлеба и 2 раза баланда (жидкая кашица), едва хватает, чтобы выжить. Он озабочен и просит о помощи. Семья дяди Эрнста в Абане, он тоже в рабочем батальоне. Где? Ей пока неизвестно.

Альма тоже сообщала, что брата Александра в апреле забрали в трудармию. Он на Урале. Итак, уже 6 моих родственников – 2 брата, сын и 3 племянника – в трудармии!

Рост инфляции в это время был неимоверный, через 4 месяца отец констатировал, что их сбережения от продажи хозяйства в Чиили в размере 15000 рублей обесценились почти вполовину. Он не мог себе представить, как основать здесь новое хозяйство, ели пока ещё даже в перспективе нет никакой работы и не имеется собственного жилья с сараем. Поэтому им приходилось всё покупать, жить почти без доходов и истощать дальше свои сбережения.

Каждые 2 недели отец совершал долгий 30-километровый путь в район. Вначале не было никаких мест, потом наступили летние каникулы, и поэтому всё затянулось. Наконец, в сентябре его назначили учителем русского и немецкого языков в семилетнюю школу в Дмитриевке. До 1 октября было ещё много времени, теперь он мог немного успокоиться и больше уделять времени осмыслению немецкой самобытности.

Результат:

О, святая простота! – “Гордость глупости сродни[99]”. Эти мои дорогие соотечественники, немцы Волыни, были уже на родине так запуганы преследованиями, что вскоре после прибытия в ссылку далеко попрятали не только Библии, но и другие священные Писания. Они больше никому не доверяют и не читают вместе перед едой «Отче наш». Никакой церкви, никакого молитвенного дома, никаких собраний, даже никаких разговоров о святынях с родственниками и знакомыми. Дети посещали русские школы, и всё окружение было русским. Для взрослых тоже были только русские власти и русскоговорящие соседи. Немецкий язык остался только в узком домашнем кругу среди взрослых. И так уже 6 лет. Дети до 16 лет не хотели больше говорить на немецком языке.

Однако и взрослые переходили только на русский. На немецком языке не было никаких газет, книг, радиопередач и кинофильмов. Сформировалась большая информационная брешь. Только сплетни! Культура пришла в упадок. Они попали в окружающую среду, в которой культура отставала от них на несколько шагов. В первые годы они должны были выстоять в этих обстоятельствах и приноровиться к ним. Таким образом, они сделали гигантский прыжок назад, особенно сильно пострадали те, кого поселили в дальние казахские аулы. Было страшно на них смотреть и с ними разговаривать.

Я даже не думал, что наши немцы Волыни могут быть так глупы и невежественны. У них такое самомнение, они напыщенны и не поддаются просвещению. Они верят и убеждены в том, что ступают по хорошему отцовскому и материнскому пути. При этом в них глубоко укоренились нелепости и суеверия. В создавшихся обстоятельствах разрушения веры отцов – лютеранства, в рассеивании немцев на обширной территории азиатской части СССР, в разрыве родственных отношений, что определённо привело к потере родного языка, я подозреваю постепенное отмирание немецкой самобытности в Советском Союзе.

Об этом говорит и загрязнённый до отвращения “немецкий язык”. Это не волынский, не нижненемецкий, и конечно, никакой не литературный немецкий язык. Это тарабарщина с искажёнными русскими словами и поговорками. Вот небольшой пример, фраза нашего дорогого соседа: “Ich jei Buracken propolitschen” (я пошёл пропалывать бураки[100]). Только “Ich gehe” на немецком; “Buraky” по-украински; “Poloty” по-русски. Да, да, “Волынцы”! Они не просто попали в застой, они эволюционируют в направлении других народов. Если так продолжится и дальше, то в следующем поколении они превратятся в русских и казахов.

Можно только надеяться, что это положение пройдёт со временем, и что, как только воцарится мир, наступит подъём. Сколько ещё предстоит сделать для того, чтобы вытянуть из такой трясины простой народ!

Отец всё ещё сохранял надежду! Были ли у него основания для этого? Нет, я думаю, нет. Он просто постоянно был ослеплён и до сих пор не понял, что “святая” Конституция СССР является только ширмой для несправедливости, направленной против его этнической группы. Он пишет о “Советской политике, правильно проводимой товарищем Сталиным”. Он не видит, что с одной стороны ширмы для всего человечества – шумиха о равенстве всех национальностей, а за этим прикрытием с другой стороны – реальность, где проводится намеренная политика истребления немецкой самобытности.

Преступление лежало на ладони: закрытие немецких школ, ликвидация немецкой автономии, изгнание немцев с их исконных земель, рассеивание малыми группами среди других народов – были лишь разрушительными, неопровержимыми фактами. И это вообще не было связано с Отечественной войной, как заявляли властители-большевики, начало геноцида было положено уже в 1933 г.

В начале сентября отец получил жильё в Дмитриевке, и семья переехала. Это была небольшая комнатка – 12 квадратных метров на четырёх человек. В этом доме уже многие годы жила русская семья, которой пришлось отдать одну комнату.

Из дневника:

Теснота, какой ещё не было в нашей жизни. В такой нищей дыре мы никогда не сидели. Снаружи, в сенях и на террасе такая грязь, что можно приклеиться. Но, тем не менее, теперь у нас есть свой угол. Это третий переезд за 7 лет: Крым, затем Чиили, и теперь здесь. Поговорка “три переезда равны одному пожару” отражает нашу жизнь – мы фактически разорены и обанкрочены.

Мы хотели ускользнуть от возможной войны и гонений, бежали всё дальше вглубь страны, но всё равно были вынуждены осесть там, куда принудительно переселили в 1936 г. немцев Волыни. Если бы с нами в 1936 г. произошло то же самое, что и с остальными ссыльными, мы бы уже давно выбрались из грязи и нищеты. Однако теперь наше будущее затянуто плотными тучами, ни один луч надежды сквозь них не пробьётся! Только скорейшее окончание войны может нас спасти.

Теперь нужно было поторопиться завести хозяйство, чтобы снова встать на ноги. Стельная корова стоила 15000 рублей. Чтобы собрать эту сумму, они были вынуждены продать последние вещи и добавить недостающую половину к оставшейся части сбережений. Они это сделали: тёлка и свинья были в сарае.

Школа находилась в 300 метрах от места жительства, но неудобным было то, что шестые и седьмые классы располагались в других домах, приблизительно на 100 метров дальше. В классах было холодно, потому что не хватало топлива.

Первая оценка отца:

Атмосфера в школе терпимей, чем в Чиили. Педагогический коллектив состоит из молодых людей, не имеющих оконченного педагогического образования. Преподаватели, работавшие здесь, давно ушли в действующую армию, а их места заняли студенты. Директором школы был офицер, демобилизованный после серьёзного ранения. Несмотря на то, что у него не было педагогического образования, и он пострадал от немцев на войне, он пытался бороться с возникающими среди школьников вражескими стычками на национальной почве.

Школьники делились на 3 группы сельских жителей. Большинство были русские дети из коренников[101]. Эти дети, и большие, и маленькие, брали вверх над всеми остальными учениками и определяли весь климат в школе. Вторую группу составляли дети вынужденных переселенцев: 1936 год – немцы Волыни, 1937 год – корейцы, 1940 год – поляки и западноукраинцы. Третью группу составляли дети, которые были эвакуированы с оккупированных территорий.

Немецкие дети и первая группа выросли вместе, так что давно организовались и обычно находили мирные решения своих проблем. Напротив, дети эвакуированных были настроены очень враждебно против всех немцев, в том числе против немецких одноклассников, как будто они были виноваты в войне. В ходе столкновений двух последних групп первая в основном становилась на сторону эвакуированных детей, так как и в их семьи всё больше и больше приходило извещений с фронта о том, что отец или брат пал в бою с немецким врагом. Так же эти школьники относились и ко мне, как будто я возможный враг.

Как следствие, нашим приходилось часто глотать горькие капли национальной ненависти. Уже со второго класса дети кричали вслед своим немецким одноклассникам: “Ты фашистский шпион!” Может при этом сердце оставаться сильным и здоровым? Нет. Выть хочется. Кто это не прошёл, тот не поймёт. Как червь, меня всю жизнь грызёт и пронизывает до мозга костей обвинение в том, что невинные немецкие дети, как и все мы, виновны в возникновении войны. Если ты всю жизнь честно и верно, искренне и самоотверженно работал, а теперь тебя, в знак благодарности, бьют по лицу, ты идёшь и плачешь, и жалуешься на свою злую судьбу.

22 ноября 1942 г.

Вчера мы получили известие: в Интумаке забирают в трудармию 31 женщину, у которых нет детей в возрасте до 3-х лет. Сегодня и в Дмитриевку поступило сообщение, что многие женщины должны быть готовы. О, война! Чего всё это будет ещё стоить. Наш дом “ангел” милостиво обошёл стороной, пощадили и всех наших родственников.

Иногда становилось страшно: фрау Хаас должна была уехать, а её 4-х, 6-ти, 9-ти и 12-ти летние дети должны были остаться одни. Это бесчеловечно! Председатель сельсовета обещал двух младших сдать в детский дом. И всё равно, это выше моего понимания. Я разговаривал по этому поводу с товарищем Яриным, он мне холодно ответил: “Вы отправите свою жену вместо Ванды? Тогда, пожалуйста”. Это было, как обухом по голове. Это ужасно! Нельзя позволить себе даже сочувствия.

Ещё тяжелее для отца в это время было молчание детей и родственников. Последнее сообщение от Фриды было в июле, когда она объявила о своей свадьбе с Алексом Детцель. Он был поволжским немцем, который служил на границе и с первого дня попал на войну. Тяжелораненый, он был доставлен вглубь страны. Спустя полгода он разыскал своих родителей в ссылке и покинул госпиталь. Там в Хакасии они нашли друг друга и весной этого года поженились.

Тогда же она написала, что получила 2 письма от Курта из трудармии, в которых он сообщал, что до сих пор ни от кого ничего не получил. Он отморозил 2 пальца на правой ноге и лежит в лазарете. Плохая еда: 400 гр хлеба и 3 раза баланда. Он очень просит помочь, выслать посылку с мукой, крупой и жиром. Он чувствовал себя слабым, больным и морально убитым.

После этого пугающего сообщения прошло уже 4 месяца, и отец в отчаянии писал: “Мне представляется всё самое худшее, родительское сердце обливается кровью. Нанесёт нам это страшное военное время ещё более глубокие раны, чем раньше? Всё-таки я думаю, что наше советское государство не собирается уничтожать полезных и невинных людей. Если только его силы и здоровье позволят, он всегда был очень здоров, то он выдержит. Мы отправили ему 300 рублей телеграфом, посылки не принимают”.

Письмо от брата отца Александра:

2 сентября 1942 г.

…Как вы уже знаете, в апреле меня тоже призвали на службу. Моё разочарование было велико, когда оказалось, что нас доставили не на фронт, а на Южный Урал в стройбат. Здесь будет построено огромное предприятие для обеспечения военной техникой. Но и этим можно было бы удовлетвориться, если бы наша служба не была так унизительна и очень мерзко организована. Мы находимся под охраной, как преступники, живём в холодных деревянных бараках, кормят нас очень скудно. Я совсем уже опустился, силы меня покинули, но потом мне повезло – взяли разнорабочим на кухню. Я работаю здесь от 12 до 14 часов, но зато могу выскребать котлы, это поставило меня на ноги.

Здесь в гигантском лагере стиснули вместе советских немцев со всей страны. Вначале я встретил здесь племянника Рихарда, который рассказал о вас и дал ваш адрес. Потом моего Леонарда, которого я встретил как спотыкающийся скелет. Он не служил в армии, как я считал, его сразу привезли сюда с остальными. Он был подавлен, совсем потерян, потому что несмотря на то, что отправлял много писем нам и родственникам, не получил ни одного ответа. И так 9 месяцев, без каких либо новостей. Мальчик был вне себя от радости, чуть не сошёл с ума. Мне удалось перевести его в свой барак. Я его снова поставлю на ноги.

Совсем неожиданно и ничего не подозревая, я натолкнулся на шурина Иоганна Дюстерхофта – только его нос выдал мне, что это он. Он был ещё более истощён, как остов, покрытый тряпьём, его шатало из стороны в сторону, как маятник. Трудно было понять, как и в чём там держится проблеск жизни? Выживет ли он?

Я пытался и Рихарду помочь делом и советом, но он, как всегда, упрям. Он видит своё спасение только в тюрьме, куда хочет попасть, потому что условия там лучше, и с заключёнными обращаются, как с людьми. Какой абсурд!

Мой Эди, вероятно, погиб на войне – уже целый год от него не слышно ни звука.

Эдуард, ты ещё всегда спасал меня, если у тебя есть возможность, помоги мне и сейчас…

10 января, 1943 г. Воскресенье.

В среду пришёл посыльный из сельсовета и объявил: мы двое, я и сын Оскар, в 6 часов утра должны быть готовы к отправке в трудармию. Я возразил ему, что мальчику нет ещё 16 лет. Последовал ответ: “Теперь забирают всех с 15 до 60”.

Вот мы и попали! Безусловно, большое преимущество по сравнению с русскими и другими национальностями, которые не должны приспосабливаться и сразу имеют возможность быть убитыми на войне. И всё равно нам тяжелее, потому что на нас возложили ответственность за последствия войны, а это не позволяет нам доказать нашу невиновность и верность государству с винтовкой в руках. Это унизительно. И уж совсем по-свински, что председатель сельсовета выделил для нашего сопровождения всадника, вооружённого дробовиком. Мне и Штайнке разрешили ехать на фуре с вещами, остальные прошли 18 километров пешком.

Ангел-хранитель не оставил меня и в этот раз. Мне повезло, комиссия объявила меня больным, и мне разрешили вернуться. Так я расстался со вторым своим сыном, Оскаром. Он принёс назад мою подушку, одеяло, одежду и сказал: “Папа, будь здоров!” А я ему: “Будь сильным, сын! Будь героем!” Я подавил слёзы, у него они потекли из глаз. Он ещё так молод, у него больна правая рука – острое воспаление сухожилия локтя, он пострадал на тяжёлой работе в колхозе. Как он пробьётся на чужбине с одной рукой? Он не сообщил врачебной комиссии о своих проблемах в надежде на то, что, по крайней мере, я, его отец, смогу остаться дома.

О, Боже! Как тяжело! Я не мог даже пожелать счастья парню. Есть ли для него возможность в этой нескончаемой трагедии очутиться под хорошей звездой? Я даю тебе с собой моё благословение! В борьбе за жизнь ты теперь можешь полагаться только на самого себя. Боже! Встань рядом с мальчиком так, как ты до сих пор стоишь рядом с его братом! Дети, любимые дети! Вы так молоды, и уже так много тягостей вам отмеряно. Выдержите ли вы?

Кроме моего сына, в этот раз покинули семьи кузен Эмиль, Готфрид с сыном Бертольдом и зятем Эвальдом Ау, Педе Эдмунд и Герхард Фрайтаг. Дорогие! Я желаю вам оставаться сильными, и при первой же возможности оказаться на пути домой. Как говорит товарищ Сталин: “И на нашей улице будет праздник!”

25 апреля 1943 г. Воскресенье.

В конце февраля составили списки немецких женщин в возрасте от 16 до 45 лет с указанием количества детей и их возраста. Ольгу тоже внесли в список, потому что ей нет ещё 46 лет, а младшей дочери уже 10 лет. Это вызвало в доме большое беспокойство.

Это тянулось до апреля. 21-го в трудармию должны были отправить 10 женщин из Жана-Талапа, 15 – из Интумака, и 40 – из Дмитриевки. Из наших это были: Лидия Шульц – её мужа арестовали в 1938 г., дома у неё остались 3 дочери 13-ти, 11-ти и 8-и лет; Педе Эрна, она вынуждена была оставить с бабушкой 4-х сыновей 12-ти, 11-ти, 7-и и 3-х лет; Ау Элла, у которой недавно умер ребёнок. Нам повезло, Ольга осталась дома.

Но что происходит? Почти 2 месяца прошло с тех пор, как мы получили последнее письмо от детей. Снова наступает полоса “злой судьбы”? О, Цербер! О, Господи!

Русские празднуют пасху. Большинство немцев присоединились к ним. Я бы тоже хотел сесть за их праздничный стол и хоть раз снова поесть досыта. Когда это было последний раз? Ах да, в феврале. Тогда я с младшей дочерью прогулялся в Интумак (10 километров), и у кузины Иды Ау один раз по-человечески поел. Она знала, что мы всё ещё нищенствуем, как и эвакуированные, и поставила на стол большую сковороду ветчины, жареной с яйцами, мятный чай с сахаром и испечённый дома белый хлеб. Я, старый опытный человек, колебался между жадностью умирающего от голода и пониманием того, что слишком много еды может привести меня к смерти. Ида была удивлена и не отпустила нас, оставив на ночь. Она ещё 2 раза гостеприимно накрывала крестьянский стол – на ужин и завтрак. Но как я не был осторожен, всё равно меня пронесло, должно быть, желудок уже совсем отвык от жира. И всё-таки, это был праздник, когда моё тело почувствовало тяжесть еды и меня охватило чувство сытой удовлетворённости.

А сегодня? По нашим карточкам мы вместо хлеба получаем 1200 грамм муки на 2 дня. Наутро мама приготовила жидкую кашицу, забелённую молоком, в обед – жидкий супчик, подмешав туда немного муки, но без жира, вечером – отварная мелкопорезанная сахарная свёкла, приправленная небольшим количеством молока. И всё в ограниченном рационе. Местные жители не были так сильно материально ограничены, как мы или эвакуированные. Кроме еды у них было вдоволь “вонючки” (самогона), и они провели этот день довольно весело.

30 апреля 1943 г. Пятница.

Наконец сегодня снова наступил счастливый день. Письмо от нашей дочери Фриды, и с какой новостью! 27 октября 1942 г. мы стали дедушкой и бабушкой! Пусть Эльза растёт ей на радость и счастье! Наша старость и дети – её счастье, мы знаем. Что выпадет пережить нашим внукам – ещё неизвестно, но мы желаем, чтобы у них всё сложилось лучше, чем у нас. Её мужа Алекса всё чаще парализует. Его диагноз – угрожающий прогрессивный паралич, возможен полный паралич. Какое несчастье!

В мае на дом свалилась лавина писем.

Курт пишет:

28 марта 1943 г.

…Еды не хватает – 800 гр хлеба и 2 раза в день баланда – я чувствую себя очень слабым, едва могу поднять ноги.

4 апреля 1943 г.

…Вы отправили мне посылку. Я её до сих пор не получил. Ждать невыносимо. Я засыпаю с острым вкусом лука, который должен быть в посылке, и просыпаюсь с этим чувством. Уже 15 месяцев, как я вдалеке от дома.

Отправьте ещё посылочку! Отправьте столько, сколько вы сможете, даже если это будет немного – муки, крупы, сала, лука, чеснока… Это снова принесёт мне надежду. Я же хочу ещё жить!

19 апреля.

…В ожидании посылки я немного успокоился. Я жду, я надеюсь. Я опять исхудал и очень слаб. Меня хотят положить в стационар, но там получают всего 520 гр хлеба.

Многие больше не найдут путь домой. Когда только проклятая война подойдёт к концу!

Я полностью оборван и ободран. Пожалуйста, пришлите посылку. Я бы хотел хоть раз вас ещё увидеть…

1 мая.

Дорогие родители и сестрёнка!

Я поздравляю вас с интернациональным праздником 1 мая! Желаю всем скорейшей победы. Будьте счастливы!

С 20 апреля я в лазарете. Но здесь нет никаких лекарств, и еды не хватает. Вы пишите, что подготовили для меня ещё одну посылку. Вы даже не можете себе представить, как я вам благодарен за это. Возможно, это будет моим спасением. Но я до сих пор так и не получил первую посылку. Дождусь ли я её? Пошлите ещё…

8 мая 1943 г.

…Наконец-то! Вчера я получил своё спасение. Я уже и забыл, какими словами нужно выражать благодарность. Неописуемо дорогой подарок. Я надеюсь, что теперь выберусь из этого стационара живым. Я должен, я хочу это сделать!

Пришлите пожалуйста ещё. Столько, сколько вы сможете.

Ваш сын и брат Курт.

Содержание этого письма вызвало больше беспокойства и волнений, чем радости. Было ясно, что парень находится на грани существования. Выдержит ли он? В это время родители ничего не могли для него сделать, они тоже приблизились к черте голода.

Более обнадёживающими были письма младшего:

2 апреля 1943 г. Макат.

…Я в детской бригаде – 51 мальчик от 14 до 16 лет. Рабочая норма у нас как у взрослых: вывезти на земляную плотину 2 кубометра земли. Мы трудимся, как волы, потому что только так можно заработать свои 800 гр хлеба. Мы встаём в 4 утра, завтракаем, час, чтобы добраться до стройки, 12 часов работаем, с часом перерыва на обед, и снова маршируем обратно в лагерь. Но мы следуем пословице: “Человек не зверь, всё переживёт”, потому что знаем, что мы тоже куём победу. Тем не менее, большой плакат с надписью: “Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!” всё больше выцветает в нашем сознании. Здесь всё не сходится: или мои товарищи уже не дети, а взрослые, или это написано не для нас. Но мы по-прежнему стараемся.

Дядя Эмиль неизлечимо болен, его освободили. Счастливый, он может ехать домой. Он сможет вам многое рассказать из того, о чём я не пишу.

5 апреля 1943 г. Макат.

…кроме хлеба, мы получаем утром тарелку просяного супа, в котором можно зёрна пересчитать, а вечером чай из сосновых иголок и селёдочную голову. На обед каждый ест свой хлеб, если не съел его ещё с вечера, и запивает водой, если её вовремя доставили в поле. Это очень мало, но я всегда припрятываю неприкосновенный крошечный кусочек еды на случай, если мне будет совсем плохо.

23 апреля 1943 г. Макат.

…У меня снова был приступ малярии, и меня освободили от работы. Я прошёл 29 километров до лагеря № 2. У наших ещё есть небольшие запасы из дома. Дядя Готфрид предложил мне поесть. Я уже забыл, насколько вкусным может быть суп с клёцками на сале! Я не знаю, как это описать! Просто нужно быть очень голодным. Уснул я у Герхарда Фрайтаг. Дядя Эмиль уже дома?

Брат Александр писал из Челябинска:

4 марта 1943 г.

…Я уже полмесяца лежу в санатории – плеврит и тёмные пятна в лёгких. Ноги опухли, как на ходулях. Не могу себе представить, как теперь Леонард обойдётся без меня? Мне было плохо, но он ещё более измождённый.

Рихард сидит за кражу в тюрьме, к слову сказать, он стремился к этому.

И опять наступило глубокое молчание. Ни единого письма. Как будто все умерли одновременно.

24 мая 1943 г. Понедельник.

Наша тёлка осчастливила нас телёнком. Молоко! Теперь мы точно не умрём.

1 июня 1943 г. Вторник.

Стоит засуха. Если нам предстоит ещё один неурожайный год, то перед дверями встанет голодная смерть. Я вспомнил своих близких родственников, умерших от голода: отцу было бы сейчас 81 год, тёще – 73, зятю Пауц Фридриху – 64, сестре Эмилии – 54. Нашим детям было бы: Отто – 28, Лидии – 26, Зельме – 22.

Но и оставшиеся в живых не дают о себе знать.

Июнь 1943 год. Четверг.

Дети молчат. Господи, Боже, скоро ли конец всем мукам неведения? Нас хотят совсем загнать в замкнутый круг. Все мои соотечественники страдают, страдают и страдают. Быть может, они предусмотрели напугать весь мой народ до смерти?

Июнь 1943 г. Пятидесятница!

Откуда прийти радости? Дети – Фрида, Курт, Оскар – как у вас дела? Здоров ли уже брат Александр? Кузена Эмиля, вероятно, уже нет среди живых. В апреле его больного выпустили из трудармии, и он по пути пропал без вести.

7 июля 1943 г. Среда.

Война свирепствует дальше. Мёртвое молчание детей! Дождя нет. Засуха. Призрак голода сидит под дверью. Если так продлится ещё 2–3 дня, наш огород высохнет. Безотрадно! Откуда придёт к нам помощь? Господи, помоги, Господи, пусть зазвучит настоящий дождь!

28 июля 1943 г. Среда.

Дождей в этом году совсем нет. Жара стоит до 59°C. Перспективы урожая стремятся к нулю.

Наш голодный паёк недостаточен. У меня от слабости совсем темно перед глазами. Мои ноги, наши верные спутники, высохли так, что мускулов больше нет, мы похожи на очень старых людей.

И никаких известий. Бедные дети уже в молодости должны пройти через горький опыт. Выхватит ли Бог войны Молох жертву из нашего круга? Это будет заслуженная кара за грехи?

Наконец, снова пришло 4 письма от младшего сына. Слава Богу! Он успокоил нас, родителей, тем, что его дела идут сносно. Но на всякий случай, кроме своего, дал ещё адрес соседа Карла. И потом у некоего Гильпцова мы, наконец, должны интересоваться в письме не об Оскаре, а об Ашате. И никаких объяснений к этому! Что это значит? Главное, что он жив.

1 августа 1943 г. Воскресенье.

Свершилось! Наши дурные, тяжёлые предчувствия, наш страх о Курте были ненапрасными – позавчера мы получили от нашей Фриды письмо с печальной новостью. Она сообщила, что нашего сына Курта больше нет в живых, он умер 29 мая. О, горе! Невыразимая боль в сердце! Я разбит, парализован, слёзы текут, сердце болит. Мы уже столько несчастья перетерпели, но этот удар для нас самый суровый.

В прежних случаях всегда можно было найти какие-нибудь смягчающие обстоятельства, по меньшей мере, частичные оправдания. Но не в этот раз. Обстоятельства здесь сложились так, что великолепнейший, самый сильный росток привели к постепенному увяданию, и ни у кого не было возможности помочь ему, спасти его. Он был заранее приговорён к смерти властителями, которые изобрели трудармию. Вдали от нас, без нашего утешения, без веры в вечность.

Стыдно признать, что я его, как и всех своих детей, вырастил без веры в святое, и он ушёл из жизни без познания истины. Пожелание пастора Уле при крещении, чтобы здесь, на земле, он увидел его своим преемником, не сбудется. Он последовал за пастором на тот свет. Не должен ли покойник считать меня лжецом, обманщиком, по крайней мере, невежей, возможно даже изменником, потому что я скрыл от него правду о святом? О, Боже! Что я наделал?

Затем из Киргизии от дочери Александра Нелли пришло ещё два сокрушительных сообщения:

Первое было о том, что её мачеху Альму, младшую сестру Ольги, посадили в тюрьму. Двух мальчиков – Рихарда 12-ти лет и Корреджо 9-ти лет – колхоз поставил сторожить поле проса от птиц. И полуголодные дети очистили немного зёрен созревшего проса, чтобы сварить кашу. Это было килограмма полтора. Приговор для матери четырёх несовершеннолетних детей гласил: полтора года тюрьмы. 14-летняя Нелли осталась одна с тремя малышами. Она хочет обоих мальчиков сдать в детский дом, а с собой оставить только 3-х летнюю Зину.

Вскоре после этого пришло второе сообщение, её брат Леонард поделился с ней из трудармии: “Наш папа умер 7 июля”.

28 августа 1943 г.

Сердце моё, скажи мне, когда тебе станет легче? Мой дорогой, любимый брат! Ты нас оставил. Мы с тобой хотели сбежать от грозящей нам опасности, покинули родину, чтобы укрыться в Средней Азии. Как ты был занят тем, чтобы построить для семьи дом, очаг! Но это не помогло, они угнали тебя на чужбину, чтобы там, вдали от семьи, забрать твою жизнь.

Что ты должен был пережить, мой дорогой, сердечный брат! Почему? Для чего? Какая страшная судьба вдруг уничтожила всю твою семью: отец умер, жена в тюрьме, старший сын пропал без вести на войне, второй – умирает от голода в трудармии, а несовершеннолетние дети рассеяны среди чужих людей. Кто им поможет? Как беспомощно причитает твоя любимая дочь – без папы, без мамы, без дяди и тёти. Неужели не найдётся человеческого сердца и уха, чтобы услышать жалобы бедных сирот? Кто может всё это вынести?

Сколько жертв! Родственники сообщили, что кузен Эмиль, Артур – сын Готфрида и Педе Эдмунд – муж племянницы Эрны, тоже умерли от голода в трудармии.

Примеру Рихарда последовала Ау Элла. Она совершила небольшое преступление, за что получила год тюрьмы. С большим удовлетворением она писала своей матери: “Теперь я знаю, что переживу этот год. А потом, когда меня освободят, у меня будет право поехать к моему Эвальду. И тогда мы будем вместе в трудармии – жить! А если так далеко зайдёт, то и умрём вместе. Но я буду едина со своим мужем”.

О, бедная! Но она права. Государственная власть разрушила семьи: мужчины в одном регионе, женщины в других областях, дети, оставшиеся без родителей, рассеяны по обширной территории среди чужих народов. И всё вокруг только на русском языке, даже письма нужно писать на русском, другие не пропустит цензура.

Сможем ли мы ещё раз объединить в целое оставшиеся крохи немецкой самобытности? Кто это сделает? Духовенство уже давно уничтожили, теперь очередь учителей, обречённых умереть в трудармии. Кто тогда? О, Господи! Для чего все эти страдания? Почему целый народ должен быть уничтожен?

Сентябрь 1943 г. Понедельник.

Я сидел на террасе, когда мимо проходил посыльный сельсовета. Мы поздоровались, и я спросил: “Куда направляешься?” На что он ответил: “Я иду оповещать немцев, что они мобилизованы, и завтра в 6 часов должны собраться у сельсовета для отъезда. Сколько? 14 мужчин. Где столько взять, их меньше осталось”.

Когда он дошёл до слов: “Их меньше осталось”, меня сразу стала грызть совесть: вдруг и я среди них? Боже упаси! Когда же придёт конец бедам? Моё сердце завопило. Я не решался его спросить. Он пошёл дальше к соседям, я стою парализованный… Он вернулся: “Вы Шульц?” Я протягиваю руку к списку, читаю: “Да”. Трагедия семьи Шульц продолжается. Будет ли она в ближайшее время сыграна до конца?

20 сентября 1943 г.

Моя пытка растянулась на 14 дней. Директор школы попытался через районные органы образования, а затем и через краевые, удержать меня, как единственного учителя с высшим образованием. 14 дней обещаний, 14 дней отчаяния, 14 дней непрерывных прощаний.

“Надежда умирает последней[102]”. Но мой Курт, и брат Александр, как и кузены, племянники, и тысячи других немцев, тоже надеялись. И где они?

Если бы только вскоре наступил крах Гитлеровской Германии. Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Почему вы не скажете своего слова? Вы ещё не устали от Гитлеризма? Рабочие Германии и оккупированных стран, поднимайтесь! Вырвите оружие у живодёров. Освободитесь! Это будет концом Гитлеровских выродков. Тогда наступит мир! Дай Бог!

Вот что ещё приносит надежду: товарищ Сталин недавно собрал 3-х русских митрополитов и сказал им, что ничего не имеет против того, чтобы они созвали конференцию духовенства и выбрали Московского Патриарха Русской Православной Церкви и Священный Синод. Прошёл уже 21 год, как в 1922 г. была обезглавлена русская церковь. Поэтому восстановление православной церкви было бы правильным шагом! Ведь, в соответствии с конституцией, у нас свобода веры и совести. Я тоже могу открыто говорить со всеми, и в первую очередь со своими детьми, о нашем Господе и о вечных истинах. Дай Бог!

21 сентября 1943 г.

Сегодняшний день был очень тяжёлым и безутешным. Ольга не может унять свои слёзы. Хильда всхлипывает во сне. Сегодня, в 3 часа ночи, я должен быть готов к отъезду и ждать у сельсовета. В этот раз мой “ангел-хранитель” меня покинул. Это может означать мой конец. Мы с Ольгой знаем об этом, но молчим. Не стоит ждать помощи от людей. В крайней нужде Бог ближе всех. Будет ли помощь свыше рядом со мной? Я молюсь: помоги мне, Господи, отпусти мне мои грехи и выведи меня чудесным образом. Сохрани мою семью, будь нашим помощником, как и раньше был! Аминь.

Когда я снова смогу вести дневник? Помоги, Господи, скорее!

9. Клятва

Июль-август 1944 г. (Задним числом)

Я покинул семью с убеждением, что больше никогда их не увижу. Если мой Курт и другие родственники, как тысячи и тысячи молодых немецких мужчин, не выжили в трудармии, то из какого источника я почерпну надежду на то, чтобы выжить?

В полночь последовало прощание, которое я никогда не забуду. Отчаянный плач Ольги. Руки, которыми она прикрывала свои дрожащие губы. Глаза, смотрящие на меня растерянно и умоляюще. Громкие рыдания, болезненно сотрясающие всё её тело. Я не мог её успокоить, я тоже чувствовал себя потерянным, мои глаза были полны слёз, а сердце хотело выскочить из груди. Горло свело спазмом, и воздуха не хватало. О, Боже! Как тяжело было в том моём состоянии сделать первый шаг на пути в вечность. Последний поцелуй в лоб спящей дочери, и затем в недружелюбную ночь.

В час ночи я, как требовалось, стоял с вещами у сельсовета. Той же участи здесь ждали мои земляки: Йозеф Хуберт, Роберт Нетцель, Густав Топфер, Рейнгольд Шольц, и трое Хауфов – отец с близнецами Отто и Арнольдом. Затем пешком до станции Байсерке, а оттуда поездом в Алма-Ату, где мы 4 дня и ночи ждали отправления. Первые 2 ночи мы провели в пыли и грязи рядом с забором сквера.

24 сентября мы, 37 мужчин, погрузились в вагон подошедшего товарного состава. Из Дмитриевки нас было 8 человек. Генрих Штейнбах, Фридрих Лау, Фурман, Мартель, Федер, Блох, Лейшнер, Кеппен; Кунд и Валерий Риске с Интумака. Натан Ратц, Фридрих Янке, Планк и Ярошевский из Жана-Талапа, и ещё 13 человек из других селений.

Днём нас посещали жёны и дети, приносили горячую пищу. Ольга тоже приходила 3 раза. Для меня каждый раз это было так, как будто она возникает из прошлого, как будто она при прощании пытается оторвать от меня кусочек и забрать с собой. Это было двустороннее ощущение боли, как будто мы касаемся открытых ран друг друга. И, тем не менее, мы не спешили прекратить эти муки.

26 сентября наш поезд пошёл на север. Наш сопровождающий – человек из НКВД, выделил нам хлеб и сушёную рыбу. Поскольку не все мобилизованные смогли обеспечить себя пищей, как было предписано, они уже с первого дня зависели от этого мужчины. Вскоре и другие потребовали свою долю, через 15 дней почти все зависели от этого источника пищи и кипятка на станциях.

Путешествие было трудным, поезд медленно двигался вперёд, часто по несколько часов стоял на станциях, поэтому поездка длилась целый месяц. В первые дни земляки, у которых были деньги, покупали на стоянках молоко, яйца, картофель и другие продукты, пытались приготовить, обманывали друг друга своим достатком. Вскоре деньги закончились. Вначале это постигло детей, которые не имели понятия об экономии и не хотели скромничать. Как только они перешли на рацион, предоставляемый комендантом, так их жизнелюбие и померкло. Исчезло удовольствие от состязаний, кто громче и дольше может пердеть, непристойные анекдоты потеряли слушателей и не вызывали никакого смеха, бессмысленная болтовня, как и высоко патриотичные дискуссии, превратилась в трезвые размышления и бесстрашную критику правительства и Коммунистической партии. Я очень боялся и воздерживался от этих бесед. Но вскоре у всех исчезло желание болтать, и в вагоне наступил терпимый покой.

Поезд тащил нас всё дальше на Север. За Новосибирском начались заморозки, за Свердловском[103] в неотапливаемых вагонах стало по-настоящему по-зимнему холодно. Потом ещё 7 дней навстречу Северу. Нас сопровождали бесконечные заснеженные пространства болот и лесов. Тайга. Возникло беспокойное чувство: не хотят ли нас доставить на Северный полюс?

В конце концов, поезд остановился. Вечером 21 октября нас высадили на станции Богословск. Оттуда нас доставили в знаменитый Карпинск, пятый разрез, лагерь треста «Богослов уголь», где уже в темноте нас поселили в барак. Радуясь, все покинули зловонный, прокуренный, душный вагон. Но когда легли на голые, мокрые свежераспиленные доски двухэтажных нар, холод неотапливаемого барака не принёс покоя и сна.

Когда мы осмотрелись следующим утром, оказалось, что мы находимся в трудовом лагере, разделённом на 3 зоны. Наш деревянный сарай № 9 находился в первой зоне, где были заключены 2000 советских немцев со всех регионов Советского Союза. В нашем отряде состояли: Артур Кнорр, Вальдемар Дук, Густав Шнайдер, Отто Хехьт, Йозеф Рис, Кристиан Богер, Генрих Штельц, Александр Хайль, Рейнгольд Рихтер. Генрих Фукс, Рорих и я. Умерших заменили: Ульрих, Ласлов, Майер, Шёнберг и Гацке.

Раньше это был лагерь для заключённых, совершивших тяжёлые преступления. Теперь их освободили, направив в штрафные батальоны на переднюю линию фронта с условием, что свою вину и позор перед обществом они искупят в борьбе с врагом. Недостающих рабочих заменили граждане из советских немцев.

Эту необходимость можно было бы понять, если бы не было колючей проволоки и охранников. Могло ли быть так, что ответственные забыли, что мы не заключённые, а мобилизованные трудармейцы? Мы надеялись, что вероятно сегодня, завтра, или, возможно, в последующие дни эти безобразные особенности неволи будут снесены.

От людей, попавших сюда раньше, я узнал, что мы находимся на 440 км севернее Свердловска. Ближайший населённый пункт – Карпинск, новый, очень молодой социалистический город, строительство которого началось 12 лет назад. Население – около 25 тысяч человек – почти исключительно состоит из “кулаков”, сосланных сюда раньше, которые были вынуждены искать новую родину для себя и своих детей. Когда их доставили на место ссылки, здесь были только нетронутые леса и дикая природа. Они жили в землянках, строили город и железную дорогу к Свердловску. Многие тысячи погибли в тяжелейших условиях. Затем им пришлось строить лагерь для заключённых, которые должны были добывать местные природные ресурсы: каменный уголь, боксит и другие руды. А теперь мы были на их месте.

22 октября прибыло начальство и врачи. Они сидели за столом и оценивали нашу рабочую силу, пока мы проходили мимо. Никого не спрашивали об имени, профессии или здоровье. Один из сотрудников постановлял: “Ты направо!” Следующий приказывал: “Ты налево!” Толстая женщина, Зайцева, из-за которой позже я так много страдал, не хотела меня и ещё одного инвалида брать в обслуживающий персонал. Про меня она прямо сказала: “Он один день выйдет на работу, а потом 2–3 дня будет болеть, от него нам не будет никакой пользы”.

Так я и остался с нераспределёнными в нейтральной зоне. Мы внутренне радовались – быть может, нас отправят домой? Но нам решительно заявили, что у них нет никакой власти отправить кого-либо назад. Ни одна инстанция не хотела брать на себя такую ответственность. Веселье прошло быстро, потому что нам, бесхозным, никто не хотел выдавать карточек на хлеб и питание. Мы вынуждены были просить, чтобы нас приняли на работу.

На следующее утро я отправился в амбулаторию, и 4 дня пролежал в больнице у доктора Бауэра. Конечно, он нашёл все мои болезни: миокардит, эмфизема, склероз, бронхит, астма и сильная близорукость.

После того, как я вышел из больницы, и предъявил справку начальнику шахты Малону, он направил меня в столярный цех карьера. Вечером все поспешили в дорогу домой, я тоже присоединился к колонне. Крепкие мужчины торопились, и всем приходилось выдерживать этот темп. Мне не хватало воздуха идти таким шагом, я всё больше отставал, пока не оказался в хвосте колонны, где за мной никого уже не было. Конвойный подстегнул меня предупреждением, затем начал ругать, а под конец и материться. Он пригрозил пристрелить меня, если я не потороплюсь. Я попробовал это сделать, но скоро у меня перехватило дыхание, и я упал на колени. Я молился богу: “Господи, дай мне сил. Господи, освети душу этого человека и согрей его жестокое сердце! Господи, помилуй меня”.

Охранник пару раз щёлкнул замком ружья, толкнул меня им в спину, обошёл, посмотрел в лицо, сердито выругался “трёхэтажным” матом, и заключил: “Я не буду брать на себя этот грех. Либо ты, проклятый Фриц, на четвереньках доползёшь до лагеря, если хочешь выжить, либо сдохнешь здесь один!” Он выстрелил в воздух, и бросился вслед колонне.

Когда я снова пришёл в сознание и оправился от шока, я понял, как близко я был к тому свету. В непроглядной темноте, спотыкаясь, я пришёл к лагерю. Охранник открыл мне ворота и, усмехнувшись, спросил: “Ну, штаны уже просохли?” – вероятно, конвоир ему всё рассказал.

Я всю ночь ворочался на своей лежанке, которую застелил пихтовыми и еловыми ветками, и не мог переключить свои мысли с того, что со мной произошло. Разве было не так, как описано в книге «Расстрелян при попытке побега»? Сегодняшние властители – будь то Германия или СССР, называют себя личностями, и поэтому будут увековечены в истории. Разница лишь в том, что фашисты хотят достичь этой цели уничтожением всех коммунистов любой национальности, а здесь коммунисты хотят достичь своих целей, истребив всех советских немцев. Какая насмешка над человеческим достоинством! Кто и когда сорвёт маску с лиц наших “господ”?

На следующий день я пошёл в амбулаторию, и рассказал о том, что пришлось пережить. Врач Кливерт сказал мне, что я не должен выходить на работу. Есть правило, что выходящие из больницы продолжают амбулаторное лечение до тех пор, пока врач не выписывает больного на работу. Я мог продолжить своё лечение в бараке.

Когда врач, в конце концов, выписал меня на работу, я снова вернулся в карьер. Но и в этот раз уже на следующий день я попал в амбулаторию. Так повторялось несколько раз, пока под конец меня не передали начальнику первой зоны. Товарищ Дмитренко сказал мне: “Не хочешь работать в карьере? Тогда не надейся получать высокую норму питания. Просто медленнее, чем там, будешь подыхать снаружи”. Вскоре я ощутил эту угрозу. Меня поставили кипятить воду и норму хлеба урезали с 1000 до 500 гр в день.

Ирония, насмешка, растаптывание в грязи человеческого достоинства. Меня, 52-летнего больного человека, учителя с высшим образованием, затолкали в грязную дыру как единственный способ временно сохранить жизнь. Моя смена длилась 12 часов. Нужно было наполнить водой 2 котла, каждый по 25 вёдер, принести дров, распилить ручной пилой, наколоть, а после вскипятить и раздать воду. И так каждые 3 часа, 4 раза повторять. Мне постоянно приходилось болтаться между тёплым помещением и улицей, с ветром и холодом до 45° мороза. Вероятно, это стало основной причиной моего заражения смертельно опасной болезнью.

Напряжённая работа, недостаточное питание, непривычное, бесчеловечное обращение, довели меня до края могилы. И всё шло к этому, если бы не вера в Божью помощь и вмешательство моей дорогой супруги, которая вырвала меня из унылого состояния и ужасающей нищеты. Ольга прислала мне деньги и посылку с продуктами.

Письмо от Ольги:

16 января, 1944 г.

Дорогой Эдуард!

Я получила твою просьбу о помощи. Постараюсь сделать всё, что только в моих силах. Я была в отчаянии. Только из кратких строк твоих товарищей по несчастью я могла немного узнать о твоей жизни. Вчера мы, наконец, получили от тебя одновременно 5 писем, написанных с октября по декабрь. Мне кажется, что ты приближаешься к состоянию, в котором был наш дорогой Курт, когда писал своё последнее письмо. Я вижу твой жуткий страх и уныние, но верю, мы сможем собрать посылку. Ты знаешь, что у нас нет никаких запасов, но они есть у некоторых местных жителей, я постараюсь заработать у них своим шитьём.

Я работаю уборщицей в школе, но не из-за зарплаты 40 рублей в месяц, а из-за хлебных карточек. Мы получаем 500 гр хлеба на меня и 200 гр на Хильду. Этого хватает, чтобы оставаться на ногах, а если я на ногах, то мы можем бороться за выживание: работать, искать, выдумывать, снова работать и занимать. Позже мне придётся всё возвращать в двойном размере, поэтому мы снова и снова пытаемся “дважды натянуть кожу за уши”. Но это единственный способ что-то дополнительно заработать.

Хорошо хоть, что наш младший и теперь единственный сын обходится без нашей помощи. Только мне непонятно, как этот мальчик справляется с одной здоровой рукой? Непостижимо! Ещё меньше я могу понять то, что наши письма нужно отправлять не Оскару, а Ашату Гильпцову. Он это не объясняет. Что там с ним происходит? Определённо, он не в кутузке, но и не в трудовом лагере Маката. Он пишет из Доссора о сносной жизни. Таким образом, мы можем всю свою помощь полностью посвятить тебе. Мальчик надеется вскоре вернуться домой. Об этом мечтаем все мы, не только он. Сегодня его 17-й день рожденья. Уже второй год он вынужден самостоятельно вести тяжёлую борьбу за выживание. Господи, помоги ему!

Несмотря на свою нужду, Фрида прислала 250 рублей, я их немедленно перевожу тебе. У её Эльзочки всё хорошо, но Алекса всё больше парализует.

Младшая тоже пытается быть взрослой в свои 11 лет: учится хорошо, усердно помогает мне в домашней работе. Говорят о скорой мобилизации оставшихся женщин в возрасте до 50 лет. Тогда у меня не останется никаких шансов. Поэтому я договорилась с Идой и Готтлибом Ау, чтобы они забрали Хильду к себе до тех пор, пока кто-нибудь из нас не вернётся. Я не хочу, чтобы она пропала в детском доме. Если меня заберут, твоя ситуация резко ухудшится, потому что тебе придётся рассчитывать только на себя и, возможно, на некоторую помощь от Фриды. Ей и так не сладко, но она постарается сделать всё, что сможет.

Слава Богу! Он сделал так, что Ольга смогла остаться дома. Да, я точно знал, что они обе голодают. Но всё-таки я не мог отказаться от их помощи. Первоначально возникшее чувство, что я умру в трудармии, постепенно исчезло. Я хотел жить. Снова и снова я просил, как и наш Курт в свои последние дни мая 1943 г.: пожалуйста, пришлите посылку. Пожалуйста, жира, муки, крупы, табака (последний – для продажи). В моём окостеневшем, больном сознании царствовали лишь 2 мысли: эгоистичная – я хочу выжить, и оправдывающая – Ольга не под охраной, как я, она что-нибудь достанет для меня.

Наш лагерь был не единственный в окрестностях города Карпинска. Люди предполагали, что их около 20. То есть здесь за колючей проволокой было около 100 тысяч советских немцев. Из писем, которые я раньше получал от родственников в трудармии, выходило, что в Киров-лаге находится 19 тысяч, в Бакал-лаге 120 тысяч, в Гурьев-лаге 40 тысяч немецких мужчин и в Сарапул-лаге около 80 тысяч немецких женщин. Сколько ещё лагерей, куда согнали умирать наших соотечественников в больших количествах на небольших участках?

Когда я был ещё дома, то пытался успокоить родственников, сообщавших мне из трудармии о жестоком обращении, грубости, ужасающих зверствах и варварстве. Эти перекосы могли быть только временными мерами правительства, или, возможно, вызваны отступлением от правил недостаточно информированных отдельных органов управления. Но теперь я видел голую правду, почувствовав её на собственной шкуре. Это было похоже на ересь, санкционированную сверху, потому что все законы были отодвинуты в сторону, и трудармейцы полностью зависели от произвола лагерного начальства.

Самые искренние и крепкие юноши, убеждённые, что их труд будет способствовать победе над врагом, превратились в течение 3–4 месяцев в оборванных, ободранных, шатающихся призраков, в отчаянии желающих услышать ответ на единственный животрепещущий вопрос: “Как можно голодной смертью бороться с агрессором, или таким образом каждый должен доказать свою лояльность государству?”

О немецком языке не могло быть и речи. Письма должны быть написаны только на русском, иначе они оставались в канцелярии, не пройдя цензуру. В устных инструкциях учреждения, в русской обиходной речи не было ни одного предложения без матерных слов. Это было ужасно. Как будто не существовало лирической поэзии Пушкина, Лермонтова, серьёзных размышлений Достоевского, Толстого и других русских классиков! Как будто не существовало порядочного языка. Только бляди, богоматери и т. п. Для меня это было двойным оскорблением. Во-первых, они проклинали всё, что для нормального человека должно быть святым. Во-вторых, было непонятно, куда делись усилия мои и других учителей? Мы, педагоги, не учили их этим оскорблениям!

Начальство, от самого верха и до поваров, было русским. Но встречались и некоторые руководители рабочих групп из заключённых немцев, часто проявлявшие свою тёмную сторону, иногда в своей бесчеловечности переплёвывающие предыдущих. Они не стеснялись поднимать руку на тех, кто был слабее. За возражения и оговорки, любую мелочь, наказывали различными ограничениями. Чаще всего, уменьшением дневного рациона.

Средства к существованию трудармейцев, как и всех работающих в Советском Союзе, были связаны с системой снабжения хлебными карточками – по ним также получали установленную норму жира, мяса, сахара, соли, чая, табака и текстиля. Но эти карточки оставались в руках ведомства, которое само распределяло продукты питания и товары. Таким образом, за 9 месяцев я получил, кроме ежедневных 500 гр хлеба, 1 раз 60 гр сахара, 2 раза табак и 2 раза 100 гр мыла. И так большинство.

С заработной платой выглядело аналогично. В среднем, в месяц мне начисляли 200 рублей. После удержания военного займа и налога, вычета за хлеб и баланду, в моём распоряжении оставалось 69 рублей. За эти деньги я мог дополнительно купить полкило хлеба. Одним словом, всё шло вопреки социалистической установке “Работа по возможности, оплата по труду”. Все трудармейцы трудились до саморазрушения, потому что заработок и еда не покрывали и половины необходимой физической энергии.

Эти обстоятельства не только меня сталкивали в яму. Уже через 3 месяца, когда в январе начались сильные морозы, утром на нарах оставалось лежать 2–3 человека. Во 2-й зоне, где люди находились уже долгое время, этот показатель был ещё выше. Я видел трупы умерших, сваленные в несколько слоёв, которые из-за промёрзшей земли остались без захоронения до весны. Не было никакого богослужения, молитв, встреч, траурных речей, не было и торжественных красных похорон. Каждый раз я молился перед сном: “Господь и Отец, прости умершим их грехи. Они, невинные, пришли к Тебе в мучениях, и за Твоё прощение поплатились жизнью. Возьми их души к Себе!” Ох, ох! Невозможно высказать и описать, какие несправедливости применяли не только к выжившим, но и к умершим.

Нужда ломает железо, нужда не знает никаких законов, но нужда же и учит молиться. И я молился перед сном, просыпаясь, когда пилил дрова, носил воду и топил печь! Я постоянно и много размышлял. За прошедшие годы я всё дальше отклонялся от истины, это тяжёлое испытание заставило меня углубиться в себя и обдумать свои поступки. У меня не было Библии, но меня спасло то, что в своей юности я выучил наизусть много Библейских текстов и песен, а позже, в зрелые годы, серьёзно изучал Библию.

И тогда я пересмотрел свою жизнь, свои дела и решения, воспитание детей, мою жизнь – как главы дома и семейства, и нашёл, что с моей стороны я виновен в больших упущениях. И тогда я повернул назад и дал клятву. Если наш Бог и Спаситель Иисус Христос изменит мою судьбу и приведёт меня к родным, я все свои силы, знания и возможности направлю на то, чтобы побудить мою семью к серьёзному изучению Библии, Священного Писания и познанию Истины.

Молитва и песня стали для меня делом чрезвычайной необходимости. Я выдержал очень тяжёлые дни, недели и месяцы, был доведён до края могилы, но Бог не оставил меня во всех моих делах, он сделал так, что наступил конец всем моим искушениям, и я смог всё пережить.

Войне всё ещё не было конца. Красная Армия перешла в наступление от Чёрного моря на юге до Смоленска на севере. Агрессора оттеснили обратно к границе. Только бы всё это шло побыстрее. Союзники всё ещё проявляли нерешительность. Почему, собственно, они колеблются? Кого они ждут? Надеюсь, немецкий народ насытится своим Фюрером и пошлёт его к чёрту, тогда можно будет ожидать конца войны.

Но даже летом 1944 г. колючую проволоку не убрали. Нет! Снабжение тоже не улучшилось. С другой стороны, обращение стало ещё более жестоким и бесчеловечным, охрану ужесточили. Всё больше и больше отчаянных юношей играли своей жизнью: или медленно умирать в лагере, или попытаться бежать в бесконечную, неизвестную, таинственную чужую тайгу. Между тем, при попытке оставить карьер или колонну, возникал реальный риск быть расстрелянным охраной.

С пониманием того, что их жизнь, тем или иным образом, безжалостно идёт к концу, в людях испарялся сопутствовавший им первоначальный патриотический энтузиазм. Незаслуженное отталкивающее обращение полностью выжгло из их сознания понятие “умереть за социалистическую родину”. Те, кого ловили, на суде открыто заявляли: “Я хочу, чтобы со мной обращались, как с человеком, и за это я готов умереть. Но я не хочу умирать как презренная тварь. Я знаю, что по закону вы осудите меня на 10 лет. Для меня – справедливо! Таким образом, вы сделаете из меня – сегодняшнего раба – заключённого с правами человека, а это я уже переживу!”

Я уже и раньше нечто подобное слышал от детей. Песню «Широка страна моя родная» они так интерпретировали: “Ох и зла ты, мачеха родная”. Строки: “Молодым дороги все открыты… старикам везде у нас почёт”, они пели как: “Мы последуем в общую могилу, прямо за уважаемыми стариками”. И это была горькая правда.

И эти пойманные юноши, обвинённые в дезертирстве, получали свои 10 лет тюрьмы. Будут ли их смелость и надежды оправданы? Покажет время. На самом деле, их заявления были для меня откровением, я даже боялся, что их осудят не за побег, а как политических преступников, по 58 статье. Кроме того, такие суды проходили за закрытыми дверями. Трудармейцам перед маршем на работу объявляли, что вчера снова приговорили нескольких парней к 10-ти годам и отправили на Колыму.

Только одно новшество было введено: умирающих больных выпускали и отправляли домой. Я догадывался, что многие из таких освобождённых так никогда и не достигли своих семей, как это случилось с кузеном Эмилем в 1943 г. Большинство из них были неизлечимы, их наудачу посылали в никуда, чтобы исчезли по дороге. Таким образом пытались сократить количество смертей в самом лагере.

Зимой я несколько раз попадал в больницу. В основном я мучился от кашля и астмы. 29 мая меня вызвали в штаб. Комиссия, в том числе и врачи, изучали моё дело. Мой вес был 50 кг при росте 184 см. Я сам испугался, потому что всегда весил 75 кг. Врач напрасно пытался собрать складкой кожу на моих рёбрах. Другой порылся в моих медицинских выписках. Потом упали слова: недоедание, старость (в 52 года?), возможно ещё и тбц (туберкулёз), а затем последовали долгожданные мелодичные слова: “списать” (освободить).

Наконец, 13 июня наступил счастливейший день – я залез в вагон, который должен был вывезти меня из этого ада. Зло преследовало меня и здесь: 2 раза в дороге меня ограбили, я потерял очки, а на расстоянии 500 км от дома отстал от поезда. Мои последние вещи остались в вагоне. С пустыми руками, без шапки, костюма и пальто, вечером 23 июня я вылез голодный из поезда, голый по жизни. Я готов был упасть на колени и целовать землю. Три года и 1 день прошёл с начала проклятой войны, и я мог констатировать, что всё ещё жив!

От станции Байсерке потащил я свои ноги к дому. Вначале родные меня совсем не признали из-за длинной бороды и запавших глаз. И я совершенно не знаю, как прошла встреча, потому что надолго потерял сознание, как только вошёл в дом. После всего пережитого было больше горьких слёз, чем радостных.

После того, как меня помыли в корыте, я лёг в кровать. Только потом я получил стакан молока и спокойно уснул. 10 дней я провёл в необычно мягкой постели, подчиняясь Ольгиному курсу лечения. Час от часу, изо дня в день, я получал всё больше еды, исчезнувшие силы и сознание постепенно восстанавливались в моём иссохшем теле и душе.

Да, слава Богу! Я, как “счастливый неудачник”, достиг родных, жены и ребёнка. Можно сказать, нахожусь у себя дома. Моё незаслуженное ярмо – груз, возложенный на невиновного, остался в Карпинске. Я вернулся снова свободным! Но, к сожалению, моё сердце уже никогда не будет таким несдержанным, весёлым и счастливым, как до войны. Оно получило за свою жизнь так много несчастья, несправедливости и страданий, что уже никогда не восстановится. С другой стороны, у меня были основания дальше оплакивать свои неудачи, потому что навсегда пропали все мои вещи, в том числе и записи, которые я вёл в дневнике в трудармии.

В последние дни моего лечения меня охватило неприятное, тревожное чувство вины. Я понял, что в доме вообще нет никаких запасов пищи. Правда, теперь уже огород даёт кое-что на стол: салат, редис, огурцы, зелёный лук, репу. Но не хватало хлеба, жира, мяса и прочего. И моя Ольга постоянно, как трудолюбивая пчела, сновала в поисках еды. Она обменивалась с соседями, селянами вокруг, и делала так, что у меня всегда было что-нибудь поесть на столе. Её единственный козырь – за оказанную помощь она рассчитается шитьём.

А потом мною овладела мысль, как тяжело пришлось моей супруге оказывать мне такую большую поддержку последние 4 месяца в её отчаянном положении. Я получил от неё посылками: 4 кг муки, 1.8 кг масла, 1.2 кг сала, 58 стаканов табака и, кроме того, 1500 рублей. Теперь мне было стыдно, что я своими постоянными криками о помощи её непроизвольно унижал, ибо в доме действительно совсем не было никакой еды. С другой стороны, она мне, с Божьей помощью, жизнь спасла своей жертвенностью. Моя благодарность безгранична. И эту благодарность, как и чувство вины, я хочу и буду нести в своём сердце до конца моей жизни.

На мой вопрос, что побудило её на эту невероятно напряжённую деятельность, откуда она черпает мужество и силы, Ольга ответила: “Я бы не пережила второй раз чувство вины, если бы не сделала всё, что в человеческих силах, чтобы спасти тебя. Наш Курт умер голодной смертью. Мысли, что я как мать, быть может, не всё сделала, чтобы сохранить его жизнь, и, возможно, не нашла все пути, чтобы своевременно оказать ему неотложную помощь, постоянно сверлят мой мозг и сердце. И если бы ты последовал за ним, почему я тогда должна жить? И поэтому главной целью моего существования стало одно: всё для тебя! А затем вернулся наш единственный сын. Оскар поддержал мою жизненную установку и принёс новые надежды на твоё возможное возвращение. И видишь, вместе нам это удалось!”

Теперь осталось только сдержать мою клятву. В свою очередь, это включает в себя стойкость, серьёзность, прочность и Божье благословение!

28 августа 1944 г.

Сегодня день памяти изгнания немцев Поволжья и, следовательно, вероятной кончины немецкой самобытности в Советском Союзе.

За 2 месяца я порядком выздоровел, как умственно, так и физически. Но боль в груди и сухой кашель до сих пор не прошли, ноги тоже всё ещё опухшие. Как только встану на ноги, поеду в Алма-Ату, пусть врачи обследуют меня по поводу туберкулёза. Если диагноз подтвердится, это будет означать мой печальный конец.

Недавно директор пригласил меня в школу. Хочу ли я иметь работу? Волей-неволей, но я должен, потому что только так я могу получить продуктовую карточку на 500 гр хлеба. Так, с начала августа, меня снова приняли учителем немецкого и русского языков на 18 часов в неделю. Смогу ли я столько выдержать в начале работы?

Из газеты: 20 июля на Гитлера совершено покушение! Стало быть, и в Германии есть трезвомыслящие антифашисты, сочувствующие, и понимающие наконец, куда идёт страна. Жаль, что этот план провалился. Многим это будет стоить головы. Это также означает, что война и дальше будет требовать жертв, а политика истребления советских немцев будет продолжаться. Всё ещё никакого проблеска надежды! Но Красная Армия активно движется вперёд. Население Восточной Пруссии и Силезии в панике. Можно представить себе, как сильно сейчас боятся простые люди ответной мести.

Мои попытки духовно сблизиться с нашим сыном, поговорить с ним о святом, терпели неудачу ещё до того, как я начинал разговор. Мальчика не узнать, он не тот, кого я почти 2 года назад проводил в трудармию. Я думаю, это последствия мучительных переживаний – ему пришлось в 15 лет увидеть обратную сторону медали и узнать жёсткую, безжалостную реальность. Он вынужден был самостоятельно принимать жизненно важные решения, ему приходилось смотреть в глаза смерти. Он был раздавлен катком войны и сумел остаться в живых, узнав, таким образом, цену жизни. Так что в 17 лет он стал опытным человеком.

Он поступал так же, как те ребята в Карпинске. Мы, старые люди, обременены жизненным опытом, цепляемся за жизнь, чтобы в ней остаться, и боимся смерти. Они же, напротив, говорят: “Лучше умереть, чем так не по-человечески жить”. Они не хотят просто существовать. Они осмеливаются на шаги, поднимающие их над страхом. И некоторые побеждают!

Из его рассказов следовало, что ему с другом с третьей попытки удалось покинуть Макат. Они бежали и смогли проникнуть на нефтеразведку как татарские дети, в качестве рабочей силы на бурение. Там, вдали от цивилизации, в пустынной степи, он мог, как свободный рабочий, под чужим именем, в безопасности, оставаться до конца войны. Но он выбрал путь к семье, где снова стал немцем. Поэтому позаботился о нужных документах, чтобы без помех добраться до Алма-Аты. Здесь навсегда исчез татарский юноша, и он вошёл в дом как сын своих родителей.

Я пытался донести до него, что за своё спасение и возвращение он должен быть благодарен нашим молитвам, услышанным Богом. Он ответил: “Я не думал о Боге и не молился, потому что никогда этому не учился. Я действовал в соответствии с русской пословицей – на Бога надейся, а сам не плошай”. По его убеждению, только тот, кто берёт судьбу в свои собственные руки, имеет шанс выжить. Он настаивает на истине, что его спасение совершенно не зависело от Божьего провидения.

Так я до сих пор и не продвинулся вперёд. На пути постоянно возникают препятствия. Младшая дочь ничего не понимает в этих чувствах, сын уклоняется, а мать падает вечером в кровать, больная после поисков хлеба насущного, и я просто не в состоянии лишить её этих часов отдыха. И так моя клятва парит в воздухе, как Дамоклов меч над моей головой. Даст ли мне Бог время и отдых?

10. Вынужденное переселение на чужбину на вечные времена

Война всё ближе подходила к концу. Все советские территории были отбиты, и некоторые соседние страны, такие как Польша, Румыния, Венгрия, Болгария, освобождены от фашистов. Союзники, наконец, стали действовать энергичней и оккупировали страны на юге и западе от Германии. Красная Армия сражалась за Берлин.

Из дневника:

9 мая 1945 г., среда.

Сейчас 12 часов. Только что мы, “старики”, вернулись с митинга, молодёжь – Оскар и Хильда – остались там. Победа! И такой долгожданный Мир! Неужели это произошло, в конце концов? Сегодня утром, когда я в половину восьмого вышел на работу и ещё не совсем покинул дом, я услышал с дороги долгожданную новость о наступившем мире.

Многие уже собрались возле почты, в том числе и некоторые учителя. Молодые учительницы бросились мне на шею. Я сильно закачался, и мы чуть не упали в арык (оросительный канал). Они болтали втроём одновременно. Стройная Надежда Семёновна Масюк ласково сунула свой нос мне в бороду: “Теперь и мой Игорь скоро вернётся домой!” Маленькая Анна Ивановна Коваленко залила мне своими горестными слезами всю рубашку на груди – её муж никогда не вернётся домой. А самая серьёзная, державшаяся на расстоянии Мария Фёдоровна Романовская кричала вплотную к моему уху радостные слова: “Теперь нас снова будут считать за людей, и мы освободимся от незаслуженного презрения и ненависти местных жителей!”

В конце концов, из общего крика я понял главное: сегодня, в 3 часа утра, фашистская Германия капитулировала и подписала мирный договор. Я потерял дар речи и не знал, что делать, что говорить, и как избавиться от объятий. Я должен был ликовать и кричать от радости, но не мог собраться с духом. Облегчение, чувство блаженства не хотело брать вверх в моём уме. На заднем плане душу теснила невыносимая боль. Война нанесла нам глубокие, неизлечимые раны: наш любимый Курт никогда не вернётся, не будет радостных бесед с моим дорогим братом Александром.

Где другие близкие и кровные родственники? Некоторые из них умерли, другие пропали без вести, их семьи разбросаны по просторам огромной страны. Как бы я хотел, как это часто было на родине, на Волыни, встретиться со всеми, поговорить, разделить скорбь, а возможно и немного радости с ними. О, горе! Нас всех, абсолютно всех, кто остался в живых, проклятая война разогнала слишком далеко друг от друга и почти довела до нищенства.

10 мая, четверг.

Уже один день без войны! Целый день и ночь в мире! Но у многих всё идёт так же, как и у нас. Несмотря на окончание войны, чему все очень радуются, можно видеть печаль и слёзы! Да, да, многие никогда не вернутся, а много и таких, что празднуют этот день инвалидами и калеками. Меня это тоже постигло. Для этого не понадобилась даже пуля противника, было достаточно “ласковой” заботы моего собственного государства. За 9 месяцев пребывания в человеконенавистнической, всеми проклинаемой трудармии я заболел туберкулёзом. Чем поможет мне теперь “Белый билет” с записью: “…к военной и вспомогательной службе признан непригодным… из списка призывников исключить навсегда”. Здоровье подорвано, и я, как и многие тысячи, приговорён к медленной смерти.

Что стало с моими 36 товарищами по несчастью, с которыми в 1943 г. я влез в вагон? День победы не могут с нами отпраздновать: Шёнберг, Ратц, Янке, Метц, Нойман, Бауэр, Драй – их освободили, но они полегли на пути к дому; 7 парней за попытку побега приговорили к 10 годам в шахтах на севере, и они пропали; трое, побег которых удался, до сих пор не объявились. А сколько из тех, что ещё сегодня там томятся, переживут трудармию?

* * *

Чем на самом деле была трудармия? Вначале это учреждение называлось стройбат (строительный батальон), затем, когда призвали несколько сотен тысяч, – рабочие (трудовые) колонны. Позже, когда из семей повырывали молодых и старых (от 15 до 60) мужчин и женщин, преобразовали это название в Трудовую Армию. Однако содержание, как ни пытались они переименовать и патриотически приукрасить “работу для победы”, оставалось прежним: абсолютное беззаконие по отношению к находившимся там под охраной советским немцам.

Первые трудармейцы были расквартированы в лагерях, поспешно освобождённых от уголовников. И НКВД, имевшее колоссальный опыт работы с политическими заключёнными, применило свои знания к “новой категории” людей. Они не были преступниками, убийцами или политическими заключёнными, но они были немцами, происходили от народа, который напал на Советский Союз. И хотя они тоже были советскими гражданами, а не врагами, этой принадлежности было достаточно, чтобы посадить их за колючую проволоку, под охрану, и заставить тяжело работать за гроши. Их превратили в рабов. Так что трудармия была каторгой.

Этим решалась задача построения новой военной индустрии вооружения руками трудармейцев в отдалённых районах. Но помимо этого, официального, толкования, трудармия выполняла и вторую задачу: сломить волю сообщества советских немцев к своей самобытности, склонить их к русификации, а твердоголовых, не захотевших подчиниться этой установке, просто истребить. Эту модель перенесли из ГУЛАГа, где её уже давно испробовали. Тем не менее, была разница – там политические противники коммунистов были разных национальностей, оказывая давление, их вынуждали либо отказаться от своих взглядов и перевоспитаться, либо умереть. Здесь же советских немцев принуждали отказаться от своей самобытности и без суда приговаривали к уничтожению. Поэтому трудармию справедливо называют концентрационным лагерем. Будет правильнее, если трудармия будет обозначаться как принудительный лагерь для уничтожения советских немцев.

* * *

20 октября 1945 г., суббота.

Болезненная грусть сковала моё сердце. Я случайно пролистал песенник для 5,6 и 7 классов… и увидел такие песни, как «Эх, хорошо в стране Советской жить…» и «Взвейтесь кострами, синие ночи». Как красиво, пылко, по-детски радостно и счастливо пели эти песни в Геймтале и Цюрихтале наши дети вместе с другими детьми!

Учение социализма-коммунизма от Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, советская действительность, моя работа учителем не только из меня персонально сделали настоящего советского патриота до мозга и костей, но и воспитали моих детей как пламенных защитников советской родины. Только с 1942 г. начал охлаждаться мой патриотизм, когда я получил первый удар по голове тем, что должен служить не в армии, а в стройбате, а затем увольнение из-за того, что я немец. Но у меня до сих пор нет решимости, чтобы поделиться этим с детьми. О, лучше бы мы другие песни учили вместо этих! Возможно, они служили бы утешением Курту в часы его громадных мук.

Оскар, Оскар, услышь предупреждающий голос! Лишь раз мелькнула искорка. А именно: недавно мне удалось собрать всю семью вместе, и я говорил почти час, в первую очередь с ним, о сотворении в «Schriftstudien»[104], книга-6. Необходимо было чаще проводить с семьёй такие занятия. Но больше не удалось заставить его в этом участвовать. Он не хотел верить в то, что я, учитель, ощущаю благочестие. Для него это два противоположных полюса, полностью исключающих возможную середину. О, Господи! Дай мне силы найти нужные слова и исполнить мою клятву.

Я и сегодня боюсь, что дети оттолкнут или даже предадут меня. Время не может стереть один случай из моей памяти. Однажды наш семилетний сын потребовал от одного из нас, своих родителей, прекратить петь гимны – “святые песни”, иначе он расскажет об этом учителю. Было очень трудно объяснить ребёнку разницу между церковными и народными песнями, что мы пели в то время. Его угроза на много дней повергла меня в панику, потому что, если бы он это сделал, моей жизни угрожала бы опасность. Быть учителем и верить в Бога означало в то время ссылку в Сибирь, или даже расстрел

Может случиться так, что до тех пор, пока я буду учителем, я не смогу найти подход к душам моих детей. Разумеется, я должен преодолеть в себе этот страх. Взяться энергично и оставить позади все препятствия. О, Боже, где же правильный путь к их сердцам? Какое мучение!

В последнее время всё потихоньку движется в сторону свободы вероисповедания. Как мы слышали, лютеране, католики, баптисты и православные в городе собирались во вновь открытой Никольской церкви. Даже в деревнях, как и в Дмитриевке, верующие собирались на молитвенные собрания. Мусульмане открыли в Алма-Ате мечеть. В райцентре Талгар объявили, что православным вернули здание бывшей церкви. Признаки ли это перемен? Эту свободу товарищ Сталин обещал президенту США Рузвельту ещё в 1943 г. Было основано новое высшее духовенство православной церкви, открыт ряд русских церквей по всей стране, и по всему миру оповестили о демократических изменениях в Советском Союзе.

Таким образом пустили пыль в глаза светской публике. Даже иностранные государственные деятели высокого ранга были одурачены колокольным звоном в Москве и хвастовством в газетах и на радио. Я знал, что утверждения о свободе веры в нашей стране являются блефом. Это всё напыщенные, красивые слова, не имеющие ничего общего с реальностью. Здесь высказывания не совпадают с их содержанием. И поэтому во мне непреодолимый страх, мешающий говорить об этом с людьми.

Самая большая наша сегодняшняя проблема – нищета. Невозможно описать, как бедно мы выглядим. Как только одежда, нижнее бельё и обувь сносится, так скоро мы останемся в костюме Адама. Если бы не старый жакет, который я купил в Ташкенте в 1918 г., и который оставался дома, мне не в чем было бы выйти на улицу. Мы с сыном по очереди носим 3 заплатанные нижние рубашки. Я ношу сшитые Ольгой шемизетку[105] вместо рубашки, брезентовые брюки, пальто из скатерти, с чернильными пятнами, подбитое ватой. Это даёт мне возможность ходить на работу.

Средства к существованию идут из трёх источников. Первый – с работы: 1100 гр хлеба, что мы получаем по карточке (500 гр на меня и по 200 гр на каждого члена семьи). Второй – от земли, которую мы ежегодно выпрашиваем у колхоза: сажаем, обрабатываем, поливаем, охраняем от воровства, собираем урожай и приносим с поля домой, на расстояние от 5 до 10 километров. В прошлом году это было 0.12 гектара, в этом году 0.25 – мы сажаем овощи, картофель и кукурузу. Это наш главный спаситель! И третий – доход от Ольгиного шитья. Она известная в деревне мастерица, что из старых вещей, почти ни на что не годных, шьёт практически новую одежду.

И всё равно, нам не хватает самых важных продуктов. Проблему с мясом мы пытались решить разными способами. Я, как охотник, поймал змею, 3 черепахи, 2 ежей, несколько воробьёв и горлиц. Но не все хотели это есть, и успех чаще зависел от случая, а не от моих усилий. Оскар возлагал надежду на успешное разведение кроликов. Ольге удалось взять поросёнка, она хотела вырастить его на свежей траве и сыворотке, которую покупала на молочной ферме. Но прежде всего, это наша незаменимая кормилица – коровушка “Зорька”. До тех пор, пока она даёт молоко, мы не умрём, а для меня, туберкулёзного больного, это лучшее лекарство, которое, возможно, поможет мне выжить.

Моя зарплата, как учителя с высшим образованием, составляет 575 рублей. Из них вычитают налог на прибыль, культурный налог, военный налог, военную ссуду – несмотря на то, что война закончилась. Затем выплаты в сельсовет: самообложение налогом, помощь нуждающимся семьям красноармейцев, другая разовая помощь. Остаётся на руках 280 рублей в месяц, на которые можно купить по фиксированной госцене ежедневный хлеб и на год 10 коробок спичек, 100 грамм чая, 200 грамм мыла. И это всё. На рынке цены не по моей зарплате: килограмм пшеничной муки – 50 рублей, килограмм сливочного масла – 120 рублей.

И, тем не менее, это жалкое существование так важно обыгрывалось прессой как государственная забота о детях и учителях, что можно было начать думать, что мы живём в раю. Теория и практика! Да, да, это 2 разные вещи. В газете учитель живёт как Бог во Франции, в действительности же он борется за своё существование.

А родственники? Фрида до сих пор в ссылке в Хакасии. Она пишет, что всех Поволжских немцев поставили на спецучёт: “Даже Алекс, которого никогда не переселяли, и который потерял своё здоровье в борьбе против фашистов, стал спецпереселенцем и не имеет права покинуть деревню. Мы должны жить только в Есиле”. Что бы это значило? Брат Эрнст сообщает из Красноярского края, что ему удалось забрать семью к себе в трудармию. Но он молчит о спецохране. О семье брата Александра – Альма в Таджикистане[106], после освобождения она разыскала только троих детей. Одиннадцатилетний Рихард пропал, о Леонарде уже 2 года никаких вестей, Эди молчит с августа 1941 г. От семьи брата Адольфа с начала войны никаких признаков жизни. Из всех моих кузенов жив только Готфрид, насколько мы знаем. Мёртвая тишина от девяти братьев и сестёр Ольги. Совсем пропали семьи моих дядьёв: Мартина, Адольфа и Августа Цех.

Совершенно неожиданно доставил нам недавно огромную радость мой племянник Рихард. Он был у нас в гостях с женой Фридой и доченькой Агнетой, довольно жизнерадостный. После того, как отбыл своё наказание, он смог без дальнейших препятствий вернуться домой. Он рассказал, что Элла Готфрида после освобождения из заключения поехала к своему Эвальду в Орск и работает вольнонаёмной, а не в трудармии. Их расчёты на то, чтобы выжить в тюрьме, сбылись – они всё ещё живы, свободны от ненавистной трудармии и снова на воле. Их безрассудством можно восхищаться!

20 октября 1946 г., воскресенье.

10 августа я получил подтверждение от медицинской комиссии о том, что мне назначена 2-я группа инвалидности из-за туберкулёза. Таким образом, я получил право на пенсию. В районном отделе социального обеспечения затребовали ко всем предоставленным мною документам дополнительную справку из сельсовета о том, что я работаю учителем в школе Дмитриевки.

На мой запрос председатель сельсовета товарищ Язиков ответил следующее: “Вы немец? Все немцы, как и поляки, чеченцы и другие, кого в последние годы переселили в Казахстан, теперь спецпереселенцы. И поэтому они не имеют права получать какие-либо справки из сельсовета”.

Я вытащил свой советский паспорт, который получил в 1937 г. в Крыму, и указал ему на продление срока, зарегистрированное весной 5 лет назад. Я сказал ему, что я свободный советский немец, гражданин, и самостоятельно, без принудительного переселения, прибыл в Казахстан. Но мои рассуждения были ему как с гуся вода. Он хладнокровно ответил мне: “Назвался груздем, так полезай в кузов. Раз хотите быть немцем, значит становитесь переселенцем в комендатуре”.

Разбитый, униженный, как будто сквозь чесалку протянутый, я покинул сельсовет и долго не мог успокоиться. Это невежество, подлость, беззаконие, или на самом деле предписание сверху? Но пресса молчит об этом. Не было никаких указов, никаких объяснений. Может, это произвол местных властей? Бог его знает! Или “…взыскивают грехи отцов с детей до третьего и четвёртого колена”, как в заповеди Господа? Но в чём грехи? Я не совершал ошибок! Я всё ещё хотел верить в товарища Сталина, он не мог ввести таких порядков, направленных против советских немцев. Вероятно, невежество и корысть местных начальников источник таких цветов.

1 сентября Оскар вернулся из района. Его успехи были ударом молота по моим нервам. Он пытался получить паспорт, чтобы в городе найти возможность дальше учиться, или работать. Ему хотели выдать удостоверение с записью “переселенец” и “жить только в Дмитриевке”. Он отказался от такой “доброжелательности”. Правильно сделал, мой сын! Так можно накликать беду на свою голову. Он обнаружил, что переусердствовавшие “герои” ведомства действительно внесли нас в списки вынужденных переселенцев. Но они не показали ему документов советского правительства, где бы говорилось о том, что все немцы должны быть внесены в такие списки. Было совершенно незаконно стричь всех нас под одну гребёнку и вносить в категорию преступников. Мы считали, что несправедливость к нам, советским немцам, связана с агрессивной политикой, осуществлявшейся фашистами, потому что нас отождествляют с ними. Уже прошло более года с тех пор, как человечество разгромило и навсегда потушило это бедствие. Причина нашего преследования исчезла.

В тоже время, с уничтожением фашизма весь народ, как никогда прежде в истории Германии, отправили в нокаут, унизили, втоптали в грязь, и он оказался под ногами союзников. Из решения Берлинской конференции можно было понять, что Германия валится в пропасть, превращается в политический ноль и в жизни общественности значит меньше, чем незрелый ребёнок. Теперь нет никого в стране, кто мог бы замолвить слово за свой народ. Союзники и их приближённые грабили имущество Германии, а с завоёванными территориями исконных немецких земель делали всё, что им заблагорассудится. К примеру, Польше обещали Померанию, другие соседи тоже хотели что-нибудь отщипнуть, урвать со своей стороны. И заяц дёргает медведя за ухо, когда его на дороге сбили. Действительно, немецкому Михелю уши весьма основательно подрубили. Пословица “Гордыня приходит перед падением” соответствовала состоянию Германии. Где теперь “Германия, Германия превыше всего”?

Я мог понять, что германский милитаризм должен быть искоренён. Можно восхищаться совместным решением своеобразных, даже уникальных, союзников – капиталистов и коммунистов! Но я не нахожу никакой связи этой резолюции союзников с продолжающейся политикой преследования и истребления советских немцев нашим коммунистическим правительством. Там были завоеватели, здесь свои собственные советские граждане, но отношение к ним фактически одинаковое. Нас тоже нужно уничтожить? Где же тогда обещанная нам Конституция? Где социализм с его гуманными правами человека? Ни одно слово в нашем случае не совпадает с законом. Что за этим стоит? Или учение о коммунизме – утопия, или это другой, “реальный социализм”? Или нам втирали очки пародией? Сомнения и размышления, никакого ясного ответа.

Так это и останется – приказом сверху? Даже сегодня, через 2 года после войны, быть немцем в этой стране означает что-то очень плохое, чудовищное позорное пятно, нечто подлое. Моё сердце истекает кровью от этого презрения. И всё же, несмотря ни на что, я горжусь тем, что принадлежу к народу гуманных исполинов, таких как Гёте и многие другие. Ещё я замечаю, что наши немцы, хоть их и угнетают постоянно, в основном очень порядочны и держат себя с достоинством по отношению к другим народам, так что ненависть простых людей медленно остывает. Всё зло поступает из верхних слоёв общества. Знает ли об этом товарищ Сталин?

* * *

Да, все советские немцы тогда надеялись, что с окончанием войны наступит, наконец, по отношению к ним положительная перемена. Они мечтали о простой свободе, доступной всем остальным народам Советского Союза: дети хотели увидеть родителей, мужчины и женщины тосковали о том, чтобы снова собрать под одной крышей всю семью. Напрасно! Уже 4 года они насильно разъединены, все надежды коту под хвост!

Трудовые лагеря ликвидировали, колючую проволоку демонтировали, охрану сняли, но те, кто был в трудармии, подчинялись предписанию о спецпереселении советских немцев. Поэтому никаких паспортов, никакого права покинуть место поселения без разрешения коменданта. Так мужчины и женщины оставались вдали друг от друга, разделены с семьями, и жили там, где они строили новую промышленность. Для мужчин оставалась единственная возможность объединить семью – привезти жён и детей к себе на далёкий Север. Такое разрешение можно было получить.

Так дядя Готфрид (кузен отца) взял свою семью в Орск[107]. Он так объяснил своё решение: “В Интумак меня насильственно переселили в 1936 г., и я не ощущал к этому месту никакого чувства родины. Я не хочу снова стать колхозным рабом. Рабочий класс стоит на ступень выше, чем колхозник, и имеет больше человеческих прав. К тому же здесь, вследствие нахождения трудармии, поселилось около 10 тысяч немецких семей, и среди них много немцев Волыни”. Тем не менее, многие оставили свои семьи там, где они жили, и вернулись домой только в пятидесятых, после смерти Сталина.

Нашей семье тоже удалось после пяти бесконечных лет усилий и писем во всё более высокие инстанции НКВД собрать вместе семью. После нескольких лет мучений парализованный в результате войны Алекс расстался с жизнью, и 6 января 1947 г. Фрида с маленькой Эльзой снова переехала в дом к родителям. Радость? Да! Но сколько грустных воспоминаний. Теперь 6 человек должны были удобно устроиться жить на 12 квадратных метрах. Её сразу взяли учительницей немецкого языка на 20 часов в неделю.

Конец войны не означал автоматического улучшения в школьном образовании. Дисциплина скатывалась всё ниже, успехи школы были не блестящими, поэтому ответственные органы искали и находили виновных. Это были преподаватели из спецпереселенцев: Эдуард Шульц, Фрида Шульц, Александр Дюрлам, Мария Романовская и Генрих Бютнер, которые должны были нести ответственность за неудачи. Всех уволили, а на последнего даже передали дело в суд.

Незадолго до этого в спецохранении произошли серьёзные перемены:

1. В каждой второй, третьей деревне поставили спецкоменданта.

2. Все спецпереселенцы были разделены на группы по 10 человек и подчинены надзирателю.

3. Все взрослые раз в месяц должны отмечаться у коменданта и расписываться в том, что они знают правила спецохранения. Было предписано не покидать деревню без разрешения под угрозой наказания, вплоть до 10 лет принудительных работ.

Так уволенные учителя попали в порочный круг: они не могли уехать из села, чтобы пожаловаться районным или областным властям, и они не могли даже показать коменданту предписания от властей, потому что сами не получили его на руки. Он велел писать жалобы и прилагать к ним заверенные копии. Сельсовет отправлял эти дела обратно коменданту, но у него не было печати, копии можно было заверить только в районе. Так время действовало против уволенных.

Некоторые учителя (Дюрлам и Романовская) своевременно признали своё беспомощное положение, сдались, и сделали “ход конём” – они написали заявление об уходе “по собственному желанию” и были уволены. Затем подали запросы, где-то нашли работу, получили разрешение от коменданта и через 2 месяца отправились на новое место работы. И всё равно, разочарование Марии Фёдоровны было неописуемым, её слёзы радости в день победы по поводу того, что с нами снова будут обращаться, как с полноправными людьми, через 2 года не оправдались.

Моя сестра Фрида, которая проработала здесь учительницей только полгода, согласилась на перевод в среднюю школу Табаксовхоза[108]. Обвинение против Бютнера – “фашиста”, как его уже называли, признали клеветой, доказали их ложь и фальшивость. Его освободили и без дальнейших усилий перевели в соседнюю школу. Путь отца к просветлению был длинней и болезненней.

* * *

Из дневника:

3 июля 1947 г., четверг.

Сегодня, совершенно неожиданно, я получил служебное предписание из РОНО. Намёков – к чему бы это – никаких. Аналогичные указания получили ещё четыре учителя, которые числятся спецпереселенцами. Устно сказали: из-за плохих успехов в этом учебном году, так как многих школьников исключили и многих оставили на 2-й год. Таким образом, за результаты всей школы, 15-ти учителей, несём ответственность только мы, пятеро советских немцев?

Полгода назад моё начальство отправило меня на курорт, чтобы поправить здоровье, наградило медалью “Отличный педагог” за долгую службу. Это было запротоколировано и представлено в РОНО. А теперь такой гром и молния!

Но сегодня это для меня не мелочь, не детские игрушки. Раньше, в случае увольнения, документы выдавали на руки, и ты сам мог решить, куда ехать. Теперь я бесправно заперт: комендатура забрала мой паспорт, и я не могу покинуть деревню без разрешения. Это безвыходная ситуация. С другой стороны, я не хочу уезжать отсюда, из-за своей болезни я больше не вынесу таких усилий. Кроме того, переселение в это время года является очень большой проблемой, это может означать голодную смерть. Три четверти нашего дохода зависит от огорода. Сажать огород на новом месте уже слишком поздно, а сохранить здесь урожай от воров будет невозможно. Они хотят убить меня? Или только выгнать со школы? Моё сердце сопротивляется, не находит покоя. Неужели и сегодня есть шовинисты? Неужели да? Или конечно да? Скорее, последнее! Это преследование, травля немцев. Кто и что за этим стоит?

* * *

Здесь я прилагаю 3 заявления отца, которые могут осветить сложившуюся ситуацию:

Главе департамента образования Илийского района

От Шульц Э. В.

Дорогой товарищ Чеготаев!

Сегодня я старый больной человек, который свои лучшие 40 лет жизни посвятил образованию молодого поколения, в том числе 30 – в советской школе. Да, я немец с высшим образованием, но Сталинская конституция никого за это не преследует. Я не враг и не имею никаких связей с Германией. Но и за границей против Гитлера боролось много немцев. Я искренний, патриотически настроенный советский учитель и не признаю своей прямой вины в плохих успехах нашей школы в этом году.

Я прошу вас разрешить мне продолжить работу в качестве преподавателя иностранного языка в школе Дмитриевки.

5 июля 1947 г.

Подпись

Его заявление отклонили, и он обратился к вышестоящим инстанциям:

Начальнику образования Алма-Атинской области – ОблОНО

От Шульц Э. В.

Дорогой товарищ Молдатаев!

Я вынужден обратиться к Вам и приложить резолюцию начальника РОНО на моё заявление: “Вы уволены без права на работу в Илийском районе”, без указания причины увольнения. На словах, через директора школы товарища Кирпо, он передал следующее: “Шульц политически неграмотен. Он должен быть благодарен за моё великодушие, что я его, как старого человека, пожалел и не записал ему это в трудовую книжку, не отдал под суд! Для него было бы лучше, если бы он последовал за молодыми учителями и написал заявление на увольнение по собственному желанию”.

Я прошу разъяснений, а также оставить меня работать в школе Дмитриевки.

7 августа 1947 г.

Подпись

Напрасно он ждал ответа. Затем он написал заявление в министерство:

Министру народного образования Казахской Советской республики

От Шульц Э. В.

Заявление

Так как в течение 2-х месяцев я не получил письменного разъяснения моего увольнения от директора школы, из РОНО и ОблОНО, прошу вас организовать расследование моего дела.

Я, как беспартийный большевик, не чувствую за собой никакой вины за общие плохие результаты учеников нашей школы. Заключение товарища Чеготаева, что я политически неграмотен, подтверждается аттестационной комиссией, где был лишь один вопрос, на который я не ответил: знаю ли я тезисы «Истории ВКП(б)» (коммунистической партии)?

Я не сформулировал, что «культура в Советском Союзе “национальная по форме, социалистическая по содержанию”».

Да, я знаю не всё, но это не преступление, а лишь упущение, которое можно наверстать.

С 15 августа мне отказали в выдаче хлебных карточек. Как должна жить моя семья?

Я прошу вас ускорить рассмотрение моего дела и восстановить меня, как учителя, к началу учебного года.

2 сентября 1947 г.

Подпись

Как можно видеть, отец всё ещё обращался к конституции и верил в справедливость. Он пытался выставить себя беспартийным большевиком. Поможет ли это ему?

* * *

10 сентября 1947 г., среда.

Ну, наконец-то! Дело пришло в движение. Меня письменно пригласили в отдел кадров ОблОНО к Семёновой. Там я получил письмо:

Начальнику РОНО товарищу Чеготаеву.

Учителя Шульц Эдуарда Вильгельмовича восстановить учителем немецкого языка в Дмитриевке.

Как будто огромный камень упал с моего сердца, который чуть не раздавил меня до смерти! Слава Богу, я освободился от этого напряжения после Талгара!

Но чудовище Чеготаев не подчинился распоряжению: “Решение остаётся за нами! В этом районе Вы не найдёте никакой работы! Вы мне не нужны. Не беспокойте меня больше своим присутствием! Я Вам не какая-нибудь игрушка!” Я потерял дар речи. Будет ли конец этой травле? Долго ещё терпеть моему сердцу эти издевательства? О, Всемогущий! Где справедливость?

В понедельник я снова был в городе. Начальника обл. образования не было на месте. Инспектор сказал: “Мы ничего не можем сделать с Чеготаевым. Идите в суд”. Но как это понять? Власть беспомощна? Или они в сговоре, и ворон ворону глаз не выклюет? Тогда я пошёл к товарищу Антонову, инструктору центрального комитета профсоюза, затем в министерство народного образования, к юрисконсульту товарищу Дегтярёву. Все были готовы поддержать меня в поисках справедливости, но не нашлось никого, кто бы всё это отменил. Уже 2 месяца меня посылали от Понтия к Пилату[109].

Я был на краю и не видел никакого выхода. Но когда я случайно проходил мимо редакции “Казахстанской правды”, во мне ещё раз мелькнула надежда. Терять было нечего, и я постучал в дверь. Сотрудник посмотрел на меня дружелюбно и внимательно выслушал. Затем он оставил у себя некоторые мои документы и пообещал сделать всё, что будет в его силах.

Но обещанная статья не появилась в газете ни на следующий день, ни через день. Однако меня снова очень быстро пригласили в областной отдел народного образования. После долгого ожидания открылась дверь, и меня представили инспектору Кошкину. Я высказал ему свою просьбу… Его первые слова привели меня в ярость, потому что он бесстыдно сказал мне: “За это вы должны благодарить своего Гитлера!”

Мне ударила кровь в голову: “…он настолько же мой, как и Ваш! Как Вы можете говорить такой бред? Там, за дверью, полны вежливости, а здесь, с глазу на глаз, нечеловеческие сравнения…” Я и не думал, что способен на такие жёсткие высказывания, и испуганно замолчал.

У него было время понять свою оплошность и грубость, и он сказал примирительно: “Мы не можем повернуть историю назад. Но Вы же немец? Значит, Ваше происхождение оттуда. А то, что сделал с нами фашизм, настолько ужасно, что это нельзя не принимать во внимание. Поэтому некоторые ограничения Вашей деятельности справедливы. И Вы должны это принять”.

“Если Вы сегодня ставите меня, как немца, на одну ступень с давно разбитыми фашистами, то мне хотелось бы знать, к кому Вы приравниваете Маркса, Гёте, Моцарта, Эрнста Тельмана и других?” – задал я ему встречный вопрос.

Он: “Вы слишком заносчивы, ставите себя на одну ступень с титанами. К тому же, все они уже давно являются историей, а мы в настоящем. Поэтому не забывайте, что вы немец. Вы останетесь дальше работать в Дмитриевке, но только как учитель немецкого языка”. И дал мне понять, что разговор окончен.

Но я возразил: “Почему? Я получил образование преподавателя языков в 1932 г., и с 1942 г. работал у вас учителем как немецкого, так и русского языков”.

“Не принимайте это так близко к сердцу, такое сейчас происходит со многими. Если изменится политическая обстановка, а это может произойти через несколько лет, Вы снова сможете преподавать русский язык в средней школе. Имейте терпение”, – добавил он мирно и успокаивающе.

“Я это уже слышал однажды, в 1942 г., в начале войны. Сегодня уже идёт 3-й год после окончания войны, и до сих пор никаких изменений! Наконец, если бы это было правдой, вы могли бы просто забрать у меня часы русского языка. Почему увольнение? Почему одновременно пять спецпереселенцев?” – задал я ему душивший меня вопрос.

На это Кошкин спокойно ответил, смутившись: “Знаете, произошла досадная ошибка. Этот вопрос против немецких учителей поднял партийный секретарь парт-ячейки Дмитриевки товарищ Кашуба. Решение парт-ячейки 28 апреля этого года поддержало бюро районного парткома, безо всякой причины. И Чеготаев был вынужден выполнить это решение. Но забудьте это. Всё в прошлом!”

Так меня, немца, приняли обратно учителем немецкого языка. Преподавать русский язык я теперь не имел права. Но так как на моё место уже приняли молодую учительницу – татарку, мне осталось всего 13 часов в неделю в старших классах. Таким образом, после двух с половиной месяцев ядовитой травли и бесчеловечной борьбы, справедливость восторжествовала. Но слова Кошкина “Не забывайте, что Вы немец” навсегда ранили моё больное сердце. Как будто я могу быть не немцем? О, невежды! Знайте, что моя национальность не продаётся, и я ценю её намного выше, чем всех остальных, в том числе и русских. Я сам много в неё привнёс и почти стал интернационалистом. Ваши методы обучения в этой области были ложны и произвели обратный эффект.

14 июня 1948 г., понедельник.

В борьбе за существование в прошлом году я не часто помогал своему сыну, скорее совсем не помогал. Даже наоборот, чаще он поддерживал меня, давал отчаянные советы, доставлял мои заявления адресатам, посещал со мной высокие инстанции, смело стучал в двери, сопровождал и ждал меня.

В прошлом году он окончил среднюю школу с хорошими оценками. Я посоветовал ему устроиться на работу, жениться и продолжить обучение заочно, потому что не видел других материальных возможностей. Но его воля была крепче. Он обратился к коменданту за разрешением на обучение в городе, но не стал ждать решения. Со своими товарищами он несколько раз ездил в Алма-Ату и успешно сдал вступительные экзамены.

Я был удивлён, откуда в мальчике столько мужества, где он черпает смелость, чтобы идти правильным путём в такой ситуации, когда для него искусственно создают ограничения и барьеры для преодоления? Как он находит выход из различных, иногда безвыходных ситуаций? Его не могли официально внести в список студентов из-за того, что не было паспорта, поэтому не было и места в общежитии. На стипендию он мог претендовать только после нового года. Таким образом, его существование зависело от дополнительной работы в ночные смены.

Запрошенное одобрение коменданта он получил в конце октября. Пока он ждал эту бумагу, он по-прежнему жил с нами. Да, он очень рисковал, ему угрожало 10 лет лишения свободы, и он знал об этой опасности. Но его девиз: “Успех и спасение приносят только своевременное противодействие обстоятельствам и умение быть всегда на шаг впереди!” привёл его к удаче. Только после получения этого разрешения он имел право подать заявление на то, чтобы жить в Алма-Ате.

Так с нового года он стал спецпереселенцем города Алма-Ата без права покидать свой квартал поселения. Ему не разрешалось посещать родителей, хотя мы очень нуждались в его помощи: запасти сено для коровы, помочь посадить огород, поливать его летом, собрать урожай.

Фрида довольна работой, жильём и обеспечением в Табаксовхозе. К сожалению, до нас дошёл слух, что она связалась с мусульманином. Её можно понять – ей 29 лет, она молодая женщина со своими нуждами. Но так низко пасть? Мне это непонятно. Она всегда была верной сторонницей немецкой самобытности, она же учительница немецкого языка. Как же по-другому? И теперь такое фиаско. С другой стороны, у неё нет выбора – немецкие мужчины её возраста в трудармии или других поселениях, куда она не может попасть без разрешения. Что ей остаётся?

И всё равно, это позор для меня. Да, мы, немцы, в проклятом, неприглядном положении. Но всё-таки не стоит спешить и отдавать свою немецкую самобытность “за чечевичную похлёбку”. Нет, определённо нет! И как они будут общаться? Безусловно, только на русском.

Проведённая в декабре 1947 г. денежная реформа, снижение цен и отмена карточной системы до сих пор приносят еле видимые успехи. Карточек на хлеб нет, но и порядка в торговле хлебом нет. Иногда кажется, что раньше можно было купить верный кусок хлеба, а теперь не всегда.

12 декабря 1948 г., воскресенье.

Можно ли опуститься ещё ниже? Можно ли лицемерно ещё кого-нибудь так глубоко втоптать в грязь? Может ли несправедливость ещё больше торжествовать над невинностью? Вчера вечером созвали всех спецпереселенцев и зачитали “помилование” высшего руководства – приказ о сроке окончания спецохранения от ноября этого года. Представитель НКВД из района совершенно серьёзно заявил, что спецпереселенцы виновны в государственных преступлениях, которые допустили во время Отечественной войны, за что их переселили в Среднюю Азию и северные районы, однако они не знали за что, почему и на сколько. Поэтому пострадавшим бесполезно питать ложные надежды, это отрицательно сказывается на рабочем процессе в колхозе. Правительство великодушно идёт им навстречу, рассеивает их неопределённость и переводит статус со спецпереселенцев в положение выселенцев (ссыльных).

Из зачитанного приказа следовало, что всем нам следовало поселиться “навечно!” там, где мы сейчас находимся. Тайное оставление места жительства будет караться 20 годами принудительных работ на Крайнем Севере. Другими словами – вечная опала, вечное принудительное поселение. Ни малейшей надежды на то, что нас вернут на родину. Все собравшиеся молчали, как мыши… Я рискнул, и спросил: “За что?” Наш комендант раздражённо ответил: “Вы прекрасно знаете, за что. Я не хочу копаться в этой истории”.

Мне больно. Да, я слышал различные сплетни, которые шептали в кулак о немцах – десант в Одессе, световые сигналы в Крыму, радиосигналы из Поволжской республики. Почему же тогда ничего официального? Ни в газетах, ни по радио. Почему бы преступников, если такие были, не судить публично?

С нас взяли подписку о неразглашении последнего приказа. Уже почти месяц, как он вступил в силу, но в газетах ни одного слова, радио тоже молчит. Таким образом, советских немцев снова наказали без предъявления обвинения, без суда, в смертельной тишине. Навечно! Вначале нужно понять, как цинично это звучит. В своё время царское правительство проводило открытые суды и ссылало своих противников – Ленина, Сталина и других – на 3, 5 или 10 лет. Мы не враги советской власти, но всё равно наша советская демократия сослала нас на вечное поселение. Большой ты или маленький, даже если родился после войны – ты лишён свободы и проклят на вечные времена!

Как говорит теория – знаменитая Сталинская Конституция – свобода всех народов и национальных меньшинств в многонациональном Советском Союзе! Однако на практике все советские немцы лишены родины, и теперь им полностью запрещено покидать место жительства. Право на свободу – бессмысленная насмешка, если оно не связано с возможностью быть действительно свободным. В сложившихся обстоятельствах мы были вынуждены подчиниться этому приказу, подписать обязательство. Так мы “добровольно” покорились этому принуждению. Это страшное, завуалированное рабство!

Но общественность, как в Советском Союзе, так и во всём мире, ничего не услышит об этом попрании человеческих прав, потому что пресса порабощена так же, как и мы. Так мы подверглись дальнейшей постепенной ассимиляции.

Как выглядит в этом отношении моя семья? 10 декабря Фрида получила наконец-то разрешение и посетила нас со своим Османовым. Он перемещённый карачаевец[110], якобы поддерживал фашистов, ему 36 лет, небольшого роста и очень худой. Они хотят пожениться, но уже живут вместе, и Фрида на пятом месяце беременности. Они общаются на русском языке, которым он очень плохо владеет. Мы, родители, тоже были вынуждены разговаривать с ним на этом языке.

Мне очень больно, когда так презирают свою национальность, так легко её отбрасывают. О, родной язык, такой восхитительный и доверительный! Дети, что вы делаете? Что с вами будет? Разве я заслужил это от вас? Я раньше был намного терпимей, но за последние годы подавления получил суровый урок. Что касается разных национальностей, я и сегодня не делаю разницы, мне совершенно всё равно, к кому он принадлежит – к русским или туркам, немцам или казахам, был бы только человек хороший. Но всё же член семьи, зять, который должен стать сыном – нет, здесь национальности должны гармонировать! С ним мои внуки будут ни немцами, ни карачаевцами, разговаривать смогут только на русском языке, который давно уже потерял для меня свою святость.

Фрида сознавала свою ошибку, но была не в состоянии говорить об этом. “Папа, не сердись на нас!” сказала она мне по-русски плачущим голосом на прощание. О, любимая дочь, куда пропал твой родной язык?

Здесь, в Дмитриевке, смешанных браков тоже становится больше. Пришедшие с войны молодые мужчины, с блестящими орденами и медалями на груди, благосклонны к нашим немецким девушкам. Почему? Я полагаю, они заметили разницу в чистоплотности, аккуратности и верности, и поэтому предпочитают их русским. И что остаётся выросшим молодым немецким мужчинам? Они вынуждены искать себе партнёрш среди русских девушек.

Эти тоже знают, что немецкие парни меньше пьют, лучше работают и, таким образом, лучше обеспечивают семью, они послушны и верны. В основном я замечаю неравенство в смешанных браках, иногда до ушей долетают до смерти обидные слова, которыми вторые половины угнетают своих немецких мужей или жён: “У, фашист!” или “Фашистская шлюха”.

Так искусственно и красиво проложили путь к ассимиляции, будь то в трудармии или здесь, в тылу. Выжившие немецкие мужчины и женщины не имеют никакой возможности встретиться, и ищут себе партнёров в не-немецкоязычной среде. Здесь русские и мужчины других национальностей расхватывают немецких девушек, и поэтому немецкие парни вынуждены для продолжения рода брать пару из других национальностей.

И если послушные молодые немцы, как Решке Густав, который посватался к Курц Маргарите из Жана-Талапа, хотят найти друг друга, то перед ними вырастают непреодолимые препятствия. Ей нужно было разрешение на переезд в Дмитриевку. Комендант говорит: “А вы спросили меня, дам ли я такое разрешение? Нет. Так что я могу вас, Решке, наказать за незаконное оставление места поселения. Ты же расписывалась, что это карается двадцатью годами принудительных работ”. И он тянет с разрешением бесконечное число раз.

Ходили слухи о том, что часто бывали случаи средневекового “права сеньора”, когда невеста была вынуждена первую ночь проводить с комендантом. И это не единичные случаи. Комендант Табаксовхоза довёл девушку до самоубийства после полового акта. Помощник нашего коменданта домогался старшей дочери Феттера. Он ей обещал, что освободит от спецохранения, если она с ним переспит и удовлетворит его похоть. Затем последовали повестки в его кабинет и угрозы. Неслыханное принуждение! Но девушка держалась решительно и упорно, “сделка” не состоялась, и этот случай стал известен всей деревне. Но ни одна собака не залаяла, ни один петух не запел! Позор!

Так спецучёт ещё больше усложнял сближение молодых немцев. В результате растёт давление на немецкую самобытность, создаются новые смешанные браки, торжествуя начало ассимиляции.

4 мая 1949 г., среда.

Позавчера позвонил Османов, сказал, что Фрида родила сына, состояние матери и ребёнка удовлетворительное. Я получил, что хотел – первая полукровка в нашей семье налицо! Конечно, я рад рождению своего первого внука, но одновременно меня печалит мысль, что я никогда не смогу говорить с ним по-немецки.

Смешанные браки имели место и у других родственников. Об этом сообщил шурин Фридрих Дюстерхофт после десятилетнего молчания. В прошлом году он отбыл своё наказание, был освобождён, но государственная власть сделала его вечным поселенцем, и он не может покинуть Крайний Север. Там он женился на украинке Ганже. Фридрих сообщил, что его брат Иоганн жив. Он вернулся из трудармии обратно в Ташауз в Туркменистане[111] очень больным. Русская женщина взяла его, безнадёжно больного, к себе, сидела с ним и снова поставила на ноги. Теперь они живут вместе. Альма сообщает из Исфары (город в Таджикистане), что Нелли встречается с таджиком. По-видимому, молодой человек имеет очень серьёзные намерения, но его родственники хотят предотвратить брак с не-мусульманкой.

О других семьях совсем никаких разговоров, там это массово происходит. Этот процесс ясно показывает результат продолжающейся политики уничтожения немецкой самобытности. Подобно ледяному сквозняку он проникает в мою душу, я не вижу никакого выхода и не знаю, как этому противостоять.

К нам пришёл земляк с Волыни, из Солодырей – Давид Хейдеман, чудом выживший в десятилетнем изгнании среди болот под Архангельском. Он рассказал, что в 1945 г. к ним доставили много семей немцев Волыни. В 1943 г. нацисты депортировали их в Вартегау[112], а в 1945 г. их угнали вглубь страны. Они вернулись к Советам, потому что им пообещали возвращение на родину. Затем их осудили и отправили на перевоспитание на Крайний Север. Их заклеймили предателями и обращались очень бесчеловечно. Он полагал, что НКВД с его дисциплиной удалось создать такие условия, что старики долго не выдержали и вымерли, так же как и дети. Выжившие в 1947 г. были переселены на рудники в Казахстан. По его мнению, среди них могли быть и наши потерянные родственники.

Да, до начала войны на Волыни оставалось около 60000 немцев. К тому времени советскому правительству не удалось всех принудительно выселить. Среди них с моей стороны была семья брата Адольфа и все Цехи. Со стороны Ольги оставались семьи Герцогов, Никельсов, Лангхальсов, Вильгельма и Юлиуса Дюстерхофт. Где они теперь? Кто из них ещё жив?

С этой точки зрения, содержание книги Вершигоры (стр. 302-3) «Над тихими полями» – наглая клевета. Это бессовестная попытка опорочить немецкое население Волыни и разжечь ненависть к нему. Он пишет о “треугольнике Коростень, Новоград-Волынск, Житомир”, где, по его мнению, жили только немцы, и из каждого дома, из каждого окна обстреливали партизан. Неслыханная ложь. Большинство немцев давно были изгнаны в годы коллективизации. Я полагаю, что немцев на Волыни во время войны оставалось около 15–20 % от общего населения. И со стрельбой! Немцы в течение 20 лет жили в страхе, что Советы их вышлют, и держали в доме винтовки, а теперь стреляют из них? Или ещё: в каждой деревне стреляли с церковных колоколен. Но во всей Восточной Волыни было всего 3 немецких церкви: в Аннете, Геймтале и Володарском. Кто должен был там стрелять? Женщины и дети? Скорее всего, это были украинские националисты, которые в то время вели борьбу против Советов.

Абсурд! Всё – ложь и клевета! Так пускают пыль в глаза мировому сообществу, выставляя советских немцев предателями и наказывая их за чужую вину.

Поэтому ТАСС[113] и опровергает (Каз. правда от 31 декабря 1948 г.) министра армии США Рояла, который 27 декабря заявил в Берлине, что в концентрационных лагерях Советского Союза находится 13 миллионов русских, чехов, поляков, немцев и других: “ТАСС опровергает выдуманный бред и нелепое враньё Рояла против Советского Союза. Эти заявления смехотворны”.

Это доказывало, что мировое сообщество подозревало об угрожающем положении советских немцев, но акций спасения до сих пор не предпринимало. Вероятно, здесь не ГУЛАГ и не принудительный лагерь – так называемая трудармия, но разве мы не прикованы здесь, в глубоком тылу, на вечном принудительном поселении – как в КЦ[114], только без колючей проволоки?

Чтобы осталось в памяти, я хотел бы добавить здесь несколько примеров нашей “свободы”:

Оскар обречён был сидеть в городе. При стипендии 220 рублей спецкомендатура уже 2 раза штрафовала его за то, что он приезжал домой – вначале на 100, а затем на 150 рублей. Ещё одно “преступление”, и они обещали его посадить на 20 лет. За что? За то, что он хотел помочь старым родителям по хозяйству?

Две молодые женщины из Дмитриевки много лет просили и боролись за то, чтобы их отпустили к мужьям, которых до сих пор не выпустили с трудармии. Им не удалось получить разрешение, и они уехали тайком. Теперь мы должны были каждую неделю отмечаться и расписываться у коменданта, до тех пор, пока их не поймают. Он также пригласил фотографа, который каждого из нас дважды сфотографировал, в фас и в профиль, чтобы в случае нашего побега можно было тотчас организовать поиск.

Хейдеман подался в сектанты. Он отказался от лютеранства и стал баптистом. Он основал неофициальное смешанное сообщество верующих немцев, поляков и русских. На мой вопрос – почему не лютеранское? – он ответил так: “В конце концов, как правило, наша вера отцов только для немцев. Вера баптистов интернациональна, не так сложна, поэтому понятней, доступней, и воспринимается на любом языке”.

“Если вместе с русскими, то почему бы тогда не православие?” – продолжил я.

“Все религии, заявляющие себя государственными, соперничают с государственной властью. Это и в случае православной церкви. Высшее духовенство заигрывает с коммунистической партией, патриарха Московского и всея Руси Алексия уже одарили за выдающиеся заслуги орденом Красного Знамени. И эта шлюха для меня не авторитет”, – сказал он убеждённо.

А как же у меня идут дела в этом плане? Исследуя содержание многих ветвей религии в современном жестоком мире, будь то капитализм или социализм, мне открывается противоречивая реальность. От веры отцов я временно отклонился в сторону антирелигиозной социалистической идеологии. Но и здесь новые учителя воспользовались некоторыми основами религии, как будто бы это были их постулаты. Например, такими: кто не работает, тот не ест, и многие другие. Однако затем они увидели, в какой вакуум были втянуты люди, и стали искать, чем эти пробелы заполнить. Так, сегодня вместо Бога обожествили главную Ленинскую идеологию: “Его учение абсолютное, мудрейшее и непогрешимое. Наш свет в темноте! Ленин вечно жив в наших сердцах и в сердцах всех пролетариев по всему миру!” Вечно живой? Но тогда он Бог!

Что сегодня представляет собой моя вера? Истины новой социалистическо-коммунистической идеологии тают во мне изо дня в день, я ищу путь назад, к вере отцов, но до сих пор не нашёл его. Я заблудился. Где правильный путь? И в этом состоянии мне становится всё труднее думать о своей клятве и её осуществлении.

27 ноября 1949 г., воскресенье.

В последние недели газеты и радио засыпали нас крупными, важными мировыми событиями:

Суд в Венгрии против шпионов и предателей родины Райка, Палфи и других. Примерно таких же, как и врагов народа здесь, в Советском Союзе, разоблачённых и уничтоженных в 1937–1939 годах? После всего, что я пережил, выдвигаемым сегодня “истинам” я больше слепо не верю.

Сообщение ТАСС о том, что с 1947 г. СССР знает секрет атомной бомбы. Обуздает ли это Американский милитаризм, или ещё больше ужесточит натянутые отношения между СССР и США?

Образование новой народной республики Китая! Одна треть населения мира сделала шаг на пути социалистической ориентации. Замечательно!

С ещё большим удовлетворением я воспринял важное сообщение об образовании новой демократической Германии 7 октября! Тем более что меня поистине обрадовал, как бальзам на рану, и сделал счастливым тон товарища Сталина в его приветственной телеграмме к Вильгельму Пику и Отто Гротеволю!

Может теперь скоро и с нами, “козлами отпущения”, станут справедливо обращаться? Время покажет! До сих пор мы всё ещё слышим старое обвинение: “Ты немец!” И нигде не слышно о том, когда прекратится этот кошмар. И будет ли печать “навсегда” действительно продлеваться бесконечно долго?

Телеграмма Сталина от 13 октября произвела большое впечатление на всю мировую прессу. Но не на нашего коменданта. После побега двух женщин мы вынуждены были приходить к нему каждую неделю и выслушивать унизительные речи. Накручивая себя, с ненавистью в голосе, он бесновался вокруг нас: “Посмотрите, что за герои! Мы можем вас всех сослать дальше в Сибирь. Половину из вас в один, а второю половину в другой угол затолкать! Мы никого не отпустим до тех пор, пока не узнаем, куда сбежали Хайко и Лисневская, и пока у нас не будет их адресов. Вы знаете, что во время войны нас предали 40 чеченцев, и мы выселили всю республику! Мы ликвидировали Поволжскую республику и всех немцев рассеяли среди десятка национальностей! Мы восемь народов как вихрем рассеяли и развеяли по всей стране! Не забывайте, что мы сильны и достаточно умны, чтобы усмирить вас и заставить говорить! Вы уже целую неделю знали, что они исчезли, и никто мне об этом не сообщил!”

Летом этого года ревностные твари из РОНО повторили жестокий трюк с учителями в школе Табаксовхоза. Как это было с нами в 1947 г., они захотели скрыть вину директора школы. Снова из-за неудач и плохих успехов в учебном году пять спецпереселенцев объявили “козлами отпущения”. Они были отстранены от должности, а затем переведены в другие школы: Бойтлер Эвальд в Молотов, Товс Роберт в Николаевку, Шульц Фрида в СНКА[115], двое других в захолустные маленькие казахские школы. Фридин Османов, тоже спецпереселенец, как ненадёжный был освобождён от должности завхоза в той же школе.

Почему нас давят? Унижают и топчут ногами? Неужели власти не имеют ни малейшего представления о таких посягательствах? Я сомневаюсь в этом. Они обманывают его, любимого “Бога” на земле. Трудно поверить, что теория “сверху” требует такой практики. Невероятно, чтобы Сталин и ЦК (центральный комитет партии) хотели бы видеть то, что происходит здесь, на местах. Невозможно обманывать весь мир тем, как хорошо, демократично, гуманно всё организовано в нашей стране, а де-факто обращаться со своими собственными гражданами так противоречиво и так враждебно относиться к другим национальностям.

11. Разочарование

4 марта 1951 г., воскресенье.

25 февраля мы отмечали моё шестидесятилетие. Пригласили всех родственников, живших поблизости. Но из-за непредвиденных чрезвычайно низких температур, каких я ещё никогда в своей жизни не испытывал, – до 48°C мороза – не смогли прийти кузина Ида и Готтлиб Ау, Марта, Лидия и Альвина Шульц. Были все наши дети, оба соседа – Шульц Генрих и Хауф Эмиль с жёнами, племянник Рихард с женой из Интумака. Пауцы удивили меня своим письменным поздравлением:

Поздравление к 60 дню рожденья.[116]

1.

Heute früh, als ich erwacht,
als ich noch an gar nichts dacht,
da fiel mir der Gedanke ein,
es müsse Eduards Geburtstag sein.

2.

Drum wollen wir ihn binden,
mit unsren warmen Händen,
mit unsrem fröhlich Lachen,
und viele Komplimente machen.

3.

Wir kommen nur zum Gratulieren
An diesem wichtigen Tag, und
wünschen Euch das Glück verdienen,
das Unglück fernab bleiben mag.

4.

Dass doch der liebe Vater
Gesundheit reich Euch schenkt
und 60 – ist kein Alter —
auf weiter 40 lenkt!

5.

Wir ehren Euer ganzes Leben
und bitten für Euch Gottessegen
Jetzt wollen wir doch endlich schließen!
mit 1 000 herzlich Grüßen!

6.

Und sind die Wünsche euch vertraut
nicht Überdruß und Qual,
dann wiederholen wir sie laut
noch viele hundert Mal.

7.

All unsre Wünsche – ohne Scherze:
Viel Freude, Lebenslust, Gelingen,
sie sollen helfen Eurem Herze
die seelisch Ruh erzwingen!

8.

Zuwuchs und Wurf im warmen Stall,
der Keller voll auf jeden Fall!
Dass in der Tasche etwas Geld,
und Freunde in der ganzen Welt!

С любовью, Рихард и Фрида.

За весёлым обедом и обильной выпивкой мы провели полдня. Родственники и гости желали нам с Ольгой счастливо дожить до золотой свадьбы. Бог его знает? Здоровье оставляет желать лучшего. В это время установили, что туберкулёз приостановлен, но я знал, что сегодня врачи ещё не в состоянии полностью излечить это заболевание. Так что во мне тикает бомба замедленного действия. Развиваются и другие заболевания, особенно астма.

На юбилей меня хотели наградить орденом. Два года длилась моя писанина и работа моего начальства. По инструкции “моё Величество” выполнило все предписания, персональная анкета была заполнена, требуемые копии приложены, характеристики и похвальные грамоты добавлены, и всё это определённым путём направлено властям на необозримую высоту.

Через долгое время стали поступать вопросы, чем дальше, тем более оскорбительные и глупые. Например: “Как Вы можете доказать, что родились не в Германии”, когда все документы были приложены. Это начало меня раздражать. Они держат меня за дурака? Это было издевательство и насмешка, стоит ли отвечать на такие вопросы? Я не видел смысла дальше расстраиваться и полностью от этого отказался. Пиши пропало! Даже мои покровители потонули в бессмысленных “ключевых вопросах” о моей персоне.

“Потому что ты немец”, – искренне сказал Кошкин по этому поводу. Власти, несущие ответственность за распределение орденов, не смели прямо об этом сказать. Здесь можно видеть равенство немцев, согласно нашей Конституции: пустые слова, глухие уши. Тут и мышонок кусается. Я не требую никакого ордена и не хочу никакого, верните мне обратно мою честь, мою свободу, освободите меня от ссылки и клейма. Это будет самый большой мой подарок, мой орден! Оставьте меня в покое! Этого же хочет весь мой народ.

1 сентября 1951 г., суббота.

Трудно поверить, но, несмотря на отстранение Чеготаева от должности руководителя РОНО, история с изгнанием из района немецких учителей повторяется в третий раз. Кто-то снова попробовал и в конце концов нашёл ответственных за плохие успехи в школе СНК. Это были трое спецпереселенцев, и среди них наша дочь. Из этого вывод: не только Чеготаев обнаружил, что из немцев можно сделать громоотвод, но и другие видят в них “козлов отпущения”, на которых можно безответственно возложить вину за свои собственные упущения. Так Фрида осталась без работы, потому что во всём районе не нашлось для неё места. Оставался один выход: за неделю до начала учебного года я подал заявление об увольнении. Так появилось вакантное место, и они были вынуждены взять Фриду на моё место.

Теперь я должен был очень быстро освободить жильё в Дмитриевке. А где жить? Мы заняли денег у родственников и купили дом. Хорошо, что недалеко – в 50 метрах от старой квартиры, так мы сможем чаще и лучше помогать друг другу. У неё двое малышей – Эльзе 9 лет, она ходит в школу, а Александру только 2 года, и здесь нет детского сада. На своего Османова она не могла полностью положиться – он не совсем здоров и до сих пор не был у врача. Он сильно сдал, поэтому мы заставим его теперь тщательно обследоваться. Мне не нравится его худоба, цвет лица и его сухой, жёсткий кашель.

На самом деле, несмотря на слабое здоровье, я хотел ещё год поработать, пока Оскар не закончит институт. Но они всё поняли и отправили меня на пенсию. Вероятно, так даже лучше для меня, потому что по ночам я обычно чувствую себя очень больным и знаю, что смерть поджидает меня рядом.

Хильда заканчивает 10-й класс с неплохими оценками, она хочет поступать в институт иностранных языков, чтобы стать преподавателем немецкого языка. Когда она пришла на третий вступительный экзамен – историю – между ней и председателем приёмной комиссии произошёл неприятный диалог: “Откуда ты?”

“Из Дмитриевки”, – ответила она невинно, ничего не подозревая.

“Это не ответ. Здесь родина казахов. А ты откуда происходишь?” – спросил он насмешливым голосом.

“Я и мои родители родились на Украине”, – попыталась она объяснить.

“То есть, спецпереселенцы? У тебя есть разрешение с комендатуры на выезд в Алма-Ату? Покажи мне его”, – сказал он строго, как будто был её комендантом.

“Нас никогда не выселяли, но всё равно безо всякой причины поместили под спецохранение”, – парировала она, предъявляя ему листок с разрешением.

Он презрительно подёргал папиросную бумагу, и передал ей небрежно назад: “И это документ? Написан от руки, без печати, лишь со штемпелем, и только на один сегодняшний день. Тебе, наверное, нравится часто ходить к коменданту за разрешением?”

“Хорошо, что нам не требуется разрешения на то, чтобы дышать”, – тихо сказала она. Но внутри она была потрясена грубым недвусмысленным намёком. После этого разговора она не могла больше успокоиться, сконцентрироваться на поставленных вопросах, путалась в ответах, вероятно, ошибалась, и была отчислена. Разве это не заговор против нас?

Фрида рассказывала, что лейтенант НКВД принуждал её работать на них осведомительницей. Она три раза отказывалась от повторяющихся требований. Мужчина был в ярости и угрожал ей: “Берегись! Мы можем навредить тебе, твоему отцу, брату и сестре. Будешь работать не учительницей, а год или два в полях какого-нибудь дальнего колхоза. Подумай!” Не был ли провал Хильды результатом этих угроз? Трудно доказать, но и нельзя исключать. Итак, она год побудет нянькой у Фриды, заодно лучше подготовится к поступлению на следующий год. Я надеялся при этом, что она одновременно поможет обоим малышам научиться говорить по-немецки.

20 января 1952 г., воскресенье.

Вчера отмечали 25-й день рожденья Оскара. Он приехал из города с шестью сокурсниками. Пришли четверо родственников из Интумака и были ещё четверо соседей. Всё прошло очень хорошо, мы полностью расслабились и приятно провели время: приветствия, поздравления, пожелания счастья, шутки, весёлое расположение духа молодёжи – захватили общее приподнятое настроение. Еды и питья было достаточно, а для настроения Буклиг играл на своей гармонике.

До тех пор… до тех пор, пока не появился “волк” – вновь назначенный комендант Аликпаров. Не обошлось без оскорблений, обид и унижения. “Новая метла” хотела доказать, что она “владыка земли”, и показать свою силу. Поскольку Оскар не мог предоставить разрешение на эту поездку, он потребовал, чтобы тот немедленно покинул отчий дом и посёлок. Сосед Генрих попытался использовать этот случай, чтобы показать себя. “Владыка” прервал его довольно грубо, заставил замолчать и пообещал оштрафовать за шумиху, что устроили “десять” незнакомцев, проникнувших в его зону.

Меня возмутила самодовольная, торжествующая ужасная рожа, пульс участился, сердце сжалось от боли, но я держал себя спокойно. Оскар отреагировал с предельной рассудительностью и с достоинством вышел из положения. Спокойно, мастерски и убедительно – я бы охарактеризовал его поведение как героическое – он согласился со своим противником, потому что знал, что тот может его немедленно арестовать безо всяких оправданий. Но также я видел, какую страшную внутреннюю бурю он переживает, и боялся, что он утратит самоконтроль и ударит обидчика по морде. Ему было очень неприятно, что этот разговор слышали его друзья. Не все они были немцами, в основном – русские, и не могли уяснить содержание разговора. Ребята хотели вмешаться, помочь, выставить за дверь возникшую помеху, он был вынужден ещё и их сдерживать в узде.

Наконец, “владыка” согласился присесть к столу и выпить за 25-ти-летие Оскара. Затем за здоровье, затем за успешное окончание института и, и, и… Праздник пошёл дальше, но уже в другом направлении. Оскар незаметно вышел, обтёр лицо снегом, глубоко вдохнул холодный свежий воздух. Что ещё ждёт его впереди? О, Господи! Когда они станут благоразумны по отношению к нам?

С наступлением темноты ребята отправились в город. Соседи отвели пьяного коменданта домой. Родственники остались на ночь. Сегодня снова пришли наши соседи, и мы смогли пообщаться на немецком языке. Стоит отметить, что немцы Волыни из Интумака лучше владели диалектом, чем те, кто жил в Дмитриевке. Почему? Вероятно потому, что они жили среди меньшего числа русских. Ужасно слышать: “Er jejt nach Lekarstwo” (Er geht nach Arznei – он идёт за лекарством), “Kantor prowerjaen” (ihr könnt nachprüfen – вы можете проверить), “Meck’r sich krutitschen” (Läßt ihn sich wenden und drehen – позвольте ему крутиться и вертеться). И так далее.

Иногда можно услышать и грамотный немецкий язык. Мне было приятно побеседовать с фрау Шатшнейдер и Давидом Хейдеманом. Один раз я смотрел кинофильм «Чио-Чио сан» на немецком языке. Это было замечательно и действительно непревзойдённо! Я уже очень давно с таким энтузиазмом и волнением не слушал немецкий язык. Очаровательно! По радио часто передают немецкие песни, среди них поёт и Эрнст Буш. Отличный голос с ясным, понятным, выразительным немецким языком. Никакого сравнения с искажённым языком наших местных немцев. Так что в моей семье родной язык вполне ещё на высоте!

В последние годы в прессе раздаётся много похвал русскому языку: он самый лёгкий в изучении, самый красивый, хорошо звучит в печати, самый лучший, самый великий и так далее. Я ничего не имею против того, что он имеет свои особенности, как хорошие, так и плохие, но почему он должен быть самым лучшим? Для каждого лучшим является его родной язык, как для нас – немецкий.

Поговорка “Чей хлеб ешь, того и песенку поёшь!” в настоящее время насильно перекладывается на все национальные меньшинства, заставляя их всех общаться только на русском языке. Я с этим не согласен и хочу свой заработанный горький кусочек хлеба никого не спрашивая есть тогда, когда и как мне нравится. Да, русский может любить свой язык, англичанин высоко ценить свой язык, однако из всего этого совсем не следует, что немцы должны забыть свой язык, предать родной язык и выродиться как национальность. Нас обвиняют в том, что мы симпатизируем Германии. А как по-другому? Получается, что живущие за границей русские не должны симпатизировать русскому языку, потому что на нём говорят в Советском Союзе? Мы ненавидели и сейчас ещё ненавидим Гитлера и его приспешников, но мы благосклонны к немцам, которые хотят сегодня построить новую Германию. Кто может это не приветствовать и не поддерживать? Совершенно независимо от всего родной язык остаётся для меня святым. Поэтому до тех пор, пока я живу, я буду петь не их, а свою собственную песню, песню своих предков, и завещаю это своим потомкам.

Так как немецкий язык является важнейшей частью немецкой самобытности, за вопросом о родном языке скрывается ассимиляция советских немцев. Почему я не должен переживать о судьбе своих соотечественников? Это наша общая трагедия, которую инициировала политика сверху. Но почему?

* * *

На этот вопрос сегодня, через 5 десятилетий, легче дать ответ, чем в те годы. В то время люди всё ещё верили в справедливость «Сталинской Конституции», в конституционное правосудие. Но факты говорили сами за себя и показывали обратное:

1. Все советские немцы были принудительно оторваны и изолированы от их земли-кормилицы, от их места рождения.

2. Они были рассеяны почти по всему свету среди пары десятков разных народов.

3. Родственные связи разорвали, поселив их по одной-две семьи в незнакомых чужих местах.

4. Уже в 1938 г. закрыли все немецкие школы, за исключением школ в АССРнП. С началом войны обучение на родном языке для всех немецких детей полностью прекратилось.

5. Немецкую речь запретили в общественных местах.

6. Советские немцы попали в полностью ненемецкую среду, в которой они вынуждены были приспосабливаться к другим народам, учить новый язык, обычаи и традиции.

7. С введением трудармии были разорваны семьи, разделены поколения, многие дети остались без родителей.

8. Введение спецохраны заменило колючую проволоку, не оставив никаких контактов с товарищами по несчастью в соседних поселениях.

9. После войны правовые ограничения советских немцев ужесточались 3 раза: в 1945, 1948 и 1949 годах.

10. Работа? Да, но не на привилегированных и важных местах, только там, куда назначили. Они вынуждены были обходиться без заслуженных наград, как это обычно было у других народов.

11. В светском сообществе советских немцев вообще больше не существовало. Все указы, которые были направлены против нас, замалчивались и не публиковались. Только слухи распространялись, целью которых было очернить нас среди других народов.

Всё это было направлено на одно: истребить немецкую самобытность в Советском Союзе, даже если это приведёт к уничтожению части этнической группы. Так что это был целенаправленный, но завуалированный геноцид.

* * *

5 июля 1952 г., суббота.

Османов наконец прошёл необходимые медицинские осмотры. Оказалось, что он страдает туберкулёзом в стадии распада лёгких и язвенной болезнью. Было поздно! Вмешательство медицины уже не поможет. В среду закончились его мучения. Он не придерживался мусульманства, рядом не было ни одного единоверца, поэтому похоронили его как обычного советского гражданина, без каких-либо обычаев – песен, молитв, ритуалов. Пыль к пыли! Прах к праху! Упокой его душу! Его сыну Александру 3 года, у него не останется никаких ярких воспоминаний об отце. Конечно, Османов был хорошим человеком. Но жизнь должна идти дальше.

Слава Богу! Оскар закончил свою учёбу. Он это сделал! Теперь он ветеринар. Он ждёт разрешения от коменданта, чтобы поехать в Кокчетав за своей молодой женой, а потом они дальше поедут в Павлодар, к его месту работы. Уже прошло почти 4 месяца, как он нас так приятно удивил. Это произошло во время его последней практики в Кокчетаве. Там он встретил свою, данную Богом, невесту и женился. Она из поволжских немцев. 12 марта пришла телеграмма: “Я женился, и мы ждём вашего ответного согласия. Сын и невестка”.

Мы телеграммой отправили ему наше благословение: “Поздравляем, желаем счастья и всего наилучшего. Родители, сёстры”. Только бы его выбор был правильным, волновались мы, – у него было так мало времени. Как он умудрился так всё быстро провернуть? Но уже только то, что он выбрал немку, было самым умным, что он мог сделать, и самым важным для нас. Быть может, небо всех нас благословило!

Мы очень ждали их прибытия, тщательно готовились к этому празднику. Но вскоре выяснилось, что он не может забрать с собой жену: паспорта нет, разрешения от комендатуры нет. Выдать разрешение на переезд из одной области в другую могло только министерство внутренних дел Казахстана. Теперь видите, какой важной персоной сразу стала немецкая девушка – только министр может решить её судьбу. Она хочет уехать к своему мужу, жить с ним вместе, но это не так просто. Только республиканское разрешение может это позволить, что в свою очередь требует большой работы компетентных органов и много времени. Ничего смешнее нельзя выдумать. Однако, так отвратительна современная действительность.

И вот 4 апреля сын прибыл к нам без своей жены. Мы организовали приветственный вечер. Он показал нам свадебную фотографию со своей привлекательной, очень импозантной супругой. Мария должна была сохранить свою девичью фамилию Дёрр, потому что “начальники” боялись утерять контроль над спецпереселенкой в случае смены фамилии. Мы узнали от него кое-что о родителях и родственниках его жены. В министерстве ему пообещали выдать разрешение на руки 25 июля. Таким образом, только через 4 месяца они смогут отправиться в своё первое свадебное путешествие и начать жить вместе. Всё это звучит так страшно и недостоверно, что если бы кто-нибудь раньше такое рассказал, то нормальный человек не поверил бы. Медовый месяц в новых условиях! Было ли необходимо подвергать двух молодых людей такому тяжёлому испытанию?

Тем не менее, мы были рады. Оскар нас действительно заставил сильно переживать. 24 года, и всё ещё холост. Наши намёки на немецких девушек по соседству он решительно отметал. Поведение хорошо знакомых немецких девушек он называл дико распущенным и не хотел о них ничего знать. Его окружение состояло из русских, и мы боялись, что он сделает неправильный выбор. Но, слава Богу, наши опасения остались позади. Удачи ему!

5 июля Оскар пришёл со своими товарищами, чтобы отметить расставание. Это были 7 сильных, весёлых, молодых людей, проучившихся вместе 5 лет и живших в одной комнате. После обильной еды и питья они пошли к пруду, чтобы немного освежиться. Но один из них вернулся.

“Это я, отец, позвольте мне к вам присесть?” – услышал я его голос.

“Да, пожалуйста”, – подвинулся я на скамейке.

“Вы, отец, вырастили невероятно смелого, целеустремлённого сына. Никакого сравнения со всеми нами, его товарищами. Если бы не сегодняшние ограничения, он бы сделал успешную карьеру”, – сказал он серьёзно.

Я посмотрел на его открытое лицо с полузакрытыми глазами, и решил поддержать начатый разговор: “Вы считаете, что у него, как у немца, нет будущего? И этот недостаток ещё долго будет его позорным пятном?”

“Как долго, я не знаю, но точно не навсегда”, – и две глубокие морщины отвращения ото рта до подбородка исказили его лицо. Затем он доверчиво продолжил: “Я тоже завишу от этих перемен, потому что и моя карьера многого не обещает. Я надеюсь на скорые улучшения, они будут и для меня к лучшему”.

“А что Вам мешает? Вы молоды, сильны, диплом у Вас в кармане, и Вас не презирают. Молодым открыты все дороги!” – сказал я ему, процитировав слова известной песни.

“Это в песне. В реальности всё выглядит совсем по-другому. Знаете ли Вы, что не только советские немцы и другие спецпереселенцы сильно ограничены в своих правах? Немало эстонцев, латышей, литовцев и финнов вследствие присоединения было арестовано и выслано со своих земель. После 1939 г. в странах Балтии возникло активное освободительное движение за национальную независимость этих стран и народов. Вскоре после этого отреагировало советское правительство: всех вольнодумцев объявили врагами народа, арестовали, и сослали в лагеря Сибири и Казахстана. Здесь были созданы такие условия, чтобы сломать их свободный дух, перевоспитать или истребить.

Когда началась война, желающие смогли искупить свою “вину” в борьбе с фашистами на передней линии фронта. А после окончания войны, когда мало кто остался в живых, им сказали, что они могут селиться где угодно, кроме Балтии. Так я и оказался в степях Казахстана, позабыв свой родной язык. Но я верю, что наступят лучшие времена. Они уже наступают, совсем скоро наступят”, – добавил он, и его лицо приняло задумчивое выражение.

“Иногда мне кажется что мы, советские немцы, Богом забытый народ. А потом я вижу, что та же участь поразила и других. И все воспринимают это так, как будто так и должно быть. Почему так на самом деле?” – спросил я, как мне показалось, умного человека.

“Вы за ликованием по поводу восхождения молодой “красной утренней звезды” не заметили, как вас изо дня в день запугивали и постепенно привели к послушанию. Вас ведёт постулат: будь покорен авторитетам! И вы стали совершенно безынициативными в смысле самообороны людьми. Они сделали из вас молчаливых рабов”, – сказал он мягко и сочувственно.

Я испуганно посмотрел вокруг, не подслушал ли кто-нибудь случайно наш разговор. Что означает эта откровенность? Или этот человек провоцирует меня? Не осведомитель ли он НКВД? Я поспешно поблагодарил за доверительный разговор и вошёл в дом. Но меня гложет страх. Не слишком ли много я сказал или не так выразился? Это неприятное чувство до сих пор пленяет мои мысли. Оскар успокоил меня тем, что это очень искренний латыш, на которого можно положиться.

Кое-что относительно наших родственников.

В 1947 г. сообщил о себе племянник Эди. Он уже долго не мог связаться со своими родственниками, потому что все они исчезли со своего места жительства. В первые дни войны он попал в плен, и в 1945 г. был репатриирован обратно. За “спасибо” его на 5 лет затолкали в угольную шахту Молотова, теперь он освободился, но находится под спецохранением. Его появление было для всех нас воскрешением из бездны!

Затем всплыли Никельсы. Свояченица Каролина вначале письменно связалась со своим братом Августом, а потом с нами. Её семья, как и все родственники на Волыни, в 1943 г. была угнана в Германию. После войны “наши” обещали вернуть её на родину. Но, непостижимым образом, её родина оказалась к северу от Полярного круга, в Мурманске. На этом дальнем пути рассеялись все родственники – Лангхальсы, Герцоги, Дюстерхофты, только племянник Альвин, сын старшей сестры Альмы, крепко ухватился за свою тётю Каролину. Оба сына Никельсов со своими семьями где-то исчезли на этом длинном пути. На севере многие из них погибли, как и её дочь Эрна. Но старики выжили, уже освободились и хотят попробовать вернуться домой на Волынь.

Как пришелец из загробного мира появился младший брат Ольги Иоганн, который провёл у нас 4 дня. Трудно описать радость, которая нас охватила… Когда в 1915 г. мы вместе отправились в долгий путь первого изгнания, ему было 9 лет, когда в 1927 г. он сменил Волынь на Башкирию, ему был 21 год. Сегодня, спустя 25 лет, ему 46 и он снова без семьи. Он плотник с хорошим доходом. По пути к нам он посетил свою сестру Альму в Таджикистане, видел её печальное, жалкое положение и рассказал нам о ней.

Из его рассказов следовало, что в 1942 г. его забрали в трудармию на Бакалстрой[117]. Он мог воссоздать только смутные воспоминания последних месяцев своего пребывания в лагере. Истощённый, готовый умереть, он неожиданно столкнулся с моим братом, живым ещё в то время. Следовательно, он был последним из всех родственников, кто видел Александра. Я вспомнил сообщение тех лет: “Только нос и глазницы! Я сомневаюсь, что он выживет”. Но Иоганну повезло. Несмотря на все трудности, он выжил, а мой дорогой брат, напротив, ушёл от нас.

От него мы узнали достоверную историю сурового наказания Фридриха, его брата. В 1938 г., по глупости, он совершил большую ошибку. Его друг, Александр Этц, с большой неохотой служил в Красной Армии. Фридрих написал ему, что в Германии у него много родственников (он имел в виду Вольшлегеров), к которым он может дезертировать. Письмо не дошло до адресата. Этца, как и Фридриха, арестовали. Как связанных с заграницей, их объявили врагами народа и приговорили по 58 статье к 10 годам. Оба получили наказание, которое должны были загладить в шахтах Колымы[118]. Они ещё и до сих пор оба там вместе.

Отрывок из письма брату Эрнсту:

16 мая 1952 г.

…Дорогой Эрнст, ты всё ещё думаешь как сторонник коммунистической партии. Несмотря на то, что они тебе и всем нам причинили огромный вред. Ты не хочешь думать о вере в Бога и писать о ней. Хорошо! Если не хочешь говорить на эту тему, есть много других.

В нашем печальном положении, в таком долгом рассеивании, в это безнадёжное время, если когда-либо наша ссылка придёт к концу, в сущности, наш священный долг, по крайней мере письменный, – держаться вместе настолько близко, насколько это возможно. Несомненно, эта страна нам, немцам, нанесла невыразимо тяжёлый удар. Я не хочу даже предполагать худшего, на что вообще обрекли нашу национальность. Но доказательства налицо. Изгнание и рассеивание, условия, в которых мы живём, отношение к нам – доказывают, что немецкая самобытность движется к гибели. О, какую боль это причиняет мне! Хочется рыдать и плакать.

Я надеюсь что вы, дома в семье со своими детьми, не забыли родной язык! Мы продолжаем крепко держаться за своё наследство! Но вы там, в тайге, совсем одни среди русских. Будут ли дети через десять лет говорить по-немецки? Или ты принёс их в жертву ассимиляции?

Среди наших довольно много бесхарактерных слабаков. Так, племянник Ольги Отто хвастается: “Моя жена русская, и при вступлении в брак мы с ней решили так: наши дети возьмут её фамилию и национальность. Достаточно того, что я страдал”. Смотри, какой идиот!

Можно прямо радоваться скромности других родственников. Леонард Александра женился на немке. Маргарита, дочь кузена Эдуарда, вышла замуж за Шиллерта. Элла Готтлиба Ау – за Кребса. Дочери шурина Августа Мелита и Ольга тоже вышли замуж за немцев. Очень обрадовал наш единственный сын, когда сообщил, что с марта у нас есть невестка – немка.

Но всё же одну вещь я хочу тебе сказать, дорогой брат. Я тоже верил в “щепки”, которые летят во время рубки леса. Это понятие не только мне, но и тебе внедрили в сознание как основу прощения всех преступлений против нашего народа. Я был настолько слеп, что верил в этот вздор и злодейство. Но потом с моих глаз спали шоры. Сегодня я больше не верю в такой бред.

Вспомни годы с 1917 по 1933, когда мы действительно были равноправным национальным меньшинством и могли чувствовать себя свободными. Никто не опасался говорить на своём языке. Открывались и основывались национальные сельсоветы, районы, даже Республика Поволжских немцев, немецкие суды, школы с родным немецким языком. Но с 1933 г. выпустили чёрта на волю. Началось массовое переселение немцев Волыни, аресты и расстрелы наших соотечественников, в том числе нашего брата Адольфа и двух кузенов, затем уничтожение АССРнП и насильственное переселение всех советских немцев. Всё это нам представили как неизбежную государственную борьбу против внешних и внутренних врагов, а мы были только щепками при строительстве молодого советского государства. Но хоть раз раскрой глаза и ты, бывший партиец. Неужели ты, вся твоя семья, все твои родственники и полтора миллиона советских немцев только щепки? Неужели мы просто отходы? Я не хочу участвовать в этом детском представлении! Мы не щепки, мы люди, большая национальная группа. Из этого следует, что нас хотят уничтожить, как меньшинство, а это уже совсем другое преступление. Обдумай это, Эрнст!..

Письмо шурину Августу:

12 июня 1952 г.

…Ты думаешь так же, как и я, как хорошо нам было раньше устно общаться. Прошло уже 27 лет с нашей последней встречи. Целая вечность. Мы стали в два раза старше, чем были тогда. Твоему Максу уже 30, нашей Фриде 33, и они сделали нас дедами. Однако нам так и не удалось встретиться. На наш народ пало проклятие, нас посадили под спецохранение.

Но будем надеяться, что это бесчеловечное обращение скоро закончится, и мы снова сможем увидеться. Сейчас мы рассеяны: Фридрих – за Полярным кругом, ты – в Сибири, Ольга – в Казахстане, Иоганн – в Туркмении, Альма – в Таджикистане, Каролина – на Украине. Где остальные ваши четверо братьев и сестёр, их родственники? Каждый из нас заперт на своём месте в огромной, свободной стране. Где она, много и высоко ценимая свобода? Я растерян, мне не ясно, почему Конституция не соответствует действительности? И из года в год всё становится бесчеловечнее. Можешь ты это объяснить?

22 сентября 1952 г., понедельник.

Хильда снова попыталась поступить в педагогический институт на факультет иностранных языков. Она отправила своё заявление с приложением требуемых документов и просьбой прислать ей письмо о том, что она допущена к вступительным экзаменам, чтобы своевременно получить разрешение коменданта. Ответ был: “Отклонено. Нет никакой возможности отправить такое письмо”. Видите. Это называется, они не хотят принимать немцев. Что можно сказать по этому поводу? Мозги перестают думать. Оскар сразу сел рядом с сестрой и стал убеждать её поступать в ветеринарный институт. Она последовала его совету, сдала вступительные экзамены, и её приняли.

Вчера она вернулась домой со слезами: она зарегистрирована в списке вольнослушателей, т. е. с правом проживания, но без стипендии. Она была уже и у декана, и у ректора, но безуспешно: “У нас было достаточно абитуриентов, но республиканские власти приказали принять 10 осуждённых, которые были освобождены за невиновностью, и 12 иностранцев – корейцев. Поэтому мы были вынуждены 22 студентов перевести в группу вольнослушателей. Этот жребий выпал и тебе. Но мы уверяем, что при хороших оценках после нового года будет выделено материальное обеспечение”.

Что делать? Моей пенсии в 336 рублей в месяц не хватит на её содержание. Оскар сам начинает с нуля. Придётся Фриде помогать. Меня грызёт вопрос: нас преднамеренно, как немцев, включили в группу “самых богатых” и “состоятельных”, которые могут обойтись без стипендии, или это простое совпадение? Но мы полны решимости выдержать это невероятно тяжёлое испытание!

Стоит отметить, что на этот раз комендант в течение пяти дней без каких-либо проволочек выдал Хильде разрешение на целый месяц. Это радует! С момента введения нашего спецохранения это первый случай такого небюрократического действия. В Алма-Ате у неё тоже не было особенных трудностей с получением удостоверения личности – хотя и с ограничениями, но её прописали в городе. Не предвещает ли это ослабление нашей охраны?

Оскар рассказал перед отъездом, что в министерстве внутренних дел доверительно разговаривал с одним полковником. Он поделился с ним, что Москву засыпали большим количеством обращений, в которых люди жалуются на то, что их безосновательно поместили под спецохранение. И сказал: “Нам тоже указали на эту ошибку и намекнули, что нужно расследовать эти вещи, но не подсказали, как это сделать”.

Это должно выглядеть так, что те, кто не совершал политических преступлений – не был кулаком, не получал рейх марки из Германии, не был осуждён и сослан – должны быть оправданы. Но это должно быть доказано документами. Трудность состоит в том, что никто не может представить такие доказательства, потому что никто не даст мне документ, подтверждающий мою невиновность, из-за того, что архивы НКВД некогда оккупированных территорий были уничтожены. Но теперь перед нами промелькнула небольшая надежда. Поэтому я решил написать подробное прошение Председателю Верховного Совета СССР товарищу Ворошилову. Быть может, получится освободиться от этого наказания.

Моё основное занятие в качестве пенсионера, кроме ведения дневника и написания писем – чтение. Только чтение упорядочивает мои мысли и укрепляет разум. Кроме немецкого, русского и украинского, я читаю со словарём по-польски, английски и на иврите. Но болят глаза, как будто перед буквами движется завеса, которая становится всё более плотной. Тем не менее, я уделяю чтению большую часть времени. Многие работы я перечитал: Фриц Ройтер «Моё крепостиничество», Даундиштельс «Питер Хиппель», Леон «Альбигоец», Клейст «Майкл Колхаас», Гриммельсгаузен «Симплициссимус», Шёнштедт «На берегу…», Костер «Уленшпигель», Бредель «Испытание», Лев Толстой «Воскресение», Достоевский «Записки из…», Лажечников «Ледяной дом», Тарас Шевченко, Шолохов, Мирный, Виктор Гюго, Фейхтвангер, Войнич, Стендаль, Мериме, Шолом-Алейхем, Бичер-Стоу и многие другие.

Все эти книги отличались реалистичными и правдивыми картинами жизни: кто имеет власть, тот всегда прав; могущественный видит истину только со своей точки зрения; насилие побеждается только ещё большим насилием и жестокостью. Кто сеет ветер, пожнёт бурю! Но почему один народ подавляется другим, даже в СССР, как в нашем случае? – я не нахожу ответа у этих известных авторов. Неужели это действительно целенаправленный геноцид?

Теперь сидим мы вдвоём в пустом доме, дети выросли и покинули родное гнездо. А что по поводу моей клятвы? Я чувствую себя виноватым за то, что выпустил своих детей в мир без Бога в сердце. Я часто упрекал себя, почему я не сумел поделиться с ними чем-то из вечных истин, верой в Христа и Бога? Этого не хватает всем трём детям. Правда, обе дочери рядом, но они уклоняются от любого разговора на эту тему. Сын далеко, в Павлодаре, и мы очень редко видимся. Как жаль, что я не смог ему разъяснить ясно, тактично и удачно свою позицию и мнение по этому вопросу. По крайней мере, признавая свою вину, помочь ему не промахнуться в изучении веры. Теперь остаётся одно – попробовать донести это письменно.

6 марта 1953 г., пятница.

Позавчера, в час дня, радио сообщило захватывающую новость о том, что 2 марта тяжело заболел товарищ Сталин. Сегодня рано утром сообщили, что 5 марта в 9.30 вечера он скончался. Эфир непрерывно передаёт траурную музыку, чередуя её с некрологом. Далее следуют призывы Центрального Комитета и советского правительства к членам партии и народу сохранять спокойствие и бдительность, прекратить оставшиеся товарищеские разногласия с умершим, верить, что дело Ленина-Сталина о построении справедливого бесклассового общества находится в хороших руках и будет немедленно продолжено. Его больше нет среди нас. Он тоже был всего лишь человеком. Смерть – это плата за жизнь.

Я вспомнил время до и после 21 декабря 1949 г. – 70-летия Сталина. Никогда прежде мир так громко не отмечал чей-либо юбилей! Москву переполнили не только делегации республик и областей со всего Советского Союза, но и всех демократических стран Европы и Азии, а также других стран. Поздравления юбиляру, всякие ценные подарки. Газеты, радио, разные события – осыпали нас красивыми словами, казалось, им не будет конца.

Имя Сталина и Советский Союз, свобода и справедливость, построение идеального коммунистического общества – были неразделимыми понятиями, символами времени и растущей непревзойдённой мощи. А какая лесть и сверхчеловеческая похвала: он наш свет, совесть, и даже наша душа! Он мудрейший из всех живущих, лучший исследователь во всех областях науки, недостижимый корифей! Он видит вперёд, он всеведущ! Нимб над Лениным, и даже сам Ленин – первый Бог, были безжалостно и беззастенчиво оттеснены, а ещё живущий правящий преемник размещён на том же пьедестале. Он должен был стать вторым нашим Богом. Два Бога! Оба запретили нам верить в Бога, но сами захотели увековечить себя таким образом. Надругательство! Я всегда с большим почтением относился к двум эти фигурам, но волна бахвальства, их вознесение до небес возбудили во мне отталкивающее чувство отвращения. Это было неумеренное преувеличение, неприемлемое для меня. Это не соответствует моим идеям, моей вере. Я не могу признать божественного проявления ни здесь, на земле, ни даже в Царствие Небесном, как первого, так и второго, ещё менее одновременно их обоих.

Все спецпереселенцы тогда считали, даже были убеждены, что будет большая амнистия, и товарищ Сталин в честь этого праздника осудит человеконенавистническое спецохранение, как порождение дьявола, и освободит нас от незаслуженного гнёта. Всё напрасно! В грохоте высоких похвал сверхчеловечного рулевого не нашлось места для искорки наших надежд, мы остались там, куда нас столкнули. Неужели он тоже виновен в нашем несчастье? В этом случае налицо большое различие практики и коммунистической теории, а доктрина о мировой революции и строительстве справедливого бесклассового общества очень сомнительна!

16 августа 1953 г., воскресенье.

6 мая Оскар очень нас обрадовал своей телеграммой: “У нас родился сын Александр. Мы все здоровы”. Пусть наш третий внук получит благословение от нас и Бога на счастливую жизнь!

18 мая я, наконец, отправил своё прошение с подробной биографией на 30 страницах и копией девяти документов в Москву товарищу Ворошилову, по поводу моего освобождения от проклятого спецучёта. Теперь будем ждать. Исходя из попытки племянника Рихарда, это должно произойти ещё в этом году. Он ещё зимой, не спрашивая коменданта, отослал запрос в Москву. Уже в апреле его спешно вызвали в район и область, чтобы он дал дополнительные разъяснения. Он так же, как и мы, никогда не подвергался выселению, а сюда прибыл самостоятельно из Омска. Компетентные люди предостерегали его от дальнейших необдуманных шагов, рекомендовали иметь терпение и поехать к своему коменданту, который отправит дело дальше.

Прибывший на место “цербер”[119] задал ему ещё несколько десятков вопросов и заполнил обширную печатную анкету. Когда он закончил, то сказал Рихарду: “Теперь ты видишь, что без меня всё равно ничего не обходится. Ты должен был начать с меня. Здесь, в пакете, все документы, которые ты отправлял в Москву, и теперь ещё те, что я заполнил. НКВД их быстро доставило в район”. После того, как там целый день обсуждали его судьбу, они приложили дополнительную записку и отправили его в область. Областное НКВД дополнило пакет своими документами и отправило Рихарда в Министерство внутренних дел. Теперь он ждал ответа из Москвы. Он сохранял большую надежду, потому что его товарищ Ковутский, который одновременно с ним подавал прошение, но чьи родители на самом деле были сосланы в 1936 г., получил ответ, что он правильно поставлен на спецучёт.

Уже 25 июля комендант вызвал его снова. Он пояснил, что по его прошению принято положительное решение, но временно он должен ещё оставаться в списке. Рихард потребовал, чтобы ему показали ответ. Но комендант этого не сделал, потому что “он не имеет права это делать”.

Рихард дерзко ему ответил: “Тогда я снова напишу в Москву, чтобы мне дали конкретный ответ”.

“Ты не должен этого делать, иначе получишь неприятности. Ты и так причинил нам много волнений”, – ответил разгневанный комендант.

Через неделю “хороший человек” пригласил и меня. Я должен обуздать своего племянника и воспрепятствовать ему писать в Москву. Он заверял, что учреждение спецкомендатуры является важным воспитательным институтом. На что я ему ответил: “Я учитель и знаю, что насилие и палки не воспитывают. Они являются методом дурного воспитания”.

“Это подходит для обычных случаев. Здесь мы имеем дело с преступлениями против правительства, поэтому вынуждены использовать такие дополнительные методы. Немцы использовали против нас насилие, мы должны ответить ещё большим насилием. Таков закон природы – побеждает сильнейший! Поэтому спецохранение для вас является заведением, воспитывающим путём применения насилия. Ваш народ должен понести и прочувствовать наказание, которое заслужил”, – сказал он убеждённо.

“Но лично я не преступник. Почему вы мне это приписываете? Тысячи русских государственных деятелей были расстреляны, как враги народа. Власов воевал против Красной Армии. Из этого я должен сделать вывод, что вы и все остальные русские – враги? И почему такие красивые слова – “я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек” – не совпадают с жизнью?”, – ответил я надутому лейтенанту, преисполненному ненависти против нас. Я знал, что скоро вернутся и мои документы из Москвы, доставив ему нежелательную работу и беспокойство, и ретировался. Меня снова несколько дней, и особенно долгих ночей, преследовал страх, что я неправильно что-то сказал “высокомерному” начальству, и, быть может, вёл себя дерзко.

Наши родственники рассказывали об ослаблении узды спецохранения. Так, Никельсы вернулись на Волынь и жили в своём собственном доме. Да, там почти всё в руинах. Каролина пишет о волках, которые воют по-ночам вокруг деревни. Разрушены дома и целые деревни, леса сожжены, одичавшие, покрытые кустарником поля. И всё же я очень хочу ещё хоть раз увидеть родину. Прошло уже 19 лет, что мы вынуждены были её оставить. Многих несчастий я избежал, сделав этот шаг. Но всё равно я оказался в ссылке, как и все мои земляки. Хоть меня и не переселяли насильно, из меня сделали бессрочного поселенца в Казахстане.

В нашем спецохранении тоже заметно смягчение. К нам часто заворачивает племянник Рихард. Мы тоже без разрешения посещаем своих родственников – кузину Иду Ау и Альвину Шульц, Пауцев в Интумаке, также, как Лидию и Марту Шульц в Жана-Талапе. Затем нас посетили дочери кузена Готфрида Элла и Ханна. Они довольны своей жизнью в Орске. Ханна тоже вышла замуж за немца – по фамилии Шваб. Большинство немцев там совершенно свободно ходят в православную церковь и не видят никакой разницы в вере русских, католиков, лютеран, баптистов и менонитов. Только последние нежелательны правительству, весной восемь из них приговорили к 25 годам за контрреволюционную агитацию.

Но главным событием был визит Эди и его Нади. Я был удивлён, увидев племянника через 15 лет. Он сделал крюк через Таджикистан, чтобы увидеться со своими братьями и сёстрами, и привёз к нам свою мачеху – сестру Ольги Альму. Все прошли через много трудностей и ужасы в суровые годы, но до сих пор не сломались. Их кругозор значительно расширился. Я был поражён, даже гордился тем, что Эди, так долго живя среди русских, не дал захиреть своему родному языку. Его словарный запас стал значительно богаче, и пишет он преднамеренно по-немецки. 22-го они уехали в свой Кизел[120] через Караганду[121]. Альма осталась у нас до 18 августа.

31 июля брату Эрнсту исполнилось 50 лет, я отправил ему свои сердечные поздравления и следующие стихи:

Die Zeit ist irre, wirre.
O, wer kennt den Weisheit Stern?
Liebes Herz, gehst du nicht irre?
Folge Christi Pfaden gern!

Fünfzig unverdiente Jahre
Gab der Himmel, welch ein Glück!
Fernerhin er dich bewahre
bis zum letzten Augenblick![122]

Я снова спросил о его отношении к позиции, олицетворяющей серьёзное христианство. Оттолкнувшись от Коммунистической партии, его душа, вероятно, свободна и ищет объяснения случившемуся?

С большой задержкой последовала горячо ожидаемая амнистия, которую не дождались на 70-летие Сталина. Через 3 недели после его смерти – 27 марта 1953 г. – информацию об амнистии опубликовали. Она распространялась только на преступников с лишением свободы до 10 лет. Мы не подпадали под эту категорию, мы политические преступники, сосланные навсегда.

Тем не менее, через несмолкаемый грохот к нам проникали некоторые слухи из высших слоёв общества. Противоречивые, сомнительные, невероятные, но безотлагательные, снова, и снова, и постоянно всё громче. Я советовал всем своим родственникам держаться осторожно, сдерживаться и в открытые исповеди не вдаваться. До сих пор всё звучит как провокация. Лучше молча переждать. Но иногда действительно ощущается облегчение. Самое важное то, что комендатура больше не свирепствует. Шурин Август попал под эту амнистию и был освобождён. Но Фридрих, когда его тоже освободили, всё ещё не мог покинуть Север.

22 апреля 1955 г., пятница.

После смерти Сталина воздух не до конца очистился, такое ощущение, что ещё не всё выяснили. Кажется, что не хватает точки в конце предложения – можно почувствовать общее движение в сторону улучшения. Возможно, это означает либерализацию. Изменились многие налоги, цены стабилизировались. Колхозники получили намного больше денег и продуктов за начисленные трудодни. Магазины постоянно обеспечивались товарами. Появились регулярные автобусные маршруты в город и в райцентр. Было много различных реорганизаций, особенно в сельском хозяйстве, в том числе и освоение новых земель.

В наших делах тоже происходят приятные изменения в жизни. Теперь нам нужно только раз в год отмечаться у коменданта, и мы имеем право свободно разъезжать по огромной территории Казахстана. Таким образом, ограничения нашего передвижения и места проживания расширились с деревни до целой республики. 20 лет принудительных работ за побег сократили до 10 лет лишения свободы. Какие большие добрые дела!

Мой личный вопрос пришёл в движение. Уже в конце августа 1954 г. комендант вызвал меня в свой кабинет и поделился двумя новостями. Первой было, по сути, введение упрощения процедур. На что я задал ему вопрос: “И почему тогда все прошедшие годы против нас так свирепствовали, вводили такие жёсткие ограничения? Если всё было придумано, преувеличено и бесполезно?”

“Ваше мнение ошибочно. Проводимые мероприятия имели чрезвычайно важное воспитательное значение. Даже в далёком будущем люди будут иметь чёткий пример того, что советское правительство не позволяет шутить с собой. Не только вы будете рассказывать своим внукам об этом ограничении – спецнадзоре, но и все другие нации будут об этом знать, в генах передавать своим потомкам, воспитывая в детях почтение перед властью!” – уверенный в своей правоте, сказал он менторским тоном.

“Хорошо, я буду очень стараться и сделаю всё возможное, чтобы мои дети сохранили в своих сердцах воспоминания об ужасах бесчеловечного обращения с нашим народом, и чтобы они передали это будущим поколениям”, – как послушный ученик, я подхватил его настрой.

Вторая новость была результатом моего обращения в Москву. Он даже не пытался ругать меня за то, что я прыгнул через его голову. Даже наоборот, он хотел удивить меня и осчастливить, как будто сам приложил к этому руку. Но всё равно я должен был дополнительно разъяснить некоторые вопросы. К девяти документам я приложил ещё 2 копии и заявление.

16 ноября “наш господин” снова вызвал меня к себе. С широкой улыбкой он сообщил о моём освобождении, поздравил меня с “заслуженной победой” и вручил мне полоску бумаги пяти сантиметров в ширину.

Я прочитал:

Шульц Эдуард Вильгельмович освобождён от спецохранения. Паспорт может быть выдан без ограничений.

Подпись, комендант С/К, лейтенант:

Ларин

16 ноября 1954 г.

О, Боже, как дешева и паршива человеческая жизнь! Этот маленький листок означал конец девяти годам моего унижения! Так много крови было отравлено, здоровье разрушено, и стоит всего этого только этот маленький клочок! Невероятно! Я был потрясён.

Он, вероятно, думал, что я не полностью удовлетворён, и пытался успокоить меня: “Скоро наступит очередь Вашей жены и детей, потерпите немного”. Молча, не говоря спасибо – я не мог вынести это своим сердцем – я покинул его кабинет. Господи, помоги нам всем!

Действительно, 25 ноября 1954 г. Ольгу освободили от спецохранения, а 2 февраля 1955 г. – Хильду. Совершенно неожиданно освободили и Фриду, по-видимому, кто-то забыл, что на самом деле она была выселена из Поволжской республики в 1941 г. Конечно же, мы никому не напомнили об этом. Вскоре после этого мы получили новые паспорта, подтверждающие нашу принадлежность к свободным советским гражданам. Родственники со всех сторон тоже сообщали о своём освобождении, кроме брата Эрнста.

А потом началась лавина визитов. 7 декабря 1954 г. к нам приехал Оскар с женой, ребёнком и родителями жены, с которыми мы до сих пор не встречались. Соломон и Мария Дёрр – очень добродушные, терпимые, простые, но хорошо воспитанные люди. К сожалению, оба они не умели ни читать, ни писать, ни по-русски, ни по-немецки. Они были родом из большого села Моор под Бальцером. Их предки прибыли из Гессена в 1765 г., но их диалект был ближе к швабскому. В них крепко сидело Кальвинистское предопределение, они были неграмотными реформаторами, вообще не знали вероучения, но непоколебимо держались веры отцов. Это тоже хорошо.

От их дома в Поволжской республике осталось у них не много. В Соломоне до сих пор жили болезненные воспоминания голода 1921 г., которые нам тоже были хорошо знакомы. Он предполагал, что тогда вымерла половина Поволжских немцев, его родители тоже умерли от голода. Затем 1933 г., когда тоже было много жертв – в это время не вынес голода отец Марии.

В ссылке умерли трое их детей. “Там, вероятно”, – сказал Соломон, – “они потеряли бы всех”. Меня поразило его заключение: “Но семеро до сих пор живы. Да, изгнание – незаслуженное наказание для нас, немцев. Однако мы, немцы Поволжья, держались все вместе. Но если бы мы, немцы Поволжья, остались на месте, они бы выжали нашу жизнь до последней капли крови, потому что всегда, будь то хорошие или плохие времена, правительство требовало от нас гораздо большего, чем от любого другого народа. Они нас практически уничтожили. Рассеяли среди других народов. Но, несмотря на сопротивление властей, всегда находились доброжелательные люди, которые в последний момент спасали нас от смерти”.

Это была наша первая, очень приятная встреча. Мы надеемся, что их будет ещё больше. Они покинули нас 13 числа с глазами, полными слёз. Оскар с семьёй остался подольше. Ольга, как и я, получили очень хорошее впечатление он нашей невестки Марийхен. Она очень работящая, прилежная, добродушная и, возможно, сердобольная. С первого дня она взяла на себя всю работу по дому и в сарае. А маленький Александр? Он действительно развлекал нас от всего сердца. До сегодняшнего дня в моих ушах звенит его смех, его детская речь, я чувствую, как он тащит деда за его штаны, и ощущаю некоторую тоску. Мы оба скучаем по любимому ребёнку.

Я рад за своего сына. Да, им можно гордиться! Как недостаток – его безбожие, к которому мы привели его, как и всех наших детей. Но можно удивляться его скромности и настойчивости. Он высоконравственный, и им руководят хорошие добродетели: честность, правдивость, огромная выносливость, он неустрашимо идёт навстречу человеческим трудностям. Он заочно продолжает своё обучение. Будет ли это хорошо для него? Я знаю, что человек, стремящийся вперёд, очень часто безжалостно отвергается своими коллегами. Таким людям платят неблагодарностью. Через 27 дней, 6 января, покинули нас и они.

1 февраля нас посетил кузен Готфрид. 11 марта у нас в гостях был младший сын брата Александра Корреджо. Ему уже 23 года, в последний раз мы его видели, когда ему было 8 лет. Неожиданно, 19 марта к нам приехал второй сын Александра Леонард – с женой и двумя детьми. Мы не виделись 15 лет. Я очень доволен им. Хотя Марта Леонарда была менониткой, они оба недавно крестились у баптистов. Но их вера была сильно ограниченной, что не позволяло мне вести с ними дискуссию. Корреджо вообще не имеет представления о вере, он как чистый лист бумаги. Они покинули нас 22 марта.

Так я смог снова сравнить себя с другими. Моё здоровье в последние месяцы заметно и непрерывно истощается. И хотя каверны туберкулёза в лёгких находятся в состоянии окаменелости, интенсивный астматический кашель преследует меня постоянно, особенно по ночам. Не помогают никакие лекарства, мои мучения иногда вызывают нарушение сердечного ритма, что приводит к приступам страха, и тогда кажется, что пробил последний час. С шестидесяти трёх лет меня одолела импотенция.

Здоровье Ольги тоже не на высоте. Сильные страдания приносит ей заболевание печени. Имеющиеся лекарства помогают плохо. Поэтому она была вынуждена резко сократить работы по дому и в огороде. Мы стараемся прожить на мою пенсию, которую теперь повысили до 640 рублей.

24 октября 1956 г., среда.

18 марта 1955 г. мы получили поразительное сообщение: наша невестка Мария осчастливила нас двойней, дочку назвали Анной, а сына Георгом. Мы желаем им долгой, счастливой жизни. Мы молим Бога, чтобы он их благословил.

Это невероятно! О, люди. Как вы непостоянны и изменчивы. Вначале они его боготворят. Ему на земле был построен трон, недоступный всем обычным людям. Коммунисты даже пытались соорудить ему небесный престол. Его даже наделяли Божественными особенностями: он был всемогущ, всеведущ, и его дело, как и он сам, должно было быть бессмертным. Сталин был всем.

Мне совсем не нравился шум вокруг этого сверхчеловека. Чем дальше, тем более неприятным и отвратительным было это для меня, вызывая беспокойство. Если этот человек знает, что он обожествлён, то он должен знать о таком большом количестве шума. И если он не пытается отказаться от этого шума, то этот человек фальшив, и он уводит нас от света. Тогда Сталинская национальная политика взята из воздуха, и мы, советские немцы, обречены на гибель не за его спиной, а по его приказу. Мне было очень неприятно, я и в мыслях не мог подумать допустить такую дерзость.

Тем не менее, вскоре после смерти Сталина наступила долгая пауза. Молчало радио, молчали газеты, с экранов исчезли документальные и художественные фильмы, в которых бы упоминалось его имя.

5 марта 1954 г. – годовщина смерти Сталина, всё тихо.

5 марта 1955 г. – мёртвая тишина!

В верхних слоях партии происходили полусекретные спектакли, непонятные, необъяснимые изменения и перемещения некоторых важных персон. Даже самое доверенное лицо Сталина – Член Политбюро (Президиума) ЦК КПСС, министр внутренних дел СССР, Маршал Советского Союза Берия был расстрелян как предатель и враг народа.

Чем больше молчала пресса, тем более невероятные слухи крутились вокруг этой ставшей сомнительной фигуры. Я был объят ужасом и рекомендовал всем своим родственникам не принимать участия в таких разговорах – если там, наверху, безжалостно расстреливают его соратников по борьбе, то и для нас всё ещё найдётся достаточно пуль. Если там больше нет Сталина и Берии, то все остальные многолетние соратники остались у кормила власти, и едва ли они изменят свои методы правления.

Затем наступил 1956 год. Вышел официальный пресс-релиз о культе личности Сталина. Что теперь только ему не приписывалось! Трудно поверить – страшно, бесчеловечно, непостижимо! Но я сделал собственное заключение, которое немного отличалось от официальной версии. Да, в течение последнего десятилетия происходила борьба за власть. Да, были уничтожены все противники, от Троцкого до Бухаринско-Зиновьевского окружения. Победили сегодняшние коммунисты. Клика преступников привела Сталина к вершине власти, поставила его над нами, в последние годы представляла сверхчеловеком и охраняла этого выродка, как они называют его сегодня. И теперь, когда его не стало, они списывают на него все свои преступления. Ну и отлично.

Новые правители обещают перемены к лучшему. Но такие заверения мы слышим уже в течение 39 лет. Я не верю такому двуличию, и до тех пор, пока будут править Сталинские соратники, правительство не заслужит моего доверия. И так всё ясно, уже сегодня они показывают свой разлад и лицемерие. Они признают свою ошибку в преследовании советских немцев. Но они не принесли никаких извинений за уничтожение немецкой самобытности, никаких разговоров о возмещении конфискованного колхозного и личного имущества всех ссыльных.

Да, они оправдали всех нас, даже немцев, раскулаченных и сосланных в 1936 г. Но они взяли со всех подписку о невозвращении на родину. Они не дали никаких обещаний восстановления ликвидированной в противоречие конституции Автономной Республики Поволжских немцев. Однако в прессе слышно лишь нескончаемое хвастовство, так и наше освобождение будет представлено как победа социалистической демократии. Какое притворство! Может ли здесь вообще вставать вопрос о справедливости? Нет! Это просто много шума из ничего!

Я считаю, что вопрос о восстановлении АССРнП – важнейший мотив восстановления доверия советских немцев к новой политике. Новые витки спирали уже наматываются. В этом случае старшее поколение сделает выбор в пользу автономии. Молодые люди воздерживаются от этой идеи, они уже сейчас верят в глупость “справедливого коммунистического общества”. Они легко дали себя переубедить, что теперь началась новая эра, и думают, что на самом деле можно построить лучший социализм, чем был до этого. Снова молодые стали верными борцами за коммунистические идеи, как это было и с нами в 1917 г.

Мой племянник Отто пишет:

25 июня 1956 г.

…Я решил вступить в компартию. Но я бы хотел выслушать Ваш совет по этому поводу, дядя Эдуард. Моя позиция заключается в следующем:

1. В 1917 г. коммунисты победили монархию.

2. Они построили огромную империю, которую капиталистический мир вынужден принимать во внимание.

3. Попытка империализма свергнуть социализм руками фашизма не удалась.

4. Советский Союз уже не одинок, возникла социалистическая система.

5. Существует движение в направлении социализма во многих других странах Азии, Африки и Латинской Америки. Поэтому я верю в победу коммунистической идеологии и хочу в этом участвовать.

Ответ звучал так:

16 июля 1956 г.

Дорогой Отто!.. Ты пишешь о желании вступить в партию и перечисляешь положительные аргументы. Конечно, в свои 25 лет ты достаточно взрослый для того, чтобы принять такое жизненно важное решение. Тем не менее, ты не привёл контраргументов, то есть знаешь медаль только с одной стороны. Я постараюсь их привести, для этого ты должен знать следующее:

Были времена, когда я не имел ничего против вступления в партию двух моих братьев. Да я и сам был недалёк от этого. Но если я когда-либо последовал правильному образу мыслей, то, слава Богу, это было тогда. Вступить в партию, значит добровольно вступить под тонко сплетённую невидимую сеть и знать, что в любой момент она может тебя накрыть и укутать. А ты даже не сможешь узнать правду, почему произошло твоё исключение, даже если тебя осудят на смерть. Один из моих братьев, Адольф, будучи коммунистом, был расстрелян в 1938 г. (враг народа?). Другой брат – коммунист – в 1941 г. (тоже враг народа?) со всеми соотечественниками подвергся конфискации имущества, был сослан, отправлен в трудармию и вернулся оттуда с туберкулёзом. Спас ли его партбилет от этой участи? Ты видишь здесь основную причину их страданий?

Или твой отец. Его, как предателя, в 1938 г. на 10 лет бросили в шахты Колымы. Теперь партия признала свою ошибку, он был невиновен, и его реабилитировали. Уже 8 лет его держат на крайнем Севере за его незаслуженные 10 лет заключения. То есть 18 лет наказания ни за что, ни про что. Всё это обратная сторона медали, о которой партия молчит и не хочет её показывать. В лучшем случае они пытаются произошедшую несправедливость повесить на умершего. Они – наши современники! – хотят остаться незапятнанными. Смотрите, какие новорождённые и невинные создания! Они надели вам на нос розовые очки и обещают только хорошее. И вы сразу всему верите. На мой взгляд, приведённые тобой аргументы не оправдывают произошедшие зверства и преступления. В качестве второго доказательства я могу привести лицемерие партии. Они не говорят ни одного ясного слова, всё относительно. Слова законов говорят одно, а реальность, факты могут привести к противоположному…

Не спеши, Отто. Обдумай всё основательно. Или ты хочешь подвергнуться ковке и стать партийным функционером? Решение остаётся за тобой.

Отто ответил:

20 октября 1956 г.

…однако, дорогой дядя, мы же знаем не только об ошибках, но и о сломанной опоре незыблемого авторитета Сталина. Всё в прошлом, дядя! Начинается новая эра.

И этим новым течением были охвачены не только мальчики, но и опытные, много пережившие в жизни люди. На мой вопрос, как теперь, после признания культа личности Сталина, обстоят дела с верой в святое, мой 52-х летний брат Эрнст ответил следующее:

10 октября 1956 г.

…в произошедшей несправедливости виноват только Сталин. Его соратники находились под давлением Сталинского эгоизма, высокомерия, жестокости и беспощадности, они сами боялись за свою жизнь, поэтому они невиновны. Я верю в идеи коммунизма! Партия признала свои ошибки и сделает всё, что только возможно, чтобы исправить последствия. Мне вернули партбилет, и я буду дальше бороться за эту идею. Что касается веры в Бога, то это устарело, она себя изжила.

Вот так. Он, его семья, как и все советские немцы, так много вынесли, но он прощает своим мучителям эту несправедливость и даже хочет присоединиться к ним. Эрнст продолжил дальше пословицей: лес рубят – щепки летят. Я ему ответил:

1 ноября 1956 г.

…Я тоже верил в эту теорию, был убеждён, что Сталин – наш вождь, его окружение тайно, тонко и подло обманывает его, уводя нас от света. Но оказалось, что он всё знал, а его помощники только выполняли его приказы. Не культ, а они все, коммунистическая партия в целом, виноваты в том, что произошло. А те, кто сейчас присоединяется к новой политике и хотят повернуть ржавый болт, позже придут к пониманию, что поворот болта снова всё в том же направлении приводит только к его затягиванию. Они всё равно придут к истине и должны будут понять, что эксперимент с коммунизмом – это кошмар, утопия.

Этому варианту уже появилась альтернатива. Аденауэр и его Федеративная Германия. Газеты опубликовали сообщение, что немецкий канцлер посетил Москву. Цель его визита была не ясна, но он наделал очень много обнадёживающих слухов о том, что Аденауэр готов принять в Германию всех желающих советских немцев. Это сразу же вызвало мощную волну тех, кто хотел выехать, которая была принудительно остановлена КГБ[123] – переименованным НКВД.

Мне не до конца ясно, что стояло за декларацией Аденауэра? Это отцовская любовь к немецкой самобытности, политическая игра, в которой капиталисты хотят очернить социализм, или спасательная миссия церкви по освобождению угнетённых немецких верующих, направленная в Советский Союз? Я не представляю, как там можно будет предоставить всем немцам удовлетворительные условия жизни. На относительно небольшой площади, где живёт 70 миллионов человек, разместить ещё несколько миллионов немцев из диаспоры?

Единственно правильный путь – возрождение немецкой автономии – власти признавать не хотят. Поэтому у наших соотечественников 2 возможности. Первая: те, кто хочет и дальше поддерживать немецкую самобытность, получили шанс эмигрировать в Германию. Вторая: отказаться от борьбы за немецкую самобытность, остаться здесь и в ближайшее время раствориться среди русских.

Сегодня ещё сложно представить, сколько соотечественников используют первую возможность. Потому что даже я, усердный борец за немецкую самобытность, ещё не готов принять решение о выезде за границу. Я убеждён, что такое решение должны принимать только взрослые дети. Мы уже прожили свою жизнь, а они напротив – живут и растут вместе с потомками в будущее. Поэтому они должны воспользоваться этим правом. Время укажет на правильный путь, а потомки смогут оценить, кто сделал правильный шаг.

12. Блуждание между двумя мирами

Появление в Москве в 1957 г. немецкой газеты «Neues Leben»[124] пробудило в отце надежду на лучшие времена с точки зрения поддержки немецкой самобытности. Это было всего лишь приложение к «Правде» – центральной газете компартии, но оно несло в себе звуки по сути запрещённого ранее родного языка. Отец был не только подписчиком газеты, он добровольно взял на себя обязательство доносить немецкое слово до соотечественников. Он убедил многих выписать это издание, зачитывал наиболее важные статьи и объяснял их содержание.

«Neues Leben» взяла на себя в дальнейшем значимую миссию, а именно – поиск пропавших, объединение разорванных и разрушенных в годы войны семей и родов. Таким образом были воссоединены семьи брата отца Адольфа и кузена Густава Шульц в 1959 г., а также семья племянника матери Роберта Лангханса в 1960 г. Через газету родители смогли отыскать многих родственников, которые были рассеяны по всему Советскому Союзу. Так нашлись даже оставшиеся в 1945 г. в Германии Роберт, Мария, Эльза Лангханс и Ольга Дюстерхофт. Также, после многолетней неизвестности, была восстановлена связь с потомками Иоганна Вольшлегера, моего прадеда, и Людвига Цех, моего двоюродного деда, что эмигрировали в Германию в 1890 и 1912 годах.

Отец переписывался со всеми родственниками. Многие приезжали к нему в гости, он пытался их убедить сменить место жительства и поселиться рядом с ним. С 1956 по 1963 г. у моих родителей было 48 гостей. Со стороны отца это были: его брат Эрнст, который приезжал с семьёй в 1956 и 1962 годах; дети брата Александра – Корреджо в 1957 г., Нелли в 1958 г., Леонард в 1960 г., Эди в 1963 г.; дети брата Адольфа – Эрна в 1959 г., Элла и Эвальд в 1960 г.; кузен Густав Шульц с дочерью Гретой и сыном Рейнгардом – несколько раз; кузен Готфрид Шульц и его дочери Элла и Ханна – тоже несколько раз; племянник Арнольд, сын Эрнста. Со стороны матери были её братья и сёстры с родственниками: Фридрих в 1956 г., Альма в 1956 г., Каролина в 1963 г., Август в 1963 г.; племянники Арнольд Дюстерхофт с женой Лизой в 1959 г., Альвин Дюстерхофт в 1962 г.; племянница Мелита Дюстерхофт с мужем и детьми; Надя и Лена Лангханс с дочерью Валей.

В Дмитриевку переселились родственники со стороны матери – семьи брата Фридриха и сестры Альмы, её племянница Аделина Симон-Лангханс, Марта Лангханс. Переселился брат отца Эрнст, племянники Эди, Леонард, Корреджо, племянница Нелли, семья кузена Эдуарда – Лидия Шульц. Таким образом, рядом с родителями собралось 25 семей родственников, с которыми они могли теперь часто встречаться и разговаривать.

Родители тоже предпринимали самостоятельные путешествия. Так, отец был у кузена Густава в Талды-Кургане и гостил у меня в Павлодаре. Мать навещала своего брата Иоганна в Чулактау (Каратау) и дважды была у нас в Павлодаре.

После разоблачения культа личности Сталина в 1956 г. отец сделал определённые выводы:

• Не только один Сталин, как руководящая личность, виноват в несправедливостях и преступлениях, совершённых против советских немцев. Это лежит глубже, в самом человеконенавистническом порядке коммунистического режима.

• За то, что произошло, несёт ответственность коммунистическая идеология. Эта псевдонаучная теория вообще ведёт человечество в неправильном направлении.

• Следовательно, его собственное мировоззрение, построенное на почве этой утопии, ложно и безосновательно.

Отец оставил этот путь. Но куда теперь? Отклонившись от веры отцов в 20-х годах, он чувствовал, что одиноко стоит в незнакомом окружении. Не о победе большевиков в 1917 г. он мечтал в беспробудном сне, как он считал до сих пор, все 35 прожитых лет под коммунистической диктатурой были злым кошмаром. Пробуждённый от этого тяжёлого сна, первым делом он стал искать путь назад, к наследию отцов – лютеранству. Однако он долго бродил по другому миру, где было много новых открытий. Колоссальный прогресс человечества, изменение различных взглядов опутали его и не дали вернуться назад. Он остался на перепутье, между вчера и сегодня, между верой отцов и научными событиями, застрял и соскользнул в душевный разлад. Блуждая в этом известном и неизвестном пространстве, он попытался выделить лучшее с обеих сторон, объединить, и довести до золотой середины. Так отец встал на тернистый путь джунглей мира, он “изобрёл” новое, только ему понятное религиозное направление.

Один пример – два события:

Из веры отцов: Бог создал за 6 дней всё, что нас окружает. Это земля, небо, вода, воздух и, и…, также травы, живых существ и людей.

Из сегодняшней жизни: Дарвин своей теорией эволюции доказал возникновение жизни другим путём; учёные взорвали атомную бомбу и могут уничтожить жизнь на Земле.

Только Дарвину было позволено создать эту теорию, свергнуть Бога с Олимпа и призвать его к жизни. Кроме того, Всемогущий позволил учёным производить оружие, которое может уничтожить всю его созидательную работу, всё, что он сотворил. Это означает, что силы учёных равны силам Всемогущего. Почему Господь возводит этих людей на небесные высоты? Или он сам оставляет небеса и опускается до их уровня?

Объяснение этого противоречивого состояния было очень кратким, справедливым и пригодным в любом случае: Бог даёт злу мощный рычаг в руки, чтобы соблазнять людей. Затем Бог проверит, кто остался ему верен. В результате этого искушения он спасёт души, которые останутся ему верны, а другие, тем не менее, умрут навечно.

С этим открытием отец пошёл ко всем родственникам и знакомым. Но старшее поколение немецких колонистов вымерло. А в 40-50-летних вера, которая сохранялась с детства, почти совсем исчезла. Молодёжь вообще не видела никакой церкви и понятия не имела о Страхе Божьем. А те из стариков, кто сохранил веру, находились на уровне покрытого коркой дореволюционного лютеранства. Таким образом, отец не нашёл понимающих последователей. Он больше не работал, поэтому был свободен от антирелигиозного долга учителя. Относительная свобода Хрущевского времени позволила ему посещать вновь открытые церкви и различные собрания всевозможных вероучений. Он искал единомышленников. Но проповедники в сектах были необразованными, некоторые из них в религиозных вопросах были очень отсталыми людьми. Среди пасторов немногих церквей он также не нашёл никого, кто мог бы понять его душу.

В конце концов, он познакомился с одним проповедником из Фрунзе (Бишкека). Заблудшему отцу это показалось ярко светящейся звездой среди тёмной, как смоль, ночи. Незнакомец действительно был незаурядным человеком, если смог очаровать моего отца с его знаниями в духовных вопросах. Отец мечтал о человеке, чьи знания были бы выше, чем знания всех ранее известных ему пасторов вместе взятых. Почти все духовные вопросы у них гармонировали, и почти все мнения по вопросам науки совпадали. И он согласился глубже ознакомиться с учением “старого брата”, как его называли члены общины в Каскелене. Отец получил много литературы, которую признал превосходной и в содержание которой с удовольствием погрузился. Для отца это было время, когда он оказался в новом мире.

Раз в месяц его посещала “сестра” Эрика, которая доставляла ему новые издания. Затем он получил от них задание: переписывать некоторые статьи, делать выписки и копии. В прочитанных статьях отец, наконец, нашёл ответы на вопросы, которые его беспокоили, даже на те, что уже давно его преследовали. Так отец пришёл к Свидетелям Иеговы. В те годы эта секта представлялась шпионским гнездом американского империализма и находилась под неустанным наблюдением КГБ. Поэтому они существовали, как подпольная организация.

Отец получал всё больше заданий для переписки, перевода на русский язык или, наоборот, с русского на немецкий. Стало быть, он оказывал помощь в распространении нелегальной литературы. Отцу было уже 70 лет, он был болен, к тому же появилось заболевание глаз, которое быстро ослабило его зрение. Но он бодрился и положил последние свои жизненные силы на эту новую задачу близкой ему веры. Со временем Эрика, его единственный контакт, стала поощрять его на то, чтобы он завербовал новых членов в секту. Отец видел в этом учении спасение своей души и кинулся выполнять поставленную задачу.

К тому же на ум приходила клятва, что он дал в 1943 г. – положить свою жизнь на то, чтобы исправить ошибки, наставить своих детей на путь Божий. Она упорно висела над ним Дамокловым мечом. Он был совсем помешан на идее обратить в новую веру всех своих родственников и дать им возможность уйти в вечность вместе с ним. Мать и младшая дочь Хильда пытались склонить его к пониманию того, что он идёт против установок правительства. Наконец он понял, какой опасности подвергает себя, сотрудничая с сектой запрещённого вероучения. Но надежда попасть в Вечность со всей семьёй взяла вверх, как он тогда считал, над страхом быть обвинённым врагом народа и подвергнуться преследованию. Он говорил о пути к истине и своём бесстрашии.

На самом деле было не совсем так. В те годы он выписал из-за рубежа 4 книги религиозного содержания. Он точно знал, что этот заказ приведёт КГБ прямо к нему, и поэтому он сделал его от имени дальнего родственника. Так, до конца его жизни, в нём поселился страх преследования и обвинения в шпионаже. Страх быть расстрелянным со временем становился больше веры и найденного заслуженного пути в рай.

Его заказ:

Германия, Мюнхен, Евангелическая церковь помощи (Cardanella).

Очень вас прошу выслать мне следующие 4 книги:

Эльберфельд, Библия и первые 3 тома «Исследования писаний» (План эпох, Время пришло, Да приидет царствие!).

Заранее премного благодарен.

(Дата, адрес и подпись родственника)

Вскоре этот Йозеф получил посылку. Он не умел читать и обратился к своему учёному дяде. Отец выкупил у него 4 полученные книги. Это были желанные издания. Он ликовал. Но через 7 лет после смерти отца этого “немца” арестовало КГБ. Мы не знаем, поспособствовал ли этому заказ тех книг. Ни один из его пяти оставшихся детей-сирот не знал, в чём состояла вина отца, не было никакого процесса, его просто казнили за закрытыми дверями, и он исчез навсегда. В 1976 г. старший сын Йозефа Вальдемар отправился по ступеням КГБ наверх. В министерстве внутренних дел Киргизии ему сказали, что отца расстреляли как врага народа. Когда, где, за что – умолчали. Все пять сирот покинули своё место жительства и переехали в Хакасию.

В то время мы указали нашему отцу на то, что он своей запрещённой деятельностью бросает тень на нашу жизнь: “Это может иметь для нас нежелательные последствия. Мы ещё не вышли на пенсию, как ты, и должны 20–30 лет работать”. Он так ответил на наши опасения: “Когда Цербер будет мучить нас до смерти, тогда мы узнаем, что это путь к истине, и сможем все с чистой совестью вместе уйти в Вечность!” Мы не хотели его огорчать и не противоречили ему тогда, но ни один из нас не желал спешить на тот свет.

В этом непонятном для нас психическом состоянии отец пытался обратить нас в свою веру. Старшая дочь полностью освободилась от его влияния под предлогом тяжелой и постоянной мигрени. Младшая спаслась тем, что полностью ушла в работу, и отец вынужден был сам заметить, что не может наставлять утомлённую дочь в такой ситуации. Оставался я, единственный сын, которому он мог писать длинные письма. Я поддержал желание отца переписываться со мной, втягивал его в отвлекающие дискуссии, задавал ему сотню вопросов, просил разъяснения всех религий и сект. Одним словом, это должно было стать для него хорошей работой, хобби. Но через несколько лет эти вопросы были исчерпаны. Затем последовали вопросы советской и христианской морали, обычаев, нравов. Так прошло ещё несколько лет.

В это время отец стал усиленно стараться обратить нашу мать в свою новую веру – она должна была стать его первой помощницей в вербовке. Но мать стояла на стороне детей, она хотела защитить нас и опасалась, что отец со своей опасной на то время деятельностью доведёт нас до КГБ. Когда ей стало совершенно ясно, что там ведётся нелегальная деятельность, она полностью отказалась от участия. Возникли разногласия. Одна из ссор закончилась нервным срывом у матери, и она на целый месяц переехала к своему брату Иоганну. Оттуда она писала нашему отцу:

“…Что я хочу тебе ещё раз сказать. Ты хочешь вывести наших детей на путь Божий. Это я могу понять. Но ты забыл, что Фриде уже 43 года, Оскару 35, а Хильде 29 лет. Мы с детства учили их совершенно другому. Теперь ты говоришь, что всё было ложью, и хочешь привить им новое мировоззрение. Если уж я не могу тебя понять в твоей новой вере, то как они могут это сделать?

Ты хочешь найти для всех нас путь в Вечность. Да, мы оба, с нашими грехами, можем попытаться пройти по нему. Однако ты забываешь, что наши дети смогут пройти этот путь только через пыточные камеры КГБ. То есть они должны отказаться от жизни, чтобы последовать за нами. Они не могут тебя понять, почему они должны нам сейчас подражать? Им чужда вера в Бога. Почему они должны закончить свои жизни, если не верят в потусторонний мир? Ты терроризируешь не только меня, но и их. Они любят тебя, как отца, а ты просишь за эту любовь их жизни. Они в отчаянии. Пожалуйста, попробуй хоть раз и их понять. Поставь себя на их место. Они хотят жить, а не томиться в склепах КГБ. Пожалуйста, оставь нас всех в покое…

Ответ отца:

Дмитриевка, 19 марта 1962 г.

Моя любимая, дорогая Ольга!

Твоё письмо я получил 16-го. Спасибо!.. Ты знаешь, что в наши дни нужно иметь крепкие нервы, а ещё больше – сильную праведную веру. Поэтому, прежде всего, нужно от всего сердца признать свои ошибки, а затем искать и просить о своей защите. Знай же, что я молюсь за тебя и за всех наших. Совершенно неправильно вести страусиную политику, особенно в наши дни. Наше упрямство не изменит Божьих планов ни на йоту, мы только навредим сами себе. Как долго я мечтал о великом покое в доме, о блаженном согласии в семье, полной любви. Всё могло бы быть, если бы мы знали, чьи мы дети по духу. Чудовищем будет тот, кто своих детей не предупредит об опасности и не даст им совет, как этого избежать. Не правда ли, моя дорогая? Не выбирай смерть, выбирай вечную жизнь или помоги, по крайней мере, спасти наших…

В те годы отец попытался обратить в свою веру внуков – Эльзу 17-ти лет и Александра 10-ти лет. Чтобы прервать религиозную деятельность, направленную на детей, Фрида переехала в соседнюю деревню. Она, также как и младшая сестра, просила меня помочь удержать нашего отца, привести его в чувство. Он досаждал всем родственникам и был одержим манией наставления близких на путь истины. Сёстры боялись, что не только он посадит себе КГБ на шею, но и они тоже скоро будут ходить в ошейниках.

Я взял отпуск и полетел к родителям. Мы трое, брат и сёстры, объединились и попытались переубедить отца. Было очень трудно принять решение и выставить нашему отцу ультиматум: “Пожалуйста, верь во что хочешь. Но ты должен прекратить свои домогательства и нас, а также мать, внуков и родственников, не беспокоить своими притязаниями. Связь с сектой должна быть прекращена. О нашем решении ты должен сообщить Эрике и запретить ей приходить к тебе”.

Разговор был ужасным, он оставил во мне неописуемо болезненное чувство вины, от которого я не смогу освободиться до конца своей жизни. Отец возразил нашему мятежу цитатами из священных книг, вкратце: “Я хочу возместить своё упущение в вашем образовании, наставить вас на путь Божий, чтобы затем всем вместе встретиться в вечности”. Но мы настаивали на своём требовании: “Мы хотим ещё жить, и, по правде сказать, так, как ты учил нас с детства”. Нас поддержала мать. Отец был вынужден исполнить наше желание. Однако между нами и отцом возникла пропасть, через которую мы так и не смогли перекинуть мост – все мои начинания и усилия по этому поводу он отклонял.

Моё первое письмо после случившегося:

2 апреля 1962 г.

Дорогой отец!

Мне очень жаль, что мы были вынуждены так безжалостно разговаривать с тобой. Просто настало время, когда не только тебе, но и нам захотелось высказаться. Да, последние 18 лет ты пытаешься наставить нас на путь Божий. Но на нерушимом фундаменте, который ты укреплял в нашем сознании с детства, не может прорасти семя Страха Божьего, и уж тем более расти. Основание настолько прочное, в своё время ты так хорошо постарался, что мы теперь, даже с лучшими взаимными намерениями, не сможем его уничтожить.

Я прошу тебя ещё раз, поставь себя в наше положение, попробуй и нас понять. Теперь ты требуешь, чтобы мы с закрытыми глазами слепо следовали туда, куда ты хочешь вести нас дальше, как было до сих пор, по правильному пути. Но мы чувствуем, что это путь в противоположном направлении. И возникает ощущение, что если до сих пор ты указывал нам ложный путь, утверждая, что он единственный правильный, то и твоё сегодняшнее учение о “новом, правильном, золотом пути” может быть неверным.

Одним словом, отец, отдохни. Сядь в поезд и соверши поездку на родину – Волынь, в Крым, на Кавказ, в Ленинград или на Дальний Восток – все расходы я оплачу. Посмотри мир. Отвлекись немного от монотонной повседневной жизни…

Месяц спустя:

17 мая 1962 г.

Оскар!

Твоё последнее письмо лежит передо мной. У меня более чем достаточно причин, чтобы не отвечать. За несколько часов мои дети так обошлись со своим отцом, как я никогда в жизни предположить не мог. Конечно, я отчасти виноват, но и мать несёт долю вины за то, что мы воспитали вас без почтения к родителям. Однако, в основном виновен злой дух, это его коварная работа, он гонит современное поколение, делая его слепым и глухим. Но, в конце концов, правда всё равно победит. Вся ваша инсценировка игры со мной плохо продумана. Чего вы этим добились? Мне очень жаль, что я с тех пор онемел, как парализованный. Я скорблю о вашей чёрствости.

Никакое путешествие по миру нам, старикам, не нужно. Свои деньги сбереги для себя. Это не для больного тела и почти слепых глаз. Прежде всего, мне нужен покой. А вы что мне дали? Вы хотите быть умнее. Но вы, как Иуды, выступили против своего отца. Иисус сказал своим ученикам: “Я есмь путь, истина и жизнь. Тот, кто верит в меня, никогда не умрёт”. Но вы слушаете дьявола и следуете тому, что он нашёптывает. Затем однажды последует то, о чём как-то сказал Хрущев: “Если тебя хвалит твой противник, осмотрись вокруг – где ты совершил глупость?” И это правильно…

Прости мне мою возможную резкость. Я не подразумевал ничего плохого. Передавай всем привет, всем!

В июне я написал отцу подробное письмо, но не получил никакого ответа. Следующее я отправил 18 августа. Отец усложнил мне жизнь, написав ответ готическим шрифтом:

29 сентября – 2 октября 1962 г.

Дорогой сын, невестка и внуки!

На самом деле, с того дня, как дьявол нарисовал свой знак на белой стене, я написал вам только одно письмо 17–19 мая. Упомянутое тобой письмо на шести тетрадных листах мы не получили. Ты должен быть осторожней, такая обширная переписка бросается в глаза и может заинтересовать КГБ. Я надеюсь, ничего компрометирующего ты не писал?

Но было бы лучше, если бы вы тогда не играли со мной эту отвратительную сцену.

Итак, теперь, когда взаимные амбиции остались позади, мнения прояснились, а взаимное доверие частично восстановлено, мы можем спокойно продолжить нашу дискуссию. Ты прав, когда формулируешь: “Кому Бог никакой веры в сознание не заложил, тот не может верить”. Но только частично. Христос говорит, что он пришёл в мир, как свет, и что с ним те, кто верит в него, не останутся в темноте. Поэтому человек должен хотеть увидеть свет, только тогда возникнет вера в Бога и поселится в его сознании…

Далее последовали 3 страницы, на которых отец снова пытался меня склонить к вере. И так противостояние усиливалось с каждым письмом.

18 мая 1963 г.

Дорогой отец!

Я получил твоё письмо от 22 апреля. Мы оба одновременно констатируем, что наше сегодняшнее мировоззрение лежит на противоположном берегу. Каждый из нас считает, что он на правильном пути, и его истина безупречна. Итак, лучше всего было бы прекратить попытки изменить знание и сознание друг у друга в правильную сторону. Мы взрослые. Ты – 72-х летний старец с большим жизненным опытом. Но и я в свои 36 лет больше не ребёнок, мне тоже пришлось пройти проклятую суровую школу жизни. Кстати, я не предпринимаю никаких попыток изменить твой взгляд на мир. Я только сопротивляюсь твоему принуждению заставить меня смотреть на жизнь по-новому, так, как мне чуждо. Я не могу из лучших побуждений следовать за тобой с закрытыми глазами.

Можно попробовать выяснить причину, по которой мы оказались на разных путях. Ты пишешь: “…ни ты, ни твои учителя ничего не хотите знать об истинах Библии”. При этом ты думаешь о современной коммунистической идеологии, забывая, что в моём детстве и юности ты тоже был моим учителем. Однако я думаю нечто другое. В своё время тебе не хватило мужества рассказать мне о “второй истине”. Ты меня учил только коммунистической идеологии, но умалчивал о своей вере в Бога. Итак, все эти годы ты служил двум богам и поклонялся обоим.

Поэтому возникают некоторые обидные вопросы, и мне больно, отец, их тебе задавать. Но они есть, и требуют ответа:

1. Если в 20-х, 30-х годах ты, отец, непоколебимо верил в Бога, как теперь говоришь, то почему не пошёл на эшафот ради истины, как многие твои соотечественники, как пастор Уле?

2. Что было легче: верить в эту истину, или мужественно стать мучеником за веру отцов?

3. Так продолжалось 20–25 лет, когда ты, без веры, взращивал в нас коммунистическую идеологию, однако сам жил в страхе Божьем? Это же абсурдная попытка усидеть одновременно на двух далеко расставленных стульях. И это привело тебя в пространство между двумя стульями, где ты, наконец, приземлился и пробудился.

4. У меня был образец кристально чистого и честного человека – мой отец. Но оказалось, что он двуличен. Может, я тоже унаследовал от него это свойство, и я двуглавый Янус?

Ты нас, своих детей, всех троих, грубо обманул – учил одному, а сам верил во что-то совершенно другое. Отсюда идёт отчуждение между отцом и сыном, между мной и тобой. Ты быстро изменил свои взгляды, когда после смерти Сталина объявили смягчение в осквернённом вероисповедании. Ты уже больше не был связан антирелигиозными обязанностями учителя. И ты нашёл правильный путь в вечность, как ты считаешь, и хочешь нас вести по этому пути. Но, отец, мне до пенсии работать ещё 24 года, а Хильде – 30 лет. И ты прекрасно знаешь, что для нас будет означать, если нашего отца обвинят в шпионаже. Это будет означать конец не только для нас, но и для всех твоих внуков. Поэтому в первую очередь мы должны думать о жизни на земле. Мы хотим просто жить, бороться за свою жизнь, поставить детей на ноги, так же, как это раньше делал ты со своей стороны. Вечность для нашего разума пока недоступна… Я прошу прощения, если не всё корректно написал, но я думаю только о лучшем.

Поклон от всех нас всем вам!

Твой Оскар

Но отец проигнорировал наш ультиматум и не прервал связь с сектой. Тогда мать набралась мужества и потребовала от связной Эрики больше не беспокоить нашего отца и прекратить свои визиты. Тем не менее, через месяц она появилась снова. Эта наглость возмутила Хильду, и она захлопнула дверь перед её носом. Женщине сказали, что если она здесь ещё хоть раз появится, то последует донос в милицию. Эрика исчезла навсегда. Отец впал в отчаяние и замкнулся. Он чувствовал себя одиноким и изолированным ото всех. Наконец, я получил пакет с его последним пространным письмом.

10 июля – 23 августа 1963 г.

“Я есмь путь к истине”,

сказал Иисус.

Мой дорогой сын!

Для меня очень трудная задача дать подробный ответ, подводя итог твоему последнему письму. Но я постараюсь сделать это с чистой совестью. Я покопался в твоих более сотни написанных письмах (на мои 52), пересмотрел свои послания и пришёл к неутешительному выводу. Мне очень трудно поделиться своим решением с моим единственным сыном, моей надеждой.

Ты ничего не хочешь знать и слышать о моём сегодняшнем мировоззрении. Не пожалеешь ли ты об этом упущении, не будет ли твоё пробуждение слишком поздним?

Я не могу и не хочу оставить единственный путь, на который ступил с детства. Ибо это путь истины. До сего дня я надеялся, что у меня получится привести к свету истины и вас, моих детей. Ещё никогда в жизни я не был так убеждён в своей вере, как в последние 2 года. Я согласен со словами, которые Иисус сказал Богу: “Слово твоё есть истина”. Я был убеждён, что вы тоже почувствуете эту истину, поймёте её и последуете за ней. Это же так ясно, понятно и, наконец, так просто. Конечно же, ведь мои дети не глупы. Да, определённо, они поверят своему отцу, последуют за ним и встанут на его сторону.

Мой дорогой сын, ты не должен возражать моим добрым намерениям, ведь я хочу только лучшего. Что касается конфликтов в нашей семье, то это причина зла, ты уж должен мне поверить. Не я причина тому, что жена не слышит мужа, а дети своего отца не верят ему и не следуют ему, а тот, кто уши оглушает, глаза ослепляет, а умы приводит в замешательство.

А теперь по поводу твоих слов, что я был твоим учителем и не пошёл на эшафот за свою веру. Да, мой дорогой, я был твоим учителем в школе и дома. Но не забывай, в какое время. Годы с 1933 по 1953 были временем невероятных, неслыханных трудностей и жестокости. Ты знаешь сегодня, что означало в то время показать свою веру. Тогда нужно было выжить, Сатана зашёл так далеко, что ни у кого не было больше шансов бороться с войной, голодом и преследованиями. Всякий был бы уничтожен прежде, чем он начал борьбу. И это была Божья воля, чтобы кто-нибудь пережил это время, а позже продолжил борьбу за истину. Это была не моя воля, а Божье провидение, что я был избавлен от эшафота. И это случилось на самом деле: я дал клятву наставить вас на путь истины. Он услышал мои молитвы, и я думал, что легко добьюсь успеха. Но я забыл, что, по сравнению с вами, я пришёл к вере отцов в детстве и не потерял её в аду тридцатых и сороковых годов. Вам в детстве ничего из этого не прививали, вам не нужно было ничего скрывать, чтобы пережить эти проклятые годы.

После 1944 г. я не хотел вам силой навязывать веру. Я снова решил, что наступят лучшие времена, вы станете взрослее и мудрее и, следовательно, лучше меня поймёте. Я также думал, что будет лучше, если вначале я добьюсь того, чтобы ваша мать стала моей единомышленницей. Так было бы проще обратить и вас. Но мать присоединилась к вам и выступила против меня.

Позже я предпринял неимоверно много попыток наставить вас на путь Божий, особенно тебя. Из лучших побуждений я написал тебе сотни писем, посланий и советов. Но вы, и лично ты, отказываетесь от открытой дискуссии со мной, и я вижу, как вы всё время отдаляетесь от меня. Вы идёте в ногу с новым культом партии. А что представляет собой это новое? Снова то же самое: Бог даёт Сатане возможность привести людей к погибели, чтобы затем выяснить, кто остался верен ему. Ты пишешь о том, что я сижу на двух стульях и поклоняюсь двум богам. Что ты знаешь о Боге, лютеранской вере и Иегове? Это для меня мощная основа, на которой могут располагаться разные верующие. Что касается второго стула, то я последовал за коммунистической идеологией не по доброй воле и думаю, что это было Божьим провидением, а именно – чтобы я выжил. Я не боготворил Ленина или Сталина, они были для меня возможно умные, но, тем не менее, сильно разбушевавшиеся простые смертные.

Это не даёт тебе права оскорблять меня, твоего отца, и обвинять в двойной игре. Это ты, мой сын, выбрал другой путь, пошёл в другом направлении и предал меня, как Иуда. Вы, все трое, хотите заставить меня молчать. Ну, пожалуйста! Но истина останется со мной. Вы стали непокорными и непослушными своему отцу. Вы не верите ему и не воспринимаете его предупреждение. Мне очень жаль оставлять вас на неверном пути, но вы настаиваете. Это моё последнее предупреждение, больше я не буду вас беспокоить. Вам самим предстоит выдержать суд Божий и получить расплату. А я, тем не менее, следую за Иисусом и говорю: “Отец, прости им, ибо они не знают, что творят”.

Твой отец

Я, мы все пытались сделать всё возможное, чтобы вытащить отца из наступившего состояния депрессии. Бесполезно. Я делал ему подарки – дорогие наручные часы, электробритва, расширил его библиотеку немецкими книгами, опубликованными в данное время в Москве – Вилли Бредель и Анна Зегерс, ежемесячно посылал ему журнал, который выписывал из ГДР. Чтобы смягчить напряжённую атмосферу в доме, в 1965 г. я привёз к родителям нашего младшего сына Якоба. Он должен был пойти здесь учиться в первый класс, больше узнать немецкий язык и попутно помочь своему дедушке выйти из депрессии. В 1967 г. я привёз к ним на год и старшего сына, Александра, которого дед очень любил. Он должен был закончить здесь 8-й класс, выучить немецкий язык и принести в дом свежий воздух. Я пытался показать отцу, что мы ему верим и доверяем ему наших детей без страха, что он окажет на них религиозное влияние, и этим вернуть его расположение к нам. Ничего не помогло.

Радость ему приносили только визиты кузена отца Густава Шульц с детьми, чья вера была ему близка. Он на время оживал, но после их отъезда его взгляд опять угасал. Катаракта всё больше лишала его удовольствия читать. Он попросил меня достать ему лупу, но это была лишь кратковременная помощь. У него осталось только общение с Богом, и он погрузился в молитвы.

Отвлекли его от этого состояния только визиты двух племянниц – Эрны Педе-Шульц и Марты Лангханс. Обе приходили к нему за одним и тем же советом. Сын Эрны Рейнгард 35 лет, и сын Марты Герберт 27 лет хотели эмигрировать в Германию. Правильно ли это, и если правильно, то как им это сделать?

В данное время среди немцев поползли упорные слухи о восстановлении немецкой автономии на Волге. В 1965 г. в Москву по этому поводу собиралась делегация немцев Поволжья из различных регионов Советского Союза, в том числе 3 представителя из Алма-Аты. Но их отговорили. Таким образом, не было никакой возможности воскрешения немецкой самобытности. Отец посчитал решение молодых людей благоразумным.

У Лангхансов было проще. Злая судьба в годы войны разрушила их семью навсегда. Муж Марты – Роберт Лангханс – в 1942 г. с Волыни был призван в вермахт, попал в плен к англичанам и после освобождения остался недалеко от Вольфбурга. Вначале Марту с семьёй немцы депортировали в Чехию, затем советы пообещали отправить их “домой”, но они оказались не на Волыни, а были сосланы севернее Полярного круга, к Мурманску. Позже её переселили в Кулундинские степи[125]. Роберт пытался разыскать свою семью, но безуспешно. Роберт, также как и Марта, считали друг друга пропавшими без вести. Когда в 1958 г. они, наконец, нашли друг друга по переписке, было уже поздно. Роберт завёл новую семью, у него было 2 сына. У Марты тоже был ещё один сын в дополнение к трём её детям. Они оба жили в двух разных мирах и не предпринимали никаких попыток к объединению. Только её сын Герберт, как и его энергичная фрау Эрна, всерьёз восприняли приглашение его отца и искали пути в Германию. Здесь был повод – воссоединение семьи, сын хочет уехать к отцу. У Рейнгарда Педе не было никаких предпосылок к тому, чтобы воплотить его замысел. Здесь был только протест против русификации и налицо великая воля оставаться немцем.

8 лет боролись две эти молодые семьи с КГБ, пока советская власть не дала им разрешения на выезд. В 1976–1977 годах они переехали в Германию. Взрослые дети Рейнгарда сказали мне: “Нам очень сильно повезло, что тогда удалось вернуться на родину наших предков, нашу новую родину”. Их мать Мета добавила: “Первым чудом, что мы здесь испытали, было то, что здесь повсюду можно без страха разговаривать по-немецки. У меня снова и снова появляются слёзы радости на глазах”.

* * *

Но этот разговор, эту радость – свободно говорить по-немецки, без наполненных ненавистью взглядов, привлекающих своё внимание, отец уже не мог услышать и не мог с ними разделить. Он умер 17 декабря 1969 г. Мы похоронили его на новом кладбище в Дмитриевке, в 18 километрах от Алма-Аты. На мраморной доске могилы выгравировано бронзовым шрифтом:

Некоторые считали, что содержание этой надписи на могиле слишком возвышено. На мой взгляд, отец, как учитель, в течение более чем сорока лет своей работы научил любви и интересу к жизни около тысячи школьников. Вероятно, у него были большие сомнения в коммунистической идеологии, однако он не хотел вводить в заблуждение и оставлять в неизвестности своих школьников, он давал им только общедоступную правду.

В 1985 г., через 38 лет после окончания школы, я посетил его могилу с моим гостем Ромашевским. Пётр сказал: “Для меня твой отец был спасителем, который вырвал меня, 16-ти летнего, из скользкого, липкого болота послевоенной беспризорности, пробудил во мне жизненные силы. Который помог мне снова сесть на школьную скамью и закончить 10 классов, а затем и институт… Я тоже символически ставлю свою подпись под этим текстом”.

В 1996 г. мне написал Корнелиус Нойфельд, который 58 лет назад учился у моего отца, а позже стал журналистом и писателем: “Ваш отец дал мне основательные знания немецкого языка и дальше развил мой интерес к немецкой литературе”. Но это же истинные символы того, о чём говорит надпись.

* * *

И в заключение: почему начался конфликт между нами, детьми, и нашим отцом? Это был обычный конфликт поколений? Нет, на мой взгляд, это было столкновение идеологий. Коммунистическая идеология не допускала никаких иных точек зрения. Это была диктатура, которая оказывала огромное давление на религию, разбивала иные убеждения каждого индивидуума, и чеканила нового человека – “человека будущего” – но с рабскими свойствами.

Сознанию людей было привито неописуемое, болезненное беспокойство. Кто не хотел отказываться от Бога, был приговорён томиться в ГУЛАГе или к расстрелу. Многообещающими, показными лозунгами – свобода, братство, право на самоопределение – большевики завлекали людей в мир грёз, обещая им хоть и далёкое, но счастливое будущее.

Поэтому отец был вынужден потеснить веру в Бога, чтобы сохранить свою жизнь и жизнь своих близких. Поэтому мы, его дети, воспитывались в новых убеждениях. Молотком и зубилом вбивал отец в наше сознание веру в социализм. Он утверждал, что проливал при этом кровавые слёзы – вполне может быть.

После смерти Сталина оказалось, что этот путь был ложным, он снова попытался вернуться на путь Божий и наставить на него нас. Тем не менее, постоянный страх, преследовавший его всю жизнь, стал частью его самого. И поэтому мы, дети, как и всё наше поколение, унаследовали от отцов чувство боязни допустить оплошность, сделать неверный шаг, сболтнуть лишнее. Мы видели, как наши бабушки и дедушки, родители, все предки – преследовались, унижались и частично были уничтожены. Правители учили нас воспринимать это как само собой разумеющееся. Однако родители учили своих детей тому, чтобы они, под давлением постоянного страха, не делали неверных шагов. Поэтому мы не последовали за отцом, нас удержал привитый нам страх. Наша путеводная звезда кружила в небе отчаяния среди обломков крушения призрака коммунизма, и поэтому нам больше был не доступен путь к вере отцов.

Призрак коммунизма постепенно превратился в постоянно удаляющийся мираж, а мы – дети бесчеловечного эксперимента утопической теории – попали в порочный круг неопределённости.

Старшее поколение с их страхом перед Богом было уничтожено. Никому из моих бабушек и дедушек не удалось прожить более 60-ти лет, двое последних умерли в 1922 г.

Поколение родителей грубо оболгали, унизили и ограбили. Они всю жизнь вынуждены были бороться за выживание между двумя взаимоисключающими мирами. Все непослушные уничтожались. Только двое из семи братьев и сестёр Шульц достигли своей естественной старости. И не было вины оставшихся в живых в том, что их вырвали из привычного хода жизни и вынудили тянуть нить своей жизни в страхе и отчаянии.

Но и наше поколение, в чьё сознание была вбита коммунистическая идеология, считающее только этот взгляд на мир единственно правильным, прошло свои суровые испытания. Не все пережили эти “мастерские” – из семи братьев и сестёр выжили только мы трое. Но мы были счастливее предыдущих поколений. Мы были очевидцами того, как эта псевдо-идеология рассыпалась в щебень и пыль, и как чёрная петля верёвки, на которой нас вели, стала хрупкой и упала клочьями с наших шей. Мы нашли только один выход из возникшего хаоса – это был путь вдоль пуповины немецкой самобытности, к нашим предкам.

Послесловие

В отцовских дневниках, записях и письмах не было никаких упоминаний чемодана и загадочной рукописи. Это описание истории семьи по фамилии Кригер, прослеживающееся в течение трёх столетий, примерно с 1500 до 1800 годов: Утрехт, Фрайбург, Мюнстер, Грёнинген, Польша. Движение к свободе с Мюнцером, коммуна в Мюнстере, преследование менонитов, изгнание в Польшу, ограничение привилегий менонитов и переселение в Россию.

В нашей родне было много Крюгеров, и возможно, что со временем фамилия Кригер трансформировалась в Крюгер. Со стороны отца это были: Флорентина Крюгер, в замужестве Цех (1846–1906) – моя прабабушка. В спасённой от пожара рукописи также упоминается Флорентина Кригер (1507 – около 1580), как прародительница. У прабабушки был брат, чей сын Людвиг был последним в роду. Двоюродный дед Адольф Цех в 1908 г. женился на Марте-Марии Крюгер. Когда она умерла, он женился на Паулине, дочери вышеупомянутого Людвига Крюгера. Эмиль Цех женился на Каролине Крюгер. Густав Крюгер взял в жёны вдову Паулину Цех. Были Крюгеры и со стороны матери: двоюродная бабушка Вильгельмина Дюстерхофт была женой Андреаса Крюгера. Её сын Людвиг Крюгер был кузеном моей матери. Этот Людвиг женился на Теофилии Крюгер, которая была двоюродной племянницей моего отца.

Так семьи Цех, Крюгер, Шульц и Дюстерхофт были неоднократно связаны родственными отношениями. Большинство из них жили недалеко друг от друга. До иммиграции они жили в Польше. Так как на Волыни они осели в первоначально сформированных материнских колониях, весьма вероятно, что они одновременно пришли сюда с одного и того же места и поселились в соседних колониях: Цехи в Каролинке, Шульцы на расстоянии километра в Антоновке, Крюгеры в пяти километрах дальше в Ноймановке. Участок земли Людвига и Теофилии Крюгер в Фёдоровке граничил с землёй Дюстерхофтов из Млинок. Все они были соседями.

Отец общался со всеми своими родственниками, а с 1900 по 1904 г. жил у своей бабушки Флорентины Цех, урождённой Крюгер. Если предположить, что фамилия Кригер превратилась в Крюгер, возникает много вариантов, почему к моему отцу по фамилии Шульц мог перейти чемодан с рукописью. Без конкретного ответа, получаем: когда, где и с кем это случилось – безоговорочно ясно, что объяснений не хватает. Что известно: Кригеры из рукописи были менонитами, мои Крюгеры, как из Польши, так и из России, были лютеранами.

По-моему, именно в этом противоречии и скрыт ответ. До 1944 г. отец скрывал вероисповедание, которое ранее было у семьи. Мы, дети, даже не знали, что до революции он был кюстером и приходским учителем, мы не должны были этого знать. Позже он не захотел знакомить нас с содержанием чемодана, чтобы не приводить в замешательство. После 1944 г. он выказывал стойкую непоколебимую веру отцов – лютеранство. Однако старая рукопись сообщала о многих преобразованиях. Предположительная прародительница Флорентина Кригер родилась в католической семье, затем она стала анабаптиской и, в заключение, менониткой. В Польше некоторые потомки приняли католицизм, но позже опять вернулись в менонитскую веру. А теперь ещё и лютеранство? Было бы страшно показать нам, какой непрочной может быть вера. Подобное случилось и с нашим отцом: вначале лютеранство, затем атеизм, и в конце он обратился к Свидетелям Иеговы.

И так он скрыл от нас рукопись, которая, вероятно, сообщала о каких-то переселяющихся через центральную Польшу в Россию менонитах, оставшихся от Зидлиц-немецких колонистов и в какой-то момент обратившихся в лютеранство.

В рукописи упоминается время переселения – 1804/5 г. В эти годы из Шидлица/Данцига, Эльбинга, Мариенвердера и других мест в Таврию – Черноморский регион, в Гальбштадт – переселилось более 250 семей менонитов. Возможно, это действительно были родственники, часть которых пришла из Зидлица – “сверху”, а другие с региона Вислы – “снизу”.

Не исключено также, что отец незадолго до смерти вспомнил о чемодане и решил нас избавить от него. Вера менонитов тогда строго преследовалась и сурово наказывалась, так же, как и вера Свидетелей Иеговы. Чемодан и его немецкое содержание представляли собой опасность.

Но это всё только мои догадки.

Биография

Я, Оскар Шульц, родился 16 января 1927 г. в немецкой деревне Геймталь на Украине, Волынь.

В 1935 г. отец вынужден был “добровольно” покинуть Геймталь. Так мы оказались в Крыму, в немецком селе Цюрихталь, а затем в Казахстане.

В 1943–1944 годах был в трудармии – принудительном трудовом лагере для советских немцев.

В 1947 г. поступил и до 1952 учился в ветеринарном институте в г. Алма-Ата.

В 1952–1987 годах работал в сельском хозяйстве Казахстана.

С 1994 г. в Германии. В 2001 г. я закончил курс дистанционного обучения «Беллетристика» школы писателей в Аксель-Андерсоновской академии в Гамбурге.

Живу в Лейпциге. Пенсионер. Семья – жена, четверо детей, восемь внуков и тринадцать правнуков.

Заключительное слово автора на перевод книги «Соединённые пуповиной»

Большое спасибо за перевод Ирине Цап.

Внимательный читатель этой книги на примере истории одной семьи может ознакомиться с общей судьбой немецкого меньшинства в России и СССР. Это приглашённые русской императрицей и иммигрировавшие в XVIII–XIX веках в Россию люди, которых называли колонистами и которым обязались предоставить некие привилегии на 100 лет. Среди этих привилегий были свобода вероисповедания, общинное самоуправление, поддержка патриархальных нравов, морали и родного языка. Трудолюбие, предприимчивость, бережливость и вера в Бога помогла колонистам преодолеть трудности жизни в чужой стране и в относительно короткий промежуток времени достичь приемлимых условий.

Тем не менее, после объединения в январе 1871 года 20 независимых земель и образования объединённого немецкого государства, Россия почувствовала угрозу и начала проводить политику, направленную против немецких колонистов. Она называлась "Россия для русских". Уже в июне того же года статус колонистов был ликвидирован, и поэтапно стали проводить политику ассимиляции мигрантов. За этим последовало: запрет на покупку земли, отмена самоуправления, призыв на военную службу, перевод обучения немецких детей с родного языка на русский вплоть до запрета в 1914 году немецкого языка в общественных местах. В 1915 году была проведена конфискация имущества 200000 немцев Волыни, их высылка в Сибирь и Среднюю Азию на поселение небольшими группами среди сотни других языков и народов. В 1917 году всех немецких колонистов должны были переселить за Урал, но этому помешала Февральская революция.

После Октябрьской революции колонистов переименовали в советских немцев. Во времена НЭПа для них наступило кратковременное облегчение. По крайней мере, трудолюбивые немцы могли бороться за выживание. Несмотря на огромные потери людей – до 50 % – во время и после страшных разрушительных времён революции, гражданской войны 1917–1922 гг., голода в 1921–1922 гг., с такими побочными эффектами, как военный коммунизм и бандитские войны с грабежами, они смогли быстрее встать на ноги, чем другие народы, найти свой путь через общий хаос и достигнуть лучшего благосостояния. Это их и погубило. В классовой борьбе их признали богачами, объявили классовыми врагами и преследовали как таковых.

После перехода от политики НЭПа к индустриализации страны в 1929 году и массовой коллективизации сельского хозяйства в 1930-х годах, многие советские немцы снова стали мишенью коммунистов, потому что открыто выступали против экспроприации имущества крестьян и обобщения их собственности. Затем последовали репрессии – от повышения налогов до принудительного переселения в Среднюю Азию и арестов.

После 1933 года, когда фашисты захватили власть в Германии, всех советских немцев обвинили в сотрудничестве с фашистами, кроме того в 1934 году ЦК компартии объявило их врагами народа. Началось последующее давление: лишение избирательных прав, преднамеренное непомерное увеличение налогов, конфискация имущества, ссылка в Сибирь, ГУЛАГ и расстрелы.

К этому времени религия была признана опиумом для народа, всё духовенство было ликвидировано (арестовано, сослано или расстреляно), церкви закрыли, веру практически запретили. Бывшие колонисты ощущали себя покинутыми Богом. Их дети воспитывались в школах вопреки мировоззрению родителей – атеистами и противниками веры отцов, не одобряющими веру в Бога.

Потом наступил 1941 год – война с Германией. История повторилась. То, что сделал царь с немецкими колонистами, сделал и коммунист Сталин: скопом обвинил всех советских немцев в пособничестве нацистской Германии, конфисковал имущество, выслал, заключил их в трудовые колонны, называемы «трудармией», а по факту – ГУЛАГ, рассеял немцев среди сотни других народов и поселил на чужбине на вечные времена.

Следует отметить, что в те времена КГБ постоянно запугивало советских граждан немецкой национальности, выискивая среди них предателей и незаконно осуждая Тройками к расстрелам. В «Трудармии» погибло 30 % немцев, а общие потери немецкого меньшинства в Советском Союзе приближаются к 50 % – это был преднамеренный геноцид. В 40-х годах прошлого века против немецкого меньшинства в России начался геноцид, это привело к тому, что меньшинство полностью исчезло. Две трети оставшихся в живых потомков немецких колонистов переехало в Германию, чтобы остаться немцами среди немцев, а одна треть выбрала ассимиляцию в России. До сих пор ни мировая общественность, ни Россия не занимались этим преступлением.

Оскар Шульц

Июнь, 2017

Выходные данные книги

Библиографическая информация немецкой библиотеки

Шульц Оскар

Соединённые пуповиной:

Уничтожение немецкого национального меньшинства в России / Оскар Шульц.

ISBN 3-9808087-0-X

Перевод на русский язык: Ирина Цап

Рисунок на титульном листе: Самир Юшаев

Дизайн обложки: Анна Шульц

Изображение: слева внизу – силуэт последнего русского царя Николая II, справа – Сталин, вождь коммунистической диктатуры. Две амбициозные, безжалостные фигуры 20-го века, которые инициировали уничтожение немцев в России. Справа налево проходит пуповина от эмбриона к утробе матери – Германии.

Справочная информация: Верхний левый контур – карта Германии, справа – церковь Василия Блаженного на Красной площади в Москве.

На обороте: путь немцев, изгнанных из Волыни в 1915 г.

Издатель: „Oskar Schulz & Söhne Verlag“

Engelsdorfer Str. 49, 04316 Leipzig,

тел. 0341-6513929,

e-mаil: oskar-schulz@freenet.de

Все права защищены

Вёрстка, макет: Якоб Шульц

Хронология

1763

22 июля. Манифест императрицы Екатерины II, призывающий иностранцев иммигрировать в Россию.

1764–1767

Основание немецкой колонии на Волге.

1774–1792

В двух войнах с Турцией Россия приобретает прибрежные районы на Чёрном море между Днестром и Кубанью, включая Крым (Таврида, Новороссия).

1789

Основание первых колоний юга России, на Днепре.

1804

Манифест Александра I, приглашение немцев поселиться в регионе Чёрного моря.

1804–1824

Основание многочисленных колоний в Черноморском регионе.

1864–1868

Иммиграция Волынских немцев.

1871

18 января. Создание Германской империи.

1871

4/16 июня. Упразднение колониального статуса “иностранных колонистов” в России (отмена самоуправления колоний).

1874

Введение всеобщей воинской повинности для колонистов в России. Начало эмиграции в Северную и Южную Америку.

1879

7 октября. Немецко-Австрийский союз. Результат – ухудшение положения немцев в России.

1887

Немецкие канторальные школы в России поставлены под наблюдение государственных школьных инспекторов.

1891

В немецких школах России запретили преподавание на немецком языке, введено обучение на русском.

1914

1 августа. Начало Первой Мировой войны. 300000 немцев России служат в русской армии, несмотря на то, что родственники “внутренних немцев” объявлены врагами Российской Империи.

1915

2 февраля. Закон о ликвидации. Отменена собственности немцев на землю в 150 километровой пограничной полосе. 200000 колонистов Волыни и запада Черноморского региона были лишены имущества и принудительно выселены в Сибирь и Среднюю Азию.

1918

19 октября. Основание автономной коммуны немцев Поволжья.

1924

20 февраля. Основание Автономной ССР немцев Поволжья.

1933

Гитлер захватил власть в Германии.

1933–1934

Введение мер дискриминации в отношении немецкого населения Советского Союза.

1936

Советская конституция утверждает республику Поволжских немцев. Тем не менее, на протяжении 1936–1939 годов было арестовано около 200000 советских немцев, расстреляно или уничтожено в концлагерях НКВД.

1938

Все немецкие школы, за исключением школ Поволжской республики, были переведены на русский язык. Все немецкие районы в Советском Союзе распущены.

1939

23 августа. Германо-Советский пакт о ненападении.

1 сентября. Начало Второй Мировой войны.

1941

22 июня. Начало Германо-Советской (Великой Отечественной) войны.

28 августа. Указ об аннулировании Республики Поволжских немцев, высылка советских немцев на восток.

1942

Основание каторжных лагерей для советских немцев.

1945

8 мая. Безоговорочная капитуляция Германии.

Введение спецохранения советских немцев.

1948

26 ноября. Постановление Верховного Совета: утвердить ссылку советских немцев “навсегда”.

1953

5 марта. Смерть Сталина.

1955

22 февраля. По решению немецкого Бундестага признана натурализация советских немцев, происходившая во время войны.

9-13 сентября. Визит федерального канцлера ФРГ Конрада Аденауэра в Москву.

13 декабря. Постановление Верховного Совета «О снятии ограничений в правовом положении немцев и членов их семей, которые находятся на спецпоселении». Но без возврата конфискованного при выселении имущества и с запретом возвращения на родину.

1957

Появление первой общенациональной газеты «Neues Leben» (Новая жизнь) в Москве.

1959

24 апреля. Германо-Советский договор о воссоединении семей.

1964

29 августа. Постановление о частичной реабилитации Поволжских немцев и отмена указа о депортации от 28 августа 1941 г.

1965

Первая делегация немцев Поволжья в Москву по поводу установления справедливости. Безуспешно!

Библиография

A. M…r, Verschleppung und Vertreibung der Wolhyniendeutschen… Heimatbuch der Deutschen aus Rußland 1962.

Arndt Nikolaus, Die Deutschen in Wolhynien. Adam Kraft 1994, Würzburg.

Hahn Gottlieb, Die deutschen Bauernsiedlungen am Schwarzen Meer. Joseph Botschner Verlag 1934, Hammerstadt.

Karasek Alfred, Die deutschen Siedlungen in Woihynien. Verlag S. Hirzel 1931, Lipzig.

Lächelt Alfred, Heimatbuch der Bessarabiendeutschen. Leipzig. Steinmeier 1982, Nordlingen.

Leibbrandt Georg, Die deutschen Kolonien in Cherson und Bessarabien. Stuttgart 1926.

Leinz Alais, 20 Jahre nach der Umsiedlung. Heimatbuch der Bessarabiendeutschen, Andernach 1960.

Lhotzky Heinrich, Der Planet und ich… Haus Lhotzky Verlag 1925. Ludwigshafen.

Roth Karl, «Liebental», 1956.

Rink Friedrich, 32 Bilder aus Wolhynien. Verein der Deutschen Wolhyniens. Bernhard u. Graaf Verlag 1922. Berlin.

Rink Friedrich, Das Wolhyniendeutschtum. Heimatbuch der Deutschen aus Russland 1954.

Rink Friedrich, Die Wolhyniendeutschen. Heimatbuch der Deutschen aus Rußland 1959.

Rink Friedrich, Wo ligt so weit, was mein eist war. Heimatbuch der Deutschen aus Russland 1962.

Schirmaer Alfred, Geschichte und Entwicklung der deutschen Bauernkolonien. Lipzig 1920.

Schleuning Johannes, Heinrich Lhotzky. Heimatbuch der Landsmannschaft der Deutschen aus Rußland 1959.

Stumpp Karl, Die Auswanderung aus Deutschland nach Rußland… 1763–1862. Landsmannschaft der Deutschen aus Rußland 1993.

Schulze-Mölkau Rudolf, Die Grundzüge des wolgadeutschen Staatswesens im Rahmen der russischen Nationalitätenpolitik. Verlag Ernst Reichardt 1931.

Schulze-Mölkau Rudolf, Die deutschen Minderheiten in der Sowjetunion. In Vivosvoco Ig. 5. UBT.

Wolhynische Hefte, Publikationsreihe des Historischen Verein Wolhynien, Folgen 1 – 12, Schwabach, Wiesentheid.

Неопубликованные документы

Schulze-Döbold Peter – Sohn des Schulze-Mölkau. Sein Schreiben vom 05. 12. 1998. Stuttgart.

Schulz Eduard, Das Tagebuch – sechs Bände.

Schulz Oskar, Eigene Erinnerungen und Forschungen.

Реестр мест с комментариями

Алма-Ата

Анаполь (немецкая колония – далее Н.К.)

Ансбах, город в Баварии

Антоновка (Н.К.)

Архангельск (город на севере России)

Арцизовка (Н.К.)

Астрахань (город в дельте Волги)

Аули-Ата (Джамбул)

Ашхабад (Туркмения)

Байсерке (железнодорожная станция под Алма-Атой)

Бамберг (Бавария)

Бараши (Волынь, Украина)

Батраки (железнодорожная станция на берегу Волги)

Баутцен (Саксония)

Бахчи-Сарай

Башкирия

Белгород

Берёзовка (Волынь, Украина)

Бессарабия (историческая область в юго-восточной Европе между Чёрным морем и реками Дунай, Прут, Днестр)

Бишкек (Фрунзе)

Бобриц (Волынь, Украина)

Борсна (место в России)

Брянск (город в России)

Бурынь (село под Путивлем)

Бухара (город в Средней Азии)

Варшава (Польша)

Вейра (Саксония)

Верендорф (Н.К.)

Волынь (между Украиной и Польшей)

Вормс (Н.К. под Одессой)

Воронеж

Вятка

Габровка (Украина)

Гальбштадт (Таврида)

Геймталь (одна из первых Н.К. на Волыни)

Гнаденталь (или Буда-Бобрица, Н.К.)

Грёнинген (нижняя Саксония)

Грюнберг (место под Гиссеном)

Грюнталь (Н.К.)

Гуровщина (под Киевом)

Дерпт (г. Тарту на Балтике)

Джусалы

Дмитриевка (село под Алма-Атой)

Домбровка (Н.К.)

Доссор (нефтепромысел, Гурьевская обл., южный Казахстан)

Дрезден

Ельск (город в Белоруссии)

Есиль (село в Хакасии)

Жана-Талап (под Алма-Атой)

Жирардов (под Варшавой)

Житомир

Звягель (Новоград-Волынский)

Зидлиц (Н.К. в Польше)

Интумак (деревня под Алма-Атой)

Йозефштадт (Н.К.)

Искорость (или Коростень, Украина)

Исфара (город под Ферганой, Таджикистан)

Кавказ

Казалинск (город на Аральском море)

Калуга

Камышин (Н.К. на Волге)

Караганда (город в Казахстане)

Карелия (европейский север России)

Каролинка (Н.К.)

Карпинск (город на севере России)

Каскелен (под Алма-Атой)

Касторное (место в России)

Киев (столица Украины)

Кизел (Пермский край)

Кинель (железнодорожная станция на южном Урале)

Киров (город на северо-востоке России)

Кирябинск (южный Урал)

Киселёвка (Волынь, Украина)

Клаузниц (Саксония)

Кобург (Бавария)

Ковель (город на Украине)

Козелец

Козлов (город в России)

Кокчетав (Казахстан)

Колпино (под Санкт-Петербургом)

Колыма (регион за Полярным кругом, Восточная Сибирь)

Конотоп

Константиновка (первая Н.К. под Ташкентом)

Коростень (или Искорость, Украина)

Крапивно (село на Украине)

Красная речка (Н.К.)

Красноводск (город на Каспийском море)

Красноярск

Кремянка (Н.К.)

Крым (полуостров на Чёрном море)

Курск

Кутузовка (Н.К.)

Кутузово (до 1912 г. Горошки, с 1918 г. Володарск-Волынский)

Кызыл-Орда (бывший Перовск)

Ландау (Н.К. под Одессой)

Лейпциг (город в Саксонии)

Лейпциг (Н.К. в Бессарабии)

Ленинград (Санкт-Петербург)

Лиски (Н.К.)

Луцк (город на Волыни)

Людвигсхафен (Германия, Боденское озеро)

Людвиковка (Н.К.)

Магадан

Макат (нефтепромысел, Гурьевская обл., южный Казахстан)

Максимовка (Н.К.)

Малин (Украина)

Малиндорф (Н.К.)

Мариенбург (Н.К.)

Мариенвердер (низменность Вислы. Польша)

Мариендорф (Н.К.)

Марияновка (Н.К.)

Мартиновка (Н.К.)

Марьяновка (Н.К.)

Минеральные Воды

Минск (столица Белоруссии)

Мирополь (Н.К.)

Михалиндорф (Н.К.)

Млинки (Н.К.)

Молотов (Казахстан)

Молотов (Пермь)

Молькау (район Лейпцига)

Моор (Н.К. на Волге)

Москва (столица России)

Мурманск (город севернее Полярного круга)

Мюнстер (Вестфалия)

Нарцизовка (Н.К.)

Нежин

Нидергебр (Пруссия)

Нижняя Добринка (под Камышиным на Волге)

Николаевка (Казахстан)

Николаевка (Н.К., Украина)

Никольское (под Ташкентом)

Ниски (Саксония)

Ново-Александровка (Н.К.)

Ново-Викторовка (Н.К.)

Новоград-Волынский (Звягель)

Новосибирск

Новый Капланбек (под Ташкентом)

Нойдорф (Н.К.)

Ной-Краузендорф (Н.К.)

Ноймановка (Н.К.)

Одесса

Омск

Орёл

Оренбург

Орлово (Н.К. в Киргизии)

Орск

Павлодар (Казахстан)

Пассау (Германия)

Пенза

Пермь

Перовск (южный Казахстан)

Петропавловск (северный Казахстан)

Покошево (село на Украине)

Полоцк

Полтава

Пулин (немецкий райцентр на Волыни)

Пулинская Гута (Н.К.)

Путивль

Радомышль (Украина)

Рига (Прибалтика)

Роговка (Н.К.)

Рорбах (Н.К. под Одессой)

Ртищево (железнодорожная станция)

Рудня (село под Володарском)

Санкт-Петербург (на Неве)

Саратов

Сарбоновка (село на Украине)

Сары-Агач (под Ташкентом)

Свердловск (Екатеринбург)

Сергеевка (село на Украине)

Сибирь

Симони (Н.К.)

Симферополь (столица Крымской АССР)

Слободка (под Киевом)

Солодыри (Н.К.)

Ставищи (село на Украине)

Ставчанка (село на Украине)

Старо-Александровка (Н.К. на Волыни)

Старо-Викторовка (Н.К.)

Старо-Полтавка (АССРнП)

Табаксовхоз (под Алма-Атой)

Таврия, Таврида (юг России, Черноморское побережье)

Таджикистан (республика в Средней Азии)

Талды-Курган (Казахстан)

Ташкент (столица Узбекистана)

Тула

Туркестан (Средняя Азия)

Туркменистан, Туркмения (республика в Средней азии)

Турчинка (под Житомиром)

Ужомир (под Коростенью)

Уральск

Утрехт (Нидерланды)

Уфа (столица Башкирии)

Фёдоровка (Н.К.)

Фрайбург

Фрунзе (Бишкек, столица Киргизии)

Хакасия (граничит с Кемеровской обл., Красноярским краем, респ. Тыва и респ. Алтай.)

Харьков (город на Украине)

Херне (город в Северной Вестфалии)

Хуссенбах (в бывшей АССРнП)

Хутор Стоянка (под Киевом)

Царицын (Волгоград)

Цюрихталь (Н.К. в Крыму)

Черняевка (под Житомиром)

Чиили (южный Казахстан)

Чулактау (Каратау, Казахстан)

Шадура (село на Украине)

Шидлиц (Данциг)

Эвелин (Н.К. в Польше)

Эвенталь

Эмильчин (Украина)

Энгельс (бывшая столица АССРнП)

Яковка (Н.К.)

Яновка (Н.К.

Ярославль

Реестр имён с комментариями

Адам Андреас

Адам Самуэль (кантор в Геймтальской церкви)

Аденауэр (канцлер ФРГ)

Аенис Гертруд

Аликпаров (комендант)

Альберт Анна

Альберт Кристина

Альбрехт Отто

Антонов (инспектор)

Ау Август Готтлибович

Ау Готтлиб (шурин Эдуарда)

Ау Ида (кузина Эдуарда)

Ау Эвальд Готтлибович

Ау Элла Готтлибовна

Ау Элла Готфридовна (урожд. Шульц, племянница Эдуарда)

Ау Эмилия (урожд. Цех, тётя Эдуарда)

Бадке Генрих

Байш Герда

Бартшке (учитель)

Бауэр (врач)

Бауэр (трудармеец)

Бауэр Якоб (Венгрия)

Бауэр Якоб (военнопленный, коммунист из Австрии)

Безель Иоганн

Безель Эммануэль

Бек Альберт (учитель)

Бенке Юлиус (приходской учитель)

Бергер Мартин (военнопленный, Зальцбург)

Бергштрассер Эльза

Берия

Бертрам Давид

Бётхер Адольф

Бибер (учитель)

Бибрих Эдуард

Бириг (Константиновка)

Блох (Интумак)

Блох Густав

Блох Эвальд

Блох Юлиус

Блох Якоб

Богер Кристиан

Бойтлер Эвальд (учитель)

Борман

Брестау (учитель)

Буркант (школьный инспектор)

Буркарт Фридрих

Бус Альберт

Буссе (Геймталь)

Бухвиц Отто (Лейпцигский колонист)

Бухгольц Ольга Вильгельмовна (жена Александра Шульц)

Бухгольц Сюзанна

Буш Эрнст (певец, ГДР)

Бюттнер (кюстер)

Вагнер Ванда

Вайс

Вайс Карл

Вайс Луиза

Вайсгербер (учитель)

Везам Генрих (пастор)

Вернер (врач)

Верник Артур (учитель)

Вершигора (писатель, СССР)

Витцке Густав

Витцке Паулина (жена Густава)

Власов (советский генерал. предатель)

Вольшлегер Иоганн (отец Августы Дюстерхофт)

Вольшлегер Эдуард (сын Иоганна)

Ворошилов

Вулис (врач)

Вюрг Отилия

Гацке (трудармеец)

Герцог Эмиль (кузен Эдуарда)

Герштенбергер Герберт (учитель)

Гёц Анастасия, о. Михаэль

Гёц Михаэль (военнопленный)

Гинденбург (немецкий государственный и военный деятель)

Гогенцоллерн, король Фердинанд I и королева Мария

Гомер (церковный староста, Константиновка)

Готтберг (с Волыни)

Грамс Эмиль (приходской учитель)

Грёсл (учитель)

Гротеволь Отто (ГДР)

Грюндстрем Алиса (жена пастора)

Грюндстрем Бернхард Карл Отто (пастор)

Грюндстрем Эстер (сестра пастора)

Грюнке Адольф

Гуссен Эмиль (учитель, агроном)

Гутсман Берта, урожд. Вольшлегер

Дегтярёв (юрисконсульт)

Делич Франц (археолог)

Дерингер Рудольф (пастор)

Дёрр Мария (мать невестки Эдуарда)

Дёрр Мария (невестка Эдуарда, жена Оскара Шульц)

Дёрр Соломон (отец невестки Эдуарда)

Детцель Алекс (зять Эдуарда)

Детцель Эльза (внучка Эдуарда)

Дзивас Вильгельм

Дмитренко (начальник Зоны)

Доцлав Фридрих

Дочь Феттера (Дмитриевка)

Драхенберг Самуэль (приходской учитель)

Древс Адольф

Древс Фридрих

Дубина Иван (учитель)

Дук Вальдемар

Дуян Рудольф

Дюрлам Александр (учитель)

Дюстерхофт Август (шурин Эдуарда)

Дюстерхофт Августа (тёща Эдуарда, урожд. Вольшлегер)

Дюстерхофт Альвин (племянник Эдуарда)

Дюстерхофт Альма (свояченица Эдуарда)

Дюстерхофт Вильгельмина (сестра Фридриха старшего)

Дюстерхофт Иоганн (шурин Эдуарда)

Дюстерхофт Макс Августович (племянник Эдуарда)

Дюстерхофт Мелита Августовна (племянница Эдуарда)

Дюстерхофт Ольга Августовна (племянница Эдуарда)

Дюстерхофт Отто Фридрихович (племянник Эдуарда)

Дюстерхофт Рихард (племянник Эдуарда)

Дюстерхофт Рудольф (племянник Эдуарда)

Дюстерхофт Фридрих (тесть Эдуарда)

Дюстерхофт Фридрих (шурин Эдуарда)

Дюстерхофт Юлиус (шурин Эдуарда)

Екатерина II, Российская императрица

Ессель Лиз (военнопленный, Австрия)

Жоб (семья)

Жоб Артур

Заксен Герман-Карл

Зонберг Герман

Имшлер Теодор

Иттерман Адольф-Петер (кюстер)

Ищенко (школьный инспектор)

Йохансон Фредерика (жена пастора)

Йохансон Юлиус (пастор в Геймтале)

Кайзер Бенжамин (учитель)

Кайзер Вильгельм

Каймакова (методист)

Кауфман (профессор)

Кауц (Геймталь)

Кашуба (партийный секретарь, Дмитриевка)

Квирам

Кельберер

Кеппен Рейнгольд (Интумак)

Керн Фридрих

Кирпо Николай (школьный инспектор)

Киш Георг (военнопленный)

Классен

Клаут (Кремянка)

Кливерт (врач)

Кляйн Георг

Кнаус Эдгар

Кнорр Артур

Коваленко (учительница)

Ковутский (Интумак)

Козёл Николай (учитель)

Кон Эмиль (кузен Эдуарда)

Кошкин (инспектор)

Крёниг Эмиль и Эдуард

Кригер Берн

Кригер Давид

Кригер Флорентина

Кригер Юлиус

Крист (учитель)

Крюгер Герта (дочь К.Л. и К.Т.)

Крюгер Густав

Крюгер Каролина

Крюгер Людвиг (племянник Флорентины)

Крюгер Людвиг и Фердинанд (братья Флорентины)

Крюгер Марта-Мария, о. Юлиус

Крюгер Теофилия (жена Людвига)

Крюгер Флорентина (бабушка Эдуарда)

Крюгер Эмилия (дочь Юлиуса)

Кунд (Интумак)

Кункель (с Краевщины)

Куриков Кондрат (частный учитель)

Курц Маргарита

Куфельд Фердинанд (учитель)

Кюне (коммунист)

Лакмайер (коммунист)

Лангханс Агата Густавовна

Лангханс Герберт Робертович

Лангханс Густав (муж Матильды)

Лангханс Лена Робертовна

Лангханс Матильда (свояченица Эдуарда)

Лангханс Надя Робертовна

Лангханс Роберт Густавович

Лангханс Эрна (жена Герберта)

Лангханс, ур. Теш, Марта (жена Роберта)

Лангханс-Симон Аделина Густавовна

Лангхольф Эфраим (миссионер)

Ландграф Людвиг

Ландис Генрих (учитель)

Ларин (комендант)

Ласлов (трудармеец)

Лау Фридрих

Лахарс (учитель)

Лейнхаус Христин

Лейшнер (Интумак)

Ленин (вождь большевиков)

Либке Пауль (военнопленный, Берлин)

Ливерт

Липперт Аманда

Лиске Лидия

Лисневская (Дмитриевка)

Литвинчук (учитель)

Лодде (Пулин)

Лозицкий (врач)

Лорер Эмиль (учитель)

Лоцкий Генрих (пастор)

Лупп (учитель)

Маде Теодор и сестра Аделина

Майер Карл (учитель)

Майер Эрвин (пастор)

Малон (горный мастер)

Манн Август

Манн Якоб (пионервожатый)

Мартель

Матяш (учитель)

Машке (Геймталь)

Мегерт Адольф

Мединг

Метц (трудармеец)

Мизер (Константиновка)

Миллер (Геймталь)

Мильке (Геймталь)

Миссаль Адольф (учитель)

Миссаль Готфрид и Густав

Миссаль Рональд (учитель)

Миттельштадт Ида

Молдавский (школьный инспектор)

Молдатаев

Морман (учитель)

Мух Адольф

Мюллер Эмануэль (профессор)

Наваковский

Наталенко (учитель)

Нахт Франц (военнопленный, Австрия)

Неккар (Цюрихталь)

Нёринг (учитель)

Неске Петер

Нетцель Роберт

Никель Андреас (муж Каролины, шурин Эдуарда)

Никель Каролина, урожд. Дюстерхофт (свояченица Эдуарда)

Никель Эмиль

Нойбауэр

Нойман (Кремянка)

Нойман (трудармеец)

Нойман Михаэль

Нойфельд Генрих (военнопленный, Рейн)

Нойфельд Корнелиус

Нойфельд Сара

Олещенко (учитель)

Ольга – древнерусская княгиня

Ортлиб Густав

Османов Шамсутдин (зять Эдуарда)

Палфи (антисоветский политик, Венгрия)

Пасдерко Василий (поп)

Пауц Агнета (дочь Рихарда)

Пауц Рихард (сын Фридриха, племянник Эдуарда)

Пауц Фрида (жена Рихарда, урожд. Фрайтаг)

Пауц Фридрих (муж сестры Эдуарда)

Пауц Эвальд (сын Фридриха)

Пауц Эмилия (урожд. Шульц, сестра Эдуарда)

Пацюк (Болярка)

Педде Адольф

Педе Мета (жена Рейнгарда)

Педе Рейнгард (сы Педе Эрны)

Педе Эдмунд (муж Эрны)

Педе Эрна (урожд. Шульц, племянница Эдуарда)

Пенно Готфрид

Петч (пастор)

Пик Вильгельм (ГДР)

Планк (Жана-Талап)

Потапенко (учитель)

Пробст Мартин

Прокопович (полицейский)

Протц Якоб (военнопленный)

Радзевич (землевладелец)

Райк (антисоветский политик, Венгрия)

Райс (коммунар)

Райсвих Артур

Райсс Фридрих

Ран Юлиус

Рапп Вальтер

Ратц Натан (Жана-Талап)

Реймерс Шарлотта (учительница)

Рейнке

Решке Густав

Ривинус Якоб (пастор)

Ринас Август

Ринг Вера (учительница)

Рис Йозеф

Риске Валерий (Интумак)

Риске Вильгельм

Риске Герман Вильгельмович

Риске Мария (дочь Вильгельма)

Риске Эдуард Вильгельмович

Рихтер Рейнгольд

Роледер Эдгар (учитель)

Романовская (учительница)

Ромашевский Пётр

Ронгнау Иоганн

Рорих

Роснау Артур и Густав

Роснау Мартин

Роснау Паулина (урожд. Цех)

Россал Христиан

Роял (военный министр США)

Саликов Руф (учитель)

Свобода Вальдемар

Семёнова (учительница)

Слунский (учитель)

Смирнов (школьный инспектор)

Соловей Иоганн

Сталин (генсек КПСС)

Столыпин – реформатор

Теплиц (эксадмирал, Германия)

Тимник Густав

Тимник Рихард

Титке Фридрих

Тихон (патриарх, Россия)

Товс Роберт (учитель)

Томм Арнольд (сын Хильды)

Томм Хильда (мачеха Эдуарда)

Траугот Адам

Тэндель Ева

Уле Густав (пастор в Геймтале)

Федер (трудармеец)

Фелауэр Ванда (жена Эдуарда Фелауэра)

Фелауэр Мартин (кюстер)

Фелауэр Эдуард

Фелауэр Эльфрида (дочь Мартина)

Фельзингер Вальдемар (учитель)

Феттер Георг

Феттер Густав

Фишер Август

Фоль Альфред (учитель)

Фолькенберг Даниэль

Фрайтаг Герхард (шурин Рихарда Пауц)

Фридрих Отто

Фризен Генрих (учитель)

Фризен Марта (учительница)

Фроулинг Густав (военнопленный, Пруссия)

Фукс Вильгельм

Фукс Генрих

Фурман (трудармеец)

Фуст Августа (учительница)

Фуст Густав (учитель)

Фут Вальтер (военнопленный, Берлин)

Хааб Текла

Хааг Теофил

Хазе Вильгельм

Хайль Александр

Хайн (учитель из Млинок)

Хаммер (Геймталь)

Хаммермайстер Эдмунд (учитель)

Хан Готтлиб

Хартвиг Густав

Хауф (семья)

Хейдеман Давид

Хейндл Карл (военнопленный)

Хельман Фридрих (учитель)

Хертер Хьюго

Хершельман (пастор, миссионер)

Хехьт Отто

Хильдеберт Лютер

Хильдебранд Дитрих (учитель)

Хохерман Итциг

Хрущев (генсек КПСС)

Хуберт Эльза

Хюбшер Людвиг (учитель)

Цёнер Георг (учитель)

Цех Август (дядя Эдуарда)

Цех Адольф (дядя Эдуарда)

Цех Берта (кузина Эдуарда)

Цех Густав (дядя Эдуарда)

Цех Людвиг Михайлович (дядя Эдуарда)

Цех Мартин (дядя Эдуарда)

Цех Михаэль (дедушка Эдуарда)

Цех Паулина

Цех Самуэль (дядя Эдуарда)

Цех Эмилия (тётя Эдуарда)

Цех Эмиль (дядя Эдуарда)

Цимер (учитель)

Цинк Адольф

Чеготаев

Чензе Юлиус

Шалин Август

Шатшнейдер Людвиг

Шатшнейдер, жена Людвига

Шваб Ханна Готфридовна (урожд. Шульц, племянница Эдуарда)

Шванке Теодор

Шеве Август (учитель)

Шён Альвина (урожд. Ратц, жена Фердинанда, затем Готтлиба Ау)

Шён Даниэль

Шён Михаэль

Шён Фердинанд

Шён Эльфрида

Шён Эмиль

Шёнберг (трудармеец)

Шишацкий (учитель богословия)

Шлиман Людвиг

Шмельц Элла

Шмидке Лидия

Шмидке Филипп (учитель пения)

Шмидке Фридрих и Теодор

Шмидт (Кремянка)

Шнайдер Густав

Шнайдер Эмма

Шове Эдуард

Шольц Рейнгольд

Шпехт Альберт

Шрам Дора (учительница)

Шрёдер Юлиус

Шремпф Отто

Штадтель Каролина

Штайнке Густав

Штайнке Эмиль

Штейнбах

Штейнбах Генрих

Штельц Генрих

Шуберт Августа

Шуберт Альберт (учитель)

Шуберт Иоганн

Шульц Адольф (брат Эдуарда)

Шульц Александр (брат Эдуарда)

Шульц Александр (сын Оскара Шульц)

Шульц Александр (сын Фриды Шульц)

Шульц Альвина (урожд. Пауц, жена Эдуарда Готфридовича)

Шульц Анна (дочь Оскара Шульц)

Шульц Арнольд Эрнстович (племянник Эдуарда)

Шульц Артур Готфридович (племянник Эдуарда)

Шульц Бертольд Готфридович (племянник Эдуарда)

Шульц Вильгельм (дедушка Эдуарда)

Шульц Вильгельм (отец Эдуарда)

Шульц Георг (сын Оскара Шульц)

Шульц Готфрид Готфридович (кузен Эдуарда)

Шульц Густав (брат Эдуарда)

Шульц Густав Людвигович (кузен Эдуарда)

Шульц Жозефина (сестра Эдуарда)

Шульц Зельма (дочь Эдуарда)

Шульц Иоганн Готфридович (кузен Эдуарда)

Шульц Иоганна-Ида (урожд. Зон, жена Адольфа)

Шульц Каролина (урожд. Цех, мать Эдуарда)

Шульц Корреджо (Костя) Александрович (племянник Эдуарда)

Шульц Курт (сын Эдуарда)

Шульц Леонард Александрович (племянник Эдуарда)

Шульц Лидия

Шульц Лидия (дочь Эдуарда)

Шульц Лидия (жена Шульц Эдуарда Л.)

Шульц Людвиг (дядя Эдуарда)

Шульц Маргарита Густавовна

Шульц Нелли Александровна (племянница Эдуарда)

Шульц Ольга (урожд. Дюстерхофт, жена Эдуарда)

Шульц Оскар (сын Эруарда)

Шульц Отилия Людвиговна (урожд. Цех, жена Адольфа)

Шульц Отто (сын Эдуарда)

Шульц Рейнгард Густавович

Шульц Рудольф

Шульц Фрида (дочь Эдуарда)

Шульц Хильда (дочь Эдуарда)

Шульц Эвальд Адольфович (племянник Эдуарда)

Шульц Эди Александрович (племянник Эдуарда)

Шульц Эдуард Вильгельмович – на протяжении всей книги

Шульц Эдуард Готфридович (кузен Эдуарда)

Шульц Эдуард Людвигович (кузен Эдуарда)

Шульц Элизабет (урожд. Шове, бабушка Эдуарда)

Шульц Элла Адольфовна (племянница Эдуарда)

Шульц Эмиль Людвигович (кузен Эдуарда)

Шульц Эрна Адольфовна (племянница Эдуарда)

Шульц Эрнст (брат Эдуарда)

Шульц Якоб (сын Оскара Шульц)

Шульце Генрих и Ядвига (родители Рудольфа Ш.-М.)

Шульце-Добольд Петер (сын Рудольфа Ш.-М.)

Шульце-Молькау Рудольф

Шутц Карл (учитель)

Шутц Эрика (жена Карла)

Щучновская (учительница)

Эйхгорн (учитель)

Энгельбрехт Иоганн (учитель)

Энслау Фридолин (учитель)

Эпп Мария

Эренбург Илья (журналист, СССР)

Эрика из Каскелена

Эрика из Пассау (Deutschland)

Этц Александр

Юргенсен Юстус (пастор в Ташкенте)

Янке Фридрих

Янцен Абрахам

Ярин (Дмитриевка)

Ярошевский (Жана-Талап)

Примечания

1

У лютеран должность кюстера появилась в XVI веке и совмещалась с должностью учителя в приходской школе, а иногда и органиста. В России, согласно уставу евангелическо-лютеранской церкви, кюстеры именуются также служителями церкви и служат по найму, но к духовенству не причисляются (прим. пер.).

Вернуться

2

ЧК – тайная полиция службы государственной безопасности, позднее переименована в ГПУ, НКВД, КГБ.

Вернуться

3

Карелия – автономная республика на северо-западе России, граничащая с Финляндией.

Вернуться

4

Геймталь – Heimtal, по-русски до 1961 г. селение называлось Старая Буда, с 1961 г. – Ясеневка (прим. пер.).

Вернуться

5

Крым – полуостров на Чёрном море.

Вернуться

6

Верста – старинная русская мера длины, 1066,7 м.

Вернуться

7

АССРнП – Автономная ССР Немцев Поволжья.

Вернуться

8

„In einem Zug Stalins Pfeife“ – “одна затяжка Сталинской трубки”, обозначает принятие Сталиным бездумно быстрых решений о судьбе целых народов.

Вернуться

9

Аул – небольшое казахское поселение.

Вернуться

10

«Mölkauer Gemeinde Blatt» – «Общественный листок Молькау» (прим. пер.).

Вернуться

11

Кузен, кузина – двоюродные братья и сёстры (прим. пер.).

Вернуться

12

Спецучёт (спецохранение) – учёт советских немцев.

Вернуться

13

Лабусская война – шляхетское восстание 1863–1864 годов, или Январское восстание (прим. пер.).

Вернуться

14

Волостной центр Бараши Житомирского уезда Волынской губернии (прим. пер.).

Вернуться

15

Из перевода на русский язык исключена дальнейшая детализация вопроса (прим. пер.).

Вернуться

16

Помоги сражаться в борьбе за Веру, дай нам мужество, плоть и кровь победить мирской грех. Отпусти нам скорби, страдания и печаль, страх и нищету, боль и смерть. Не разделяй с Иисусом.

Вернуться

17

Мальчики:

1. Болленберг Давид;

2. Древс Фридрих, отец Генрих;

3. Древс Август;

4. Эверт Густав, отец Август;

5. Фалькенберг Даниэль, отец Адольф;

6. Фалькенберг Даниэль, отец Даниэль;

7. Гиллерт Юлиус;

8. Грюнке Эдуард, отец Рейнгольд;

9. Икерт Эмиль, отец Готфрид;

10. Иттерман Отто, отец Петер;

11. Иккерт Александр, отец Готфрид;

12. Кран Самуэль, отец Август;

13. Радке Иоганн, отец Юлиус;

14. Россал Йозеф, отец Кристиан;

15. Шён Даниэль, отец Даниэль;

16. Шён Эвальд, отец Михаэль;

17. Шрёдер Хьюго, отец Адольф;

18. Шрёдер Фридрих, отец Адольф;

19. Штабс Иоганн, отец Генрих.

Девочки:

1. Адам Паулина;

2. Древс Отилия, отец Фридрих;

3. Дренц Герта, отец Фридрих;

4. Иккерт Герта, отец Готфрид;

5. Иттерман Герта, отец Петер;

6. Меге Альвина, отец Якоб;

7. Меге Ольга, отец Юлиус;

8. Радке Эмилия, отец Юлиус;

9. Ренц Лидия, отец Август;

10. Россал Эмилия, отец Кристиан;

11. Роснау Августа, отец Мартин;

12. Шалин Лидия, отец Август;

13. Штенцель Отилия, отец Август;

14. Шён Адольфина, отец Михаэль;

15. Шён Эмма, отец Даниэль;

16. Шён Лидия, отец Михаэль;

17. Шове Хильда, отец Карл.

Вернуться

18

Оглашение – уведомление о предстоящем бракосочетании. Как правило, на трёх ближайших службах.

Вернуться

19

1. Эмиль Веманн – отец Иоганн, мать Флорентина, 10.05.1907 г.р.;

2. Иоганн Фрайтаг – о. Кристоф, м. Розина, 16.12.1907 г.р.;

3. Арнольд Томм – о. Адольф, м. Хильда (ур. Шульц), 08.01.1908 г.р.;

4. Роберт Иккерт – о. Готфрид, м. Эмилия (ур. Абрам), 20.01.1908 г.р.;

5. Мартин Цех – о. Мартин, м. Отилия (ур. Фрайтаг), 22.01.1908 г.р.;

6. Эвальд Шрёдер – о. Адольф, м. Сюзанна (ур. Удерих), 04.02.1908 г.р.;

7. Алида Шён – о. Фердинанд, м. Альвина (ур. Ратц), 27.03.1908 г.р.;

8. Бертольд Шрёдер – о. Карл, м. Натали (ур. Шульц), 31.05.1908 г.р.;

9. Эмма Риске – о. Людвиг, м. Розалия, 31.05.1908 г.р.;

10. Ольга Бухгольц – о. Роберт, м. Сюзанна (ур. Абрам), 11.06.1908 г.р.;

11. Иоганн Мюллер – о. Юлиус, м. Мария, 16.06.1908 г.р.;

12. Эмиль Шове – о. Эдуард, м. Каролина (ур. Альбрехт), 04.08.1908 г.р.;

13. Эльфрида Шрёдер – о. Юлиус, м. Отилия, 06.08.1908 г.р.

Вернуться

20

1. Берта Цех – о. Людвиг, м. Мария (ур. Альбрехт), 07.08.1893 г.р.;

2. Хильда Шове – о. Карл, м. Елена (ур. Кремпитц), 03.08.1893 г.р.;

3. Эмма Роснау – о. Самуэль, м. Эмилия (ур. Педде), 07.08.1892 г.р.;

4. Даниэль Фалькенберг – о. Даниэль, м. Генриетта (ур. Бойтлер), 15.11.1892 г.р.;

5. Густав Шён – о. Михаэль, м. Кристина (ур. Фрайтаг), июль 1891 г.р.;

6. Августа Древс – о. Вильгельм, м. Луиза (ур. Шульц), 10.11.1891 г.р.;

7. Марта Штонуэль – о. Август, м. Юстина (ур. Дюстерхофт), 07.12.1891 г.р.;

8. Теодор Древс – о. Генрих, м. Генриетта (ур. Визе), 25.12.1891 г.р.;

9. Иоганн Штабс – о. Генрих, м. Марианна (ур. Штабс), 10.07.1890 г.р.

Вернуться

21

«Heimkehr» – «Возвращение на родину» (прим. пер.).

Вернуться

22

Kantoralschulen – на Волыни приходской учитель был также дирижёром церковного хора, органистом или кюстером.

Вернуться

23

«Высшие заверенные курсы подготовки кюстеров в Геймтале» – выше и далее по тексту упоминается как семинария в Геймтале.

Вернуться

24

1. Бибрих Адольф, Геймталь;

2. Блох Рихард, Гонори;

3. Боттчер Август, Пулина-Гута;

4. Булов Бернгард, Владимир-Волынский;

5. Заватский Отто, Леонгард;

6. Ринк Фридрих, Аннет;

7. Роде Рейнгольд;

8. Фалькенберг Мартин, Каролинка;

9. Фениор Эвальд;

10. Шахт Готтлиб, Майдан;

11. Ширман Бертольд;

12. Шнайдер Бертольд;

13. Шнайдер Готгольд;

14. Штайн Эдуард, Полтава;

15. Шуберт Арнольд, Теодор.

Вернуться

25

1. Безель Эмануэль, о. Вильгельм, 11.07.1891 г.р., Готтлибсдорф;

2. Бибрих Эдуард, о. Иоганн, 1888 г.р., Геймталь;

3. Блох Эвальд, о. Густав, 08.03.1892 г.р., Гонори;

4. Бус Альберт, о. Михаэль, 27.03.1889, Геймталь, (прозвище – благородный блеск);

5. Хертер Хьюго, о. Пауль, 21.02.1892, Яновка, (мыслитель);

6. Керн Фридрих, о. Людвиг, 06.05.1891, Пулинская-Гута, (князь мира);

7. Никель Эмиль, о. Фридрих, 29. 07. 1891, Блюменталь, (нарыв);

8. Педде Адольф, о. Готтлиб, 03. 12. 1890, Геймталь, (благородный волк);

9. Рангнау Иоганн, о. Фридрих, 26. 05. 1891, Сергеевка, (милый Богу);

10. Фелауэр Эдуард, о. Густав, 15. 02. 1891, Берёзовка, (заступник);

11. Фридрих Отто, о. Георг, 06. 02. 1891, Риссовата;

12. Шульц Рудольф, о. Готтлиб, 24. 01. 1891, Пулинская-Гута;

13. Шульц Эдуард, о. Вильгельм (мой отец), 14. 02. 1891, Каролинка.

Вернуться

26

1. Даи Людвиг, о. Фридрих, Народница под Луцком;

2. Грамс Эмиль, из под Варшавы, Польша;

3. Шванке Теодор, Красная речка;

4. Шмайхель Альберт, Геймталь;

5. Свобода Вальдемар, о. Франц, Луцк (кишечная фабрика).

Вернуться

27

Дерптский университет – находится в г. Тарту.

Вернуться

28

Ну вот, родители, прощайте! Я должна уйти от вас в ту обитель, где меня ждут тысячи удовольствий. Будьте сильными, а я отправляюсь дальше в вечность. И вы, мои бабушки и дедушки, не печальтесь, что я разошлась с этим фальшивым, горестным миром, который остаётся внизу. Прощайте! Утешьтесь и возрадуйтесь моему избавлению. Встаньте теперь, мои дорогие. Нам пора идти к могиле. Я хочу упокоиться в земле, спать до Судного дня. Теперь прощайте! Я продолжаю свой путь, Иисус мой самый верный приют.

Вернуться

29

SWDV – Süd-West-Deutscher Verein der Wolhyniendeutschen, объединение юго-западных немцев на Волыни (прим. пер.).

Вернуться

30

Теория различий – Unterscheidungslehre, изучение конфессиональных различий в христианстве.

Вернуться

31

Здесь и выше даты по старому стилю (прим. пер.).

Вернуться

32

Столыпин – премьер-министр России, проводивший аграрную реформу в 1906–1911 гг.

Вернуться

33

1. Крюгер Густав, о. Фридрих, 10 лет;

2. Россал Эммануэль, о. Кристиан, 10;

3. Шён Даниэль, о. Даниэль, 14;

4. Шён Эвальд, о. Михаэль, 11;

5. Шён Эдмунд, о. Фердинанд, 9;

6. Шён Беата, о. Даниэль, 11;

7. Шён Герта, о. Даниэль, 11;

8. Шён Элла, о. Фердинанд, 7;

9. Шён Адольфина, о. Михаэль, 13;

10. Шён Эмма, о. Даниэль, 15;

11. Игнатюк Филипп, о. Давид, 11;

12. Древс Герта, о. Фридрих, 10;

13. Древс Иоганна, о. Фридрих, 10;

14. Древс Отилия, о. Фридрих, 12;

15. Роснау Августа, о. Мартин, 13;

16. Роснау Лидия, о. Мартин, 10;

17. Фишер Герта, о. Август, 9;

18. Фишер Матильда, о. Август, 11;

19. Герасименко Софья, 9;

20. Шульц Александр, о. Вильгельм, 12;

21. Риске Рудольф, о. Вильгельм, 10;

22. Фалькенберг Адольф, о. Даниэль,14;

23. Шове Эдмунд, о. Эдуард, 6;

24. Шрёдер Хьюго, о. Адольф, 12;

25. Шрёдер Теодор,о. Адольф, 13;

26. Шрёдер Лидия, о. Адольф, 11;

27. Шалин Герта, о. Август,7;

28. Шалин Лидия, о. Август, 14;

29. Иккерт Эмиль, о. Готфрид, 13;

30. Котвицкий Антон, 14;

31. Бухгольц Агата, о. Роберт, 7;

32. Бухгольц Тамара, о. Роберт, 8;

33. Крюгер Аделина, о. Юлиус, 8;

34. Крюгер Паулина,о. Фридрих, 12;

35. Крюгер Эмилия, о. Юлиус, 14;

36. Россал Альвина,о. Кристиан, 10;

37. Россал Эмилия, о. Кристиан,14;

38. Россал Йозеф, о. Кристиан, 13;

39. Ябс Готфрид, о. Август, 13.

Вернуться

34

“…письмо о решении…” – призыв на военную службу определялся лотереей.

Вернуться

35

“…утром я оказался связан…” – старый обычай: привязать именинника во сне к кровати и поздравить.

Вернуться

36

В день рожденья Эдуарду Шульц. Прекрасное доброе утро наступило в этом доме, господин учитель. Не злитесь на нас и не прогоняйте нас прочь, мы лишь хотим высказать Вам наилучшие пожелания в день рожденья. Мы узнали, что пришёл 20-й день вашего рожденья, и поэтому этим утром мы желаем радостно ликовать и не знать забот. А ещё мы хотим пожелать, чтобы Бог благословлял все твои дни, и чтобы они приносили лишь хорошие плоды. Ещё желаем мы, чтобы впереди у тебя, начиная с этого дня, было много хороших лет. Желаем с глубоким уважением всех начинаний исполнения. И только сегодня, от всей души, мы желаем тебе крепкого здоровья. И ещё одно пожелание тебе: пусть стол твой будет без дыр, накрыт красивой белой скатертью, пусть на каждом углу стоит жареная рыба, а по центру – самогон, который доставит удовольствие. А под столом бочонок пива, о да, это было бы красиво. Тогда мы могли бы повеселиться на твоём дне рождения. Ура! Ура! Ура!

Вернуться

37

Предрождественское воскресение – Adventssonntag, каждое из четырёх последних воскресений перед рождеством (прим. пер.).

Вернуться

38

Ной-Краузендорф – Ново-Александровка (прим. пер.).

Вернуться

39

Когда после тяжёлых дневных забот, после скорби, боли, бедствий, страданий и мучений Бог услышит твою молитву и отзовётся на неё, к Господу обратись от всего сердца с хвалой, почестями, благодарностью и наградой. Тебе, Господи, Боже мой, говорю спасибо за то, что не отказал мне в моей просьбе, освободил меня от тяжёлой службы, которая не приносила мне пользы. Пошли меня учительствовать, к чему всегда стремилось моё сердце. Бесконечно, бесконечно благодарен, сегодня и всю свою жизнь!

Вернуться

40

Prüfe wer sich ewig bindet, ob sich das Herz zum Herzen findet. Фридрих Шиллер, 1759–1805 (прим. пер.).

Вернуться

41

Когда же, наконец, случится так, что я увижу ту, что будет рядом со мной. Ты, будущее, неизвестное время, каким ты станешь для меня в бесконечности? Позволь мне, наконец, найти ту единственную, с которой я соединюсь на веки.

Вернуться

42

Самогон (первач) – крепкий спиртной напиток плохой перегонки, изготовленный в домашних условиях.

Вернуться

43

Дорогое небо, останься со мной сейчас, в эти тяжкие дни. Освободи меня от всех горестей, помоги мне их вынести. Иисус, что доверяет тебе, не строит зданий на песке. Мрачны теперь мои часы, весь день я в делах, но для исцеления моих ран мне не нужен покой, пока я не одержу победу, и тогда я буду петь тебе вечно.

Вернуться

44

Звягель – Новоград-Волынский.

Вернуться

45

Станция Искорость – Коростенский район, Житомирская область, Украина.

Вернуться

46

Киев – столица Украины.

Вернуться

47

Нагайка – сыромятный плетёный кнут.

Вернуться

48

«Deutschen Fürsorgevereins» – немецкая ассоциация социального обеспечения.

Вернуться

49

Древляне – восточнославянское племя первого тысячелетия н. э.

Вернуться

50

Горошки до 1912 г., затем Кутузово, с 1922 г. – Володарск.

Вернуться

51

«Плач Ярославны» – эпизод из поэмы, памятника литературы древней Руси «Слово о полку Игореве», конец XII века.

Вернуться

52

Перовск – г. Кызыл Орда (прим. пер.).

Вернуться

53

Ташкент – столица Узбекистана.

Вернуться

54

Журавль – устройство для подъёма воды в виде рычага.

Вернуться

55

Сарты – общее наименование оседлого населения Ср. Азии в XV–XIX веках. До Октябрьской революции 1917 г. использовалось по отношению к оседлым узбекам и равнинным таджикам.

Вернуться

56

Помоги, мой далёкий и верный приют, помоги мне в любое время, помоги мне в любом месте, помоги мне через раны Христа!

Вернуться

57

Аули-Ата – Джамбул.

Вернуться

58

Бишкек – столица Киргизии.

Вернуться

59

“Müde bin ich, geh zur Ruh” – “Я устал, иду на отдых” (прим. пер.).

Вернуться

60

Пассау – город в земле Мекленбург-Передняя Померания.

Вернуться

61

Theodor Körners,Zriny’, Tischhausens,Kirchengeschichte’, Kehrs,Theoretisch-praktische Anwendung zur Behandlung deutscher Lesestücke’, Bettex,Symbolik der Schöpfung und ewige Natur’ (прим. пер.).

Вернуться

62

«Исследование Писания» – «Schriftstudien» (прим. пер.).

Вернуться

63

«Самый высший император» Мирабо – ,Der allerhöchste Imperator’ von Mirbo (прим. пер.).

Вернуться

64

Петропавловск – город в северном Казахстане.

Вернуться

65

Молокане – сектанты, отвергшие православный культ.

Вернуться

66

Колчак – адмирал, выступивший против Советской власти.

Вернуться

67

“живётся не сладко” – в оригинале “kein Rosen pflücken sein”, т. е. “розы не собрать” (прим. пер.).

Вернуться

68

«Поколение Тантала» – «Aus Tantalus Geschlecht», произведение Иды Бой-Эд, немецкой романистки (прим. пер.).

Вернуться

69

Басмачи – мусульманские повстанцы против Советов в Средней Азии.

Вернуться

70

Рихард – мой дед (прим. пер.).

Вернуться

71

Реформисты – кальвинисты.

Вернуться

72

1-3. Шульц Эдуард, о. Вильгельм, 31 год, направляется на Волынь, Житомирский район; с ним жена Ольга 25 лет и дочь Фрида 3-х лет.

4-7. Жоб Эмилия, 48 лет, Волынь, Новоград-Волынский район; с ней сын Артур 16 лет, дочери Ида 13 лет и Сесилия 9 лет.

8-13. Кункель Рудольф, 35 лет, Волынь, Овруч; с женой Рози, 24 лет, матерью Альбертиной, 56 лет и сестрами Лидией, 25 лет, Терезой, 14 лет, Эммой, 7 лет.

14-15. Киш Георг, 42 года, венгерский военнопленный; с женой Анной, 47 лет.

16-19. Гёц Михаэль, 30 лет, галицкий военнопленный; с женой Александрой, 25 лет, сыном Владимиром, 2 лет и дочерью Анастасией, 6 месяцев от роду.

Вернуться

73

Комитет бедноты – комбед, комитет подёнщиков.

Вернуться

74

Батраки – так называлась железнодорожная станция на правом берегу Волги.

Вернуться

75

Людей вынуждали выписывать советские газеты.

Вернуться

76

DZZ – «Deutsche Zentral Zeitung», «Немецкая центральная газета», Москва.

Вернуться

77

“Schulmaastr” – приходской учитель с обязанностями кюстера (прим. пер.).

Вернуться

78

Комплексные системы – учение большевиков, объединяющее все предметы.

Вернуться

79

Актив – активные члены сельсовета, команды и т. д.

Вернуться

80

Дом крестьянина – сельский клуб.

Вернуться

81

Кулак – богатый крестьянин.

Вернуться

82

Батрак – подёнщик.

Вернуться

83

Коммунар – член коммуны.

Вернуться

84

ДОПР – Дом принудительных работ.

Вернуться

85

Киров – государственный деятель большевиков.

Вернуться

86

Комсомол – Коммунистический союз молодёжи в бывшем СССР.

Вернуться

87

РОНО – Районный отдел народного образования.

Вернуться

88

РИК – Районный исполнительный комитет.

Вернуться

89

Локомобиль – передвижной паровой двигатель для сельскохозяйственных нужд и выработки электричества в полевых условиях.

Вернуться

90

Сиваш – залив на западе Азовского моря.

Вернуться

91

Кнепль – толстая лапша.

Вернуться

92

Симферополь – столица Крымской АССР.

Вернуться

93

Продажа через заднюю дверь (по блату): ты мне – я тебе, если ты мне ничего не принесёшь, я тебе ничего не продам.

Вернуться

94

Хакасия – автономный округ в России, Западная Сибирь, верхний Енисей.

Вернуться

95

Рабочая колонна, трудовой батальон – подразделения трудармии.

Вернуться

96

Хасан – озеро на Дальнем Востоке, где в 1939 г. Советский Союз воевал с Японией.

Вернуться

97

Коми АССР – автономная республика народа коми к западу от Северного Урала.

Вернуться

98

Киров – до 1934 г. город Вятка.

Вернуться

99

Dummheit und Stolz wachsen an einem Holz – Глупость и гордость растут на одном дереве (прим. пер.).

Вернуться

100

Бурак – сахарная свёкла.

Вернуться

101

Коренник – местные жители, потомки Смеречинского казачества, некогда расселившиеся из форпоста города Верный (Алма-Ата).

Вернуться

102

Hoffnung läßt nicht zu Schande werden – Надежда не знает стыда (прим. пер.).

Вернуться

103

Свердловск – Екатеринбург.

Вернуться

104

«Schriftstudien» – «Исследование Писания».

Вернуться

105

Шемизетка – манишка.

Вернуться

106

Таджикистан – республика в Средней Азии.

Вернуться

107

Орск – город на южном Урале.

Вернуться

108

Табаксовхоз – совхоз, выращивающий табак.

Вернуться

109

“От Понтия к Пилату” – туда-сюда.

Вернуться

110

Карачаевцы – народ Северного Кавказа, также принудительно перемещённый в Казахстан.

Вернуться

111

Туркменистан – республика в Средней Азии.

Вернуться

112

Вартегау – название западной Польши после ее аннексии Третьим рейхом (прим. пер.).

Вернуться

113

ТАСС – Телеграфное агентство Советского Союза.

Вернуться

114

КЦ – Концентрационный лагерь, в СССР – ГУЛАГ.

Вернуться

115

СНКА – название совхоза.

Вернуться

116

1. Рано утром, когда я проснулся и ещё ни о чём не думал, мне пришла в голову мысль, что сегодня день рожденья Эдуарда.

2. Поэтому мы хотим его обнять своими тёплыми руками, нашим весёлым смехом, и сделать ему много комплиментов.

3. Мы пришли только поздравить с этим важным днём и пожелать Вам заслуженного счастья, а несчастье оставить в стороне.

4. Пусть любящий Отец пошлёт Вам крепкого здоровья, а 60 – не старость, впереди ещё 40 лет.

5. Мы чтим всю Вашу жизнь и просим для Вас Божьего благословения, а теперь хотим, наконец, закончить 1000 сердечных пожеланий.

6. Пожелания, посвящённые Вам, не скука и не мучение, мы готовы повторить их вслух ещё много сотен раз.

7. Все наши пожелания – без шуток, желаем много радости, бодрости, успеха, они должны помочь Вашему сердцу обрести душевный покой.

8. Прироста в тёплом сарае, полного погреба на любой случай, чтобы в кармане всегда были деньги и друзья по всему свету.

Вернуться

117

Бакалстрой – будущий Челябинский металлургический завод.

Вернуться

118

Колыма – область в Якутии и Магаданской области, Восточная Сибирь.

Вернуться

119

“Цербер” – мифический Цербер охранял вход в подземный мир. Здесь имеется ввиду комендант.

Вернуться

120

Кизел – город в Пермском крае.

Вернуться

121

Караганда – город в Казахстане, бывший центр ГУЛАГа.

Вернуться

122

Безумное время запутывается. О, кто знает мудрость звёзд? Дорогое сердце, а ты не ошибаешься? Следуй охотно по пути за Христом! Пятьдесят незаслуженных лет подарило небо, какое счастье! Пусть и впредь он хранит тебя до последнего мгновения!

Вернуться

123

КГБ – Комитет Государственной Безопасности, преемник ЧК и ГПУ.

Вернуться

124

«Neues Leben» – «Новая жизнь».

Вернуться

125

Кулундинские степи – Алтайский край, граница с Казахстаном.

Вернуться