# 2г0в2н0

Денис Шлебин

2г0в2н0 – это книга о коронавирусе, о локдауне, о пандемии, о людях, которые вынуждены выживать в новой реальности и непростых условиях. Это бесспорно историческое событие поделившее мир на "до" и "после"… Итак, это увлекательная история о том, как сам автор, его жена и люди, которые их окружали переживали пандемию. Книга наполнена исповедями случайных людей, их реакцией на происходящее, без сомнения можно сказать, что это экзистенциальный анализ существования человека с его переживаниями, эмоциями и трагедиями во время коронавирусной пандемии, которые стали обыкновенными и повседневными. Безусловно, это не чтиво, хотя, на первый взгляд и может показаться таковым из-за простоты повествования и довольно доходчивого изъяснения.

2г0в2н0

## 18.06.2020

Процедил вино, уже нет никаких сил цедить его. Минуло два месяца, как занялся виноделием в горах, на северном побережье озера Иссык-Куль, в Киргизии. Так я и Юля, жена моя, ушли в самоизоляцию, скорее вынужденную, чем добровольную.

Именно сегодня я начал записи, так как сегодня произошёл случай.

После процеживания вина я отправился к соседу собирать черешню с верхней ветки. Залез по железной лестнице на водонапорную башню, а оттуда прыжком сиганул на дерево, зацепился руками и ногами, а в зубах ведро… Нет, конечно, этого не было! А было-то всего, что я стоял на верхушке водонапорной башни, довольно высоко – метров двенадцать, ведро повесил на крюк из проволоки, зацепив его за лестницу. В зубах у меня кроме вчерашнего ужина и неготового вина, которого я напробовался с утра, ещё ничего не было. Я притягивал к себе ветки и срывал черешню, набрал ведёрко, отнёс домой, высыпал ягоду в таз и понёс ведёрко обратно. Ох, уж это ведёрко.

Сосед был на соседней даче, хозяева которой не приехали этим летом. Он разводил огонь в очаге под казаном.

– Ведро вот. – Сказал я и поставил на землю около огромной ивы, на ветке которой лежал телефон и раскрикивал детские песенки.

– Ага, да, поставь там.

Сосед взял с импровизированного столика из вёдер из-под водоэмульсии, накрытых дощечкой, литровую банку с непонятной пастой белого цвета.

– Вот, на свином сале готовим, масло растительное закончилось. Этот жир ещё с прошлого года остался, мама моя топила.

Он бухнул в казан несколько ложек. Я понял, что за черешню стоило бы масла растительного дать. Или к лешему в следующий раз черешню! А то сначала масло, а потом ещё чего понадобится. В жир он кинул мясо.

– Помешаешь, будь другом, а то пригорит, а я лук принесу пока.

Я принялся помешивать мясо большой шумовкой, а сосед ушёл за луком. Его долго не было, и мясо стало пригорать, как бы я ни старался его ворошить в казане. Я закурил. Сосед вернулся, высыпал лук в казан и заговорил о рептилоидах, о детском адренохроме, что, мол, все голливудские звёзды сидят на нём.

– Ну, надо же. – Удивился я. – Ничего такого не знаю. Впервые слышу.

– Ну, как? Это вон, в интернете. Такое только у детей, когда ребёнок пугается, в мозгу у него вырабатывается морфин, попадает в кровь и вот этой вот кровью, что ли, они ширяются. Говорят, вон, миллион долларов стоит одна доза только.

– Нет, не знаю, не слышал раньше даже.

К тому времени я докурил уже, а курил я тогда махорку через газету. Да, самоизоляция далась нам тяжело. Безденежье, загнанные на Иссык-Куль в горы, где живут сплошные чудилы. Ну и вот, докурил я, значит, и решил было уйти уже, как сосед попросил меня помешать лук, пока он за морковью сбегает. Жена его нарезала всё это в доме, а он во дворе готовил. Я снова остался один возле казана под огромной ивой, её ветви широко раскинулись и свисали до самой земли, образуя, что-то наподобие шатра, приятное место, весьма уютное. Детские песенки сменились «Мистером Кредо», «Долина чудная долина», на этой ноте вернулся сосед, в руках у него была металлическая миска наполненной мелко нарезанной морковью, кинул её в казан, подкинул ветки в костёр.

– На смородине готовлю. Чувствуешь запах?

– Смородину не чувствую, но ощущается, что это что-то плодовое, а не карагач и не тополь. – Я ляпнул просто так, чтобы поддержать разговор, ничего мне там вообще не ощущалось.

– Вот, приходите сегодня вечером на картошку тушёную.

– Спасибо за приглашение, но сейчас пост православный, а вот, когда закончится, можно будет плов приготовить, я в Ташкенте когда жил, научился готовить его.

– Это с курагой который?

– Нет, я без кураги готовлю, с изюмом, барбарисом и нутом, свадебный называется.

– О! – Воскликнул он, что-то вcпомнив. – А ты слышал, что здесь останки захоронены кого-то, как же зовут его, он с Христом ходил ещё. – Сосед нахмурил брови пытаясь вспомнить. – Ну, как его, блин.

– Апостол Матфей.

– Точно! Матфей. Мне рассказывали, что они прятались в горах. Здесь в то время проходил шёлковый путь, караваны ходили, а они в горах жили. И, то ли от Чингизидов, то ли ещё от кого-то, они ушли в горы. Говорят, что они там рвы рыли, чтобы к ним не подступили. Так вот, друг мой нашёл в горах что-то похожее на рвы, там ещё, он говорит, видно, что из камней какие-то постройки были. Мы собираемся с ним сходить туда. Если хочешь, можешь с нами.

– Навряд ли от Чингизидов, они намного позже апостолов появились. – Мне аж жутко стало от такого невежества. – А вот в поход сходить, это да, я люблю всякие поисковые вылазки.

Он плюхнул томатную пасту в казан, она громко зашипела, и из казана вырвался клуб вкусно пахнущего пара. Повисло тягостное молчание. Сосед увлёкся готовкой, а я свернул ещё одну «козью ножку» и прикурил. Предложил и ему закурить, но он отказался, сказал, что насвай закинул, да, и вообще старается не курить.

– Может, травы покурим? – Неожиданно он предложил.

– Можно, почему бы и нет. У Вас солома?

– Нет, варёнка.

– Она из зелёной варится?

– Да…

Тут пришла его жена и он осёкся, она принесла картошку, воду и муку. Сосед налил немного воды в казан, помешал, сыпанул муку – две столовые ложки. Его жена – Аня, недалёкая, молодая девушка, крупного телосложения, ушла, и мы вернулись к разговору.

– Да. – Продолжил сосед. – Варится только из зелёной, кипит, а потом туда спирт льёшь, масла отделяются, вот их и собираешь.

– Зачем варить? Она здесь и так убойная растёт.

– Ну, я сам не рву её. Это так, если принесёт кто. Слушай, ты помешай ещё, а я бульбулятор принесу. Я из бутылки только курю.

И снова я остался один на один с казаном, мой взгляд упал на ведро, которое я принёс – «Если бы не оно» – подумал я – «Сидел бы сейчас дома». В одиночестве гораздо лучше, чем в компании планового, хотя, в этой стране все курят или пьют, в таком случае, просто не с кем общаться. Сосед вернулся с двумя бутылками.

– Водный? – Я сказал, чтобы просто что-то сказать.

– Ага, он самый.

К нам прибежал его сынишка – Богатырь – так он себя называл, пацану лет пять, на вскидку. Он ходил с деревянным кинжальчиком за поясом.

– Папа, там Дима пришёл. – Сказал Богатырь.

– Скажи ему, пусть сюда идёт.

– Дима – это который на тракторе ездит? – Поинтересовался я.

– Да, а ты с ним знаком?

– Постольку – поскольку.

– Ну, не курили вместе?

– Нет, да, я курю-то редко и стараюсь не палиться.

Пришёл Дима, рассказал, как отвозил баранов в горы на пастбище и провалился в болото, когда вышел из трактора. Показал грязную, мокрую ногу. Он тоже одобрительно отметил полянку под ивой, только в своей, грубой форме – непристойными словами. Затем они с соседом ушли курить, а я остался снова один, помешивать варево в казане. Я бултыхал шумовкой в казане куски мяса с луком и морковью, залитые водой с мукой и томатом, выглядело и пахло всё это аппетитно. Я сегодня ещё ничего не ел, как проснулся, принялся цедить вино и охмелел, напробовавшись его на голодный желудок. В животе заурчало и на этой ноте вернулся сосед.

– Ну, всё, пойдём, покурим, потом картошку закину.

Мы обошли иву, с другой стороны стоял деревянный столик, краска на нём вздулась и потрескалась, он, наверное, много лет стоит здесь под снегом, дождём и знойным горным солнцем. Сосед раскурил бульбулятор, мы хапнули.

– Я тебе сейчас предложу, только это между нами, пацанами. У меня трава есть, надо шишки от неё отделить, часть себе возьмёшь по-братски, ну, а остальное мне останется.

– Нет, спасибо, мне не надо, я-то редко курю.

– Ну, а что ты? Взял бы сколько хочешь, да курил. У меня времени не хватает заняться этим, а так мне бы помог.

– У меня со временем тоже засада, огород, книгу пишу. А курить мне не надо.

– Ну, смотри сам. Я вот Зеланда слушаю, не слушал?

– Знакомая фамилия, о чём?

Я-то, конечно, прекрасно знаю В. Зеланда – трансёрфинг реальности, только вот считаю это полнейшим идиотизмом. Реальность, она одна и вся суть в том, принимаешь ты её или нет. Зеланд пытается навязать учение как стать счастливым. «Никак!» – вот моё мнение, если ты считаешь себя несчастным, то никакой Зеланд, и никакой другой эзотерик тебе не поможет, ты просто унылое говно, ищущее помощи у духовников-шарлатанов. И пока ты пытаешься вырваться из своего унылого болота, покупая, скачивая, слушая и распространяя всю эту белиберду, Зеланд обогащается, приобретает известность, его книги переводят на другие языки, переиздают, а он пишет ещё и ещё, чтобы ты думал, вернее не думал, а просто искал ответы на свои вопросы, перестраивал мышление, посылал в космос сигналы, создавал энергетические потоки. И не думал! Не думал о том, как ты жалок и как жалок Зеланд, но между вами одно отличие – ты его слушаешь, читаешь, а о тебе никто не знает, ты всего лишь потребитель очередного бестселлера о том, как надо жить. И пока Зеланд пытается взять волну эзотерики из зелёных купюр на сёрфинге своих трудов, ты упиваешься трансоккультизмом и превращаешь свою жизнь в убогое существование, расплывшись в обольщении о том, что реальность изменится, только вот надо работать над её восприятием и излучать энергетические потоки, или не излучать.

Сосед включил в Ютьюбе его аудиокнигу, протянул мне телефон.

– На, вот, только это слушать надо, это что-то вроде философии, что ли.

Ага, философии! Ты вообще можешь отличить хорошую литературу, от плохой? Философию от псевдодуховности? Ты вообще, хоть что-то можешь?

Сосед закинул картошку в казан, сыпанул соли и прокомментировал свои действия: – «Надо посолить, тогда картошка не разварится и сейчас вот можно кинуть специи: лаврушку, перец, а в конце – зелень». Кинул специи и накрыл крышкой.

Я начал слушать трансёрфинг реальности, но хватило меня на полторы минуты, я вернул соседу его телефон и сказал, что сейчас я изучаю И. Ильина, русского философа двадцатого века. Он повторил за мной фамилию, видимо, чтобы запомнить. Подкинул дров в костёр и принялся раздувать огонь кусочком фанеры. Меня накрыла его «варёнка», дурь оказалась убойной.

– Когда вы собираетесь в поход?

Мне не давала покоя мысль о горах и о том, что я могу вырваться отсюда, хоть куда-то. Я и вправду чувствовал, что деградирую, дичаю, и подтверждением этому, была длиннющая борода, отросшая у меня за все эти месяцы самоизоляции; и то, что курю «варёнку» в плохой компании, слушаю всю эту чушь и не нахожу выхода из этого лабиринта, где, кажется, вот-вот меня настигнет Минотавр, разорвёт на куски последние надежды на освобождение, которые давали мне силы бороться с ним подобно Тесею.

– Через пару недель где-то. Вот как доспеет урожай, управлюсь со всеми делами и можно идти. А мы ещё собираемся в Семёновское ущелье, на озеро Сутту-Булак, у меня сетка есть, закинем её, рыбки пожарим. Там заночевать можно в лесу.

– У меня палатка и спальники в Бишкеке остались. С ночевой проблемно.

– Ну, две недели ещё есть, можешь съездить за ними.

– Это сложно сделать, коронавирус, локдаун, посты стоят. Подумаю, может, попрошу, чтобы передали с кем-нибудь.

– А можем заночевать на метеостанции, у нас там домик свой есть, банька, кстати, затопить её можно. Так что, если не получится привезти палатку, придумаем, что-нибудь. Только мы на лошадях будем, а вот как тебе? Ну, ничего, доберёшься на попутке, а там пешком, вещи мы с собой можем взять, ну, чтобы не тащить их тебе. Там можно по горам перейти от озера до метеостанции. Только я ходить не могу, больно, у меня пятка раздроблена была.

«Это я как-то работал» – Начал он рассказ, не помню, где именно находилось это место, но не суть, интересен сам рассказ, и к чему он собственно повествовался. – «Там угодья были, лес, приезжали на кабана охотиться, я с собаками занимался – выгуливал их, дрессировал, кормил. Лошадей тоже учил, конь у них там был, так я его научил ходить красиво. На охоту туда приезжали даже из Кремля. Там и мастеровой был, он чучела делал трофейные, голову там, на стену, кабанью. В общем, бизнес хорошо поставлен у них был. Там же банька, ох, какая банька была. Домики из сруба, где размещались охотники, а чуть подальше лагерь палаточный был, туда приезжали хиппи отдыхать. И вот я, думаю, у них поля конопляные там были, потому что мужик там один жил всё время, с длинной бородой, с волосами, его шаманом называли.

Иду я, значит, как-то раз мимо этого лагеря, смотрю, он сидит, а перед ним баба в халате и грудь нараспашку у ней, а красивая, молодая, и он ей что-то говорит и косяк протягивает. Мне она понравилась тогда. На следующий день иду, а она в одной рубашке ночной ходит там, и она вся просвечивает, ну, грудь там видно, лобок волосатый, рыжий такой. Ну, думаю, надо к ней как-то подъехать, а у меня конь тогда был молодой, не объезженный ещё, я связал узду из верёвки, постелил на него пакет, полиэтиленовый, сел, думаю, прокачусь сейчас до этой рыжей бабы, познакомлюсь, рисонуться захотел. И как только я доехал до их лагеря, тряпка с верёвки съехала и руку резать стала, я набок так наклонился» – Он встал и показал, как – расставил ноги будто на коне, вытянул вперёд руки и наклонился в лево. – «Не знаю» – продолжил он выпрямившись. – «Что пошло не так, может узду дёрнул в сторону, может – ослабил, но конь подомной стал скакать вот так…» – Он снова принялся показывать, согнулся и стал выгибать спину колесом, а потом резко выпрямлять. – «В общем, как козёл, вот так вот». – Он ещё раз показал. – «Успокоить у меня его не получилось, и я хотел спрыгнуть с него, подскочил, а конь в это время подбросил меня высоко и отскочил, и я вот так вот приземлился» – он сел на корточки – «встаю, коня к себе зову, хочу за узду схватить, а шагнуть не могу, больно, я ещё раз пытаюсь шагнуть, не могу, боль страшная, смотрю на ногу, а она вся синяя» – он показал пальцем на пятку. – «Опухла. И самое неприятное, что эта баба всё видела, она то скорую и вызвала. Людей собралась толпа, ну, все кто там был, скорая приехала, и эта баба там была в своей ночнушке прозрачной с рыжим лобком. А мне стыдно так, выпендринуться ведь хотел. Увезли меня, короче, на скорой, коня отвели. Врач говорит: – «вытягивать надо, аппарат Элезарова ставить» – я отказался, говорю: – «Так в гипс закатайте.» – Я-то вообще никогда в больнице не был, как родился и всё, этот запах больничный, белые халаты – пугают меня, я хотел поскорее уйти оттуда. Врач мне так, на живую, без всякого укола поставил кости на место, так больно было, аж чуть не заплакал и ещё больше захотел свалить оттуда. Закатали в гипс меня.» – Он ткнул пальцем в бедро. – «Во, до сих пор. Меня на больничный отправили, собакам еду варить.

Это вот меня прям, что-то не пустило туда к ним, а кто знает, может, заехал бы в их лагерь и этот бородатый наговорил мне чего, устроил трансёрфинг реальности, и не было бы у меня сейчас ни жены, ни сына. А дети они, знаешь, какие, я вот с ним начал слушать песни детские, вот эта вот – «Мы к вам заехали на час» из мультика, ну, ты слышал её.» – Я кивнул. – «В ней столько смысла оказывается, хорошая песня.

А потом я сломал второй раз ногу. Медовуху пили с мужиками, я напился, выхожу, и конь стоит возле веранды. Я хотел вскочить на него с разбегу, ногу в стремя сунул и не ту, пьяный был сильно, надо было правую и левую перекинуть, а я левую сунул и уже тогда только понял, думаю, перевалюсь через него и всё. Перевалился, а пьяный ведь, и упал, ногу сломал. Во второй раз меня уволили. Вот поэтому я не могу ходить по горам, больно очень.»

Повисло молчание. Сосед сгребал сухие листья с пух к очагу и сжигал, чтобы, как он сам сказал: – «Пожар не случился» – и показал на ведро с водой: – «Это вот, на всякий пожарный. Так вот, к чему я это всё?». – Подумав он продолжил: – «Хорошо было бы такой лагерь сделать. Место у нас есть в горах, туристы бы приезжали, ходили по горам, траву курили. У нас там территория своя есть, огороженная, домик, банька, можно палатки поставить».

Он мне ещё раз напомнил про траву, с которой надо макушки посрывать. Я вновь отказался. Начался дождь, но к нам под иву он не попадал и от ветра её ветви тоже хорошо закрывали, а от костра исходило тепло.

– Дождь начался, пойду, посмотрю, не висит ли чего на улице.

– Да, давай. Приходи ещё. Можете готовить тут что-нибудь, как захотите, только следи, чтобы огонь не перекинулся.

– Спасибо большое. До свидания.

Я вылез из-под ветвей, меня обдало холодным ветром и дождём ещё более холодным, как хорошо всё-таки было там, под ивой, у костра, поистине райское местечко. Как вылез из-под дерева, мне повстречалась Аня, я попрощался, пролез через кусты малины и наткнулся на Богатыря.

– Ты чего в одной майке? – спросил он меня с неприсущим ребенку серьёзным тоном. – Дождь ведь идёт.

– Так вот за кофтой и пошёл.

Я бегом добежал до дома под дождём, поднялся на второй этаж в спальню, отыскал блокнот, розового цвета, мне кто-то его подарил на новый год, и он ждал своего времени и очередной книги. Дождался! Я открыл его и начал записывать…

## Начало

Оставим пока соседа моего по самоизоляции вместе с его Богатырём. Начну с самого начала, а началось всё с нового года, не с праздника, а с третьего января две тысячи двадцатого года. Я, Юля – моя жена и Прохор – мой двоюродный брат, отправились в Ташкент. Двенадцать часов на ночном автобусе, перешли два погранично-контрольных пункта, первый – из Киргизии в Казахстан, потом всю ночь через Казахские степи, запорошенные снегом. Наутро мы добрались до Казахско-Узбекской границы, прошли, сели в автобус, и вот он – утренний Ташкент, в лучах восходящего солнца, фонари на улицах ещё не погасили, но свет от них уже был почти неуловим, они светились, словно светлячки в предрассветных сумерках. Асфальт отражал красные огни габаритов, впереди едущих машин. Широкие улицы, яркие вывески и редкие-редкие прохожие. Около двадцати минут по полупустым дорогам, и мы на вокзале. Первым вышел из автобуса я. На меня сразу накинулись таксисты: – «Hello mister! Taxi?» – «До Чиланзара сколько возьмёте?» – спросил я, один из них, тот, что помоложе, схватил меня за руку и потянул за собой: – «Договоримся, пойдём». – Я сказал, что мне надо забрать вещи из багажа и повторил вопрос о цене. «Двадцать тысяч» – назвал он цену. Это, конечно, дорого, цены у них на всё «заоблачными» кажутся на первый взгляд и сложно перестроиться на их валюту, деньги, на ощупь, словно простая бумага, да, и выглядят так же. Но самое непонятное – это ценники – литр колы, к примеру, стоит четыре с половиной тысячи сумов, а полторашка пива – пятнадцать тысяч сумов, палочка шашлыка – шесть тысяч, что, конечно в переводе на наши с вами деньги, какими бы они ни были, совсем не дорого, но звучит, согласитесь, пугающе. Сто долларов это почти миллион, а самая крупная купюра номиналом в пятьдесят тысяч сумов. Так, что я почти всегда в Ташкенте таскал миллион в поясной сумочке, потому что в портмоне такая сумма не помещается.

Вернёмся обратно – на автовокзал. Таксисту я отказал, потому что ехать совсем близко и стоит это в пять раз меньше.

Мы взяли рюкзаки, вышли со стоянки вокзала к дороге, вдоль неё стояли машины такси. Договорились за десять тысяч, погрузились и поехали на Чиланзар – это район так называется, в квартиру, в которой выросла Юля, а теперь там живёт её брат – Сергей. Дома его не было, дверь он оставил открытой и ушёл на работу. Мы побросали рюкзаки, выпили кофе и отправились на поиски открытого кафе. Нам не повезло, всё ещё было закрыто, пришлось вернуться в квартиру и ждать. Юля пошла в ванную, которая находится в коридоре. Планировка квартиры очень странная, справа от входа, первая дверь уборной, сразу за ней – в ванную, из ванной комнаты дверь в кухню, сама ванна очень маленькая с сидушкой, мыться в ней возможно только сидя. Но я и в таком положении с трудом умещался в неё, приходилось садиться на корточки и вот так, скрючившись, мыться. Мыл я сначала туловище, потом вставал и намыливал уже всё, что ниже пояса и ноги… Вода в Ташкенте очень жёсткая, после помывки всё тело у меня чесалось пару дней, а кожа на голове и лице сохла, перхоть у меня была даже в бороде и на бровях, лицо стягивало. По этим двум причинам – неудобная ванна и жёсткая вода, когда мы жили у Сергея, я старался мыться как можно реже, примерно раз в неделю.

Унитаз у него в квартире тоже был неприятный. Вам, наверное, попадались такие унитазы, в который «сходишь по большому» и вся эта куча остаётся на поверхности, так как дырка слива находится не по центру, вместо неё ровная поверхность с маленьким углублением, в котором всё и остаётся. А когда смываешь, то вода не смывает всё твоё вонючее содержимое, приходится подталкивать ёршиком, от чего он сильно пачкается. Короче с туалетом у меня, как и с ванной, не заладилось, но если помывка полностью зависит от меня, то вот поход в туалет я не мог отложить на неделю. Это вовсе от меня независящий позыв, и я стараюсь выполнять его безукоризненно, потому что запор это хуже отвратительного унитаза и всей сопутствующей процедуры.

Я снова отклонился от основной темы, но ничего, об этом следовало упомянуть, чтобы вы имели представление, где мне предстояло жить.

Юля ушла в ванную и закрыла обе двери, но вход в кухню имелся ещё один, через зал. Кухня и так-то была маленькая, да ещё и две двери – они занимали много места. Прохор увалился на диван и уснул, а я взял пульт от огромного телевизора, принялся щёлкать каналы. Люблю кабельное телевидение, я считаю – это лучшее изобретение человечества. Могу просидеть с пультом в руках весь день – щёлкать, щёлкать, на одном канале рыбалка, на другом – ток-шоу, на третьем – порно, на четвёртом – комедия и так далее, далее, а когда я возвращаюсь на канал повторно прощёлкав полный круг, то там уже началось что-то другое, где было ток-шоу уже новости, где шла комедия – боевик и только рыбалка остаётся такой же нудной и скучной как в жизни, и порноканалы не меняют сюжета, но это всё же немного интересней рыбалки, особенно вживую.

Юля вышла из ванной и сообщила, что её тётя предложила нам пожить у неё в квартире недельку, пока она не вернётся из Москвы. Я очень этому обрадовался, в надежде на нормальный унитаз и ванну по росту. Мы выпили ещё по чашке кофе, и пошли пытаться поесть. Кафе «Райхон» было уже открыто, мы сели за столик на мягкие диванчики, на втором этаже у витража, через который открывался вид на перекрёсток с зелёными клумбами. Зима в Ташкенте тёплая, снег большая редкость, да и дожди тоже. Трава на газонах круглый год зелёная, на клумбах растут маленькие пальмы и кое-где цветут Анютины глазки, ярко светит солнце, прогревая воздух порой до двадцати градусов по Цельсию…

К нам подошёл официант, мы кое-как «на пальцах» выяснили, что у них есть из блюд, заказали норын, чёрный чай с лимоном и лепёшку. Через пять минут официант принёс тёплую лепёшку и чайник чая, который они подают уже сразу сладким и с лимоном прям в чайнике. А вот норын пришлось ждать пол часа и принесли его без бульона. Это блюдо готовится из конины, тесто, нарезанное тонкими полосочками, и мелко покрошенное мясо, выкладывают горкой на тарелке, сверху посыпают тонко нарезанными кольцами лука, которые вымачивают в холодной воде, от этого лук становится сладким. Всё это подаётся в холодном виде, отдельно, в суповой чашке должен быть горячий, солёный бульон, в котором варится конина, вот его-то нам и не принесли, а без него норын не такой вкусный. Мы спросили про бульон, но официант сказал, что его нет, видимо блюдо было вчерашним. Но мы всё равно с удовольствием всё съели, выпили чай и пошли гулять под тёплым солнцем. Больше мы в это кафе не ходили.

Гуляли весь день, заходили во все подряд кафе, ели самсы, шашлык, манты, пили пиво. Вечером позвонил Сергей, спросил, где мы, и изъявил желание к нам присоединиться.

Встретились мы в кафе «Бухара», поели шашлык, выпили пиво. Серёга всё время рассказывал нам про город, где, что находится, какие блюда обязательно стоит попробовать, какое пиво хорошее. Рассказал про монополию автопрома, в Узбекистане стоит завод «Шевроле» и кроме этой марки редко встречаются какие-либо другие. Как и любая монополия цены на авто они держат завышенными.

Оттуда мы направились в центр посмотреть на новогоднюю ёлку, она была неимоверной высоты, но не красивая, просто огромный зелёный конус со звездой на макушке. Прошлись по «Бродвею» – это бульвар в центре города, где происходит весь движ. Обратно поехали на метро. Выпили дома с Сергеем ещё пивка, вызвали такси и отправились в квартиру к тёте. Первым делом, как вошли, я заглянул в туалет – он был шикарен, стены отделаны оранжевой крошечной плиточкой, а посередине белоснежный, совсем новенький унитаз с дыркой посередине, как и положено. Ванна отдельно и тоже «человеческих» размеров. Мы скинули вещи, я включил телевизор, полистал каналы немного, оставил какое-то типовое кино Голливудской компании, и мы отправились в «Бухару» подкрепиться. Выпили ещё пива, купили шашлык на вынос, каждого вида по две палочки и взяли ещё пива. Напились, наелись и легли спать.

Утром допили с Прохором оставшееся пиво, оно ударило в голову, и мы поехали на базар. Прохору нужны были фотографии для поступления в университет в Петербурге, а я хотел поесть поскорее и посытнее. На базаре нас приняли за туристов и ломили просто заоблачные цены. От пива разболелась голова, от базара, точнее, от столпотворения, разбирала злость, а в желудок с утра, кроме пива ничего ещё не попало. Я вообще, когда голоден, раздражаюсь по любому поводу, стоит только поесть и мир сразу преображается, всё становится таким интересным, желанным, а люди кажутся приветливыми и доброжелательными. После базара мы зашли в махаллю и плутали там по узким улочкам, еда казалась вовсе чем-то недосягаемым, я стрелял у Серёги сигареты и курил одну за другой, а улочки все заканчивались тупиками, проходы становились всё уже и уже, в ширину не больше метра, а некоторые и того меньше. Неожиданно, когда я опустил уже руки и потерял всякую надежду поесть в ближайшее время, мы вышли из махалли. Но перед едой все решили заглянуть в старый город. Интересное место шестнадцатого века нашей эры, естественно. Широкая площадь, мощённая мелкими кирпичиками, выложенными «ёлочкой», с одной стороны находится столь же старая мечеть, а напротив когда-то было медресе, сейчас же там мастерские, где трудятся художники, гончары и плотники, делают леганы – это большие глиняные тарелки, расписанные вручную узбекскими узорами. Плотники делают шкатулки, портсигары с секретными замками и подставки под коран всевозможных размеров. Художники пишут картины, причём стоит отметить отдельно их мастерство – работу со светотенью, мазком и перспективой. Узбекская школа живописи была и остаётся одной из самых сильных.

Мы долго бродили, разглядывали картины и прочие безделушки. Потом наконец-то покинули «Хаст-Имам» – так называется этот комплекс и направились к мечети, с которой всё и началось, она находится совсем радом, но, когда хочется есть, по мечетям ходить в лом. Мечеть сама построена в четырнадцатом веке, тоже после рождества Христова, а представляет она из себя небольшую квадратную постройку на насыпи из камней, с маленькими дверцами, чтобы входящий был вынужден поклониться, и с узкими оконцами, похожими на бойницы в сторожевых башнях или крепостных стенах, ещё узкие окна сохраняют прохладу знойным летом и тепло холодной зимой. Над входом выложена мозаикой надпись вязью (на арабском). Мы походили вокруг, Прохор пофотографировал, и отправились кушать самсы. Прошли мимо строящегося «центра исламской цивилизации» – внушительных размеров, монолитное здание из бетона, с узкими высокими оконцами; центр должен будет заняться пропагандой идеи «Третий ренессанс – новый Узбекистан», что всё это значит, мне так никто объяснить не смог.

Наконец-то! Я поел самсы, в Ташкенте к ним подают соус из томата с перцем и чесноком. Горячие самсы в сочетании с холодным соусом – ужасно вкусно, особенно, если их запивать сладким чаем с Ташкентскими лимонами, а они отличаются вкусом, да и цвет у них оранжевый и кожурка тонкая-тонкая, похожи они на Мейера, а это естественный гибрид лимона и апельсина.

Перекусив самсами, мы отправились в кафе «Тандыр» в Юнус-Абадском районе, там самая вкусная еда во всём Ташкенте, а я много где ел, но когда хотелось вкусного шашлыка или норына, да чего угодно, мы ехали в «Тандыр», дорога занимала много времени от Чиланзара до Юнус-Абада, но это того стоило. По пути зашли в ГРС, зарегистрировались, я на два месяца, а Прохор всего на неделю, затем ему предстоял длинный путь сначала автобусом до Бишкека, потом самолётом в Петербург, готовиться к поступлению. Сдали паспорта, уплатили госпошлину в кассе и отправились наедаться. Устроили настоящий пир, назаказывали столько, что унесли больше, чем съели и заплатили за всё это сто тысяч сумов, а это около десяти долларов. Приехали домой с пивом, выпили и пошли есть в «Бухару».

Последующие дни описывать нет смысла. Мы целыми днями ходили по городу, всё время ели и пили пиво, ночью доедали то, что не осилили в том или другом кафе и снова пили пиво.

Пару раз сходили в «Hammer Smith» – приятное заведение с крафтовым пивом, мы всё пиво пили по меню, по кружке каждого, начиная с самого дешевого и заканчивая тёмным.

В планах у нас было – посетить Самарканд, но ни времени, ни сил на это уже не было. Прохор предложил пропить деньги, отложенные на поездку, и мы с удовольствием согласились. Зашли в ликёроводочный магазин и обнаружили там коньяк «Самарканд», Прохор сказал, что если не поехали в Самарканд, то надо его тогда выпить. Коньяк оказался настоящим открытием, мы взяли две пол-литровые бутылки и пепси. Мне нравится смешивать хороший коньяк со сладким, чёрным напитком, получается вкусно и не сносит крышу, как если бы пили его чистоганом. Приговорили два «Самарканда» довольно быстро и оправились в «Бухару» закусить всё это шашлычком. Попали перед самым закрытием, но шашлык нам поджарили, правда на вынос, что нас подтолкнуло к ещё двум бутылкам коньяка.

После третьей бутылки вприкуску с мясом, всё переросло в пьянку, мы спорили во весь голос, смеялись, слушали «Мистера Кредо», песню про долину, которую я услышал у соседа под ивой, она то меня и вернула в Ташкент, нахлынули воспоминания, я перенёсся на несколько минут в начало года, когда уже обнаружили COVID-19, но об этом мы ещё не знали и жили старой, привычной жизнью, даже не подозревая, что в Ухани началось то, что в скором времени всё изменит, коснётся всей планеты. Вот так, незаурядная песня вырвала меня из нынешней реальности и толкнула на начало книги, которая сейчас на вашем гаджете, и вы вместе со мной совершаете путешествие в мир до и после…

Остальные вечера с Прохором мы пили уже исключительно «Самарканд». В последний день пребывания моего брата в Ташкенте, мы набрали гостинцев в Бишкек и моему другу в Петербург, которого я считаю лучшим современным поэтом. И это вовсе не из-за дружбы между нами я так пишу, мне нравится стиль его стихов и, конечно, язык, он единственный, кто легко и умело пользуется современным русским языком. В двадцать первом веке – веке технологий и коммуникабельности, в языке появилось множество заимствованных иностранных слов, которые вписались в речь, например – «рандомно», также повальное сокращение в мессенджерах и, ко всему прочему, родился новый жаргон с появлением субкультур, запрещённых вплоть до конца двадцатого века. Зовут моего друга и мастера современного слова Станислав Веер.

Прохор набрал специй – семена кинзы, зиру, острый перец, курут – это творог с солью скатанный шариками и высушенный на солнце, нават, инжир и свадебную узбекскую халву. Родным в Бишкек он купил лимоны, гранаты, и сладости. Вечером мы поели самсы и отправили его на ночном автобусе в Киргизию. Сами вернулись в тётину квартиру и занялись работой, а работаем мы с туристами, водим экстремалов по горам, катаемся с ними в велотуры и, конечно же культурные туры по историческим местам и городам, проводим экскурсии. До этого мы работали только в Киргизии и наш друг и коллега Макс, предложил организовать тур по Узбекистану. Вечером мы принялись изучать карту страны, рисовать маршрут и читать про города. Начинался наш тур с Ташкента, где должна была быть экскурсия по старому городу, о котором я писал уже, по махалле, в которой мы блуждали с Прохором, дальше – самолётом в Хиву, где известной достопримечательностью является Ичан-Кала – внутренний город, которому недавно исполнилось две тысячи пятьсот лет. Городище находится внутри современного города, где живут люди. Из Хивы наш путь по плану пролегал в Бухару, где точно так же находится древний город внутри современного, но немного помоложе, ему чуть больше тысячи лет, известен город минаретом Пои-Калян, это огромного размера башня, но не достроена, так как Самаркандский хан тоже захотел себе такой минарет, но хан Бухары приказал убить архитектора, таким образом ни в Самарканде, ни в Бухаре не осуществили план убиенного.

Из Бухары наш путь пролегал в Самарканд, где красивейшая и внушительных размеров, находится старинная площадь Регистан, когда-то на ней проходили казни, потом был базар, а сейчас это исторический комплекс. Постройки на площади полностью покрыты мелкой плиткой с голубой глазурью, которая не выгорает на солнце и не облупливается на протяжении столетий, секрет её состава не раскрыт и по сей день.

Затем обратно в Ташкент, а заканчиваться это путешествие должно было в горах, близ города, в ущелье Чимган.

Провозились с картой и информацией про города допоздна. Подготовили программу, отправили нашему приятелю и легли спать.

Утром навели порядок в квартире и уехали к Серёге на Чиланзар. Туалетом я так и не воспользовался, несмотря на огромное количество еды, съедаемой мной каждый день. Живот раздуло и постоянно урчало в нём, но ничего не выходило. Зато ванной я насладился, и то только раз, после воды всё тело стянуло, и донимал зуд, я чесался как блохастый пёс, не задней лапой, конечно же, но также часто.

Приехали к Сергею, и первым делом я побежал в туалет – прорвало, как назло именно здесь. Неудобство туалета заключалось ещё и в том, что он находился через тонкую, панельную стенку от лестничной площадки, а там как раз кто-то находился и не собирался уходить. А меня понесло со всеми сопутствующими звуками, было стыдно, я думаю, если их мне было хорошо слышно – каждое слово, то и им меня тоже.

Получили сообщение с утверждением маршрута, теперь нам предстояло просчитать его и поехать маркировать – найти в городах гостиницы поприличнее, договориться с кафе о питании, обойти все туристические достопримечательности и, конечно же, отыскать в каждом городе хотя бы по одному приличному бару или клубу, где после изнурительной экскурсии под палящим солнцем, туристы могли бы отвести душу. С ценами оказалось сложнее, мы находили в интернете телефонные номера гостиниц, звонили, но ни по-русски, ни по-английски нам не могли ответить, как они вообще работаю, ума не приложу. Провозились до вечера, а вечером пришёл Серёга и принёс пиво, мы отложили все дела и принялись пить. Напились и пошли искать, где ещё можно приобрести пиво ночью, там после десяти вечера не продают алкоголь. Сначала нам приходилось ходить за два квартала от дома, а потом в соседнем магазинчике нам стали продавать из-под полы в любое время суток, но в первый вечер не продали. Напились, легли спать, но Серёга долго не пролежал в постели и пошёл за добавкой, вернулся и принялся бухать сам на сам, причём ведя громкие дискуссии с воображаемыми собутыльниками. Я лежал пьяный, голый, под одеялом, силился сообразить, что происходит и как его успокоить. Кричали телевизор и Сергей, потом что-то загремело, Юля встала и пошла успокаивать брата. Он угомонился и лёг спать, но не на долго, через пол часа всё повторилось, он пошёл ещё за пивом и продолжил свой праздник, остановить его никак не удавалось. Серёга пил и шумел всю ночь, а утром проснулся и пошёл на работу, он лыка не вязал, но, тем не менее, отправился, выпив вместо кофе бокал пива. Мы наконец-то уснули, но ненадолго, Сергей вернулся через два часа ещё пьянее, чем был и принёс два пакета с бутылками пива. Пьянка продолжилась, нам ничего не оставалось, как только присоединиться. Пили весь день и полночи, Сергей говорил: – «Ко мне сестра приехала с мужем, что я права не имею, что ли?» – я с ним соглашался, тут оставалось только добавить слова классика: – «Тварь я дрожащая или право имею». Главное, чтобы он не зарубил никого, меня, например, а у него постоянно были поползновения побороться или подраться со мной, такие выпады я старался свести в шутку, но втащить хотелось всё больше и больше, особенно после вторых суток пьянки. Но закончилось всё мирно, мы пили и часто выходили курить на лоджию, Серёга перевешивался через подоконник, кричал гадости в тёплую январскую ночь Ташкента, а я боялся, как бы он не выпал. Легли спать. Я уснул, что говорится, без задних ног, но не тут-то было, Сергею стало плохо, и он направился в туалет, снося всё на своём пути, проблевался и принялся, судя по звукам собираться. Я вышел из спальни.

– Серёга, ты куда?

Он стоял в трусах, куртке и кроссовках.

– Я щас… Схожу…

– Не стоит никуда идти.

– Я быстро… За пивом…

– В трусах что ли?

Он посмотрел на трусы, засмеялся и пошёл надевать штаны. Удалось-таки отговорить его от ночного похода. Сергей прислушался к нам и лёг спать. Утром, беседуя сам с собой, он свалил на работу. Мы проспали до обеда и взялись за работу, наконец-то просчитали, сколько потребуется на маркировку маршрута, списались с компаньоном и отправились гулять.

Вечером нас встретил уже пьяный Сергей, стал уговаривать выпить с ним, мы уговорились и напились, на этот раз мы с ним поборолись немного, после чего он лёг спать, а утром ушёл на работу.

Маркировку тура мы решили перенести на весну и принялись искать подработку на зиму. С работой не ладилось, требовали знание узбекского языка и Ташкентской прописки, мне, как иностранцу, было невозможно устроиться. Дни пребывания в Ташкенте тянулись зимней, серой чередой. Весь январь я не мог собраться с мыслями и взяться за книгу. Первая у меня была не отредактирована, вторая не закончена. За всё время я написал всего два рассказа. Целыми днями не знал, куда себя деть, а ночами пил с Серёгой, на улицу выходить не хотелось, там было много людей, к которым за свою жизнь я так и не привык. Не могу сказать, что я не люблю их, скорее наоборот, поэтому они все ко мне липнут, особенно алкаши, наркоманы и городские сумасшедшие. Видимо они чувствуют во мне именно человеколюбие и пользуются этим, причём очень нагло и эгоистично. Вываливают все свои проблемы, жалуются, ноют – таксисты, продавщицы, пассажиры в метро и просто встречные прохожие; а я тактично выслушиваю их, и не знаю, как сказать, что мне не легче, чем им даётся борьба за выживание, что я так же не высыпаюсь, не могу найти работу, да, и вообще у меня депрессия, я совсем себя не осознаю в этом городе. Хочется всё бросить, да, собственно и бросать-то нечего, только Сергея, и уехать, но и ехать некуда. А они со своими претензиями к власти, к домашним своим, к другим национальностям, лезут ко мне – случайному прохожему, покупателю, пассажиру, попутчику. По этой причине, когда у меня на душе кошки скребут, нападает хандра – я избегаю людей. А здесь мне каждый вечер приходится выслушивать, развлекать, терпеть Серёгу пьяного и быть мальчиком для битья. Он приходил пьяный и задирал меня, я вынужден был аккуратно, не применяя силу, бороться с ним и поддаваться. Я ведь парень довольно крупный и сильный, так, что мне стоило это больших усилий, применить силу проще, чем сдерживать её. Этому я научился ещё в юности, когда посещал занятия айкидо, сан-сей нам неустанно твердил, что если не получается избежать драки, то драться нужно, оценивая силу и способности противника, чтобы не навредить ему. Вот так, каждый вечер, выпив под десять литров пива, я старался изо всех сил не навредить Серёге.

Дни пролетали один за другим, а я сидел на диване, отдыхал от бурной ночи и готовился к приходу Юлиного брата с пивом, смотрел ужастики по кабельному, все подряд и не мог писать. Когда я не пишу, то с одной стороны отдыхаю, это нелёгкий труд, (попробуйте как-нибудь взять и написать рассказ из своей жизни, хотя бы листов на десять), но с другой стороны, меня гложет чувство тревоги, я ведь просто трачу время попусту, проматываю жизнь час за часом, день за днём, она и так у нас с вами короткая, не успеем оглянуться, как всё закончится. А писать для меня единственное ценное занятие, только так я могу рассказать миру о его безумии, которое, в первую очередь, заключается в пустых убеждениях, что вселенная устроена именно так и никак по-другому, но у каждого она своя эта вселенная и он-то (каждый) знает, как надо жить, только вот жалобы без конца выдают «знающего», что ничего он не смыслит ни в мире, ни во вселенной, ни в любви, ни в том, как надо зарабатывать деньги, ни, даже, в постели.

Время летело, днём я смотрел ужасы, ночью пил, через день готовили еду, раз в неделю мы с Юлей ходили на базар за продуктами и табаком. Курили тогда табак, на него мы подсели, когда жили в Петербурге. Сигареты в Узбекистане неплохие, но с табаком ничего не может сравниться, это целый ритуал – взять бумажку, фильтр, табак, и из всего этого свернуть самокрутку, каждая получается уникальной, одинаковыми самокрутки не бывают. А сигарету вытащил из пачки и куришь – скучно.

Январь проносился в пьяном угаре и без всякой надежды, что что-то переменится. Я отыскал на книжной полке книгу Харуки Мураками «Дэнс, дэнс, дэнс», на внутренней стороне обложки была подпись: «В день рождения с наилучшими пожеланиями от подруги Юли» – и дата. Я взялся за чтение.

Мы жили в комнате, в которой Юля выросла. Там стояло старое пианино «Беларусь» чёрного цвета, на нём она в детстве училась играть, а теперь крышка была закрыта и на ней лежали всякие побрякушки: серьги, браслеты, кулончики, альбомы с фотографиями. Между стёкол на книжной полке была воткнута фотокарточка, ей там было пятнадцать лет, стоит отметить, что изменилась она не сильно с тех пор. Мебель в комнате, да, собственно, как и во всей квартире была ещё с советских времён, она не отличалась от той, что была в других странах союза, разве что в зале была «стенка» Чехословакская, они были редкостью и роскошью, но книги всё те же; обязательно Сервантес (Сервантес в серванте), Дюма, Агата Кристи, Лев Толстой и далее в том же духе, библиотеки такие же одинаковые были во всех уголках империи.

Мураками я мучал не долго, меня хватило на три дня и на девяносто страниц, мне не ясно, зачем он пишет или, вернее, почему его издают и читают, это же графоманство в чистом виде, пример того, как нельзя писать и того, какая литература является плохой. Прочитал Булгакова «Собачье сердце», я читал её в юности, но здесь, на чужбине и после Муракамовской бессмыслицы она была глотком свежего воздуха – тонкий юмор, игра слов, интересные персонажи и вечная тема профессора Преображенского и Шарикова. Вообще я не поклонник Булгакова и могу много написать о его вредоносности, но не буду, в сравнении с Мураками он достоин лишь похвал.

Уже под конец января я себя пересилил и взялся за редактирование книги. Каждый день я просыпался, включал телевизор, наливал кофе и садился за работу, вечера оставались без перемен – мы пили. Юля помогала мне с книгой, она со всеми трудами помогает, благодаря ей и с ней я начал писать книги, она редактирует мои тексты, исправляет ошибки.

Всю зиму мы порывались начать бегать, но с утра похмелье, а вечером мы были пьяны. Жизнь стала однотипной и сконцентрированной в квартире. Изредка выбирались в кафе «Хасилот» рядом с домом – это такая «наливайка» для алкоголиков, персонал тоже пьющий, о чём свидетельствовали их опухшие лица и трясущиеся руки. «Хасилот» – это привет из девяностых, безвкусный интерьер, советская столовка, переделанная на манер западного «шикарного» ресторана, но с местным бюджетом и ограниченностью мышления под железным занавесом. Но шашлык у них был вкусным и пиво хорошее и дешёвое, хотя и разбавленное, от этого и дешёвое. Мы ели шашлык, пили пиво и вели беседы о нашем будущем, что нам делать, куда поехать и где брать деньги, наши запасы заканчивались, а с работой не клеилось. Ничего на ум не приходило, он был затуманен алкоголем и бестолковой обстановкой, что дома, что в самом городе. Окружающие, как и Серёга, днём жили, выполняя бессмысленную работу для того, чтобы купить ненужные вещи и напиться вечером. Они по пути с работы шли в «Хасилот» и маленькие магазинчики, пили и толпились на улице у входа и на перекрёстках. Все люди сидят на чём-нибудь, и в каждой стране свои популярные транквилизаторы. В Ташкенте все пьют много, часто и крепко. По рассказам Сергея я понял, что он с пацанами на работе начинает пить ещё в обед, и оставшуюся часть дня бегает в магазин напротив, где наливают. Мы настолько привыкли ко всемирному запою, что даже сторонимся этой темы, а человечество спивается с ранних лет, деградирует, сходит с ума, но ликёроводочные заводы работают, производят всё больше и больше, пивоварни варят пиво. А темы наркомании вообще никто не касается, а наркотики всё сильнее проникают в общество и становятся чем-то само собой разумеющимся. Беда! Мир пропал! Тех, кто не пьёт и не употребляет наркоту, подсаживают на психотропные. И правильно, на то, что мы сделали с миром нельзя больше смотреть трезвыми глазами, слишком очевиден обман. Именно так, нас всех с вами обманули, загнали в долги – ипотеку, кредиты, мы вынуждены горбатиться всю свою жизнь на никчёмной работёнке, тратить свои лучшие годы жизни, своё здоровье, чтобы просто выжить, не оказаться на улице, не подохнуть с голоду, не умереть от простуды. Чихнули и в аптеку, где такие же обманутые фармацевты продают вам новинки от кашля, соплей, температуры. Они вас тоже обманывают, мы все часть одной большой, лживой игры, с ценностями из рекламных роликов и обзоров. Никто не хочет об этом говорить, слушать, читать, этого не пропускает цензура. Бухайте, курите травку, жрите спиды, соль, бутерат, корвалол, а если не хотите, то значит у вас «поехала крыша» и надо принимать таблетки, если вы увидели всю глупость и не хотите принимать таблетки, вас отправят в казённый дом. Мир обречён! Мы слишком долго строили современное общество с равенством, толерантностью, долгами, «бумажной» едой, но выстроили тюрьму для самих себя. Теперь-то всё ясно стало, но изменить это невозможно, а можно только забываться в пьяном угаре и ненавидеть всех вокруг, но молча, чтобы не оскорбить ни чьи чувства, а на вас и что вы там чувствуете всем плевать, никому нет дела до того, что вы устали жить во всей этой лжи. Возмущаться нельзя, а то оскорбятся чьи-то чувства. Мир стал похож на детскую игру, каждый сам придумывает правила: – «А давайте запретим это, а разрешим то, а давайте не будем делать так – мне обидно, а давайте теперь будем так. А не хочешь? Тогда я не буду с тобой играть, и не проси у меня больше ничего. А давай мы как будто…» – И дальше в таком духе. Мы загнали сами себя в страшные, прочные рамки, думая, что так мы добиваемся свободы и уважения, а получили мир, в котором страшно даже думать, мы уже и не знаем, что можно, а чего нет… Правильно!.. Надо выпить: – «За нас с вами и за хрен с ними!»

В конце января у нас с Юлей день свадьбы. Мы начали пить в обед, сходили на базар с утра, купили табак и продукты на праздничный вечер. На обратном пути накупили пива. Пришли домой, принялись готовить и выпивать. Вечером пришёл Сергей, от нас узнал, что сегодня день свадьбы, предложил выпить, мы долго выбирали между коньяком и пивом, выбор пал на коньяк, и я с Серёгой отправился в ликёроводочный магазин. Купили две бутылки «Самарканда» и колу (пепси не было). На обратном пути заглянули в «Хасилот», выпили по кружке пива. Пока мы ходили, Юля накрыла на стол. Принялись пить, я так и не напился, зато Сергей «улетел» после первой бутылки, стал падать, наблевал на пол и сломал стульчик. Но был и плюс в этом – он ушёл рано спать и уснул.

Проснулся рано, похмелья не было, будто и вчера ничего не было. Налил кофе, включил телевизор, «Euronews» и узнал, что в Китайском городе Ухань эпидемия, весь город закрыли на карантин, число заболевших растёт, уже есть случаи в других странах. Я пощёлкал по новостным каналам, везде говорили о новом коронавирусе – SARS-COVID-19. Это было похоже на фильм «Заражение», да и на множество экранизаций про конец света, выглядело это всё жутко. Я не сразу осознал весь масштаб происходящего. Но одно было ясно – просто так это не пройдёт. Страны закрывали транспортное сообщение с Китаем, клали в больницы заражённых. В самом Китае всех обязали носить маски и сидеть по домам в самоизоляции. ВОЗ била тревогу. Мир уже менялся, а я и не понимал этого. Всё происходило на телеэкране, всё вообще происходит там: теракт в США, одиннадцатого сентября произошёл на экране, война в Ираке, Украинский «Майдан», принимаются законы, люди выходят на митинги, так же и коронавирус происходил в «ящике». Весь мир запихан в коробку, все люди в виде статистик, все уголки планеты, всё, что новое выпустили, какие товары мне надо хотеть, ради чего жить. Я ведь и не представляю, как раньше жили без тостера или микроволновой печи, как мне сэкономить на мобильнике, подключив новый тариф, чтобы у меня был безлимитный доступ в интернет, где я могу ещё больше этого увидеть и рассказать другим.

С появлением COVID-19 Серёга перестал пить, вечерами он играл в игры – мочил монстров, ездил на машине или спасал целые города. Я не знаю, что лучше или хуже, пить или играть в игры. Он выглядел нелепо – взрослый мужик сидит и играет в игрушку. Вы только вдумайтесь – «ИГРАЕТ В ИГРУШКУ», когда вы последний раз играли? Я думаю довольно давно, раз читаете мою книгу и дочитали до этого места. Либо это я так пишу интересно, что смог отвлечь вас от игр, пьянок, телевизора или листания ленты в соцсети, либо у вас не всё так плохо, вы пока не сошли с ума и пребываете в трезвом сознании. Браво! Чтобы чтение было ещё приятнее и благотворнее, можете включить Шопена, например, Ноктюрн ми-бемоль мажор №2, или просто подборку «Шопен Лучшее» на ютьюбе, не стоит брезговать подборками классики, никто ведь не брезгует подборками приколов или новостей. Правда! Давайте, включайте, у вас ведь есть телефоны с безлимитным интернетом и гарнитура с чистым звучанием у каждого. Включайте! Включайте! А лучше включить в домашнюю аудиосистему, ну, или просто в колоночки, что там у вас есть, чтобы все слышали, что вы пока не сошли с ума. Включили? Нет? Я не продолжу рассказ, пока вы не включите, вам это не навредит, а скорее наоборот.

И так, звуки пианино разливаются, нагоняют тоску, но не отвратную, когда всё плохо, а приятную, как в дождливый день, когда за окном льёт дождь, дует ветер, небо затянули тучи и солнцу не пробиться. Вы сидите на подоконнике, поджав ноги, ну, если вы в Питере, например, там широкие подоконники. Или вы просто у окна и пьёте кофе (это тоже зависимость – кофемания), курите сигаретку (и это зависимость), смотрите в окно, а вода тонкими струйками стекает по стеклу. Вы здесь, внутри, в убежище, где тепло и сухо, а снаружи бушует непогода, город тонет в воде, люди бегут скорее домой, в тепло, чтобы укрыться от дождя. Водители едут, спешат домой, стеклоочистители скрипят по лобовым стёклам, машины мчатся по дорогам, окатывая водой из луж прохожих, которые тоже торопятся домой, чтобы сесть у окна с бокалом кофе, включить Шопена, открыть интересную книгу и погрузиться в тоскливое, дождливое состояние. Ах… Если бы мы все так жили, находили время для дождя, книг и тоски. Нам некогда, мы слишком заняты, приложение нам с утра сообщило, что сегодня будет дождь, и он уже не застанет врасплох, мы подготовились и всё спланировали. У нас есть дождевик или зонт с собой, и музыка в телефоне повеселее, чтобы вдруг не загрустить, когда дождь застанет нас едущими в автобусе, возле окна, ведь это тоже самое, что и дома сидеть у окна, или стоять в машине в пробке, или прятаться под козырьком подъезда, или ждать на остановке. Мы не чувствуем дождь, не чувствуем мир вокруг нас. Мы чувствуем-то всего, что своё тело, его биологические потребности: жрать, срать, спать, и пока молоды – трахаться. Учитесь заново чувствовать мир, эмоции, чувства, не бойтесь грустить, любить, радоваться каждому дню, неудачника делают неудачником только его жалобы, не жалуйтесь, мир прекрасен, а у вас в жизни всё хорошо, бывает ведь и хуже. Не в деньгах счастье, они лишь фантики из «Монополии». Не бойтесь! Ни за себя, ни за близких. Самое ценное, что мы можем, это поднять настроение кому-нибудь, спрятав своё горе за доброй улыбкой. Ведь у всех нас горе – мы все живём вместе, на одной планете. А теперь ещё и коронавирус, если вся планета на это обречена, то человечество окончательно свихнётся. Обстановка накалилась! И от накала никому не спрятаться, это касается всех нас, каждого без исключения.

Серёга не пил несколько дней, потом наступил Юлин день рождения. Пошли со всеми родственниками жены в японский ресторан, пили вино и водку, ели суши и показывали друг другу видео и картинки на телефонах, я и Серёга часто выходили на улицу покурить, говорили ни о чём, как и положено на таких посиделках, нагонять на себя особенное настроение – снова притворство, оно всюду, везде есть свои неписанные законы, нормы поведения, ни на секунду нельзя расслабиться, всюду традиции, ритуалы многовековые, надо заставлять себя говорить тосты или вообще ничего не говорить. Людям свойственно всё усложнять, нельзя просто жить. Гендерное равенство уровняло мужика до бабы, толерантность к сексуальным меньшинствам вышла из-под контроля – у них больше прав, чем у натуралов, национальная и религиозная терпимость дошла до войн. Мы перегнули палку, человечество со всем перебарщивает, сначала с христианством, потом с коммунизмом – из крайности в крайность, но в сути человек остаётся всё той же голой обезьяной. Об этом писал ещё Гомер в «Иллиаде», люди не поменялись, изменились только боги. Мы влачим своё существование отравляя жизнь себе и окружающим, стремимся преуспеть… Ох уж это слово – «УСПЕХ», мы все хотим быть успешными, а стоит нам чего-то добиться – повышения или популярности в сети, как голова сама задирается, и мы уже ненавидим тех, кто ниже стоит на социальной лестнице. Пока молодой, те, кто пожили жизнь, унижают тебя и оскорбляют, учат жить, хотя у самих ничего не получилось и так из поколения в поколение. Во всём мире дедовщина. Вот увидите, как все сойдут с ума не от, а из-за коронавируса.

После японского ресторана поехали домой, но прекращать праздник мы и не думали, всё только начиналось! Заехали в бар «Пенная Борода», это неплохое заведение на Чиланзаре, рядом с домом, пиво у них недешевое, но, зато вкусное и неразбавленное. Там мы поддали хорошенько, Серёга придумывал сюжеты для моих будущих книг: – «О, Дэн, а напиши про зомби апокалипсис, как зомбаки жрут плоть. Мочилово такое. Кровь, кишки… Или про маньяка, который на заброшенном заводе насилует и расчленяет своих жертв. Секс, кровь, кишки, дерьмо. Как у Стивена Кинга». Мы пили пиво и слушали безумные идеи Сергея. И где он только понабрался этого?.. В голове у него одно насилие и смерть, хотя, что ещё в этом мире может «зацепить» человека?.. Только хоррор, расчленёнка! И цензура это пропускает! Можно писать, снимать, читать, смотреть всю эту дрянь, главное, чтобы подальше от реальности. Во все времена нельзя было говорить о проблемах общества, нельзя рассказывать про обман, а то вдруг люди поймут и откажутся жить по выдуманной схеме, перестанут покупать книги Зеланда, Ошо, Коэльо, Пелевина, да, и много ещё гадости типа – «Как стать успешным», «Как сделать семью счастливой», «Что нужно мужчине». О! Или вот это вот – «Стать преуспевающим всего за месяц» – дрянь всё это, как и все психологи во главе с Зигмундом Фрейдом. Всё ведёт в пропасть неизбежного признания себя – мы ведь всего на всего животные, живущие и действующие инстинктивно. Всё в сексуальности! Спорите? Вот вам доказательство! Посмотрите на мир, в котором мы живём! Нравится? Это мир, в котором правят психологи, эзотерики и юристы. Фрейд не прав! Он ошибся! Во всём не угадал! Вся эта белиберда подвела мир к краю пропасти, к массовому помешательству! Вы наверняка спросите: – «А кто ты такой, что так судишь о Фрейде и о мире?» – Отвечу, не только о Фрейде, но и об ученике его Юнге, Юнгианцы пытаются направить нас на путь истинный, разложить по типам, легко, без зазрения совести лезут в голову, в душу, а вы задумывались – есть ли им дело до вас? До ваших проблем? Нет! Всем срать друг на друга и им тоже срать, это их работа! – Срать вам в душу ради денег. Мир обречён! Кто я такой?! – Я человек, землянин, как и вы все, и меня достала вся эта игра, лживая возня, никто не хочет пошевелить мозгами, хоть немного пораскинуть, что к чему, все получили свободу – ДЕМОКРАТИЯ – отравляющее умы и общество слово. Нет её! Она невозможна, разве не видите, мы все не равны, это пыль в глаза. И ещё вот это – СВОБОДА! Где она? Кто свободен? Или кто не свободен? Мы слишком много напридумывали, усложнили донельзя и летим теперь в тартарары со всеми выдуманными свободами, которые дали ещё больше ограничений. Вот и ответ, откуда такие мысли у Сергея!

Выходя из «Пенной Бороды», я обратился к официанту, который, ну, явно был под чем -то. Глаза стеклянные, зрачки расширены, а белки краснющие.

– Дружище, извини за нескромный вопрос. – Обратился я к нему. – Можешь не отвечать, если не хочешь. Не знаешь, где травы достать?

Он замялся на некоторое время. Решаясь как бы.

– Не хочешь, не отвечай. – Продолжил я. – Представим, что ничего и не было. ОК?

– Извините, но я ничем не могу вам помочь. – Выдавил он. – Здесь с травой напряг.

– Ничего! В любом случае спасибо и извини за такой нескромный вопрос.

– Да, ничего, я понимаю всё, но, правда, в Ташкенте очень сложно найти то, что вы ищите.

– Подскажи еще, где можно пиво взять ночью?

Я, конечно, знал, где продают пиво, но надо было перевести тему и уходить. Он объяснил нам, где ликёроводочный круглосуточный и мы отправились за пивом. По пути попинали с Сергеем пустую бутылку, она укатилась в арык, и я сказал, что победил. Мы шумной компанией из трёх человек завалились в магазин, набрали пива и также, вопя и смеясь, отправились домой выпивать.

Пьянка шла своим чередом. Пили, выходили курить, боролись, спорили, планировали и снова пили, в основном за Юлю.

– О, мне Кирилл написал. – Объявила вдруг Юля. – Пишет, что трава есть.

– Это кто? – Удивился я.

– Её парень бывший. – Ответил Серёга. – Юль, не надо его.

– Да, я так, просто сказала.

– Чего это, не надо? Интересно посмотреть. – Я усмехнулся. – Пусть приходит.

Кирилл этот, когда узнал, что я сделал Юле предложение, писал мне всякую чушь, что она, мол, достойна лучшего, люблю ли я её или нет. Ну, в общем, как всегда, парни, которые не решились на этот шаг, ревнуют и бесятся, что у них уводят женщину. Возможно, это и не хорошо, отбивать женщин у парней, мужская солидарность и прочая мура, но все ведь с кем-то встречаются, мы не свободны. Борьба самцов, побеждает сильнейший. Я его тогда послал куда подальше и написал, чтобы не лез не в своё дело. Он отстал. И вот спустя пять лет он собирается прийти. Странный парень, на что он рассчитывает? Любопытство?

Сергей меня всячески успокаивал и просил держать себя в руках. Я собственно и был спокоен – Юля жена моя, у нас всё отлично, а он лесом пошёл. Чего мне кипятиться? Тем более травы принесёт. Посмотрит на меня и успокоится раз и навсегда.

Мы курили на лоджии с Сергеем, когда Кирилл позвонил в дверь, его впустила Юля. Он зашёл в зал, и я увидел через стеклянную дверь маленького, опухшего мужичка, он молодился, был одет в модные джинсы и толстовку. Под глазами у него были синяки, а на затылке проплешина. «М-да» – подумал я – «У него никаких шансов не было и, наверное, не будет уже ни с кем. И как только Юля могла с ним встречаться?»

– Дэн, держи себя в руках. – Прошептал Сергей мне в ухо.

– Серёга, да, посмотри на него, он же несчастен. Наркот какой-то.

И я оказался прав! Он вышел к нам на лоджию и протянул мне руку, со словами:

– Привет. Кирилл.

– Денис. – Говорю. – Муж твоей девушки, ты траву принёс?

– Нет, с травой напряг в Ташкенте. Но если хотите у меня есть таблетки, они уносят плотно.

– Что за таблетки?

Я расстроился, обманом проник на наш праздник, да ещё и колёсами хочет нас накачать. Он произнёс какое-то название, вроде «клоназепам».

– Психотропные. – Говорит.

– Ты где их взял? – Спрашиваю.

– У меня девушка работает в психушке, она рецепт и выписала.

– У тебя ещё и девушка есть? – Я засмеялся. – Пойдём пиво пить, харе таблетки жрать, а то совсем скукожишься.

Сергей меня снова одёрнул. Кирилл вошёл в зал и сел на диван. А Сергей попросил меня его не чморить, и раз уж пришёл он, то пусть будет гостем. Он сказал, что хорошо меня понимает, но всё же мы сами ему позволили прийти. Я решил сменить тактику. Мы вошли в зал, на диване сидел Кирилл и парил вейпом, Сергей выхватил у него и принялся с удивлением разглядывать. Кирилл стал объяснять, как надо вдыхать, что там зажимать и, что это не дым, а пар. Говорит, а сам на меня смотрит, хвастается, типа смотри, какой я продвинутый. Прям расплылся весь.

– Ты Серёге объясняй, чего мне-то говоришь. – Я усмехнулся. – У меня был вейп, когда это модно ещё было, жена подарила.

Он прям так и скурвился. Я был на высоте.

Потом он выпил наше пиво, и мы собрались в магазин. Ночь уже катилась к утру. Мы оделись и пошли. Как вышли на улицу, Кирилл засобирался домой, говорит, утром у него фотосессия, еду фотографировать будет для рекламы. Работает фотографом, собирается в Россию уехать, как денег накопит.

– И давно уже копишь?

– Нет, заказы только начали появляться.

– Слушай, если хочешь уехать, уезжай, там всё равно сначала начинать придётся, не трать зря время.

– Надо денег собрать на переезд и опыта набраться.

– Какого в жопу опыта? – Рассмешил он меня. – Ты ещё дальше заберись и опыта набирайся. ВСЁ СНАЧАЛА! Я тебе говорю. Ты вон с вейпом отстал на три года, а с фотоаппаратом лет на сто отстаёшь. Здесь же вакуум, нет ничего, самсы, плов и бухло.

– Ну, да, ты, наверное, прав. – Заключил Кирилл с потухшим взором.

Шли мы долго. Кирилл принялся изливать душу, что с девушкой у него не клеится. Я ему посоветовал жениться на ней, пока кто-то другой этого не сделал. А он опять за своё – надо денег подкопить, чтобы «подушка финансовая» была. Нет, вы представляете, мужику тридцать пять лет, глотает таблетки, фотографирует еду. Он, что, ещё не понял, что нет никакой надежды, и не будет «финансовой подушки», отговорки всё это, хочешь жениться – женись, а то другой женится, неужели он этого не понимает, хочешь уехать – уезжай. Как? Да, хоть автостопом! А то так и проживёшь жизнь в нерешительности на таблетках. Нечего ждать с моря погоды, вся жизнь в ожидании и пройдёт. Трусость это и никак не иначе.

В общем, под нытьё Кирилла мы добрались-таки до магазина. Зашли и принялись выбирать пиво – какое, а главное – сколько. Выбирали шумно, парень – продавец нас торопил. Наконец-то мы вытащили с Сергеем из холодильника по две полторашки и поставили на прилавок. Зашла женщина, пьяная и явно пьющая уже много лет. Попросила меня достать ей тоже пиво, сказала, что боится его и ткнула пальцем в Серёгу, который, что-то очень громко «втирал» Кириллу. Я ответил, что он очень добрый в глубине души от того и выглядит таким грубым, но пиво достал, и вручил ей. Принялся расплачиваться, продавец посчитал все пять бутылок, а я воспротивился, говорю: – «Я только четыре беру, а это её». Тут женщина эта и говорит:

– Молодой человек, купите бутылку пива, а я Вам отсосу за это.

– Заманчивое предложение. – Говорю. – Но я пас. Предложите вот тому маленькому пареньку, он наверняка рад будет. – И показал на Кирилла.

Тот заподозрил неладное и вышел, я следом. Рассказал ему о предложении женщины, говорю: – «Хочешь я куплю ей пиво, а она отсосёт тебе? Когда ещё шанс такой выпадет? Соглашайся, я угощаю!» Кирилл мялся в нерешительности, я уговаривал его, а сам ссать хотел. Вышел Серега, и мы потопали домой. По пути распрощались с Кириллом, и больше я его никогда не видел, надеюсь, что и не увижу. Поссали с Сергеем на гараж, откупорили бутылку и, попивая пивасик, направились через дворы домой.

Серёга привязался ко мне: – «Когда племянника родите мне?». – Я старался сначала всё в шутку перевести, но он не унимался, всё – «когда, да когда».

– Серёга, у нас ни дома, ни работы. Куда рожать? – ответствовал я. – Даже с роддома принести некуда. А потом, где жить? Мы же по странам мотаемся постоянно, зиму там, зиму здесь, каждое лето в горах месяцами пропадаем.

– Ну, вот, квартира есть, давайте, живите, я только за. Как-нибудь вытянем.

– Ты же пьёшь. – Я взял у него бутылку и отхлебнул. – Только представь, маленький ребёнок, ты пьяный, он, что с бутылками будет играть, что ли?

– Так я брошу пить. В чём вопрос?

– Вот ты сначала брось, а потом уже и будем думать.

– Брошу, вот завтра же, ты только поддержи меня, не пей со мной.

– Я-то легко, а вот ты сможешь?

– Смогу, если поддержишь. Я же полгода не пил совсем, поправился даже. Если и ты не будешь пить, для меня это вроде примера будет, и я буду держаться.

Мы пожали руки друг другу и условились с завтрашнего дня не пить. Но он опять начал канючить, всё про своих племянников, роди ему и всё тут, переклинило прям. Водит меня кругами по микрорайону и требует. Одну бутылку мы приговорили, начали вторую, у меня уже мочи нет шарахаться. И ничего лучше не смог придумать, как то, что я бесплоден. Ляпнул так ляпнул, а, что оставалось делать, сам я дорогу не найду, а он будет таскать меня по подворотням, пока я ему племянника не рожу. Ну и сказанул! Он сначала расстроился, а потом, вдруг, воспрял духом и говорит: – «У меня уролог есть знакомый, во какой» – он оттопырил большой палец – «Давай вместе сходим, покажешься, если лечение какое надо, я расходы на себя все беру». Во влип! И мы продолжили с ним бродить. Выпили вторую бутылку, поссали в кустах, а он всё не унимается, таскает меня по дворам, изредка покажет на здание и говорит: – «Это вот школа, а это административное здание, здесь налоговая, а там пустырь, где гопники тусуются». «Этого ещё не хватало» – подумал я – «Хотя, я и гопоте был бы рад сейчас, лучше помахаться с ними, чем отдуваться за глупость, сказанную». Тут он меня в конец умотал прогулками и урологами. Я возьми и скажи: – «Слушай, Серёга, на самом деле это Юля не может иметь детей», – а сам глаза такие грустные – грустные сделал, и главное честные – «Я просто не хотел тебя расстраивать» – добавил я. А сам думаю, хоть бы у него гинеколога знакомого не нашлось, но это уже дома и с Юлей пусть решает, она меня, надеюсь, поймёт.

Тут он повернул совсем в другую сторону и поплёлся как в воду опущенный, а я следом. До дома шли молча, у самой двери он что-то там начал лепетать про гормональные, бить кулаком по перилам. А я, стоит признаться, растерялся, надо же такое наплести было и главное, как теперь признаться, что я наврал ему, самым наглым образом. Зашли в квартиру, Юля уже спала – не дождалась нас. Мы продолжили пить и обсуждать тему бесплодия, он обещал сначала найти врачей, потом предложил больше не возвращаться к этой теме. А закончилось всё тем, что с завтрашнего дня мы с ним не пьём. Вот так вот я оболгал жену и доселе никому в этом не признавался, а вам всё выложил, как на духу. Стыдно! Даже не передать как. Но мне тогда сильно хотелось домой, да и с племянниками он меня достал. Это не первый раз он так насел на меня. Весь месяц он их требовал. Да, именно требовал, прям, вынь и положь, и ничего слышать не хотел, а тут такой удар. А чего он хотел под конец такой пьянки, что у меня нормального могло родиться в голове.

Утром, ну, как, скорее днём, я включил новостной канал, а там всё хуже и хуже, вирус распространялся по планете. Всё больше стран подхватывали новую заразу, а в Африке разбушевалась саранча. Прогнозы ВОЗ не утешительные, страны готовились к эпидемии. Всё это выглядело как начало конца. Жуть, да и только! Мир потихоньку тонул в мерзкой болячке. Конца и края этому не было видно. «А, что если это случится здесь, в Узбекистане? Что тогда?» – я налил кофе, открыл ноутбук и принялся писать книгу, но не тут-то было, вернулся пьяный вдрыбаган Сергей, принёс пиво и продолжил шумную пьянку, я отказался с ним пить – «Мы же решили, что не пьём больше». Но он пил и говорил, что с завтрашнего дня не будет пить, а сегодня, мол, будет – раз уж выпил.

Так он пил каждый вечер, а бросать откладывал на следующий день. Я не пил две недели, писал днём книгу, а вечером сидел и смотрел на пьяного Сергея. Который был рад, что теперь всё пиво достаётся ему одному, от этого он начал выпивать ещё больше. Приходил домой трезвый, звонил своей маме – моей тёще, говорил трезвым голосом, что дома и не пьёт, клал трубку, открывал бутылку и начинал бухать сам на сам.

В выходной он решил починить унитаз, не знаю, что он там решил сделать. В итоге он его раскурочил, сходил за пивом, начал заливаться, а на унитаз поклал большой и толстый. Я с горем пополам собрал разобранный, заржавелый механизм этого неудобного монстра. Пока я возился с горшком, Серёга уже изрядно поддал и комментировал мои действия.

Я понимал, что день пропал, писать он мне не даст, а идти гулять не было сил. Я начал пить с ним, к нам присоединилась Юля, сначала Серёга обрадовался, но в скором времени расстроился, так как втроём мы быстро приговорили пивас. Он расстроенный и не сильно пьяный ушёл играть в игрушку. Мы же с Юлей принялись готовить. В общем, Серёга так и не бросил пить, даже попытку не предпринял, зато я немного передохнул от пьянки и написал пол книги. Время тратилось с пользой, жизнь вновь приобретала смысл, а мысли в голове вошли в русло воспоминаний и сочинительства. Писать – это единственное, что мне даётся легко и от чего жизнь приобретает мажорные нотки, окрашивается в оттенки радости и смысла. Когда я пишу то мир вокруг меня, люди, да и вся жизнь становятся сюжетом истории интересной или не очень. Такой взгляд на вещи, особенно на происходящий абсурд придаёт сил и дальше проживать дни в самом бессмысленном месте – планете Земля. Но в те моменты, когда я не пишу по тем или иным причинам, меня захлёстывает происходящее вокруг, я начинаю всерьёз воспринимать людей, их стремления, цели, поддаюсь влиянию, загораюсь глупыми идеями, начинаю стремиться ко всепринятому УСПЕХУ. Да, жизнь становится тогда неимоверно скучной и даже невыносимой, как это мелочно – жить ради вещей, служить им, хотеть их. И это при том, что мир-то вокруг нас огромен и разнообразен, а жизнь скоротечна и закончится в один прекрасный момент. Так зачем жить ради чайников, плоек, автомобилей, украшений, если можно познавать мир, людей, культуры, богов, раскрывать для себя новые страны, пробовать экзотическую еду, узнавать различные традиции, обряды, которым сотни, а то и тысячи лет и, конечно рисковать – это и есть жизнь. Совершить множество ошибок, покалечить своё тело, ему-то что, оно всё равно сгниёт, зачем за него трястись, нет смысла продлевать себе скучную жизнь. Риск благородное дело! Кто не рискует, тот не пьёт шампанского! Рисковать, срываться с насиженного места, бросаться в омут с головой, любить, пить, драться, путешествовать, голодать, мёрзнуть, как это прекрасно и только трусам не понять, что такое настоящая жизнь в этом опасном и, в тоже время, прекрасном месте – на планете Земля.

Неожиданно всё переменилось. Работа сама меня нашла, я был на седьмом небе от радости. В Ташкент приехали мои приятели-скалолазы, строить скалодром в торговом центре и предложили присоединиться к ним. Опыт строительства скалодрома у меня был. Я как-то вместе с ними строил стенку «стандарт» – это пятнадцатиметровая отвесная плоскость, по ней бегают на время, и она во всём мире – во всех странах одинаковая. Одни и те же зацепы на определённом расстоянии, отсюда и название – «стандарт». Строили мы тогда в Бишкеке, варили из профиля каркас у Улана во дворе, пропитывали олифой листы фанеры, сверлили дыры и забивали «бульдоги». Потом всё это собирали и крепили к стене политехнического института. Зацепы для стенки заказывали из Китая. Получилось очень даже неплохо, так появился первый «стандарт» в Киргизии, теперь у скалолазов появилась возможность ставить свои рекорды и выступать на мировых соревнованиях. Ребята после этого построили ещё два скалодрома в развлекательных центрах, но уже без меня, я был постоянно в разъездах, то в горах, то в других городах. Нам с женой не сидится на месте, хочется побольше успеть увидеть, пока смерть не застанет нас врасплох. Да и сама дорога, новые места вынуждают быть в тонусе, держать ухо востро, не расслабляться. Смена обстановки и новые знакомства расширяют сознание или кругозор, если угодно. В каждой стране, в каждом городе люди живут по-разному, отличается ритм жизни, всеобщее настроение, дух у каждого города свой и не сразу уловим, надо прожить хотя-бы пару месяцев, чтобы разобраться, что к чему. Проникнуться, пропитаться, поймать волну, остановиться во всеобщем потоке. После этого становится всё понятно, и наскучивает, наступает рутина, тогда мы собираем вещи и едем в другое место, где еще не были, или куда нам хотелось вернуться; а вернуться хочется всюду, где бы мы не жили, все города хороши со своими настроениями, архитектурой, музеями, дорогами и, конечно, людьми, именно они создают страну, город, улицу. Со всем своим старанием или без него, со своим кругозором, воспитанием, любовью и ненавистью. Как бы то ни было, люди создают страну, строят её или рушат, очищают или засоряют, обогащают или разграбливают. Приятно оказываться в городе, который жители любят, лелеют и холят. Но, зачастую, и везде людям не нравится их место пребывания, они хотят уехать, всем недовольны, а особенно властями. Где бы мы ни жили, всюду проходили митинги, а в народе было чемоданное настроение и когда мы переезжали в другое место, там встречали то же самое. И только в Ташкенте ни разу не было митинга или какого-то язвительного недовольства, этот город мне понравился отсутствием мятежного духа.

Я созвонился с Уланом и поехал смотреть объект. Как назло, всю ночь и всё утро валил снег, было холодно, сыро, тротуары сплошь в жиже из снега. За всю зиму в Ташкенте, что мы прожили, такого не было, я привык к теплу и солнцу, вспомнилась зима в Петербурге, снежная каша под ногами, постоянно летящие хлопья снега, порывы ветра и сосули, так и норовящие пришибить. Да, зима без снега – это супер!

При входе на стройку нам выдали белые каски. Нам? Я поехал с Юлей. Мы поднялись по лестнице без перил на второй этаж, прошли мимо строящихся бутиков, строительного мусора и тьмы тьмущей строителей и рабочих, которые в недоумении смотрели на Юлю, девушка на стройке – это нонсенс, да, ещё молодая и такая хрупкая. Отыскали мы Улана в углу, где должен был располагаться скалодром, он отмечал на полу разметки под оградку. Мы поздоровались, он провёл нас вдоль стен, по углу, отведённому под скалодром, показал где, что будет находиться и как это предстоит нам собирать. Все комплектующие должны были прийти из Китая, нам надо было управиться до открытия, запланированного на праздник Нооруз – двадцать первое марта, времени оставалось совсем мало, работать предстояло и днём, и ночью, но зато мы должны были заработать не хило. Вернулись к разметке, где должна быть ограда, Юле позвонили, и она отошла поговорить.

– Дэн, какие планы на будущее? В Ташкенте останетесь?

– Нет. Здесь нечего ловить. Мне здесь нравится, но заниматься нечем.

Я отвечал Улану, а сам смотрел на жену – такая маленькая, хрупкая женщина, в белой каске, которая, надо признать, ей идёт, стоит на фоне серых бетонных стен посреди стройки, совсем не подходящее для неё место. «Ничего» – думал я – «рано или поздно закончатся наши злоключения». Их и правда, слишком много выпало на нашу долю, но ничего, мы держимся. Невозможно и вообразить, сколько в этой моложавой женщине сил и терпения, а она действительно в свои тридцать с небольшим, выглядит очень молодо. В магазинах ей не продают табак и алкоголь, просят предъявить паспорт и как же они удивляются, когда видят её возраст. Девушки младше неё, а выглядят, ну, прям баба бабой. Знали бы они, как она ходит по горам с тяжеленым рюкзаком, берёт четырёхтысячные перевалы в седле велосипеда, таскается со мной по стройкам и хоть раз бы пожаловалась – нет! Всё терпит, настоящая боевая подруга.

– Куда планируете? – Допытывался Улан.

– Наверное, в Россию, может, в Европу.

– А что там делать?

– Жить, работать, пора уже остановиться.

– А как же горы? Не уж-то продался за Вавилонские утехи?

– Вавилонские – не Вавилонские, а надо остепениться. Найти работу хорошо оплачиваемую, квартирёнку поприличнее. Глядишь, и детишек настругаем.

– Стареешь ты, Дэн, стареешь.

– Может и так, но дух авантюризма иссяк.

– Я понял, это Юля тебя пилит.

– Как раз наоборот. Она не может усидеть на одном месте, а я вот устал. Хочу тихо, спокойно жить и писать свои книги.

– Ты же не сможешь! – Воскликнул Улан.

– А вдруг…

Юля вернулась к нам, и мы сменили тему, заговорили о литературе. Улан пробежался по современникам, назвал их труды дорогим топливом для печи…

## Переезд

Коронавирус захватывал планету: Италия, Испания, Иран и много других стран закрывались на карантин. В Ташкенте же всё было тихо, ничего не происходило. Но границу с Китаем закрыли, и груз для стройки застрял. Дожидаться его мы не стали, решили отправиться в Киргизию на озеро Иссык-Куль. Раз уж суждено сидеть взаперти, то лучше всего не в городе, в квартире, а на природе.

Мы купили билеты на автобус, собрали рюкзаки, съели напоследок шашлык и отправились в путь.

На контрольно-пропускном пункте из Узбекистана в Казахстан никакого масочного режима и в помине не было. Из всех пассажиров только мы вдвоём были в масках. Все кашляли, чихали, сморкались и это сильно раздражало. Напрягала и маска, лицо под ней прело, дышать было тяжело, а снять маску страшно, это ведь всё не шутки. А может и шутки… Если и вправду вирус страшен… Лучше не рисковать и не снимать маску…

– Давайте женщин вперёд пропустим. – Предложил пассажир автобуса, на котором мы ехали. – Проходите вот сюда, сначала вы, а потом мужчины.

Женщины выстроились в очередь перед окном в котором сидел пограничник и проверял паспорта. И тот самый мужик, который предложил пропустить женщин, прошмыгнул первым, следом за ним потянулись и остальные мужчины, а женщины с удивлением и в растерянности смотрели на всё происходящее, по их лицам было видно, как они постепенно, одна за другой понимали, что их обманули. Очередь дошла до меня, и я пропустил женщин, кое-какие мужички обходили меня, распихивали дам, но большинство всё-таки последовало моему примеру. Так мы вышли из Узбекистана.

В автобусе было душно, на соседнем сидении, через проход сидела молодая пара с маленькими детьми. Сначала они поели манты и самсы, наполнив нутро автобуса запахом лука, мяса и специй. Не прошло и получаса как дети стали блевать, громко и вонюче. Автобус наполнился запахом блевоты в которой улавливались нотки самс, мант и кислятины. Меня самого чуть не вывернуло наизнанку. Я читал Фердинанда Селина «Путешествие на край ночи». В автобусе шум, вонь, за окном ночь и Казахстанская степь, а в книге война, Африка, Нью-Йорк и всё в таком же цвете, как и наша поездка. Однозначно этот автор мне нравится, его манера письма интересна, а язык создаёт реалистичную атмосферу. Временами я засыпал, отвлекался от книги и ужаса меня окружавшего, проваливался в сон, где было всё намного лучше. Но спать не давали, детей начинало рвать, громкие потуги тошноты, плачь измученных детей и вонь, которая с каждым разом становилась всё более невыносимой, нотки еды и специй уже не улавливались, остался только кислый запах полупереваренной пищи.

Под утро мы доехали до Казахско-Киргизской границы. При выходе из Казахстана образовалась пробка из человеческих тел и снова все без масок, стоят, кашляют, мотают сопли на кулаки, изо рта у всех воняет, да и от тел тоже исходит неприятный запах кислого пота. Чем ближе мы продвигались к пропускному пункту, углубляясь в кучу смердящей, чихающей, пердящей плоти, тем сильнее она нас сжимала в своих тисках. И тут началась ужасная давка, сзади напирали, сжимая тела. Давили со всех сторон, запахи от людей, маска на лице и сжимающиеся тиски плоти, не давали продохнуть. Юля потеряла сознание, обмякла, но не упала, так сильно мы были зажаты.

Кошмар этот закончился, мы по очереди сунули паспорта в оконце, уставший пограничник поставил штамп. Нам оставалось пройти последний пункт, и мы в Киргизии. На Киргизской стороне всё было иначе – стояли врачи в защитных костюмах с тепловизорами, пограничники не позволяли устроить давку, призывали к порядку и терпению…

Приехали на автовокзал ранним утром, поймали такси, пока голосовали на обочине, мимо нас проехали военные грузовики со спецназом и две машины с брандспойтами, позже мы узнали, что на площади проходил митинг. Демократичное государство встретило нас беспорядками, как и должно быть, наверное, в стране, где каждый воспринимает демократию с лицом анархии, а свободу с поясом шахида.

– Как обстановка в городе? – Спросил я таксиста. – Ковида нет ещё?

– Нет, у нас экология чистая, горный воздух, нас это не коснётся.

– Хотелось бы надеяться. – Я улыбнулся.

– У нас не будет ничего, это всевышний наказал китайцев за то, что они концлагеря строят для мусульман.

Повисла гнетущая пауза, я не знал, что ответить, да и не хотел об этом говорить.

– Мы молимся, чтобы всевышний наказал Китай и всех врагов наших, вот они и заболели, а у нас не будет ничего.

«Ну, да» – подумал я – «А Иран и Саудовская Аравия? Да, и до нас дойдёт эта волна, что он тогда будет говорить». А потом его понесло совсем в дремучие дебри:

– Ты, вот, знаешь, да? Кусто доказал то, что в Коране написано?

О, как!

– Что он доказал?

– Ты не знаешь его, что ли? Он в океан нырял. Рыб глубоководных фотографировал.

– А что доказал-то он?

– Ну, всё, что в Коране написано. – Таксист недоумевал, как так, я его не понимаю. – Все открытия Кусто, оказывается в Коране, об этом написано было давно. И Менделеев тоже доказал, что в Коране написано.

– А Менделеев-то тут причем?

– Ну, как, он оказывается, Коран читал…

– На светофоре налево.

Я перебил таксиста, совсем невмоготу было слушать его. Но он повернул и продолжил.

– Менделеев читал Коран, поэтому и доказал всё вот это.

– А что он доказал? Здесь направо.

– Как что? – водитель начал выходить из себя. – То, что в Коране написано.

– Здесь остановите, пожалуйста.

Я расплатился, вышел из такси, следом Юля, забрали рюкзаки и распрощались с извозчиком. Вошли в маленькую калиточку, с нарисованным на ней Йодо – джедаем из «Звёздных войн», в тумане, среди деревьев, на мотив «Ёжика в тумане». Это художество тёти моей, она преподаёт рисунок детям.

В маленьком дворике нас встретили моя бабушка с сигаретой в зубах и сама тётя-художник.

У них под яблоней стоят пенёчки, это всё, что осталось от когда-то большущего клёна, росшего во дворе, его спилили, потому что корни разрослись под домом, приподняли фундамент и тот треснул. На пенёчках лежали подушки, посередине стоял круглый столик, заставленный пустыми бокалами из-под кофе, а на земле, под ногами, переполненные пепельницы. Среди всего этого мы и обнаружили тётю с бабушкой. Скинули рюкзаки и тоже прикурили по сигарете, обнялись. Начались расспросы – как мы поживаем, как добрались? В общем, всё как положено, шаблонные фразы, сменяющие друг друга, не дожидаясь ответов. Вышла сестрёнка, поздоровалась. В калитку с Йодо в тумане вошёл Олег – муж тёти, задал несколько вопросов в своём репертуаре: – «Ну как, Юлины родственники? Сожрали тебя?» Я ответил, что всё отлично и очень даже сладко. Он расстроился и ушёл в дом.

Пробыли в Бишкеке мы ровно десять дней, за это время я успел приготовить несколько блюд, написать пару рассказов. С писаниной было особенно трудно, Олег на кухне всё время смотрел передачи Парфёнова и Познера. Я ничего не имею против них и их проектов, но в таком количестве поглощать это – невыносимо, мне навсегда привилась нелюбовь к ним, как собственно и к Бродскому, стихотворение которого я с детства слышал из уст Олега, причём одно. Он вставал из-за стола с рюмкой в руке, или в горах, вставал у костра, или во дворе, стоя под звёздным небом, и начинал: – «Топилась печь, огонь дрожал во тьме…». Не подумайте ничего дурного, я высоко ценю труд Ёси, но в таком количестве и без права выбора, что угодно набьёт оскомину. И это хорошо, что стихотворение Бродского, Пушкина я бы возненавидел или, например, Шекспир в исполнении Олега, а главное, в повторении, думаю, свёл бы меня попросту с ума.

Вернёмся в кухню к Познеру с Парфёновым, где я пытался абстрагироваться от них и Олега, разглагольствующего с ними и написать хоть что-то. Ну, что-то у меня и получилось.

За эти десять дней мы пробежались по турфирмам, с которыми работаем гидами и инструкторами. Там-то нас сильно приземлили – туристического сезона не предвиделось, границы закрыты и вряд ли откроются в этом году. Настроение у всех было на нуле, вместо предполагаемого заработка все подсчитывали очевидные потери. Ждали вспышку в Киргизии и готовились к карантину.

– Диня, не нагнетай. – Олег сидел за столом и ел халву, привезённую из Ташкента. – Мне аптекарша сказала, что это просто грипп, и мы все уже давно переболели.

– Я больше доверяю ВОЗ, чем фармацевту.

– Да, что этот ВОЗ? Она практик, к ней люди всё время приходят.

– Она фармацевт.

На кухню вошёл мой двоюродный брат Павел, ему двадцать пять лет, а уже вылитый Олег. Да, гены значат много! Я сам постоянно борюсь со своим отцом внутри себя, есть и хорошие качества, но больше всё же плохого.

– Китай уже открывается! – Не вынимая наушники из ушей, прокричал Павел.

– Вот видишь, Диня, всё скоро закончится, в Китае уже пошло на спад.

– Это в Китае, мы в другой стране находимся.

– Один фиг. – Заключил Олег. – Считай, что мы провинция Китая.

– От него смертность маленькая, от гриппа больше умирает людей каждый год. – Павел вынул наушники. – В основном умирают старики. Так, что «Б.Н.» может умереть.

«Б.Н.» он называет бабушку нашу, меня от этого прям воротит. Это сокращённо от Бабушки Нины. Я его в отместку называю «П», на что он сильно обижается, раздувает ноздри и начинает ходить взад и вперёд.

– Так, что, Диня, давайте-ка уезжайте и не возвращайтесь. Я запру калитку и не пущу вас. От тебя вообще подальше надо держаться.

Олег вышел, оставил меня наедине с Парфёновым и казаном, в котором кипели тефтели. М-да, такого развития событий я никак не ожидал. Это при всей разворачивающейся трагедии с коронавирусом и при том, что мы, ещё будучи в Ташкенте, обговаривали возможность пробыть у них, пока не найдём другой вариант. А тут такое, да, и с работой тишина. Полная задница! Вот подстава, мы бы остались в Ташкенте, скажи он нам об этом раньше…

Но мир устроен таким образом, когда ты теряешь что-то одно, то следом появляется и другое, возможно и лучше, чем то, что ушло, а может и хуже, но стоит ли задумываться о том, что может быть лучше, а что хуже? Нет! Задумываться вообще надо как можно реже, особенно о жизни, если она, конечно, не чужая.

Нам предложили пожить на Иссык-Куле, в доме, в качестве сторожил. Мы согласились. Собрали рюкзаки и уехали, было это тринадцатого марта. ВОЗ уже объявила пандемию, но в Киргизии пока ничего не началось. На последние деньги мы затарились продуктами по пути: сахар, крупы, картошка, лук, консервы, сало. На тот случай, если закроют, чтобы мы могли протянуть какое-то время.

Домик находился под горами, в яблоневом саду, вид оттуда открывался бесподобный, с одной стороны горные вершины, покрытые снегом, совсем близко, а с другой озеро, как на ладони, огромная гладь воды, окружённая цепью гор и облаками из которых то тут, то там выглядывали высоченные, скалистые пики. Райское местечко!

Домик был большим, двухэтажным, но в ужасном запустении, да и построен он из чего попало, первый этаж наполовину из кирпича, а на половину залит из шлака. Прихожая и кухня из этого серого, осыпающегося материала, из кирпича была построена большая комната, в ней находились спуск в погреб и деревянная лестница на второй этаж, который совсем отдельная история. Сделан он (не построен) из мусора, стены в основном из глины с соломой и та торчит в разные стороны из стен, местами, прям в глине, встречаются кирпичи. Потолок низкий, в полный рост я выпрямиться не мог, да и потолком был просто шифер. Всё это пространство поделено на пять маленьких комнат, одну из них мы и заняли под спальню. В этом доме долгое время прожила многодетная семья из шести человек, поэтому и комнатушек так много.

Первую неделю мы обустраивались, я сделал свет в доме и на улице. На соседней заброшенной даче мы обнаружили баню и потом там мылись. Прочистили арык от грязи и разбили лёд, который в тени никак не хотел таять. В общем, жить можно, хотя, очень трудные условия. Туалет был на улице, маленький, покосившийся и далеко от дома. Запах в нём едкий, когда выходишь из него, то потом долго ещё ощущаешь вонь в носу и от одежды. А после дождей или полива в яму набиралась вода, и это было ужасно, особенно по-большому сходить невозможно было, брызги разлетались в разные стороны, в том числе вверх. Но зато красивый вид! Озеро, горы, сады…

Соседей у нас было мало, на верхней даче жил Сергей с женой Аней и сыном Богатырём, которого тоже звали Сергей, о них я упоминал уже, в начале книги. Они были сторожилами, как и мы, а по совместительству ещё и работниками, ухаживали за садами, варили кашу собакам, а сама хозяйка жила в Италии и лишь на лето приезжала, отдыхала, сдавала урожай и уезжала. Но этим летом она не приехала, ну, понятно почему, как и многие другие дачники, Сергей со своим семейством пользовались случаем, обносили сады и продавали, он считал, что ему повезло и частенько повторял: – «Бог дал, а рук взять не хватает», – я же считал, что он просто ворует. На нижней даче ещё один Сергей, он приехал из Петербурга восемь лет назад и всё время строил дом, беседки, навесы, когда переставал строить, сильно запивал, его родители обзванивали всех в округе и просили спасти, кто-то его спасал. Чаще всех с ним возился бывший участковый Азамат. От Сергея я первое время носил питьевую воду в рюкзаке, фляга как раз подходила по размеру. Потом это задолбало и мы стали пить кипяченую воду из арыка, который прочистили.

В Киргизию завезли COVID-19 из Саудовской Аравии паломники, совершавшие малый хадж. И началось… В существование коронавируса люди не верили, маски не носили, считали, что это всё ложь и называли его «барановирус». Мы иногда выбирались в город Чолпон-Ата, и какие только толки там не ходили, чего мы только не наслушались. Люди говорили, что это всё богачи придумали, чтобы обогатиться ещё больше, заставить всех покупать маски, мол, вируса вовсе не существует или что нас специально заражают, это такой отсев, сокращают население планеты, останется только золотой миллиард. А пандемия набирала обороты, и страну закрыли на карантин, выставили блокпосты. Кафе, спортзалы, рынки, всё закрыли, общественный транспорт отменили. Мы застряли в горах, в полной изоляции, всё это сильно давило, в соцсетях негодовали – сыпали ругань на власти, но меры предосторожности не выполняли – люди по-прежнему не верили в существование вируса.

У нас не было ни работы, ни жилья нормального, в общем, мы влипли по самые помидоры. Если летом страна не откроется, то зимой будет голод, по крайней мере, у нас. Мы начали поднимать целину, чтобы посадить огород. Сначала перед домом перекопали небольшой пятачок и высадили чеснок, затем за домом принялись перекапывать под огород, выкапывали кусты и обтрясали с них землю. Собирали в округе навоз, ходили с пакетами по предгорьям, где паслась скотина, искали среди кустов лошадиное говно, оно более травянистое и в форме больших шариков, а иногда даже косичкой выглядит, как булка хлеба, а вот коровье дерьмецо – лепёшками. С навозом у меня в жизни очень много связано. В детстве я собирал его для дымаря, моя бабушка была пчеловодом, навоз клали в дымарь на угли, он давал густой дым. Когда женился, то ковырялся целую зиму в куче кизяка (сухой навоз для топки печи), жена нашла работу преподавателем английского языка в ауле, нас разместили в юрте на побережье озера Иссык-Куль, и печь приходилось топить говном. Так, что я знаток навоза, с закрытыми глазами отличу лошадиный от коровьего.

Мы лазали по холмам с пакетами и собирали какахи, занятие неприятное, но огород надо было удобрить, потому что почва песчаная. Вообще наша жизнь напрямую связанна с говном, мало того, что мы сами его производим, так без него не вырастить овощи, оно даже, как видите, тепло даёт. Пока собирал, понял одну важную вещь: вот скотина ходит по земле, щиплет траву и тут же удобряет её, полная гармония, весь мир существует в гармонии и лишь человек не приспособлен к жизни на этой планете. Нам надо строить дома, чтобы укрыться от холода или жары, нам нужна одежда, наша жизнедеятельность отрицательно сказывается на планете, мы засоряем её, опустошаем. Единственное зло, которое существует – это человек. Мы – люди, будто пришельцы с другой планеты, здесь нам не комфортно. В свете бушующего вируса, всё становится на свои места, пока человечество сидит взаперти по домам, воздух очищается, дикие животные входят в пригород. Коронавирус остановил зло, может ненадолго и не так, как этого требовала бы планета, но мы остановились, хоть и немного, но вымираем, мы почувствовали себя в шкуре животных, находящихся на грани исчезновения по нашей вине. Конечно, полностью не исчезнем как вид никогда, а вот притормозить нас давно уже необходимо. Но есть и другая сторона, после карантина может резко подскочить рождаемость, тогда пиши – пропало. Как это поколение назовут? Коронеалы? Мне думается, что поколение, рождённое в это непростое время, будет жить иначе, в другой реальности, с иными принципами, хочется верить, что они станут немного добрее, хоть чуточку осознаннее. Хочется верить! А почему бы и нет? В нас ведь есть крупица света, её каждый в себе чувствует, ну, или почти каждый. Если у нездоровой девочки, Греты Тунберг, получилось почувствовать этот импульс, и повести за собой поколение, неужели и мы здоровые люди не можем стать чуточку добрее, хотя бы друг к другу, к самим себе.

Да, изоляция оставила нас наедине с самими собой, но посмотрите – увеличилось домашнее насилие, алкоголизм. Как писал мне мой друг Стас Веер: – «Вирус открыл нам нас самих». Откуда в нас столько плохого? Неужели мы и есть зло на планете Земля, исчадие ада, демоны…

Мы рассыпали навоз по огороду и перекопали. Из печи в бане я наковырял золу и тоже посыпал землю. Нам оставалось только найти рассаду, но и тут всё сложилось как нельзя лучше…

## Самоизоляция

Неожиданно обнаружилась ещё одна соседка – Галина. Она перед карантином вернулась из Канады и засела, как и мы, на даче в самоизоляции. Галина – пожилая женщина, ей было семьдесят шесть лет, но выглядела она намного моложе. Роста она была высокого, а телосложения крупного и спортивного. Галина предложила нам поехать в церковь в деревню Ананьево, к священнику на причастие. Все церкви и мечети в стране были закрыты. Но батюшка служил службы ночами, без света, и принимал прихожан, сам ездил по домам, причащал людей.

Мимо постов проехали без проблем, сказали, что едем за рассадой. Приехали под вечер, ворота открыл Егор, он жил при церкви с батюшкой, жила с ними ещё женщина, с невыносимым характером, звали её Феодора, как она там оказалась неизвестно, она была дунганкой, поэтому никто не знал, откуда она пришла. Егор же приехал к священнику из Алма-Аты и попал под карантин. Выехать он не мог, вернее, не хотел, так как ему предстояло бы провести две недели в обсервации на карантине. Приехал он на машине Mitsubishi Delica и вместе с батюшкой ездил по всему селу, кого подкормят, кому помогут по хозяйству, у кого для себя еды возьмут.

Церковь в Ананьево особенная, я в неё давно уже приезжаю. Там целая коммуна православная, люди везут еду, различные угощения со всех концов земли. Паломники размещаются в кельях, даже палатки во дворе ставят иногда. Едут люди совершенно разные, одни везут свои проблемы, болезни, горе, обиды, другие по святым местам ездят – такой вид туризма, а иные просто на Иссык-Куль – отдохнуть, в церкви пожить. Эту популярность Ананьевская церковь приобрела благодаря святому Ираклию, который жил в монастыре, а с приходом коммунистов, прятался в горах, тайно крестил и причащал людей. В Ананьево, неподалёку от церкви располагалось старинное православное кладбище, на котором и был похоронен Ираклий.

Мы разместились в келье, я на батюшкиной кровати, а Юля в комнате с Феодорой. Двери были открыты, и я прекрасно слышал, как Феодора смотрела видео всевозможные в Ютьюбе, временами она засыпала и начинала громко храпеть, но ненадолго, потом просыпалась и вновь бралась за просмотр. Я читал Селина, но уже другую книгу – «Банды Гиньолей», потрясающий автор, что он вытворяет с языком, это просто чудо, восклицательные знаки и многоточия придают истеричный характер произведению, а манера повествования, речь которой говорят его герои, отлично вырисовывает их психоэмоциональный и интеллектуальный портрет. Телефон разрядился, и я провалился в сон под звуки, исходившие то от Феодоры, то от её телефона.

– Заткнись, скотина!

Я проснулся от крика Феодоры. Под окном лаяла собака, а Феодора в ночной рубашке стояла на коленях перед окном посреди кровати, я видел её через дверной проём, она опиралась руками о подоконник и кричала:

– Ууу! Я тебе сейчас! Заткнись, гнида!

И где она только таких слов понахваталась.

– Ох, я тебе задам, паскуда!

Феодора спрыгнула с кровати и выбежала на улицу. Я моментально провалился в сон. Проснулся от того, что на меня смотрят, открыл глаза и увидел Феодору, она стояла посреди моей кельи в белой ночнушке, с распущенными, жёсткими, чёрными волосами и разглядывала моё лицо. Как я открыл глаза, она ушла спать. Я снова уснул, но ненадолго.

– Эй, вставай. – Сквозь сон донёсся до моего сознания голос Галины. – Службу проспите.

Я соскочил, обулся, спал я в одежде, поэтому достаточно было только надеть обувь. Галина разбудила Юлю и Феодору, мы втроём вышли на улицу.

– Вам нельзя. – Сказала Феодора. – Идите спать.

– Почему нельзя? – Удивился я.

– Только певчим можно.

Мы зашли в храм, и батюшка сказал, чтобы мы шли спать. На службе можно было присутствовать только батюшке и пятерым певчим. Галина стояла на клиросе. В храме было темно, тусклый свет от нескольких свечей и лампад бликовал на золоченых рамах икон и на стёклах, покрывающих образа. Выглядело всё мрачно и волнительно. Мы вышли из храма, отошли в сторону туалета, закурили по сигарете, хотелось спать, поэтому мы стояли молча и курили. Я разглядывал небо, все эти маленькие звёздочки. Тут, вдруг, я увидел длинный ряд спутников, я насчитал четырнадцать огоньков, ровным рядком летящих через тёмный купол небосвода. Это были спутники Илона Маска, запущенные от его компании «Старлинк» для скоростной связи интернета. Интересно, связано ли это с компанией «Неиролинк», да и вообще, насколько это реально?.. Неужели мы добрались до того момента, когда чип в голове уже не кажется фантастикой и страшилкой, а даже становится чем-то тем, без чего в ближайшее время, в двадцать первом веке невозможно будет обойтись. Всё это пугает, при той технике, которая у нас есть, со всеми недоработками, вирусами, интерфейсами, да и самим «железом», которое «летит» постоянно. А это ведь чип в голове! Где и как его перепрашивать, ремонтировать, находить детали? У доноров что ли? Особенно здесь, в маленькой горной стране, где люди смартфоном-то пользоваться так и не научились. Звучит вся эта затея из уст Маска завораживающе, но глядя на людей меня окружающих, всё это выглядит смешно. Так что, если чипизация и произойдёт когда-то, то явно не массовая и стоить это будет немалых денег, это ведь приобрести, внедрить, и техобслуживание в том числе. Да и вообще, это каким же идиотом надо быть, чтобы засунуть себе, грубо говоря, телефон в голову. Всё это смешно! А потом модели обновлённые ставить, или наворачивать до бесконечности свой мозг как в аниме «Призрак в доспехах» и кибер-тело появится – кибер-руки, ноги, хер, в конце концов! Большей глупости я ещё не слышал! Скорее мир утонет в третьей мировой, чем идея Маска реализуется. Ну, а если всё это удастся ему, а ещё приобретёт массовость, то без «Нейролинка» в голове, как без телефона, не получится выжить – ни купить ничего, ни продать, даже за проезд не заплатить. Представьте себе, что мир расколется на тех, кто будет готов залезать даже в долги, чтобы прокачать свой скил, и тех, кто будет против. Человечество погрузится в очередное противостояние, прям как в фильме «Матрица» режиссёров Вачёвски.

Мы докурили, спутники пролетели и растворились в бездне космоса среди массы солнечных систем, планет, галактик. Мы отправились досыпать…

Феодора также мучила нас то храпом, то телефоном, но под утро я провалился в сон и больше уже не просыпался, пока меня не разбудила Галина:

– Денис, просыпайся. – Она потрясла меня за плечо. – На причастие пора ехать.

– Встаю. – Промямлил я, не открывая глаза. – Доброе утро.

Я полежал, борясь со сном, не поднимая веки какое-то время. Затем всё-таки раскрыл глаза, и моему взору предстала комната со скудной мебелью: стол, над ним в углу маленькая репродукция «Вечери» Леонардо Да Винчи, два стула у окна, через которое пробивался тусклый, утренний свет, у входной двери висел умывальник, под ним стояло ведро. Меня захлестнула волна тоски. Захотелось залезть под одеяло с головой, как в детстве, когда ранним зимним утром меня будили родители, и мне предстояло чистить зубы, запихивать в себя кашу, потом укутываться в тёплые зимние вещи, обувать громоздкие ботинки, натягивать тяжеленный портфель, брать пакет со сменной обувью и идти по тёмной улице в серое некрасивое здание школы. Но со школой уже покончено раз и навсегда!

Спал я в одежде так, что я только обулся и вышел во двор, где нас уже ждали Галина, батюшка и Егор. Галина поехала на своей машине, мы погрузились в Делику, выехали за ворота и помчались по сельской ухабистой дороге к монахиням. По пути подобрали женщину, прям, вот именно подобрали, она шла с бидоном молока, мы остановились, батюшка открыл боковую дверь:

– Наталья, ты ела сегодня?

– Нет, батюшка.

– Садись, поехали с нами на причастие.

Она села с бидоном молока, и мы поехали дальше, распевая – «Богородице радуйся».

У монахинь был большой дом с навесом на весь двор и просторной кухней, в которую мы по очереди входили на исповедь. Мужчины первые, а Егор не причащался, так что я зашёл первым. На столе лежало Евангелие и крест, я наклонился над ними и сказал всё то, что собственно и было написано выше. Батюшка перекрестил меня со спины, я приложился губами, а потом челом сначала к Евангелию, затем ко кресту. Причастились мы так же на кухне, на запивку батюшка налил нам по бокалу вина.

Я договорился с женщиной с бидоном о рассаде, что в следующий раз, когда мы приедем, она нам поможет её приобрести. Батюшка сказал: – «Выходите по одному, а то подумают, что тут секта какая». Матушка Никона попросила меня, Юлю и Галину задержаться на пирог, который испекла сестра Наталья.

Все разошлись, а мы снова зашли на кухню. Пока монахини суетились, накрывали на стол, я разглядывал фотокарточки на стенах, там были фотографии нашего батюшки, преподобного Ираклия, но больше всех было фотокарточек какого-то старца. Матушка Никона заметила, кого я разглядываю и сказала: – «Это старец, который купил нам этот дом»

Мы съели по куску пирога, он был великолепным, нежное тесто, не сухое, с греческим орехом. Выпили по несколько чашек чая с мятой и поехали на дачи так же с Галиной, как и приехали.

Наши серые будни продолжились. Мы перекапывали огород, удобряли его, ходили открывать воду и собирали говно, преимущественно лошадиное. С водой всё было непросто. Вверху находился водораздел, вода сверху по арыку втекала в яму, не глубокую, образуя лужу, и из этой самой лужи растекалась уже на три арыка, один из них был наш. Возня в этой луже та ещё была, нам арык постоянно закапывали и заваливали валунами, я их сначала откатывал в сторону, а их опять закатывали в наш арык, так мы и катали эти булыжники туда-сюда, пока мне это в конец не надоело, и я не укатил их из лужи. Тогда арык стали перекрывать дёрном, это было уже не так трудоёмко, как валуны. Но вода редко дотекала до лужи, приходилось идти выше, там ещё один водораздел был на два арыка, где тоже всё перекрывали камнями. Но если и там воды не было, то тогда надо было подниматься ещё выше, под самые горы к реке, которая уходила в бок на поля. И вот так вот ходили открывать вверх, потом по пути на среднем водоразделе и уже в нашей луже. Ходить приходилось по нескольку раз, потому что нам постоянно перекрывали, то вверху, то внизу, а то и Сергей с богатырём, который, перекроет и поливает у себя сады. Первое время мы с ним скандалили, а потом он понял, что я хожу открывать воду не для него, нет, мне не жалко, но полностью перекрывать арык ко мне, не надо. В общем, с водой беготни было много, но выхода никакого, приходилось смириться и скакать по предгорьям, катать валуны в луже и говорить Сергею одно и тоже, по кругу.

Так мы и сидели на карантине, пока хозяева дома не попросили нас съехать, дали нам месяц на всё про всё. Мы принялись искать жильё, спускались в посёлок, надевали маски, брали рюкзаки и шли вниз. В посёлке все будто вымерли, да ещё и заброшенные здания, доставшиеся стране от советов, с разбитыми стёклами, заколоченными дверьми, придавали оттенок постапокалипсиса. Мы искали объявления со сдачей в аренду недвижимости, звонили по номерам в них указанным, но всё безуспешно, цену ломили неимоверную, это ведь курортная зона и все ждали отдыхающих, а о пандемии никто и слышать не хотел. Закончилось тем, что нам разрешили жить и дальше в этом домике.

Жизнь тянулась своим чередом, возились в луже с водой, изредка ходили купаться, но вода была холодной, а сидение на берегу нагоняло тоску. Вид-то, конечно, красивый, большущее озеро, подёрнутое рябью солнечного света, окружённое снежными горами и густыми, кучными облаками. И если бы не вся эта ерунда с коронавирусом, закрытыми границами и безработицей, то вид озера будоражил бы сознание совсем в другом ключе. А так всё это наваливалось и вбивало в песок на пляже, хотелось покинуть этот дом с осыпающейся штукатуркой и сквозняками. Да что там дом, хотелось покинуть страну. Это отнюдь не лучшее место для переживания пандемии, но мы были свободны, а это что-то да значило, застань нас эта беда в большом городе, в квартире, всё было бы иначе. Хотя, я бы больше писал, но есть то, что есть и другому, значит, быть не дано. Все трудности, глупости, весь абсурд, происходящий и до пандемии – всё это жизнь. Ах, это сладкое и странное слово, не понятое нами и не принимаемое само его значение – «ЖИЗНЬ». Что имеет смысл, а что суета? Где правда, где ложь, чему верить? Где добро и что есть зло? Самоизоляция, одиночество позволили задаться этими вопросами и начать поиск ответов на них. Собственно, об этом и написана книга, которую вы сейчас читаете. Может всё совсем не так, как здесь написано, но это тоже жизнь, и о ней мы всё время думаем.

Одиночество, горы, озеро, желание всё изменить и полнейшая беспомощность перед вирусом и его страшными последствиями. Мы остались здесь застигнутые врасплох, без права выбора, без шанса. Мир закрыт! Больше – мир изменился, он не будет таким, как был, мы этого ещё не понимаем, и вряд ли поймём. Вирус изменил нас в глубине самосознания, мы увидели то, чего раньше не замечали, это глупость человека, мы не способны решить проблему. Мы обмануты сами собой, мы травмируем себя и окружающих каждый день. Человечество давно уже погрязло в хаосе безрассудных действий. И об этом писал Гомер в «Иллиаде» – человек всегда был, есть и будет таким. Мы не меняемся, эволюционируют технологии, от колеса до искусственного интеллекта. Телефон развивается, а мы стоим на месте. Мы погрязли в потоке параноидальной информации, которую сами же и придумываем. Дальше будет только хуже, если каждый из нас не разберётся в себе, что делать хорошо, а что плохо…

Вот такие мысли вызывало сидение на берегу, поэтому я не любил спускаться к озеру. Другое дело собирать грибы! Мы ходили в заброшенный яблоневый сад и часами шарили под деревьями, в кустах, на полянках. В основном нашей добычей были сыроежки, маленькие, не красивые, но вкусные, если их поджарить на сковороде с луком. Попадались иногда и шампиньоны, и белый гриб, и синеножка, даже несколько сморчков нашли как-то. Вообще Киргизия богата грибами, а из ядовитых здесь только поганки.

Бродя по саду с ножом и пакетом, мысли улегались, даже забывалась пандемия с блокпостами, смертями и страхом самому заразиться. Запасов у нас было не так много, поэтому грибы нас сильно выручали, мы их жарили, тушили, запекали, варили…

Весь сад, в котором находился наш дом, зацвёл одуванчиками, да такими большими и яркими. Я нарвал их в трёхлитровую банку и поставил вино, «Вино из одуванчиков» как в книге Рея Бредбери, если бы не это произведение, прочитанное мной ещё в юности, то я бы и не догадался поставить вино. Так и началось виноделие. Мы ободрали все одуванчики у нас в саду, обошли заброшенные дачи. В жизни появилась вновь надежда на возможность выкарабкаться из этого места, когда, или если всё закончится, то у нас будет вино, мы сможем его продать. В общем, мы занялись делом, и это вдохновляло, я снова начал работать над книгой и готовить её к публикации. На одуванчиках мы не остановились, собрав их везде, где только возможно было, мы взялись за сирень. Все деньги, которые нам отправляли родственники на поддержание штанов, мы вкладывали в сахар и в бутыли, это позволило нам не сойти с ума от всего того, что происходило. Собирая цветочки, мы дожили до Пасхи. Как полагается, накупили яиц и продуктов для куличей. В церковь поехать мы не могли, карантин, всё закрыто, а Галина уехала одна, нас не взяла. Поставили тесто, наделали формочек из консервных банок и уже на ночь глядя принялись печь куличи и красить яйца, красили их в шелухе от лука, как в старину, краску-то взять негде. Пекли и красили пол ночи, куличи у нас не все пропеклись, но получились вкусными, хотя после месяца (а может и больше), сидения на грибах, вкусным покажется что угодно, даже не пропечённые куличи. Так мы и отметили пасху, с яйцами, куличами и неготовым, но уже крепким вином из одуванчиков.

Всю пасхальную неделю мы ели и раздавали куличи, всем, кто находился поблизости. Из яиц мы готовили салаты и сделали целое ведро окрошки, которое к нашему удивлению умяли за три дня, так мы изголодались. В конце недели Галина предложила поехать с ней вместе в церковь. Мы согласились, договорились о времени, но опоздали, причём, опоздали на сорок минут. Нет, не спонтанно, предварительно позвонили и перенесли время, обоюдно, её это тоже устроило. Не знаю, то ли Галина забыла, толи была не в настроении, но когда мы пришли к ней. Она уже выгнала машину и была в не себя от негодования. Мы молча сели на заднее сидение и поехали по ухабистой горной дороге мимо дач, в основном заброшенных и неухоженных. Да и дорогой-то назвать сложно, так, колея заросшая травой и размытая дождями.

– Нет, я понимаю. – начала она нас отчитывать. – Можно опоздать на десять минут, ну, Бог с ним, на пол часа, но на сорок минут, это уже слишком.

– Так, мы же договорились вроде?

Я недоумевал, какая муха её укусила, что это нашло на неё? Может, накипело и надо на кого-то «полкана спустить», как говорится, время-то не простое, все на нервах.

– Всё, это последний раз! – заключила Галина. – Больше со мной не поедете.

– Как скажете.

Ничего не оставалось, как только согласиться. Нам-то и не особо надо с ней ездить. В конце концов, это ведь она нас позвала с собой.

До церкви ехали молча. Вошли в ворота, никого не встретили, мы оставили рюкзаки под навесом и направились в храм, к главному входу. Обычно мы входили через боковую дверь, но она оказалась заперта, а главный вход находится на другом конце двора. Там-то мы и обнаружили батюшку, Феодору и Егора, они вычитывали правила ко причастию. Мы встали позади них. Читали недолго, с полчаса. За спинами у нас садилось солнце, небо окрасилось в золотистый цвет. Мягкий свет освещал церковный двор, саму церковь, пожелтевшие со временем листы молитвослова. Ко мне подошёл Егор и указал кивком головы назад, мол, обернись, посмотри, я повиновался и, повернувшись, куда указывал Егор, увидел зарево жёлто-розового пожара, это был необыкновенной красоты закат. Свет заходящего солнца залил всё на западе, облака, горные вершины, макушки деревьев и треугольные крыши домов. Егор мне шепнул на ухо: – «Смотри» – и показал пальцем на золочённый крест, что возвышался на колокольне, он сиял, отражая цвета закатного зарева. Это было красиво, хотя красиво неподходящее слово, можно было бы описать словами: волшебно, божественно, но и они не передают того чувства, что трепетало во мне, будто сам закат наполнил меня, я как облачко на небе, что залито лучами солнца и само отражает свет. Батюшка вычитывал низким, громким голосом, а солнце потихоньку заходило за горы. Потом оно закатилось, а вместе с ним и волшебство, но чуть-чуть этого чуда осталось во мне, я его ещё ощущал и помнил.

После мы переместились под навес, принялись накрывать на стол, Феодора разогревала грибной суп на электрической плите, а мы достали роллы с огурцом из рюкзаков, мы их накрутили дома специально для церкви. Батюшка прочитал «Отче наш» и все сели за стол.

– А это, что такое? – Галина взяла ролл и положила себе в рот. – Странный вкус.

– Это роллы. – ответил ей Егор. – Японская еда.

Галина принялась их уплетать один за другим и критиковать.

– Вот поэтому мы и задержались. – Сказала Юля.

– Могли и не готовить. – Галина расхохоталась.

– Можете и не есть. – я произнёс в пол голоса, но Галина меня слышала.

После ужина я, Егор и Юля сидели за столом, пили чай. Егор подсел ко мне и принялся показывать фотографии пасхальной службы, сделанные на телефон. На них был храм, весь уставленный цветами, батюшка в облачении и никого из прихожан, потому что карантин был. Потом он показал фотографию креста на колокольне, того самого, который был сегодня залит солнечным светом.

– Смотри. – Сказал он. – Солнце светило так же, как и сегодня, вон там закат, а крест светится с этой стороны. Он должен же светиться с той стороны, куда солнце светит, а светится с противоположной. И, что самое интересное, нет ничего, что могло бы отражать на него свет. Ты сам сегодня видел, он ведь не светил так, верно? Вот такие чудеса бывают.

– Да, действительно, необычно. – Я согласился с Егором.

Он полистал фотографии с храмом, крестом, цветами, озером и остановился на размытой фотографии того же креста с колокольни.

– Посмотри. На что похоже?

– На крест.

– Это да. Присмотрись. Ничего не видишь?

На фотографии бликовал свет и качество её было не очень хорошим. Я понял, конечно, к чему он клонит.

– На распятие похоже.

– Да, заметьте, это не я сказал.

Егор ликовал, а я не знал, куда от него деться. Подошёл батюшка и попросил Егора занести сухари в подсобку, чтобы они не отсырели. Егор ушёл. Я встал:

– Батюшка благословите на виноделие.

– А ты вино делаешь? Из чего?

– Из одуванчиков и сирени.

– Из одуванчиков. – Батюшка удивился. – Это же лекарство. Я вот, знаешь, салат делаю из одуванчиков, очень полезный цветок.

Батюшка меня благословил на виноделие, и собрался было уйти, но я его задержал.

– Батюшка, подождите, благословите меня ещё и на писательство, я книги пишу.

– Книги пишешь? – Батюшка не смог скрыть радости. – Да, вот, ты много по горам ходишь, там истории разные бывают. И путешествуешь много. Тебе есть, о чём написать.

Батюшка помолился, благословил на писательство и пошёл заниматься делами. Мы отправились к туалету на перекур. Проходя мимо центрального входа в церковь, заметили Галину, сидевшую на ступеньках, напротив неё стояла Феодора и хохотала. Галина достала из кармана кофты конфету, развернула её и сунула в рот.

– Ты где-е конфе-еты взяла-а? – нараспев проговорила Феодора.

– Батюшка дал.

– Я то-оже хочу-у. – заканючила Феодора.

– У меня больше нет. – сказала Галина. – Но могу дать пососать.

Мы засмеялись, а Феодора по-детски надулась, сощурила глаза, раздула ноздри и выпятила губы. Думаю, она не поняла, что нас так рассмешило, а надулась театрально, потому что не дали конфету. Она моментально сдулась, захохотала, присела рядом с Галиной и дурашливо перевернулась на спину, задрала ноги кверху, юбка спала, обнажив её полные ноги в гамашах. Галина тоже засмеялась, а мы пошли дальше, чтобы посмолить сигаретками.

Выпили ещё чай с мятой и отправились спать, разместились как в прошлый раз – я на батюшкиной кровати, а Юля в соседней келье с Феодорой. На этот раз я разделся и лёг под одеяло, Феодора спала тихо, даже почти не храпела. Мне приснился сон о том, что всё хорошо закончилось и отнюдь не апокалипсисом. Мир вернулся к прежней жизни и даже больше – люди изменились в лучшую сторону, пришли ко всеобщему покаянию. В этом обновлённом мире осталась только память обо всём том, что мы пережили. Границы снова открылись, войны и революции прекратились…

– Просыпайся, Денис. – Меня разбудил Егор. – Поедем на день рождения.

– Доброе утро. – Я открыл глаза. – На какой день рождения? А причастие?

– Так мы там и причастимся. Одевайся и выходи, мы на улице ждём вас. – Уже в дверях он повернулся и добавил. – Ничего не ешьте и не пейте.

Я натянул на себя одежду, посидел немного на кровати, подумал о том, что всё как во сне закончится и мы дальше продолжим жить, без карантинов, без масок, ну, а пока надо смириться и переждать, на сколько во мне терпения, я не знаю, главное, чтобы хватило до конца пандемии. Настроение у меня было испорчено, я хотел, чтобы сон стал реальностью, а реальность сном, знаю – невозможно, но ведь и вот это вот всё тоже, ещё совсем недавно казалось невозможным, пандемия была всего лишь сюжетом, а сейчас кажется невозможной жизнь без COVID – 19.

Мы погрузились в Делику и поехали по деревенским улочкам, трясясь на ухабах. Лучи утреннего солнца заливали мягким светом пыльные улочки, кирпичные заборы и массивные железные ворота деревни. Я постепенно просыпался и всё больше вникал в происходящее. Когда мы добрались до места я уже окончательно погрузился в действительность, от сна, где всё это закончилось не осталось и следа. Егор посигналил два раза и из ворот вышла молодая девушка в красивом сиреневом платочке. Мы все вылезли из машины, поздоровались и вошли во двор полностью закрытый полимерным шифером жёлтого цвета, от чего свет был ещё ярче, а так как им закрыли абсолютно всё и крышу, и забор до самого верха, и от этого было невыносимо душно, потому что двор не продувался. Это и стало первой темой обсуждения, Галина задавала вопросы хозяйке – имениннице, предлагала всевозможные варианты, как можно исправить, а та в свою очередь тактично соглашалась. Абсолютно бессмысленная беседа для всех. Я с сыном хозяйки, крепким парнем невысокого роста, принёс из-за дома лавочку на которую уселись Юля, батюшка и я. Напротив, на такой же лавочке сидела Галина и Егор. Они обсуждали Иссык-Кульские горы, хребты Терскей-Алатоо и Кунгей-Алатоо.

– У нас сборы здесь проходили, когда я ещё в молодости занималась альпинизмом. – Говорила Галина. – Мы ходили по горам. Поднимались на вершины.

– А какая высота здесь вершин? – Спросил Егор. – Какая самая высокая?

– Да, здесь на Иссык-Куле низкие горы, даже четырёх тысяч нет. – Галина махнула рукой и закинула ногу на ногу.

– Ну, как же. – Возразил я. – Здесь сплошь четырёх и пяти тысячники, а высочайшая точка – это пик Каракол – 5280 метров.

– Ой, да брось, у нас в стране вообще пяти тысячников нет. – Галина снова махнула рукой, но уже в мою сторону.

– Как же, в Киргизии три семитысячника находится.

– Это какие? – Спросил Егор.

– Пик Ленина на юге, на Памире и здесь, на севере страны две вершины: Хан-Тенгри и Победа.

На этом наша дискуссия о горах закончилась, Галина ничего не ответила, а Егор достал телефон и начал искать карты гор. Он, что-то ещё говорил, но я уже отвлёкся на пришедших гостей – причастников. Батюшка ушёл готовиться ко причастию, а именинница и хозяйка душного двора объявила нам, что всегда мечтала в свой день рождения причаститься с утра всей семьёй, но никогда этого не удавалось. И несмотря на то, что коронавирус принёс столько бед, её мечта наконец-то осуществилась. Пришёл батюшка, мы исповедались, мужчин было мало – сын именинницы, муж её, муж дочери и один гость, а вот женщин значительно больше, пришли подруги именинницы. Егор снова не исповедовался и не причащался с нами.

После причастия нас усадили за стол там же, под навесом, и принялись подносить яства (по-другому и не назовёшь), это была и окрошка – безумно вкусная, и оладьи, блинчики, заварное пирожное, которое испекла дочь именинницы, а на десерт нам принесли мороженное со свежемороженой малиной. Мы ели, пили коньяк, вино и говорили тосты. Надо признаться, для меня это так необычно было – сидеть вместе с батюшкой за одним столом на праздновании, но зная, как скудно он питается, в душе я радовался, тому, что он хорошо поест. Карантин для всех был серьёзным испытанием, но для церкви это особо ощутимо, батюшка сильно похудел, глаза ввалились, но по-прежнему улыбались и светились любовь.

После дня рождения батюшка предложил поехать на могилку к преподобному, прочитать акафист, так мы и сделали. Приехали на кладбище, всё той же компанией – я, Юля, Егор, батюшка и Галина, встали на колени и принялись поочерёдно читать акафист. Мне было очень неудобно стоять, и солнце сильно грело, пот катился по моему лбу.

– Смотрите. – Сказал батюшка, когда до меня дошла очередь и я начал читать. – Вот так молиться надо, аж вспотел. Пока так не станете просить Бога, ничего он вам не даст.

Я оторвался от чтения и понял, что это он про меня говорил, мне стало не по себе, не могу сказать, было ли мне приятно это слышать или нет, скорее всего я бы предпочёл не выделяться, может это скромность во мне, а может не понимание, к чему батюшка сказал это. Но молился я и вправду усердно, от всего сердца, я всегда молюсь сосредоточенно, для меня это не просто слова, которые надо произнести, а моё сокровенное, моё обращение к Богу, и когда, как не во время молитвы стоит быть честным и искренним перед Богом и самим собой.

Когда следующий раз до меня дошла очередь, батюшка снова меня перебил и сказал:

– А Дионисий книги пишет, он у нас писатель, у него жизнь не простая, от того ему есть о чём написать, у писателей у всех не лёгкий путь. Вот мы и просим сегодня преподобного о благословении на писательство.

– Да, и для всех нас. – Вставила Галина. – Пусть у нас тоже таланты откроются.

– Мы просим конкретно за Дионисия. – Ответил Егор. – А не за всех нас.

Мне снова стало неудобно, я даже пожалел, что сказал батюшке про писательство. Не думал, что это кто-то узнает и уж тем более, что так заденет Галину.

Мы дочитали, собрали акафисты с ламинированными листами в клетчатую сумку, которую батюшка всегда и везде берёт с собой. Прошли гуськом по тропинке среди ухоженных могилок, батюшка выкрикивал: – «Христос воскресе!», – а мы отвечали хором: – «Воистину воскресе!». Погрузились в машину и поехали на пляж купаться, по пути пели «Богородице радуйся», проехали мимо рынка, мимо берёзовой рощи, а потом по пляжу, прям по песку. Остановились в месте, где росли огромные тополя метрах в пяти всего от воды. Батюшка пошёл купаться, а мы с Юлей курить и собирать грибы, с пол часа мы шарахались в роще, но ничего кроме поганок не обнаружили и вернулись к машине. Галина гуляла вдоль берега, батюшка загорал, а Егор сидел под тополем рядом с машиной, Юля села в машину, а я рядом с Егором, он завёл разговоров про осадного иеромонаха Сергия Романова:

– Как ты к нему относишься? – Спросил он.

– С неприязнью. – Ответил я. – Разве можно против патриарха переть?

– А к Кураеву? – Егор не унимался.

– Его же отлучили от церкви. Так и отношусь. И Ткачёва мне кажется то же самое ждёт, если он не перестанет читать популистские проповеди.

– Да, знаешь, когда я увидел, как Ткачёв вышел в противогазе перед прихожанами, то тоже возмутился, негоже так вести себя духовнику. Но пока его не отлучили, как Кураева, так, что его можно слушать. – Заключил Егор.

Я сидел и разглядывал голубое озеро, снежные вершины на противоположном берегу, пушистые облака, пока Егор мне что-то рассказывал про стадный инстинкт, коллективное мышление, и прочие социальные зависимости в поведении человека. В подтверждение своим словам он включил мне чёрно белый документальный фильм «Я и другие» фрагмент про детей и пирамидки. В эксперименте участвовали четверо детей и две пирамидки, одна чёрного цвета, вторая белого, трое детей сговорились что будут называть обе пирамидки белыми, а четвёртый ребёнок, идя на поводу остальных тоже говорил, что обе белые. Вот и весь эксперимент, Егору он очень нравился, потом он включил другой эксперимент, тоже с детьми, но на этот раз они ели кашу, в общем-то, тоже самое. Я не знал, куда деться от него, он вернулся к Романову, затем резко перескочил на политику Казахстана, потом снова включил «Я и другие». Рассказал невнятно историю, как приезжала какая-то женщина профессор чего-то там, и искала затонувший город на дне озера, провела в воде несколько дней, а потом сильно заболела и попала в больницу с воспалением лёгких. В общем утомил он меня сильно своими россказнями, я негодовал внутри, а в слух пытался поддерживать беседу, насколько это, конечно, было возможно. Закончил Егор тем, что стал уговаривать остаться нас с ночёвкой, заманивая рыбой, жаренной на мангале, и пивом. Я не хотел оставаться, нам надо было раздобыть рассаду и высадить её, но Егор никак не мог этого понять и твёрдо стоял на своём.

В воду залезть я так и не решился, купались только батюшка и Егор. Наконец-то мы погрузились в машину и поехали в церковь, я позвонил женщине с бидоном, она сказала, что рассада нас уже ждёт. Поехали не по берегу, а по другой дороге, в надежде выехать на трассу, но наткнулись на болото, Егор не рискнул ехать дальше, и мы повернули обратно, времени эти покатушки заняли много, я уже начал волноваться, хотелось есть, поскорее вернуться на дачу и надо было забрать рассаду. Проехали так же по пляжу, миновали берёзовую рощу и остановились у базарчика, батюшка с Галиной пошли покупать цветы, чтобы высадить на могилку преподобному, а Егор рассказал, как они с батюшкой весь карантин целыми днями катаются по деревне, подкармливают одиноких стариков, причащают прихожан и соборуют больных. Рассказал он так же, что продали тонну картошки, которую вырастил батюшка в прошлом году, на эти средства и живут.

Добрались до церкви, и Егор попросил благословения у батюшки на пиво, я же тем временем резал вяленную и копчённую форель, батюшка благословил, Егор выхватил у меня нож из рук, накромсал рыбу огромными кусками, чтобы я побыстрее с ним поехал в магазин. Мы уселись на велосипеды, мне достался батюшкин и покатили за пивом, я давно не сидел в седле велосипеда и какое же это счастье, крутить педали, катиться по краю дороги, мир с велосипеда выглядит по-другому.

Егор зашёл в магазин, а я остался на улице караулить велосипеды. У входа сидели мужички и пили пиво, один из них обратился ко мне:

– Эй. Ты откуда приехал?

– Из Комсомола. На дачах живу.

– Нет, а вообще откуда приехал.

– Оттуда вообще и приехал.

– Я же вижу. Ты не местный.

Я всегда затрудняюсь ответить откуда я приехал, потому что я всё время откуда-то куда-то приезжаю. Не знаю, по какому критерию идентифицировать себя, то ли, по гражданству, то ли по месту рождения, то ли по прописке, которая у меня лишь номинально. Обычно люди относят себя к тому месту, где находится их дом, а его у меня нет, я везде нахожусь временно, если взять шире, то и на этой планете я временно, мы все здесь временно. Меня всегда приводит в замешательство вопрос откуда я приехал.

– Сейчас я живу в Комсомоле, где потом буду жить – не знаю.

– Бездомный, что ли?

– Да.

Егор вернулся с двухлитровой бутылкой пива, трясущимися руками засунул мне в рюкзак, и мы попидалили обратно. Пока мы катались за пивом, женщины накрыли на стол. Батюшка прочитал «Отче наш», мы перекрестились и приступили к трапезе, все к пище, а я и Егор к пиву с рыбой. Вяленая форель была сильно сушёная и с пивом она прям замечательно заходила, я увлечённо поедал рыбу, обсасывал шкурку и запивал пивом, а Галина зачем-то рассказала, что с её отцом служил бандера один, с Украины, в общем, так вот не важно кто он откуда (и уж тем более, я думаю не столь важно, как писать «с» Украины или «из» Украины, если вы считаете, что я неправильно написал, то представьте, как правильно и читайте дальше). Короче этот бандера, когда ел, то смешивал всё в одной чашке – первое, второе и салат, по словам Галины он говорил, какая разница, как есть, всё равно всё смешается в животе. А от себя хочу добавить, что на выходе будет совсем другой «продукт», но даже это, я считаю, не является оправданием такого небрежного отношения к еде, хотя дело каждого, как, что и с чем есть. И тут Галина налила себе вино в стакан и шандарахнула залпом, а ей ведь ехать ещё за рулём, у меня аж оборвалось всё внутри, неужели она решила остаться, не предупредив нас, а может это месть за наше опоздание, что тоже не исключено. После стакана вина, её совсем понесло, она принялась нахваливать советский союз, как хорошо жили тогда. Ага, прям вот так, в церковном дворе, при батюшке она произносила восторженные речи богоборческому режиму, меня аж передёрнуло, как же так можно-то, ведь и церкви тогда закрыты были, и батюшки бы не было, да и не сидели бы мы все сейчас в церковном дворе за столом. А потом такое началось. Зашёл молодой человек, подошёл к нам и спрашивает:

– Кто здесь главный?

– Я. – Ответил батюшка.

– Сколько стоит в аренду храм снять, мы бы хотели в настоящем храме службу провести. – Парень нас всех ошеломил.

– Какую службу? – Спокойно спросил батюшка. – Кто будет проводить?

– Мы протестанты, хотим своё собрание провести в вашей церкви.

– Какие такие протестанты? – Батюшка усмехнулся. – Никто кроме меня не будет служить в этом храме. Вам надо сходить в сельхозсовет, может они сдадут вам помещение под ваши ритуалы, а здесь я вам не позволю.

Парень резко повернулся и пошёл прочь, а Галина, видимо совсем сбрендила, побежала за ним, они ещё долго стояли, о чём-то беседовали у калитки, потом они достали телефоны и обменялись контактами.

К тому времени как Галина вернулась к нам, мы уже всё доели, допили и убирали со стола. Егор ушёл спать, а мы в храм молиться. Мне было не по себе, я ведь был выпивший, хоть и не сильно почти всё выпил Егор, а мне досталась пара бокалов, но тем не менее, было неловко. Я стоял посреди храма, меня окружали образа, я чувствовал себя маленьким человеком, совершившим какой-то проступок, но в то же время было спокойно и хорошо. Все эти разговоры, происшествия, люди, выпитое пиво, всё это придавало совсем другой оттенок церкви, не той, которая выступает в роли поругая и обличителя, она была чем-то родным, таким спокойным местом, в котором я могу расслабиться, оставить все проблемы за порогом и отдохнуть от тягот мира, наверное, для многих людей такое место – это дом, но для меня это церковь, она была моим домом на тот момент, а батюшка, самым близким мне человеком.

После молитвы, батюшка попросил Галину съездить за просфорами к прихожанке домой и заехать проведать болящую. Я попросился поехать с ними, сказал, что мне надо рассаду забрать, но батюшка сказал, что заберёт сам, а нам лучше остаться в церкви, чтобы не закрывать её на замок, потому что Егор спал, а Феодора ушла куда-то. Так и поступили, они уехали, а мы остались, но не прошло и пары минут как на велосипедах приехали две женщины, привезли пирог, забрали купленные днём цветы и поехали высаживать на могилке преподобного. Мы тем временем придумывали как нам добраться до дачи, общественный транспорт не ходил, а Галина выпила, позвонили знакомому таксисту Калысу, но он не взял трубку. Меня это всё начало раздражать, ещё и Галина с батюшкой долго не возвращались. Мы сидели за столом под навесом и не знали, что делать, забрал ли вообще батюшка рассаду.

Конечно же они приехали, вместе с рассадой и Галина сказала, что поедем домой несмотря на то, что она выпившая. Батюшка благословил нас, и мы уехали. Всю дорогу Галина молчала и гнала по дороге, мы тоже не проронили ни слова, я любовался видом – разноцветными полями, горами, с моей стороны были горы, а со стороны Юли – озеро. Так мы молча и докатились до Галининой дачи, взяли свою рассаду и потопали к себе, где нас ждала перекопанная с говном земля и покосившийся дом.

На следующий день, с утра мы принялись высаживать рассаду, у нас были помидоры – розовые, жёлтые, подарочные и ещё какие-то с носиком, также мы взяли перцы болгарские и баклажаны. Прокопались весь день в огороде, вечером открыли воду и залили грядки. Не могу сказать, что мне это нравилось, земля не моё, копаться в огороде не так уж тяжело физически, но внутри что-то обрывается, надламывается, всё это не то, на что мне хочется тратить время, да и потом рассада не дешёвая, всё же проще купить эти самые помидоры. Пусть их растят те, кто получают от этого удовольствие или просто не могут ничего другого делать. Я не вижу никакого чуда в том, что ты сажаешь в землю семечку, а оттуда вырастает помидор, тыква, арбуз, да не важно что, не для меня это и всё.

Наши последующие дни в течение двух недель начинались с того, что мы укрывали лопухами от солнца рассаду, днём собирали вишню, абрикос, ставили вино, вечером убирали лопухи и шли открывать воду. Вообще о жизни на даче мало, что можно написать, тоска и полная безнадёга с закрытыми границами, военными блокпостами, всё больше и больше это напоминало апокалипсис, хотя я и старался об этом не думать, но мысль впивалась в мозг и разъедала его изнутри, как вредоносный паразит. С соседом Сергеем мы не общались, он приходил к нам иногда с нелепыми просьбами или предложениями, так он отдал нам черешневое дерево, если мы сумеем сохранить его от шпаков, чего я только не пытался сделать, но сохранить не удалось, мы собрали, в итоге, всего ведро черешни, и то недозревшей. Конечно, мы поставили вино из него, мы из всего ставили вино, что попадало нам под руку, я как одержимый возился с ним, хватался, будто за спасительную соломинку, вино было единственной надеждой, билетом отсюда, из Богом забытого места. Мне с юности была интересна жизнь отшельника, я ходил в горы и мне всегда казалось, что я легко смогу уйти в затворничество. Но одно дело – добровольно и знать, что ты всегда можешь вернуться в мир, и совсем другое, когда из тебя сделал затворника вирус, забрав шанс на перемены. Скорее всего я просто не смог вести замкнутый образ жизни, и зачем мне только было это интересно, нет бы забивать голову более материальными вещами, хотя нет, не так, не материальными, а желанными, придумал себе когда-то отшельничество и получил его, надо придумывать, то, что действительно хочется, то от чего я буду получать удовольствие. Но как я мог понять, что не буду получать удовольствия от затворничества, мне ведь в городе казалось, что, уйдя, я буду счастлив, а на деле вышло всё не так. А может я просто нигде и никогда не буду счастлив, буду гнать себя по планете, пока уже не останется сил мчаться куда-то, убегая от общества или от одиночества, так от чего же я бегу или может я, зачем-то гонясь, может это идеальный мир, который я придумал себе и его конечно же не существует. Как бы то ни было, все эти мысли не давали мне спокойно спать, писать для меня стало тяжким трудом, каждое слово через силу выдавливалось, возможно, от этого слова становились натуральнее, живее, выстраданнее, к каждому выдавленному слову прилагались неимоверные усилия, но это ведь всё те же слова. Вот ты, читатель, чувствуешь, как я давил слова из себя, как я старался, прилагал неимоверные усилия, есть что-то в этих словах, то, чего нет в других таких же, а ведь в каждом – я сам, во всем тексте заключена моя душа, мой зов, моя история…

Как бы я не давил из себя слова, и сок из ягод для вина, жизнь оставалась всё той же, реальность никуда не ушла, коронавирус разносил в пух и прах все планы человечества. Мне сообщили родственники из Бишкека, что они заразились, от них я узнал, что в городе наступила паника, лекарств нет, а если и есть, то по бессовестно завышенным ценам. Больницы переполнены, скорые приезжают только к тем, кто задыхается. Все они переживали болезнь в лёгкой форме. Кроме Олега, у него двусторонняя пневмония и температура под сорок градусов. Если у меня и оставались сомнения по поводу существования вируса, то теперь я был уверен в его подлинности, страх подступил к горлу комком, сердце сжалось. А если мы здесь заболеем, то будем обречены, я гнал эти мысли, и продолжал заниматься своими делами: поливал огород, собирал ягоду и цедил вино. В голове всплывали все разговоры про вирус, с Серёгой в Ташкенте, с таксистом, как только мы приехали в Бишкек, с Олегом, которому сейчас досталось больше всех. Все слухи рассыпались, как бы ни хотелось людям верить в искусственное происхождение вируса, в надуманную истерию, в маленькую смертность и в то, что это просто грипп, от действительности они не могли уйти придуманными успокоительными оправданиями.

Соцсети пестрили смертями, руганью в отношении властей, по вине которых якобы это случилось, конечно, никто в этом не виноват, ни власти, ни врачи, ни сам вирус, каждый виноват тем, что не носил маску, не соблюдал социальную дистанцию. Страна погружалась в хаос, блок посты сняли, больше в них смысла не было, соседние государства слали гуманитарную помощь, по всей стране открывались дневные стационары в спорт залах школ, ставились военные палатки, призывались все врачи, даже те, кто вышел на пенсию и студенты, не хватало рук, не хватало скорых. Но был в этом во всём и плюс, люди сплотились, граждане организовали помощь скорой, возили врачей на своих машинах, рестораторы готовили обеды для медиков и развозили по стационарам, мебельные цеха собирали кровати для открывающихся стационаров, народ стал единым целым в борьбе с напастью. Это трогало до глубины души. Ушли все распри межнациональные, религиозные, классовые, хотя нет, классовые не ушли, народ сплотился без государства и не под руководством правительства, а просто от безысходности; это и есть та маленькая частичка света, добра, которая есть в каждом, и в трудный момент для страны все поняли, что только добро может спасти нас всех. Во мне тоже отзывалась эта крупица света, она рвалась на призыв о помощи, но мне некуда было ехать из этого захудалого домика, я готов был готовить еду для врачей, собирать кровати для больных, но было это всё в недосягаемых для меня местах. Я утешал себя мыслью, что это сам Бог меня спрятал так далеко, что я не могу отсюда никуда деться. Конечно, не все подчинились зову сердца, были и те, кто наживался на этом, аптеки взвинтили цены на гуманитарный груз, кто-то из-за границы привозил аппараты ЭВЛ и продавал их по завышенной цене больницам и тем, кто нуждался в них. Много вылезло и говна из людей, всё проявилось, что мы так тщательно прячем в повседневной жизни, в экстремальной ситуации, на войне, в горах, человек проявляет себя, из него лезет всё, а тогда была пограничная ситуация для всей страны. Для всего мира это была экзистенциальная пограничная черта, после пандемии человечество изменится окончательно и бесповоротно, человек больше не будет таким, каким был, он станет иным, он теперь знает о себе всё.

Вирус свирепствовал, морги были переполнены, на кладбищах очереди, люди умирали, а статистика врала. Звёзды эстрады, политические и гражданские деятели записывали видеообращения и писали публичные письма президенту Российской Федерации Владимиру Путину с просьбой о помощи, и он помог. В стране развернули Российские военные госпитали, он отправил медикаменты и военных врачей, конечно, это сразу забылось, как только всё улеглось, такой уж человек по своей натуре, забывает добрые поступки других людей и продолжает винить их в своих бедах. По этой же причине потом в Киргизии произошёл переворот, люди свергли президента, который не справился в период пандемии, и к власти пришёл человек, который в этот трудный момент для страны сидел в тюрьме. Но не буду об этом, это совсем другая история, не хочу касаться политики, хотя наша жизнь напрямую зависит от этого и пандемия связана с политикой, всё зависит от этого гнусного слова.

Рассада у нас принялась вся, ни один кустик не погиб, но мне от этого ни чуточку радостно не было, вообще ничего не радовало в то время, я на автомате цедил вино и зачастую уже с утра был пьян. Только временами, иногда что-то внутри клокотало от вида ночного озера и огромной луны над ним. Я иногда прикуривал козью ножку, выходил на край сада и стоял, любовался лунной дорожкой на воде, но это иногда, а по большей части и это меня не волновало. Что-то во мне тогда изменилось, чувства притупились, сердце очерствело, пожелтели зубы от махорки, огрубели руки от земли.

Сергей в итоге взломал замки на соседской даче, сначала пользовался его садом, а как понял, что тот не приедет, залез в подвал, а потом и в сам дом. Мы сторонились его, но как я уже писал, он частенько приходил к нам и пытался наладить контакт, а то и втянуть в свои дела. А дела у него были тёмные, он приторговывал анашой и обдирал соседние сады, из-за пандемии хозяева дач не могли приехать, и Сергей пользовался этим, предлагая нам присоединиться к нему, лазить по дачам, собирать ягоду и сдавать. У нас часто доходило до конфликтов, я отказывал, а он упрашивал и обижался. Такое соседство напрягало, мы ведь не просто так жили, а сторожили сад, в котором располагался дом.

## Улучшение

Сначала сняли блокпосты, а затем запустили общественный транспорт, мы решили выбраться в церковь, для нас она была единственной отдушиной, где можно встретить вменяемых людей, пообщаться, отвлечься немного от дачных проблем, от вина, огорода и Сергея. Галину мы после прошлой поездки не видели, даже не знали, соседствует ли она по-прежнему с нами или уехала. Мы собрались в церковь на Петров день, нарезали цветов, взяли продукты и вино из одуванчиков для батюшки, заперли дом на замок, нацепили рюкзачки, спустились по грунтовой дороге к трассе, натянули медицинские маски и принялись ловить попутки. Никто не останавливал нам…

Мы приехали в церковь на маршрутке, где никто не надевал маску. Ворота были открыты, нас встретила Феодора и толстущая женщина лет пятидесяти в затемнённых очках для зрения. Мы привезли цветы и продукты. Цветы отдали Феодоре, она пошла в храм ставить их, а сами принялись вытаскивать продукты из рюкзаков, как управились, тоже вошли в церковь. Внутри был Егор, он вместе с батюшкой вычитывал молитвы, мы помолились с ними и начали собираться на могилку к Ираклию. Батюшка собирал акафисты преподобному, а мы помогали Егору грузить пятилитровые пластиковые бутылки с водой в машину, они для того, чтобы полить цветы на кладбище. Погрузились и поехали. Кладбище находится совсем близко, ехать меньше минуты.

Прям напротив кладбища, через трассу, дрались толпа на толпу, видимо была свадьба, потому что половина дерущихся были в брюках и белых рубашках, а вторая часть в чём попало: в штанах или шортах, в футболках, кто в калошах, кто в сланцах, судя по их виду, они были местные. Из-за чего весь сыр-бор, не было ясно, но шум от них стоял на всю деревню. Мы принялись выгружать бутылки из машины, к нам с криками, тряся кулаком подъехал на велосипеде мужичок, поздоровался, батюшка благословил его, и он тоже включился в работу – вытаскивание баклашек.

– Дионисий, мы сейчас съездим к больным, навестим их и вернёмся. – негромко сказал батюшка. -Мы быстро.

– Хорошо. – Я посмотрел на дерущихся. – Вы долго?

– Нет, тут рядом, туда и обратно. – Ответил Егор.

– Можете пока берёзки и тую здесь полить. – предложил батюшка. – А Петро вам поможет.

Возле ворот росли стройные четыре берёзы, между могилками на пустыре маленькая туя. Петро это и был мужичок на велосипеде. Роста он был маленького, одет в камуфляж – штаны и куртка. Мы остались с Петро, а Егор с батюшкой укатили. За воротами продолжалась битва.

– Чё это они ладошками лупят друг друга. – Неожиданно произнёс Петро. – Вон. – Он показал им кулак. – Ничего крепче нет, Тишкино мясо. А тебя как звать?

– Денис.

Я протянул ему руку, он пожал, и глядя мне в глаза, произнёс:

– А меня Пётр. – Отпустил руку и добавил. – У меня друг был, очень похож ты на него, только тот по шире в плечах был. Ох, мы с ним держали всё село. Нас вообще трое было. Три кента, ох, мы и гоняли всех. Тишкино мясо. Все девчонки бегали за нами.

Тем временем, как Петро отпустил мою руку и начал рассказ, я уже принялся таскать вместе с Юлей бутылки к берёзам и опустошать их. Петро тоже взялся за дело.

– Под берёзы, да?

– Под них и под тую. – Я указал рукой на пустырь с двумя могилками.

– Так это не туя, это же сосна. Я в дереве разбираюсь. Я плотником работал, туя по-другому выглядит и её варить надо, иначе с ней работать не получится, она маслянистая, смола застывает в древесине, и та твердая становится.

– Варить? – удивился я. – Никогда бы не подумал.

– Да, она в кипятке мягчает, потом просушиваешь её, и податливая такая становится, как женщина после бани.

– Ну, надо же.

– Да, ну, там с ней ещё работать надо, не так всё просто. – с важным видом добавил Петро.

– Ну, тогда, ладно.

Я улыбнулся и вылил последнюю бутылку под тую, которая сосна, потому что её не надо варить, чтобы работать с ней.

– А эти куда? – Петро махнул рукой в сторону оставшихся бутылок, и не дождавшись ответа, добавил. – К Ираклию, наверное?

– К Ираклию. – Ответил я.

– Давай я на велосипед навешу бутылей и покачу потихоньку, а вы в руках, что возьмёте, если, что я ещё раз приеду за ними.

Я согласился, добавить мне нечего было, план хорош, да и свалить хотелось побыстрее от вопящей и бегающей туда-сюда толпы. Петро навесил на руль и на раму бутылок, я взял четыре, Юля две и мы пошли по тропинке, через пять метров она закончилась – «мы не туда пошли» – говорю я Юле, поворачиваюсь, а на нас удивлённо смотрит Петро. Мы направились обратно и тут приехали батюшка с Егором. Первым вышел батюшка и тоже удивлённо посмотрел на нас.

– Заблудились. – Говорю.

Потом Егор вышел из машины и тоже удивился.

– Заблудились. – Повторил я.

Мы вернулись и понесли воду вслед за Петро, а Егор с батюшкой взялись за погрузку опустошённых баклашек в машину.

Пришли на могилку и принялись поливать цветочки – Анютины глазки, на могилках отца и матери батюшки, они похоронены возле преподобного, к нам присоединились Егор и батюшка. Полили цветочки, встали на колени, на войлочные подстилочки с киргизскими узорами. Егор зажёг свечу, и мы начали читать акафист по очереди: первый Петро, потом Егор, я, Юля и батюшка. Начался азан, призыв с мечети доносился до нас, тихим пением, вот, наверное, истинные толерантность и терпимость, в этом и кроется свобода. Соприкасаясь так тесно, две религии могут сосуществовать, не забивая друг друга.

Помолились, взяли пустые бутылки прошли по тропинке, усыпанной галькой, мимо могилок к машине. Батюшка предложил поехать искупаться. Мы согласились, Петро тоже, сказал, что поедет на велосипеде, а на пляже встретимся. Сели в машину и поехали. Всю дорогу пели «Богородице радуйся». Проехали мимо базара, берёзовой рощи и выехали к берегу, заросшему кустами облепихи. Вылезли из машины и дальше по тропинке через поспевающую облепиху, гуськом направились на пляж.

Берег был пуст, только вдали двое мужичков вытирались полотенцами после купания. Батюшка с Егором на берегу разделись до трусов, а я пошёл с Юлей в переодевалку – квадратное строение из жести, таких на пляже было несколько. Пока я переодевался Юля скурила половину сигареты, потом она пошла переодеваться, и я принял эстафету с дымком. Мужички ушли, мы остались одни на пляже в лучах заходящего за горы солнца.

Батюшка окунулся с головой три раза у самого берега, Егор пошёл в сторону, а я направился на глубину. На мелководье я не могу окунуться – страшно, вода холодная, иду пока по грудь вода не поднимется, только потом принимаюсь плыть. И плаваю обычно на глубину, мне нравится ощущение водной толщи подомной и невозможность отдохнуть, пока не выплывешь. Но в этот раз всё было по-другому. Я прошёл метров сто, а мелководье так и не заканчивалось, пришлось пересилить себя и окунуться. Я проплыл ещё метров сто, попробовал достать до дна и встал на песок, мне было там по грудь. Я стоял вдали от берега и разглядывал горы, позолоченные солнцем, тишина, только шелест воды и изредка доносившиеся раскаты грома, справа от меня нависла огромная чёрная туча, она гремела, сверкала молнией и изливала потоки воды, скрывая горные вершины. А слева заходило солнце, окрасив облака в золото. Два противоречия и между ними я. Они по-разному величественно меня восторгали, закат красотой, красками и умиротворением, а туча своей суровой мощью, мрачностью и неизбежностью стихии.

Я проплыл ещё метров двадцать вглубь и увидел поплавки сетей, они преграждали мне путь. «До глубины не добраться» – подумал я, и погрёб к берегу. Издалека мне было видно, как батюшка одевается, Юля ходит по колено в воде, а Егор слева от меня, там, где золото в облаках, ныряет на мелководье.

Пока я плыл до берега батюшка и Егор уже оделись, батюшка ушёл к машине, а Юля в раздевалку. Я взял вещи, чтобы отправиться к ней.

– Переодевайся здесь, никого же нет. – Сказал мне Егор. – Если стесняешься, я отвернусь.

– Не стесняюсь.

Я накинул рубашку, снял шорты… Ну, в общем переоделся.

– Егор, когда в Алма-Ату поедешь?

– Когда границы откроют, не хочу в обсервации сидеть. Со мной жена уже общается сквозь зубы, обижается.

– Да, ковид нас всех настиг и посадил там, где мы были.

– Точно.

– А чем ты занимаешься?

– Ничем, уже несколько лет не знаю, чем заняться. Ничего не вижу.

– Та же фигня.

– Я, наверное, слишком долго учился, вот и думаю поэтому много, а надо, наверное, делать.

– Где учился?

– В меде. Ну, в девяностые я рубил бабло, а сейчас вот боюсь пускаться в авантюры. Старею.

– Страх не всегда приходит с возрастом.

– Мне вот племянник в прошлом году говорит: – «Дядька, дай денег, я ёлок привезу из России», – а я посчитал и говорю ему: – «Ты влетишь. Ёлки несколько дней под новый год только раскупаться будут, а потом ты их куда денешь?» Он меня не послушал, притащил фуру ёлок и, конечно, не распродал их.

– Свои хоть вытащил?

– Вытащил, но намучился с ними. А оставшиеся – на дрова продал. Раньше я бы дал ему денег, а сейчас сначала думаю.

– Раньше всё было проще, и мы были проще, а сейчас приходится думать.

– Да, я в девяностые маслом торговал, к нам гуманитарка со штатов приходила. Не знаю я уж, что это за масло такое, в бочках двухсотлитровых было, вроде топлённого, жёлтое такое. Я другу предложил, у него отец машины гонял из Германии, он штуку баксов вложил, пятьсот для себя, а пять сотен мне занял. Привезли бочки, вывалили у меня во дворе, я свои сразу продал, на следующий день в два раза дороже. Отдал ему долг и ещё взял, а его бочки лежали у меня, потом я их продал, отдал ему с наваром и стал сам заниматься. Вот оно попёрло! Я закупил его и на рынок поехал продавать, люди в очередь выстроились. На развес продавал в пять раз дороже. Всё распродал за день. Потом ещё два раза крутанулся так и краник перекрыли, что-то у них там с документами было не то.

Пока Егор рассказывал про масло мы уже дошли до машины. Нас ждал батюшка с пакетом мусора, который он собрал по пути. Залезли в машину, поехали, а Егор продолжил:

– Потом я занялся рыбой, мне друг предложил, хорошее дело было, скупали рыбу на Балхаше, это озеро такое у нас там в Казахстане, там лещ был хороший, мы его вялили и по пивнорям развозили. А потом у нас в холодильнике, где рыба хранилась, свет отключили, и она пропала вся. Три тонны. У нас камера холодильная была, мы арендовали её, только привезли рыбу, выгрузили, а через два дня приезжаем, открываем склад, а там вонь стоит, жуть просто. Пришлось выбросить, так мы и бросили это дело. И с рыбой возиться надоело.

Мы ехали молча, только Егор рулил и рассказывал о своей жизни.

– А когда в университете учился. – Продолжал он. – У меня первое высшее экономическое образование. Я столовую в аренду взял, прям там, в универе. Вся семья трудилась, мать, отец, сестра, как раз развал был. Работы не было и пока учился столовой владел.

– А потом что? Почему перестал?

– Закончил и декан сам занялся питанием. А как получилось-то, я поступил, когда, столовая в упадке была, продавали только суп и манты. А студентам, когда суп есть? Перемена короткая, мант мало было. Ну, я выпросил в деканате в аренду сдать мне помещение. Начал обустраивать, а по санитарным нормам мясной цех должен быть отдельно, а там одна кухня, но было ещё помещение со входом с улицы. Я пошёл к декану, говорю: – «Мне стену надо снести», а он отвечает: – «Сначала в аренду выпросил, а теперь стены рушить собрался» – но разрешил. Мы окошко пробили и у нас пошла работа, там мясной цех, а здесь кухня и раздача. Тоже хорошо заработали.

Так мы и доехали до церкви слушая Егора. Как приехали – сразу сели за стол. Толстущая женщина приготовила суп грибной с гречей, а мы привезли плов с курагой из индийского риса. В церковь пришла женщина изрядно выпившая, батюшка усадил её за стол, а сам зашёл в храм.

– Вы извините меня. – Потупив взгляд сказала она. – У нас машина сломалась, сын её чинить потащил в Балыкчы, а мне идти некуда. Завтра они меня заберут.

– А откуда ехали? – Спросила толстущая женщина.

– Из Бишкека, два дня ехали, устали, а в Чырпыкты поддон пробили. Сын с женой в Балыкчы поехали на эвакуаторе, а я сюда, к батюшке.

– Вы есть хотите?

– Да.

Толстущая женщина налила ей суп, и та принялась есть. Мы все сидели молча и смотрели на неё.

– Я что-то не так делаю? – Оторвавшись от тарелки спросила наша гостья. – Вы извините меня.

– Всё то! – Ответил Егор. – Сейчас вот так только сделаю.

Он встал, прочитал «Отче наш», прекрестил стол. Мы тоже перекрестились. Гостья, глядя на нас осенила себя крестом.

– Вот теперь всё то. – Сказал радостно Егор. – Теперь можно есть.

К нам присоединился батюшка, он молча сидел во главе стола, смотрел на нас добрыми глазами и изредка улыбался. Мы же вели беседы о мирском, сначала обсудили индийский рис в плове, потом расспросили гостью нашу о её поездке, она рассказала, что в Бишкеке у неё швейный цех и как закрыли на карантин, производство встало, рынки закрылись и они повезли товар в Каракол, но сломались по пути и вот она здесь, среди нас.

– Батюшка, помните нам советовал кто-то. – Егор резко переменил тему. – Заваривать анашу и пить натощак?

– Нет, не помню. – Ответил батюшка.

– Ну, как? – Удивился Егор. – Вот недавно кто-то ведь нам говорил: – «Завариваешь и выпиваешь по пол стакана с утра как проснёшься, для желудка хорошо».

– Мне и так хорошо. – Ответил батюшка. – Зачем мне пить.

– Ну, в общем нам советовали заваривать её, только макушки.

– Я знаю настойку на спирту делают. – Сказала гостья. – Тоже из макушек, обезболивающее хорошее.

– За анашу вслух не говорите. – Осёк их беседу батюшка. – А то наручники наденут.

– Об этом писал ещё Айтматов в книге «И дольше века длится день», как они раздевались до гола и бегали по конопляному полю, а потом стирали с себя. – Добавила толстущая женщина.

– Ага, или коня пускали. – Предположил Егор.

Я сидел молча и слушал дискуссию об анаше, они долго ещё мусолили эту тему. Егор рассказывал, как на юге Казахстана она растёт и её собирают, а толстущая женщина о том, что туда ездили мужики из Бишкека, а тогда ещё Фрунзе, чтобы покурить, жили они в палатках прям посреди конопляного поля. Такие ганджа туры устраивали. Мы поели, толстущая женщина, гостья и Феодора, которая с нами не ужинала, принялись убирать со стола. А я, Юля, Егор и батюшка пошли в храм вычитывать правила ко причастию и вечерние молитвы. Мы стояли на клиросе перед иконами, свет погасили и светили свечами на книги.

– Эта книга 1863-го года. – Шепнул мне Егор и показал дату издания на титульном листе. – С самого первого храма сохранилась.

Я глянул на дату и отметил кивком всю значимость. К нам присоединились женщины и мы, читая по очереди, закончили молитвы. И снова отправились к столу, толстущая женщина принесла вареники с черешней в которых попадались косточки, и Егор принялся костерить толстющую женщину за них. Вареники были очень вкусные и я старался отстаивать повара, выплёвывая косточки, пока не сломал зуб об очередную кость. Тут Егор восторжествовал, я перестал есть и защищать толстущую женщину, а она ушла в келью.

– Егор, ну, зачем ты так? Вон как вкусно приготовила.

– Вкусно? Сам-то зуб сломал. – Егор ухмыльнулся. – Мы тут живём, а они, паломники эти, приезжают и начинают командовать. – Почисти картошку, принеси морковку. Без них справлялись как-то, знаешь, и нервничали меньше.

– Всё равно, она старалась, это же от чистого сердца и вкусно, ну, косточки, подумаешь.

– Ну, подумаешь зуб сломал! Да?

Да уж тут мне нечего добавить, зуб сломан, благо не болит, а когда я его починю в нынешней ситуации – неизвестно. Как ни крути, а Егор прав, но в таком случае не надо было есть.

К нам вышла гостья с бодуна и Феодора с пакетом печенюшек в форме зверей, раздала нам по две, мне достались жираф и собака.

– Зачем это? – Спросила гостья.

– Щас! – Ответила Феодора. – Собаке дашь!

– Она собак отпустит и нам надо будет Бобику, это тот, что покрупнее, кидать печенье и разговаривать с ним. – Объяснил я. – Что бы подружиться.

– Только кидай, так не давай. – Добавила Феодора и отпустила собак.

«Бобик, Бобик, хороший пёс» – произнёс я, показывая, как надо и кинул ему печенку, ту, что в форме собаки, он понюхал и не стал есть – «Не ест» – заключил я – «Наверное, потому, что в виде собачки, ну-ка Вы бросьте» – сказал я гостье и та послушалась меня, кинула свою печеньку – бегемотика, но и её Бобик отказался грызть. Гостья придвинулась ко мне, прошептала перегаром:

– Странная женщина. – Это она про Феодору.

– Зато добрая. – Ответил я.

Мы накидали Бобику печенюшек, он ни одной не съел, обнюхал нас и убежал по своим делам. Все разошлись по кельям спать, пожелав друг другу спокойной ночи, а я, Юля и Егор снова сели за стол, налили чай и принялись обсуждать пандемию. Егор негодовал разным слухам, мол, например, люди говорят, что им предлагали деньги за то, чтобы те согласились написать, что причина смерти коронавирус. «Это глупость какая-то причину смерти не родственники устанавливают» – негодовал Егор – «А в лаборатории, что напишут так и будет, обойти лабораторию невозможно, это я как медик говорю вам. Вот если родственники бы уговаривали и предлагали деньги, чтобы написали другую причину смерти, это можно понять. Потому что хоронят ковидных в закрытых гробах и на отдельном кладбище». Да уж, все эти околовирусные истории, слухи, споры, бедные люди, вся планета на карантине, все по домам сидят. Слухи ходили даже, что двери в подъездах заваривали, чтобы жильцы не выходили на улицу… Много всякого говорили люди, окутали пандемию легендами и домыслами: мировое правительство сюда приплели, жидо-массонов и даже рептилойдов. Почему человеку проще поверить во что-то сверхъестественное, чем принять данное как есть? Наверное, сказкой проще объяснить происходящее, так проще нежели осознать, что мир прост, нелеп и абсурден, гениев нет, есть просто трудолюбивые творцы, мировое правительство невозможно, это же много работать надо, а кто захочет так вкалывать и контролировать всю планету, а главное зачем? Что бы быть богатым? Так тут реклама работает, засоряет нам мозги, и мы отдаём им все деньги, зачем нас контролировать, мы и сами не плохо справляемся с саморазложением.

– Егор, а мед ты на кого закончил? – Я перевёл тему.

– Ну, я это, женский врач.

– Гинеколог, что-ли?

– Ну… Эммм… Ну, да.

– Мне всегда было интересно вот так посидеть, поговорить с гинекологом. Как ты стал им? Не с детства же ведь мечтал им стать, а то это как анекдот про Вовочку – все в школе отвечали на вопрос учителя: – «Кем хотите стать, когда вырастите?» – и все дети такие: – «Я космонавтом, я певцом, я милиционером», – а ты такой: – «А я, когда вырасту буду гинекологом». Наверняка у тебя был интересный путь к этому?

– Нет, конечно, я в мед вообще спонтанно поступил. У меня после масла и рыбы осталось много денег, я сестру отправил в Чехию учиться, купил квартиру и у меня в комнате стоял пакет с деньгами, мне мама говорила: – «Сделай, что-нибудь, что деньги просто так лежат» – вот я и поступил в мед. У нас в Алма-Ате открылся новый институт медицинский, врач открыл, у него политика была такая – брать дорого за обучение и платить большие зарплаты преподавателям, они не разводились вообще, дрючили нас по полной. Ох, вот они нас учили, зато все специалистами стали хорошими.

– А сейчас универ этот тоже хороший такой?

– Его уже нет давно, мы были единственным выпуском. На врача этого, который открыл универ, наезды начались, мы ведь много платили, хотели, чтобы он поделился. В итоге он связался с правительством и сделал деканом одного очень высокого человека, а тот как спрут запустил свои щупальцы везде, стал своих сажать, зарплаты урезать. Ну, этот врач уехал в итоге в Карелию, открыл там клинику, сделал имя себе, а универ закрылся.

– А как ты к профессии своей пришёл?

– После третьего курса нас отправили на практику. Я пошёл в скорую. И в первую смену мне «повезло», мы всю ночь ездили по вызовам. Первый вызов был – солдатик с балкона упал. Пришёл в увольнительную к сослуживцу, напился и свалился, переломался весь – рёбра, ноги, руки, ключица. Мы пока везли его в больницу я все шины на практике научился накладывать. Второй вызов – мужик отравился золотым корнем, сидел бухал с мужиками, потом все разошлись и ему плохо стало. Мы приехали, Михалыч, это врач на скорой, старый еврей, только глянул сразу сказал, что отравление корнем золотым и атропин вколол ему. В общем, спас мужика.

– Золотым корнем разве можно отравиться? Я настойку из него делаю и пью.

– Ну, ты, наверное, понемногу пьёшь, а он много выпил.

– Я бухаю её, эту настойку, по пол литра за вечер выпиваю и ничего, живой, как видишь.

– Ну, может другой корень какой, может ты делаешь концентрат меньше, Бог его знает. Короче Михалыч ему говорит: – «Звони, с кем бухал» – позвонили, те в порядке, наверное, его жена траванула, а потом напугалась и скорую вызвала, такое часто бывает.

– Вот это смена у тебя выдалась. Ничего не скажешь.

– Да, говорю же, «повезло» мне. Ещё один интересный вызов был. Мужик из окна выпал. Мы подъехали, Михалыч не выходя из машины сказал, что тот готов. Отправил меня убедиться. Я подхожу, пока шёл, жильцы дома уже выбежали и обступили его, я в белом халате, говорю: – «Расступитесь, дайте доктору осмотреть» – меня пропустили. Тот лежит в луже крови, жена плачет, дети орут, жильцы дома причитают. А он, ну, явно уже труп. Я говорю: – «Он умер, вызывайте милицию» – а жена его воет: – «Помогите доктор, он жив ещё». Я повернулся и пошёл к машине, тут жена мужика этого, руку трупа отпустила, за мной побежала, а мышца сократилась, и рука в локте согнулась. Как все завопили: – «Он жив, он шевелится, доктор не уходите» – и вся эта толпа кинулась ко мне я говорю им: – «Тут не доктора надо, а милицию», – а они на меня. Я еле убежал, запрыгнул в машину, и мы поехали.

– А вдруг он жив был, а ты не помог ему?

– Это невозможно, он с седьмого этажа выпал, ударился об козырёк подъезда, а потом на землю плюхнулся. Это вот солдатику повезло, тот пока летел, все верёвки собрал для сушки белья, это его видимо и спасло, затормозило немного. Последний вызов был утром рано, ДТП, «Нива» на перекрёстке попала под «КАМАЗ». Мы приехали, я смотрю, а за рулём мужик сидит и улыбается, у него такое блаженство на лице, как будто перед смертью ему очень хорошо было. Никаких видимых повреждений, только во лбу маленькая дырочка, такая красная точка как у индусов и тоненькая как нитка струйка крови, прям посередине носа, а на кончике капелька. Всё, больше ничего не заметно. Я заглянул в окошко, а в ногах у него мозг лежит, прям целый, так не каждый патологоанатом вынуть сможет, прям вот, знаешь, полушария видно, извилины, как на картинке. В морге я такой не видел, когда нас водили учиться, там проспиртованный был, но так натурально не выглядел. А когда вскрываешь черепную коробку, то всё равно кровь туда попадает или заденешь его. Чё мы там? Студенты же. А тут прям не тронутый.

– Как он попал туда, под ноги ему?

Егор видимо ждал, когда я спрошу и нагнетал интригу.

– Нива передом заехала под КАМАЗ, капот оторвался и через лобовое стекло залетел в салон, как раз углом попал в лоб и вскрыл черепную коробку, я потом только, когда присмотрелся увидел разрыв по всему периметру головы, такая тонкая полосочка по всей окружности. Капотом вскрыло ему черепушку, он от удара по инерции наклонился, мозг выпал, а потом сел на место, и черепушка захлопнулась. И как так вот мозг выскочил? – Удивился Егор. – Так идеально оторвался от спинного столба, даже «турецкое седло» оторвалось, не повредив серое вещество. «Турецкое седло» – это вот здесь вот отросток такой. – Егор ткнул себе пальцем в макушку. – Мозг им крепится здесь тоже.

– М-да, ну и истории у тебя, смена удалась. – Воскликнул я. – Ты долго проработал на скорой?

– Нет, с неделю где-то, но потом ничего интересного не было, Михалыч говорил, что я боевое крещение проходил, так всегда «везёт» новичкам, поэтому со студентами никто не хочет работать в одной смене. А через неделю мне Ирина Фёдоровна предложила пойти к ней в родильное. Она анатомию у нас преподавала и с первого курса сказала мне, что заберёт к себе, а как узнала, что я на скорой, отыскала меня и говорит: – «Тебе ко мне надо, нечего ночами по городу кататься» – да, вот так вот прям и сказала.

Егор разошёлся, ему надо было выговориться, а мне интересно послушать. Так, что мы сидели пили чай и слушали истории, которые отложились в памяти у Егора и наложили отпечаток на него. Юля засыпала, но держалась, боролась со сном.

– Получается, это она тебя затащила в эту специальность?

– Выходит, что она. – Егор задумался и почесал бороду, а она у него была длинная, густая, чёрного цвета с седыми локонами. Лет ему, наверное, под пятьдесят, я думаю сорок восемь, так на вскидку, судя по рассказам, что он был студентом в начале девяностых. Глаза у него были болотного цвета, руки маленькие, пальцы тонкие и короткие. – Так я начал работать в приёмном отделении. Там вообще лафа была. Ну, а чё? Женщины лежат на сохранении. Они у меня паровозиком ходили по палате, дышали, а в основном девчонки молодые, первородки, боятся, стесняются, это вот с женщинами, рожавшими уже, там легко, а с молодыми – хохма. Я на работу шёл, когда, девчонки с цветами меня встречали, мужья им цветы несли, а они мне их дарили.

– Цветов много мужья дарят?

– Вёдрами! Все палаты заставлены ими, у меня вся квартира была в цветах и так у всех нас. Хоть магазин цветочный открывай. А потом меня в родильное перевели, стал роды принимать, у меня ни одна не кричала. Это раньше говорили, что кричать надо, чтобы, когда тужишься сосуды от напряжения не лопнули. А у меня они все спокойно рожали, дышали только уф-уф и всё. Все ко мне попасть хотели, я начал по две смены подряд работать, всегда был на работе, деньги опять начал докладывать в пакет, тратить некогда было. А потом меня перевели в четвёртое отделение, это патологии.

– А сколько отделений всего?

– Пять. Первое – приёмное, в котором я начал работать. Потом родильное, там я акушером работал, третье – детское, это единственное в котором я не работал, четвёртое патологии, вот я там насмотрелся на мамаш – проститутки, наркоманки, алкашки. Ну, у кого в основном патологии? Или больные, которым нельзя рожать. И пятое – аборты. Я работал получается и в четвёртом, и в пятом, акушером… Ой, там история такая была! – Егор неожиданно воодушевился. – Мы с пацанами как-то отдыхали в клубе, мужской компанией, надеялись подцепить кого-то и там компашка девчонок была, мы на них глаз положили, заказали им через официанта бутылку шампанского, они начали кокетничать с нами. А потом пошли на танцпол, стали танцевать, а нижнего белья на них надето не было и когда они кружились юбки поднимались и всё было видно и спереди, и сзади. Ух, что они вытворяли! Все, конечно, уставились на них, и мы тоже. Но у нас с ними почему-то не сложилось, толи не понравились мы им, толи денег у нас было для них мало, а может сами постеснялись. Не знаю, в общем, почему так вышло, но уехали они с другими. А потом попадает ко мне одна из них, блондинка, мне она тогда понравилась. Попала она на шестом месяце беременности, а это получается, как раз с полгода назад я её видел.

– Она узнала тебя? Или только ты узнал?

– Узнала, конечно! У неё трепак и сифилис обнаружили, сначала лечили, а потом на прерывание беременности отправили к нам… Это, прикинь, как меня Бог уберёг, а то одарила бы она меня букетом. Вот не повезло тем, с кем она уехала тогда. – Егор сказал это с каким-то смаком, типа: – «Схавали, да». – Врач умертвил ребёнка и направил ко мне. Я вызывал схватки, принимал мертворожденных, и отправлял в утилизацию, ну, в общем в морг передавал. А тут ребёнок живым родился, такое бывает иногда, но такие дети пару минут живут и умирают. Мы их клали в железную ванночку и под кушетку ставили на цементный пол, там они быстро замерзали. Этого я так же положил в ванночку и задвинул под кушетку, ушёл с приборами грязными, возвращаюсь, а он кричит там. Он всю ночь моего дежурства там мяукал. Подойду к двери, прислушаюсь – тихо, ну, думаю всё, а как дверь открою он опять: – «мау – мау», – наверное, слышал, как я вхожу. И так до утра, как жить хотел, а. Представляете, какого мне было?

От воспоминаний тень грусти упала на его лицо, от чего появились глубокие морщины, я заметил, как он в одно мгновение постарел лет на десять. Глаза утратили блеск под серой пеленой воспоминаний. Да уж, этому человеку есть, что замаливать. Теперь ясно, почему он оставил медицинские практики, с таким не каждый справится. А он и жить с этим не может, судя по всему.

– Слушай, а укол, какой-нибудь сделать, чтобы не мучить ребёнка и самому не страдать?

– Какой укол, я ведь акушер, это врач, который умерщвлял плод, не доделал операцию, что ли, а может и вообще не делал.

– А женщина, что?

– А что она, родила и ушла, а я один на всю ночь на дежурство остался. Да, вот так вот было.

– Страшная история. – Заключил я.

– Да, прям, и похуже бывает, в больницах такого насмотришься – мама не горюй, спать потом совсем перестанешь. На скорой похуже было.

На этой ноте мы распрощались с Егором и пошли в келью, на этот раз нам повезло, мы спали отдельно от всех, а главное, мучила Феодора своим беспокойным сном женщин и Егора. Батюшка же до морозов спит на старой колокольне в спальнике. Взбирается по ступенькам в башенку, деревянную надстроенную над церковью. И просыпается с первыми лучами солнца. Зимой спит в храме, но часто ночует на колокольне.

Я помню, как лет восемь, а то и все десять назад, приехал в церковь под рождество, народу было полно, все кельи заняты и даже в церкви было полно народа. Батюшка меня в храм и отправил спать, положил под иконами у алтаря, рядом с клиросом. В церкви стоит большая контрамарка, круглая, окрашена в чёрный. Мы протопили её, как она только раскалилась, воздух в храме стал прогреваться. Лёг я в спальном мешке, благо он у меня был с собой, я всегда беру спальник, куда бы ни направился. По дороге в храм сильно простыл и приехал с больным горлом и сильным кашлем. Так что сосед я был беспокойный, всю ночь не спал и другим не давал. А потом пришла женщина с ребёнком подростком и села у меня в ногах. Я шёпотом спросил, кто они, а она ответила, что просто посидят здесь немного и уйдут. Ну, не мог же я их прогнать из храма. Они посидели немного и вышли, я встал, чтобы запереть дверь, через которую они вошли и вышли. Я ещё когда только увидел их подумал: – «Как это они зашли, мы ведь по батюшкиному наставлению заперлись, видимо так и не закрыл никто дверь на крючок». В общем, встал я запереть за ними, подхожу к двери, а крючок-то опущен, дверь заперли всё-таки. А на следующий день у меня кашель прошёл. Только горло ещё пару дней слегка поболело и всё. Вот такая вот история перед рождеством у меня была.

Утром нас разбудил Егор, вошёл в келью со словами: – «Пойдёмте молиться» – и тут же вышел. Мы оделись, заглянули в храм, там все собрались и читали «Утренние молитвы». Я пошёл в туалет, пользуясь моментом пока все были в храме. Для меня в туалет сходить «по большому» в новом месте всегда проблема, сложно расслабиться. А тут туалет двойной, между кабинками фанерная перегородка, и если кто-то войдёт в соседнюю, то всё слышно, а особенно как плюхается в яму.

Сижу я, значит, довольный, что наконец-то уединился, читаю рассказы Хэма, и тут в соседнюю кабинку кто-то входит, я притаился, жду.

– Дэн, это ты? – Раздался голос Егора.

И как он только меня услышал, я ведь притаился.

– Да. – Отвечаю.

– У тебя бумага есть?

Я посмотрел на полочку в углу, под которой стояло ведро с использованными обрывками бумаги. На полочке лежал остаток рулона.

– Есть.

– Повезло тебе.

Я промолчал. Не люблю разговоры в туалетах. Егор принялся кряхтеть, сопеть, пердеть и плюхать говно с высоты в яму, где оно чвякало, ударяясь о жижу. Я ждал, когда он закончит и уйдёт, надо признаться, я ему завидовал, мне тоже так хотелось, но я не мог. В животе у меня булькало, урчало, но наружу не вырывалось. Ноги затекли от долгого сидения, я совсем отчаялся, натянул штаны и вышел, а следом, представляете, Егор. Как будто он специально ждал, когда я выйду. Мы с ним направились к умывальнику, молча вымыли руки и пошли в храм молиться, он облегчённый, а я с гоготом в животе.

Егор принялся выставлять композицию из цветов и аналоя с иконами Петра и Павла, а затем фотать на фоне иконостаса. Он подошёл к нам и показал фотографии, сбоку от аналоя стояла пустая трёхлитровая банка и Юля сказала об этом Егору. Он пошёл, убрал банку и перефотографировал, затем снова показал нам.

– Иконы не ровно лежат, надо правее сдвинуть. – Сказал я и Егор побежал исправлять.

Феодора, стоявшая в углу храма, где располагалась церковная лавка с иконами, громко выругалась матом, да так смачно, что матушка выглянула из-за клироса. Посмотрела, чем так недовольна Феодора, подошла к аналою с той самой старинной книгой и подложила её под иконы, они приподнялись, и Егор сфотографировал, показал матушке, нам, а Феодора матерясь себе под нос вышла из храма. Её всё это раздражало.

После «утренних» началась служба и народ потихоньку стал сползаться в храм, пришёл и Петро, на этот раз он был в рубашке. Народу собралось много, про маски естественно все забыли или, скорее, пренебрегли ими.

В храм вошёл солдатик в синей форме, с нашитым на левом плече шевроном с флагом и гербом Российской Федерации. Он перекрестился, поклонился в пол, подошёл к аналою, приложился к иконам. Батюшка благословил меня и Егора звонить в колокола. Мы поднялись на колокольню, заткнули уши салфетками и принялись звонить. Егор бил языком от большого колокола, как дубиной в подвешенный пустой кислородный баллон, а я звонил в новые колокола, подаренные паломниками. Я уж не знаю, как у нас с Егором получалось, но я старался изо всех сил, чтобы перезвон хоть немного ритмичным и мелодичным был. Управиться с пятью колоколами не так-то и просто. Прихожане высыпали на улицу, слушали и смотрели на нас. Звонили мы долго, минут двадцать. Затем все зашли обратно в храм, а я остался на колокольне с Егором. Он мне рассказал, что колокола, в которые я звонил, привезли из России, из города Тутуева, где находится колокольный завод Николая Шувалова. Егор рассказал мне, как надо перевесить колокола, чтобы было удобнее звонить, а я слушал его и свой живот, в котором громко, что-то перетекало и рычало, хотя, что уж там – «Что-то» – понятно ведь, что…

Под конец службы прихожане, солдатик, я, Юля, Петро и Егор столпились в углу храма для исповеди.

– Смотри. – Показал мне пальцем Егор на Петро и мужчину возле него. – Пётр и Павел.

– Да, ты, что? – Я постарался удивиться.

– Да, наши Пётр и Павел. Сегодня их именины.

После исповеди батюшка вынес потир, солдатик перекрестился, встал на колени и поклонился, после чего причастился. Мы пропустили вперёд Петро, после причастия поздравили его с именинами – спели хором «Долгие лета», батюшка подарил ему икону со святым апостолом Петром. Потом так же поздравили Павла.

– А вы знаете. – обратился ко всем нам батюшка. – К нам в храм приезжает Николай. Он служит здесь, в Туркестанском краю, и говорит, что ему полюбился наш храм.

Батюшка поднял иконку с Николаем угодником и запел «Долгие лета» мы все хором подхватили. Батюшка подарил икону солдатику. Мы причастились, попрощались со всеми и отправились на дачу в своё заточение, коротать дни пока ситуацией владеет вирус. Добрались на попутке, доехали до грунтовой дороги, которая вела в горы на дачу, ноги не хотели идти туда, жизнь там была словно проклятие. Мы спустились к озеру, сели на песок у воды, скрутили из газеты козьи ножки, забили махорку. Мы сидели и курили молча, разглядывая горы на противоположном берегу, не знаю о чём думала Юля, но думаю о том же, о чём и я, что где-то, несмотря на всеобщий карантин, жизнь продолжается, но мы обречены сидеть на берегу озера, окружённые горами, и выхода нет.

После перекура и нелёгких размышлений мы отправились по размытой дороге вверх, через пустырь, покрытый валунами и кустами эфедры на дачу, где нас ждало вино, бродя в бутылях и раздувая перчатки, натянутые на них. В огороде подрастала рассада, а груши и яблоки в саду спели, Сергей всё так же торговал анашой и воровал всё, что мог украсть. Отчаяние разъедало душу, щемило сердце, хотелось плакать, всё время хотелось лить слёзы, но они высохли под горным солнцем, под ветром, от этого мой плач был просто гримасой без слёз. Такие лица можно увидеть на фотокарточках горников, полярников и молодых ребят на войне.

## Заражение

Жизнь шла своим чередом: вино, огород, сбор ягод, пока одним утром меня не стал преследовать запах ацетона, а потом и вовсе пропало обоняние и вкус еды, хотя и к жизни тоже. Я надеялся, что переболею в лёгкой форме, постоянно мерил температуру, она то поднималась, то падала, через несколько дней после меня, симптомы появились и у Юли. Мы продолжали так же шевелиться, поливать огород, собирать ягоды и цедить вино, я не чувствовал ни вкуса, ни запаха, делал его на глаз. Слабость и одышка были такими сильными, что я даже в туалет через весь сад ходил с трудом и останавливался отдышаться по пути, опираясь на ствол яблони. Потом я перестал спать, мне снились кошмары, отвратительные вещи, о которых я даже подумать не мог, мозги плавились, писать совсем не получалось, я начинал предложение, а закончить его не мог, терял мысль. Да ещё и ко всему прочему сломался телефон, просто отключился и больше не включился, благо у нас всегда с собой на такой случай старенький смартфон. Экран у него маленький, но читать книги всё же можно. Читал я тогда книгу Синклера Льюиса «Главная улица», это история молодой девушки, которая приезжает в американскую провинцию из большого города Минеаполиса, кажется, и переполняемая энтузиазмом, хочет привнести в деревушку городского блеска, но местные жители сопротивляются её рвению, в силу своего невежества и мещанства. Я отчасти находил себя в главной героине, живя на даче, оторванным от цивилизации. А спустя пару дней, представляете, вышел из строя Юлин телефон, теперь у нас для связи был только один, запасной, старый аппарат, он, конечно, нас ни разу не подводил, но оказавшись запертыми под горами в полной изоляции от общества, нам нужна была надёжная сотовая связь.

Всё переменилось однажды ранним утром, у меня начался приступ кашля, и я откашливал много мокроты, сидел возле огорода, кашлял и плевал. Юля позвонила таксисту Калысу, объяснила, что к чему, он согласился отвезти нас в город к врачу, я еле как нашёл в себе силы, чтобы собраться и сесть в машину, мы приехали в поликлинику, народа было полно, коридор, палаты, кабинеты, всё забито больными. Нас направили на флюорографию, мы простояли в очереди часа четыре, не меньше, один аппарат вышел из строя из-за нагрузки, поэтому очередь продвигалась медленно. Мы получили снимки с белыми пятнами на лёгких и отправились к врачу, выстояли очередь и наконец-то попали на приём.

– Так, что у вас? – спросил высокий, пожилой мужчина в круглых очках.

– Вот. – Я положил снимки на стол перед ним.

Он поднял их, держа в разных руках, направил к окну на свет, внимательно всмотрелся.

– Да, дела плохи, молодые люди, как девушку зовут?

– Юля. – ответила моя жена.

– Подними футболку, Юля, я послушаю тебя.

Юля повернулась к врачу спиной и задрала футболку. Врач с сосредоточенным видом слушал статоскопом и повторял:

– Дыши… Ага… Глубже дыши… Эмм… Ещё… Дыши.

Он вынул из ушей статоскоп и с облегчённым видом сказал.

– Хорошо. У вас пневмония, но хрипов нет, вовремя обратились. Теперь Вы, молодой человек.

Я так же повернулся спиной к нему и задрал футболку.

– Дыши… Глубже дыши…

Я вдыхал, как мог, но что-то не давало вдохнуть полную грудь, да ещё и маска на лице затрудняла дыхание. Я стоял лицом к окну, разглядывал деревья и лучи солнечного света, которые пробивались сквозь ветви, в их свете кружились и блестели пылинки. От глубоких вдохов, у меня закружилась голова, сознание затуманилось, я летел к пылинкам в солнечные лучики, в то же время, стараясь устоять на ногах и глубоко дышать.

– А у тебя дела плохи. – сказал доктор. – Как тебя зовут?

– Денис. – Я опустил футболку и сел на кушетку, чтобы не упасть.

– У тебя уже двусторонняя пневмония. Я напишу, какие купить лекарства, начни сегодня же получать капельницы.

– Это коронавирус? – спросил я.

– Да, а что же ещё.

– Тест не надо сдавать?

– Нет, это лишняя трата времени и денег, надо приступать к лечению. Юля, тебе я тоже самое назначу, не помешает. Через пять дней ко мне на осмотр.

Доктор открыл дверцу шкафа. Достал оттуда коробочки с лекарствами и принялся выставлять на стол ампулы по две штучки каждого.

– Вот, получите прям сейчас, подойдите к медсестре, она вам поставит капельницы.

Он сложил ампулы, шприцы и системы для капельниц в пакетик. Мы все вместе вышли из кабинета, доктор подошёл к девушке, что-то сказал ей на киргизском языке, она что-то спросила, единственное слово, которое я понял, это «коронавирус», после которого девушка – медсестра шарахнулась в сторону.

– Извините. – сказала она с напуганными глазами. – Я боюсь. Я не буду вам ставить капельницу.

Я почувствовал себя прокажённым, сердце сжалось, «Не может быть» – подумал я – «Не так ведь всё плохо. Или так?».

– Что нам делать? – спросил я доктора. – Сами мы не сможем поставить капельницы.

– Езжайте в детский спортивный пансионат, там открыли дневной стационар. – ответил доктор. – А живёте вы где?

– В Комсомоле живём.

– Там у вас есть медпункт, будете там получать капельницы. – Доктор улыбнулся. – Она просто студентка, молодая ещё и боится.

– А, это так страшно? – Я негодовал.

– Да, это очень страшно, вся надежда сейчас на Русских, на вакцину «Спутник», только она может остановить всё это.

Мы расплатились за приём, за лекарства, распрощались и поехали так же с Калысом в детский спортивный пансионат. На воротах при въезде висел большой баннер с надписью: «КАРАНТИН. ОПАСНАЯ ЗОНА. ВЪЕЗД ЗАПРЕЩЁН», и картинка шарика с шипами – самого коронавируса.

– Вы здесь подождёте, наверное? – я спросил Калыса. – Мы сами сходим.

– Ничего страшного. – ответил Калыс. – Я вас не брошу.

У меня снова сдавило сердце, но на этот раз от умиления. Мне так не хватало этих слов, после того как молодая медсестра отказалась ставить капельницы. Мы проехали через шлагбаум, показав рецепт и направление от врача, подъехали к ступеням, на них стоял охранник и двое врачей в защитных белых костюмах, масках и очках, картина жуткая, тем более, если её наблюдаешь изнутри в качестве заражённого. Я вышел из машины и направился в их сторону.

– Что Вы хотели? – Спросил меня охранник.

– Нам надо капельницы получить. – Ответил я. – Вот направление. – Я показал листочек.

– У нас нет мест, езжайте на автовокзал, там тоже открыли стационар, там есть места.

Меня разрывало на части от чувств: страха, апатии и злости, от всего происходящего и случившегося с нами со всеми, со всем миром. Это казалось страшным сном, и в любой момент я мог проснуться, но этого так и не происходило. Всё это было словно в кино, которое никак не могло закончиться. Мы сообщили родственникам, что заразились, они нам пообещали выслать денег на лечение, что с их стороны было очень благородно, а для нас жизненно важно.

Приехали на автовокзал, зашли в зал ожидания и никого там не встретили, на стене возле лестницы Юля увидела листок формата А4 с надписью, написанной от руки «Дневной стационар» и стрелка, указывающая вверх по направлению лестницы. Мы поднялись, у входа сидела за столом женщина, без маски, без перчаток, и без защитного костюма, она заполняла журнал.

– Здравствуйте. – поздоровался я. – А здесь стационар находится?

– Да. – женщина подняла на меня взгляд. – Что у вас?

– Вот. – я протянул ей направление и поставил на стол пакетик с лекарствами.

– Вы вдвоём?

– Да.

– А вы ели сегодня? – спросила она.

– Ещё нет. – ответила Юля.

– Идите, поешьте, на голодный желудок нельзя, плохо станет, а потом приходите, поставим капельницу.

Мы отправились есть, наши головы не работали, мы действовали на автомате, делали, всё, что нам скажут, есть так есть, сказали бы ещё, что делать и мы бы, наверное, непрекословно за это взялись. С обратной стороны от главного входа в серое здание автовокзала мы обнаружили столовую, в которой было чисто, уютно, а возможно, ещё и вкусно. Мы сели за столик, и решили пригласить Калыса, он с нами возится весь день, наверное, проголодался, я позвонил, объяснил, где мы находимся, и он пришёл. Мы заказали по порции мант, Калыс нам сказал, что они вкусные, мы же просто поглощали безвкусную массу без запаха, это ужасно, когда ты не чувствуешь вкус, а распознаёшь только консистенцию, я открыл для себя, что консистенция еды мерзка, мясо – будто ластик жуёшь или тряпку. Мы молча проглотили наш завтрак, расплатились и потопали, получать капельницы, а Калыс – ждать нас в машине. Нас встретила всё та же медсестра, проводила в кабинет, в котором стояли три кровати, заправленные синими, байковыми одеялами, ещё, наверное, с советских времён остались. Мы разулись, легли на кровати, медсестра воткнула в нас иглы, зафиксировала пластырем, отрегулировала на системе подачу лекарства и ушла. Мы лежали на соседних койках, смотрели друг друга и улыбались, вся эта ситуация с коронавирусом, и с тем, что нас это привело на кровати на автовокзале, с подключенными к нам капельницами, всё это выглядело нелепо и абсурдно. А то, что нас ждало впереди выздоровление и жизнь под горами в яблоневом саду или смерть от неизвестного вируса, который сейчас свирепствует в наших телах, и то и другое одинаково висело грузом, и в этом во всём ещё надо найти силы на выздоровление, на борьбу за жизнь, которой не хочется. Смерть мне стала казаться единственным выходом из сложившейся ситуации. Я лежал под капельницей, улыбался жене, а сам боролся с мыслями о смерти, об освобождении от этого мира, в котором ничего хорошего не оставалось на тот момент. Мысль о том, что это может закончится, меня не пугала, мне даже казалось, что и Юле без меня будет проще, вдруг её жизнь тогда могла бы сложиться другим образом, наиболее лучшим, чем сейчас. Мои размышления о кончине, как о возможном, альтернативном развитии событий прервала вошедшая к нам медсестра.

– Как себя чувствуете? – с улыбкой спросила она.

– Хорошо. – мы ответили по очереди.

Она увеличила частоту капель в системе и ушла, а я уставился на капельки. Кап… Кап… Кап… Я почувствовал лекарство в руке холодом… Кап… Кап… Кап… Капало лекарство и вливалось в меня, оно должно было спасти меня, а я должен найти в себе силы бороться за жизнь, хотя бы ради Юли, если я для себя не хочу жить, то буду жить только для неё. Кап… Кап… Кап… От того, что лекарство стало втекать в меня быстрее, у меня закружилась голова, а холодок я ощущал уже в груди и горле, мысли спутались и улеглись, сознание притупилось, а восприятие происходящего растворилось в капельках, за которыми я наблюдал. Кап… Кап… Кап… Медсестра вернулась, набрала в шприцы антибиотик, подошла к Юле, открыла капельницу ещё сильнее, лекарство понеслось по трубочке, медсестра поймала его на середине, вытащила иглу из её вены.

– Поворачивайся на бок и спусти штаны. – сказала она.

Юля повиновалась. Медсестра поставила укол.

– Полежи немного, а то плохо может стать.

После этих слов медсестра повернулась ко мне и провела ту же манипуляцию с капельницей и моей задницей. Мы полежали немного, пришли в себя и отправились получать деньги, чтобы купить лекарства. Калыс привёз нас в банк, мы вошли вовнутрь, на входе охранник измерил нам температуру и, не глядя на дисплей тепловизора, брызнул антисептиком на руки. Вот так! Мы заражённые коронавирусом, вынуждены были идти в банк получать переводы от родных, да, мы были в масках, но это ведь не поможет, и сколько таких как мы, которые оказались загнанные в угол, а мы бы хотели думать о здоровье окружающих. Но как? У нас не было выхода, изоляция была невозможна в данной ситуации, да и просто не было других вариантов у нас. Мы подошли к окошку, стараясь соблюдать дистанцию от людей, думая не о себе, нам-то уже было поздно, а о людях, которые не удосуживались даже маски натянуть на нос, а ведь вот мы – заражённые совсем радом, но нет, все плевать хотели, лезли в окошко кассы, просовывая головы вперёд меня и пихаясь. Потом эти же люди обвинят правительство в халатности и полной недееспособности по противостоянию вирусу. Халатность людей, вот что, по моему мнению, привело весь мир ко всему этому кошмару, неспособность носить маски и соблюдать социальную дистанцию, а ведь это так просто, но нет, всегда кто-то виноват. А в демократическом обществе козлами отпущения делают чиновников, депутатов, президента, а они ведь все из народа вышли, и каждый хает их за то, что сам бы делал, сядь он в кресло. Да, чиновники такие же люди, не без греха, но когда мы нарушаем элементарные требования, разве мы вправе требовать от других людей большего? Думаю, нет. И вся эта грязь в сторону правительства – ничто иное как способ оправдать свою собственную халатность, по отношению к себе и к окружающим, и знаете, сколько не меняй президентов, депутатов, в стране будет твориться хаос, пока граждане не осознают ответственность, которая на них лежит. Коррупция и воровство начинается не в правительстве, а на дороге, когда вы предлагаете взятку гаишнику, когда вы обманываете покупателя, когда тащите с предприятия всё, что можно утащить. «Рыба гниёт с головы» – я часто слышу эту фразу, как оправдание тому, что мы так живём. Да, она с головы гниёт, но кто голова, если те же люди пишут в соцсетях, что правительство – это слуги народа, а если они слуги, то «голова» этой самой гниющей рыбы – народ, граждане, неспособные соблюдать элементарные требования врачей.

Получив перевод, мы отправились в ремонт сотовых телефонов, как раз напротив банка, через дорогу. Парень проверил экран и сказал нам, что телефон скорее всего намок, надо поменять чип и займёт это всего пол часа. Мы оставили аппарат и пошли в аптеку за лекарствами, народу там было не протолкнуться и все, видимо, больные коронавирусом, опять все с масками, спущенными на подбородок и никакой дистанции, конечно, никто не соблюдал, все лезли вне очереди, придумывая всевозможные предлоги, что им только спросить или всего лишь забрать. Мы простояли все эти пол часа, отведённые на починку телефона, купили лекарства, шприцы, систему, вату, спирт, в общем, всё то, что необходимо для прохождения лечения, лекарства были все по выписанному рецепту, но завышенной до ужаса цене, в поликлинике, у врача мы то же самое купили в разы дешевле. Благо нам денег выслали не скупясь, хватило на всё и ещё даже много осталось. Оставив внушительных размеров пакет с медикаментами в машине, мы пошли за телефоном.

– Ещё не готов, я поменял чип, но всё равно не работает, видимо дело в другом, надо ещё пол часа мне. – сказал парень с паяльником в руке.

– Хорошо, но Вы его почините? – спросил я.

– Наверное, починю, не могу обещать, Сами знаете, как оно бывает. – Он странно улыбнулся.

– Нет, не знаю, как оно бывает. – Меня насторожили его улыбка и неопределённость. – Через пол часа мы придём.

– А, и стоить это будет в два раза дороже. – небрежно бросил он, даже не глядя на нас.

– Как дороже? – удивился я. – А если Вы не почините?

– Ну, если не починю, то ничего не будет стоить.

Мы ушли, сели в машину к Калысу, рассказали, что у нас с телефоном непонятки и пока ждём. Мы сидели в машине с открытыми дверьми, курили и пили пепси, я не чувствовал вкуса ни табака, ни напитка – отвратительное состояние, и ко всему прочему, хотелось лечь и лежать, всё раздражало, я даже сам себя раздражал тем, что оказался в этой ситуации.

Через пол часа ничего не изменилось – телефон был всё так же поломан, а парень сказал, что ему ещё час надо провозиться и будет это стоить ещё в два раза дороже, уже от второй, поднятой цены. Я заподозрил что-то не то, да и денег у нас было не так много, за такую сумму можно было купить подержанный, рабочий телефон. Мы отказались ждать, что вывело из себя ремонтника и он, не поверите, буквально за пять минут вернул всё назад, выпаял чипы, и припаял старые, хотя до этого у него ушло намного больше времени. Мы забрали телефон в нерабочем состоянии, сели в машину и Калыс сказал, что есть ещё одна точка, где чинят телефоны, предложил нам туда заглянуть, так мы и сделали. Калыс нас привёз к другим ребятам, которые сказали, что ничего сложного и починят его, но только на следующий день, так как много работы. Мы оставили аппарат и отправились домой с Калысом, заехали по пути в медпункт с направлением, там оказались две весёлые женщины маленького роста, они измерили нам сатурацию, кислород в крови был немного занижен, но повода для беспокойства не было. Мы договорились с ними, что будем приходить на капельницу каждое утро. Вернулись в машину и ближе к вечеру добрались до дач, мы валились с ног от усталости, всё раздражало, выводило из себя, а коронавирус мучал организм, не давая шанса на отдых, тело ломило, температура росла, а мозги работали не так, как обычно.

Вечером мы сидели, пили кофе и решали, как же нам добираться до медпункта, находился он внизу, в посёлке, от нас километра четыре, и если туда бы мы дойти смогли, то обратно, в гору подняться после капельницы было бы совсем трудно.

– Юля, я не уверен, что даже до медпункта доберусь.

– Да, надо что-то делать, я тоже не в состоянии ходить на капельницы так далеко.

– Слушай, у нас ведь есть пара таксистов из посёлка, может кто из них согласится повозить нас, попробуй позвони.

Юля позвонила одному и сказала, что нам надо ездить пять дней в медпункт и обратно, он отказал и сказал, что у него дела. Второй, тоже отказал, но он был честен и сказал, что боится, ну, конечно, все боятся, его понять можно, а вот что нам делать, как нам выжить в этой ситуации. Нас опять выручил Калыс, он согласился возить, но нам это выходило дорого, он-то приезжал из соседнего посёлка. Так мы все деньги и спустили на дорогу до медпункта и обратно. Если честно, то говорить о какой-то взаимовыручке или о помощи в такой трудный для всех момент, сложно, конечно. Кто-то как Калыс рисковал своим здоровьем и помогал, но они и без того были такими, и наоборот, кто до пандемии был эгоистом, тот стал ещё хуже. В общем-то, ничего особенного и нового, всё проявилось в каждом, теперь сложно было скрыть свои пороки за красивыми речами, страх довёл людей до кипения, всё полилось через край и мир залило наболевшими проблемами, всех коснулось, никто не остался в стороне.

Утром приехал Калыс, в девять, кажется, если память мне не изменяет, мы сели в машину и поехали, трясясь на ухабах, в медпункт к маленьким пожилым медсёстрам. Они встретили нас с улыбками на лицах, уложили на кушетки, Юлю в процедурном, где стояли металлические банки с грязными и чистыми приборами, бутыльки со спиртом и прочая мура, а меня уложили на кушетку в гинекологическом кабинете, посреди которого стояло соответствующее кресло. Меня редко посещают извращённые мысли, но тут прям захотелось поэкспериментировать с женой на этом кресле, это должно быть удобно, оно, судя по механизму снизу подстраивается по высоте, и ещё эти поддержки под ноги, они просто великолепны. Медсестра перетянула мне руку, я сжал кулак, вены вздулись, она всадила иглу, закрепила её пластырем и ушла, оставив меня наедине с креслом и фантазиями. После того, как я изучил этот сексуальный снаряд, принялся разглядывать плакаты на стенах. На них было написано что-то на киргизском языке и нарисованы беременные женщины, маленькие дети, груди, врачи в белых халатах, видимо это рекомендации к беременности, инструкция такая в картинках. Меня утомила вся эта белиберда на полбутылки моего внутривенного коктейля из физраствора и лекарств, я достал телефон и продолжил чтение «Главной улицы».

За стеной, у Юли, в процедурном послышалось шевеление, видимо в неё уже всё влилось. Она вошла в мою обитель.

– Ухты. – Воскликнула она. – В каком ты кабинете.

– Ага, святая святых.

– Как ты?

– Представляю тебя в этом кресле.

– Мммм. Хочешь, чтобы я была твоей пациенткой, и ты меня обследовал?

– Это тоже неплохо, но вообще, я бы хотел заняться любовью на этом кресле.

В кабинет зашла медсестра, мы замолчали, она с серьёзным видом посмотрела на остатки в бутылочке, повернула колёсико и почти мгновенно слила всё в меня, у меня аж в глазах потемнело. Юля подошла к креслу, положила руку на подколенник и стрельнула глазами. Медсестра, ни о чём не догадываясь, вынула иглу, положила вату и согнула мою руку в локте.

– Полежи немного. – Сказала она и вышла.

– Ты как? – Спросила Юля. – Белый как стена.

– Это всё из-за кресла, разволновался. Может по-быстрому, пока никого нет.

– Мммм, я не против, но нас Калыс ждёт.

– Да, точно. – Я встал с кушетки. – Ты не расплатилась ещё за капельницы?

– Да, я заплатила.

Мы заглянули в приёмную, где сидели две маленькие женщины, попрощались и Калыс повёз нас домой, где нам был предписан постельный режим в ожидании – выживем мы или погибнем. Всё это ужасно, что случилось с нами, со всей планетой, это настоящий ужас, и болезнь принеприятнейшая, но стоило ли это всё того, чтобы сидеть взаперти? А следом прокатится кризис, а он спровоцирует новые войны и вот это будет по-настоящему страшно, но всё это впереди, мы ещё поборемся несколько лет и с самим вирусом, и с кризисом. Мыслить позитивно в этой ситуации не получалось, уж слишком всё мрачно, как-то абстрагироваться от происходящего тоже не выходило, всё настолько нас касалось, что действительно страшно было помереть, все кругом умирали, в мире был самый настоящий траур, это война, а когда и как она закончится неизвестно. Я помню тот мир, где всё было иначе, где мы были свободны, нам ничего не угрожало, мы жили своими проблемами, казалось, что и солнце тогда светило по-другому, на планету опустился мрак. Как хочется вернуться туда, где нет коронавируса, в то время, в ту жизнь и прожить хотя бы день до того, как мир изменился. Или ещё раньше, до одиннадцатого сентября, пока мир не потряс страшный теракт в США, после которого начались войны в Ираке, в Афганистане, а после в других странах и их всё больше и больше, страна за страной пылают, то революции, то террористы, мир охвачен войной, планета полыхает, задыхается. Что мы делаем? Зачем? Нам надо остановиться, мы не правы, мы всё не так поняли, ошиблись… Но нет, с этого пути не свернуть, слишком трудно, мы поверили, что по-другому нельзя, и поверили всем сердцем, искренне, мы как загнанные звери боимся и грызём всех подряд, чтобы выжить, для нас все стали врагами. А всё ведь так просто, и об этом нам известно две тысячи лет, об этом говорил Иисус, но кто его тогда послушал? Лишь малая часть людей осознала, что есть другой путь, путь радости, любви, а остальные скандировали: – «Распни Его! Распни Его!» – ничего не изменилось, сейчас человечество скандирует с большей злостью и ненавистью. Головы катятся долой с плеч тех, кто выбирает жизнь в любви и мире… Это конец? Вовсе нет, это начало, но, чтобы построить новый мир, надо разрушить старый, этим сейчас мы все и заняты, мы уничтожаем до основания всё что было. И здесь можно всего разного приплести; и предсказание индейцев племени Майя о конце света, и наступление новой эры, и Библейский апокалипсис, но как не называй – это крах цивилизации, нашего с вами мира, который мы сами и уничтожаем, главное, чтобы наша популяция как вида полностью не исчезла, как когда-то исчезли динозавры, и чтобы мы не превратили планету в безжизненный Марс. Пора уже перестать закрывать глаза на всё происходящее, хватит делать вид, что всё в порядке, ничего подобного, всё очень скверно и от этого нельзя дальше бегать, надо принять, что мы натворили и постараться как-то исправить и исправиться самим. Ведь если у тебя откроется кровотечение ты будешь бороться за выживание, цепляться за жизнь, а тут вся планета истекает кровью и это мы её рвём на части, на куски. Пора прекратить искать мистическое объяснение всему происходящему; это мы сами убиваем друг друга, обворовываем, обманываем, унижаем, злим, угрожаем, это мы – люди выходим на площади городов и устраиваем давку, может кто-то и руководит нами, может это даже добрые побуждения, но злом добра не добьёшься, все эти ужасы мы творим во всём мире, вот только коронавирус не наших рук дело, по крайней мере хочется в это верить, что мы не настолько ещё докатились до демонического мировоззрения, а иначе мы в аду и черти в нём мы сами.

Болезнь мучала, не позволяла писать, я начинал предложение, а к концу его забывал, с чего начинал и что хотел написать, меня это пугало, неужели я отупел настолько, что не могу больше писать, это было самое страшное, нет, не то, что я не смогу больше писать, а то что я отупел. Я лежал в постели на втором этаже того странного домика в котором нам позволили пожить, пытался собраться с мыслями, понять, что происходит и как быть во всей этой ситуации, но ничего не получалось. Рядом лежала Юля и тоже о чём-то думала, я знал, что она не спит, коронавирус забирает сон, возможно уснуть только когда измотаешься напрочь, да и то, снится такая чепуха, что писать об этом даже противно, так что без примеров, кто болел тот знает.

– Юля. – Позвал я.

– Да.

– Что дальше будет?

– Не знаю. Мне страшно.

– Не бойся, может всё закончится, мы выздоровеем, и придумают вакцину, всех вакцинирую, а через год мы уже заживём прежней жизнью. И в двадцать первом году будем работать, как и прежде гидами в горах, границы откроются и все ринутся путешествовать после локдауна.

– А если этого не произойдёт? А если это надолго или даже навсегда, что мы тогда будем делать?

– Будем дальше жить, как получится, главное сейчас выжить. Сейчас вообще ни о чём кроме как о лечении думать не стоит, наверное, главное сейчас нам выкарабкаться с тобой без последствий.

– Да, ты прав, и на крайний случай у нас есть вино.

– Ага, знать бы ещё какое оно на вкус получается. – Я засмеялся.

– Блин, какой кошмар, кто бы мог подумать, что так будет?

– Знаешь, а давай посмотрим «Заражение», сейчас он на высоте, бьёт все рейтинги. Там Джуд Лоу снимается, мне говаривали не раз, что я похож на него.

– Говаривали? – Юля хихикнула.

– Ты над словом смеёшься или над моей схожестью с Джуд Лоу?

– Над словом, а вы и вправду немного похожи. – Юля приподнялась и посмотрела на меня. – Ну, надо же, действительно похожи.

– Тогда тем более стоит посмотреть.

Я открыл ноутбук, и он осветил комнату, кое-как на поломанной клавиатуре набрал название фильма в поисковике, и мы погрузились в постапокалипсис на мониторе. Да уж, этот фильм смотрелся как-то странно, аж жутко было от такого совпадения, а может они знали, что так будет? Но самое интересное было почитать комментарии к этому фильму до двадцатого года, никто не верил, что такое возможно, все разносили в пух и прах сюжет фильма, а вот выкусите, так оно всё и получилось. После просмотра и короткого обсуждения, мы всё-таки уснули, а утром отправились вместе с Калысом на процедуры, Юлю так же положили в процедурном, а мне пришлось немного подождать в коридоре, пока освободится мой гинекологический кабинет. Пока сидел, разглядывал плакаты на киргизском языке с картинками про СПИД, там были нарисованы наркоманы, проститутки, презервативы, ну, и в том же духе, сами знаете, что такое СПИД и как он передаётся. Были ещё про гигиену картинки, как надо мыть руки, пищу – всё в картинках, как и на предыдущих постерах, ну, и про туберкулёз, грипп и, кажется, венерические заболевания, если я правильно понял рисунки, а может это о сексе в целом, но вроде все знают как, что и куда. Среди этого всего висел плакат «Palette» «Schwarzkopf», краска для волос, неожиданно его здесь увидеть было, видимо медсестрички приторговывали их продукцией. Моё разглядывание прервала девушка, вышедшая из моего кабинета, она вскользь глянула на меня и смущённо опустила глаза. Я заглянул в кабинет, там сидела за столом маленькая медсестра и что-то писала. Не знаю, какая из них, та, что ставила мне вчера капельницу или другая, причёски у них были почти одинаковые, обе коротко подстрижены отличался немного цвет волос, у одной каштановый, а у той, что сидела в кабинете фиолетовый оттенок волос был, интенсивный цвет, с пленительным оттенком, потрясающее сияние с кератин комплексом, как было написано на плакате.

– Я следующий, можно войти?

– Да, проходи. – Медсестра даже не глянула на меня. – Ложись на кушетку. – Промямлила медсестра.

– Раздеваться не надо?

Она ничего не ответила, даже ухом не повела, моя шутка не прошла, а ведь это почти классика. Я лёг на кушетку, даже обувь не снял, ноги всё равно не помещались, я ростом не подхожу под стандартную мебель, а малолитражные автомобили для меня вообще, как коробочка, руль еле умещается между ног, выгляжу я смешно в таких машинках. Маленькая женщина, смешала лекарства в бутылке, перетянула мне руку и всадила иглу, с первого раза не получилось и со второго тоже и с третьего, она расковыряла мне всё и вколола в итоге в вену на предплечье, извинилась и вышла. На этот раз я отказался от фантазий и разглядывания кресла. Я открыл читалку на стареньком смартфоне и погрузился в суровую северную часть США в штат Миннесота, в маленький городок, в котором всё почти так же, как и в нашем посёлке, только разница больше чем в сотню лет между нами.

Мы так прокатались на капельницу ещё три дня, Юля чувствовала себя гораздо лучше, а вот меня силы покидали с каждым днём. После последней капельницы мы поехали к врачу, выстояли в очереди, зашли в кабинет, там толпились люди, кого-то клали в стационар, кого-то в больницу, ведь другие болезни тоже никто не отменял, людям так же надо было удалять аппендицит и лечить сердце. Доктор послушал Юлю, сухо командуя: – «Дыши… Не дыши… Глубже… Дыши» – он улыбнулся и добавил: – «Вот видишь, всё хорошо, теперь давай тебя послушаю» – это он ко мне обратился. Я подошёл, задрал кофту, он так же покомандовал «дыши – не дыши», но вид у него был напуганный.

– Как ты себя чувствуешь? – Спросил доктор.

– Не важно. – Ответил я.

– Лучше, чем до лечения или хуже?

– Однозначно хуже, силы меня совсем покинули, дышать тяжело, иногда задыхаюсь ночами.

– Так, это плохо, надо тебе в стационар лечь, там аппарат ИВЛ есть, кислородом подышишь.

– Я не хочу в стационар. – Меня это всё прям взбесило, какой к чёрту стационар. – Чем я рискую если не лягу?

– Можешь начать задыхаться, а там считанные минуты, чтобы тебя спасти. Полежишь недельку, под наблюдением.

Он выписал направление на клочке бумажки, мы вышли из переполненного больными людьми кабинета в ещё более переполненный коридор, люди были в панике, у всех читался ужас в глазах. Это было страшное зрелище, кто-то плакал, кто-то срывался и кричал, а кто просто стоял и смотрел в одну точку. Из кабинета выглянул врач.

– Денис! – Крикнул он. – Верно, ты Денис?

Я обернулся.

– Да.

– Не тяни, срочно езжай в стационар, с этим шутить нельзя, потом мы тебя уже можем не спасти.

– Да, конечно.

Вся больная очередь притихла и уставилась на меня, я был примером того, что может случиться с каждым из них, я был воплощением их страха. А вот мне было по барабану, если и суждено было умереть вот так, в пандемию, от коронавируса, то никуда мне не деться от этого, и стационар не поможет, и уж тем более, не хотелось помирать одиноким в окружении безразличных ко мне людей, которые тоже присмерти, уж лучше дома в постели, рядом с любимой женой. Но в глубине души я знал, что умру не так и не сейчас, моё время ещё не пришло, я ещё так мало успел написать, это знание придавало мне сил и уверенности. Я знал, что если я рождён для писательства, то не умру раньше срока, а если умру, то мои книги – это самообман и тем лучше, я избавлюсь так от иллюзии, что писать – это моё призвание. Но если выживу, без всяких стационаров, лекарств и посторонней помощи, то, значит, мне всё это надо пройти, чтобы понять и рассказать в своих книгах, как это было. Я живу в этом отрезке времени, и я один из немногих, кто может об этом написать, в сети столько разных мнений, столько теорий, историй, что все они меркнут от своей несодержательности и неясности перед страхом и паникой, охватившими планету. Чем это закончится, одному Богу известно, если вообще закончится. Но одно уже очевидно и это связанно не с коронавирусом, хотя нет, и с ним тоже, но не только и не напрямую, мир меняется, сознание человека меняется.

Калыс довёз нас до домика под горами, я выполз из машины, дотелепался до порога сел на него, тяжело дыша, окинул взглядом сад, клумбу, озеро, горы, всё плыло в глазах, и разум был затуманен.

– Юля. – Прохрипел я. – Неужели мы все обречены? Неужели этот вирус медленно год за годом будет нас убивать? Неужели я обречён?

– Не знаю, Денис. – Юля села рядом со мной, обняла и заплакала. – Это какой-то апокалипсис.

– А помнишь, как мы ещё в прошлом году жили? Сейчас это кажется какой-то неправдой, как быстро мы привыкаем к новому, забываем прошлое.

Я закашлялся, слёзы наворачивались на глаза, но я терпел, комок подкатил к горлу, от чего стало ещё трудней дышать.

– Ничего. – Промямлил я, почти шёпотом. – Мы сможем, не знаю, как остальные, а мы сможем, я смогу, я не оставлю тебя одну здесь.

– Тебе надо отдохнуть.

– Нет, если я лягу, то не встану, мне надо шевелиться, «движение – это жизнь, а жизнь – это движение». Помнишь? Так сказал Аристотель, я вот пока ещё помню, значит живу.

– Помню, да это был Аристотель, а ещё сказал: – «Кто двигается вперёд в знании, но отстаёт в нравственности, то более идёт назад, чем вперёд» – может тебе стоит всё-таки лечь в стационар, я переживаю за тебя. – Юля снова заплакала.

– Нет, так у меня шансов будет меньше, «Любовь – это теорема, которую необходимо доказывать каждый день» – если тебя не будет рядом я расслаблюсь, некому будет доказывать теорему. – Я улыбнулся. – А лечь со мной ты не можешь, не оставляй меня, прошу, без тебя мне точно не выкарабкаться.

– Но там ИВЛ есть, вдруг ты начнёшь задыхаться ночью, мы не успеем добраться отсюда в больницу, мы же в горах.

– Всё будет хорошо.

Остаток дня мы провели в домашней суете, я старался изо всех сил шевелиться, что-то делать, было очень трудно, но я боролся с этим состоянием, превозмогал себя и вирус, который захватил моё тело. Если физически я мог бороться с ним, собирая волю в кулак, то вот морально было очень тяжело совладать со страхом, а самое трудное, это собраться с мыслями; мне будто память отшибло, словно лоботомию сделали, я несколько раз брал ручку, открывал тетрадь, но не мог собраться с мыслями, не мог понять, как это делать – писать.

Ночью я долго не мог уснуть, смотрел все фильмы подряд, ворочался в постели, боролся с мыслями, которые не давали покоя, ковид спутал все извилины, заморочил голову напрочь. Бывало, появится одна назойливая идея, причём, принеприятнейшая, и не даёт покоя, только фильмы отвлекали немного от таких мыслей, а вот читать вовсе не удавалось, из-за мыслей в голове, я даже не понимал, о чём читаю, полностью был отстранён от повествования. Под утро я всё-таки провалился в сон, но не на долго, на пару часов всего, проснулся от того, что начал задыхаться, встал, принялся втягивать воздух изо всех сил, ходить по комнате и махать руками.

– Денис, может в стационар всё-таки? – спросила Юля.

– Может. – Я был не на шутку напуган. – Хотя, знаешь, поехали в Каракол. Давай уедем отсюда.

– Как уедем? На совсем что-ли?

– Да, насовсем, мне надоело сидеть под горами в саду, в этом доме, медленно умирать и сходить с ума, я деградирую, мне необходимо общение в социуме, я человек всё-таки, социальное существо. Представляешь, сейчас весь мир сидит под замком, под домашним арестом, без права на общение, это страшное преступление против человечества.

– Да, и толка от этого мало, всё равно все переболеют, только к концу пандемии мы все будем нищие и полусумашедшие.

Мы собрали рюкзаки, запихали в них вещи, наспех, что-то бросили на даче, что-то взяли из того, что нам может не пригодиться. Накинули их себе на плечи и пошли к трассе по грунтовой дороге, несмотря на то, что шли мы вниз, ноги я еле переставлял, голова кружилась, воздуха не хватало, я буквально полз, пыхтел как паровоз и обливался потом.

– Ты уверен, что надо ехать? – Спросила Юля.

Она смотрела на меня напуганными глазами.

– Уверен, так надо, поверь мне, здесь я погибну, а там буду жить, вот увидишь, да и потом там можно вызвать скорую, есть больницы, стационары, а здесь глушь, посмотри, тут ведь кроме нескольких алкоголиков, пастухов и сумасшедших нет никого.

– Звучит разумно.

– Ещё бы, я же не кретинизмом болен, хотя это скорее всего черта характера.

– Ага, скажи ещё – взгляды и убеждения.

– Может даже уже и так, им дали возможность высказываться, почитай комментарии к новостной ленте.

– Ну да, здравомыслящий человек комментировать новости не будет, тем более отвечать на чей-то комментарий.

– Но важно ещё, что пишут и в какой манере. Повальная безграмотность и переход на личность. Так что кретины теперь получили возможность быть услышанными другими кретинами, и даже пообщаться друг с другом.

– Точно! – Воскликнула Юля. – Комментарии к новостям, это секта кретинов.

– Ага, там общаются особенные люди и прискорбно, что таких очень много.

Мы доползли до трассы, перешли её, и я предложил зайти на пляж, посидеть на берегу немного, перекурить, искупаться и уже потом ехать в Каракол. Юля поддержала мою идею, мы спустились к пляжу, там буквально рукой подать. На берегу никого не было, пандемия ведь, все сидят по домам, болеют, боятся и сходят с ума, потребляя всю эту чушь из телефона, а там такие страсти, ну, прям апокалипсис, а хоть даже и он, что с того? Мы ничего не изменим, никто из нас не может спасти мир, даже если мы все навалимся и то ничего не получиться, будет так как будет, пора нам уже признать, что мы ничего не решаем и ни на что не влияем, успокоиться и перестать мнить из себя невесть кого.

– Юля, представляешь, а ведь вся эта чепуха с людьми стала происходить после того, как смартфон появился у каждого в кармане. – Я разделся догола.

– Да, это ведь вот, совсем недавно мир изменился. – Юля одобрительно кивнула, глядя в даль, над синей гладью озера.

– Я нырну, потом продолжу мысль.

Так я и сделал, вода показалась мне обжигающе холодной, я горел, борясь с вирусом, температура ниже тридцати семи не падала, и соприкосновение тела с холодной водой было отвратительно. В жизни вообще много отвратительных моментов, например, чистить уши, ненавижу это занятие, или палящее солнце летом, когда обливаешься потом, а зимой мороз, что аж глаза сохнут, всё время, что-то не так, очень редко бывает, когда всё совпадает, но это так редко, что может кому-то в жизни такого не пережить ни разу, вот тут-то без наркотиков и не обойти – ложная благодать. А почему бы и нет, разве можно сейчас сказать наверняка, что хорошо, а что плохо, где добро, а где зло, как нам всем выкрутиться из этой непростой ситуации, а самое главное не сойти с ума.

Я вышел из воды, закутался в полотенце.

– Слушай, в шестидесятые люди боролись за мир во всём мире, но нам объяснили, что за мир надо воевать, потому что есть зло и оно не дремлет, мы перестали протестовать против войны. Теперь мы бьёмся за экологию, пытаемся спасти планету и обитателей планеты, но и это безуспешно.

– Да, мы боремся за права меньшинств, за свободу слова. – продолжила Юля.

– Ага, но никто не борется против зомбирования, конечно, сейчас мы восстали против телевизора, когда его век прошёл, но никто не устраивает шествия против смартфона, никто не выступает за запрет интернета. Наоборот, все хотят большего, как с цепи сорвались, а ведь появилось то это всё совсем недавно.

– Слушай, а ведь да, всех всё устраивает.

– Зелёные, организовывают всевозможные акции, выпускают зверей из лабораторий, плескают краской на шубы из меха. Экологи устраивают шествия, приковывают себя цепями к деревьям, а интернет и смартфон все приняли и безоговорочно.

– Ну, да, хотя всё новое обычно не принимают, а тут все приняли, действительно ведь, никаких акций протеста нет.

– Скажу больше, если мы не начнём борьбу, то это поработит и уничтожит нас, мы превратимся в маркированный товар, будто морковка на прилавках, орешки в пакетике.

– Думаешь настолько?

– Конечно, технологии позволяют, почему бы это не сделать, да мы и сами этого хотим, это упростит жизнь на какое-то время, но следующее поколение, рождённое в этом мире, воспротивится этому, но будет уже слишком поздно, бороться с системой всегда сложно.

– Почему ты думаешь, что воспротивится?

– Это закон, новое поколение, всегда протестует против того, за что боролось предыдущие и борется за противоположные ценности, с которыми будет бороться следующее. Ну, и самое главное – это свобода, разве не за неё мы боремся с самого создания мира, по этой же причине Адам и Ева надкусили «яблоко».

– Как символично – надкусанное яблоко. – Юля ухмыльнулась. – И как ты предлагаешь бороться?

– Уничтожать сервера, взрывать их, уничтожать информацию, устраивать диверсии против дата-центров. Показать всем, что это уязвимая система. И начинать надо уже сейчас, следующим поколениям будет очень сложно, нужно сейчас показать возможные пути борьбы.

– Ты, прям так уверен, что следующее поколение начнёт противостояние?

– Да, они поймут, что мы ошиблись и это станет трендом.

– А так ли мы и ошибаемся?

– Да, ошибаемся. Так же как наши деды ошиблись, когда построили СССР, а потом ошиблись наши отцы, когда развалили тот же СССР. Я же говорю, это закон, так будет всегда, но насколько будет сложной борьба наших детей или внуков с этой системой зависит от нас сейчас, если мы молча всё это примем, мы войдём в историю как самое бесхребетное поколение, которое поставили на колени.

– А кто ставит на колени? Как-то это бредово звучит.

– Никто, всё само собой происходит, все думают, что так будет лучше, всегда так думали, всегда хотели, чтобы было ещё лучше, но получалось паршиво, за исключением произведений искусства. Бредово звучит, что нас хотят сделать рабами, что миром правит кучка людей и прочая мура. Надо объявить войну серверам, пока им не придумали искусственный интеллект.

– Блин, а ведь точно, если посмотреть с такой стороны, то мы создаёт существо, которое осталось только снабдить интеллектом.

– Да, тогда будет уже совсем сложно. Поехали в Каракол, у нас своя борьба и до серверов нам не добраться.

Мы вышли на трассу, остановили попутку, и поехали вдоль полей трясясь на кочках старого, ухабистого асфальта. Ехали всю дорогу молча, только водитель время от времени отвечал на телефонные звонки или сам звонил и договаривался где отдать передачку, затем останавливался, отдавал пакет, конверт или коробочку. Фоном в колонках тихо звучали песни на киргизском языке, ещё тише, еле-еле гудел двигатель и шелестели шины. Вдоль дороги мелькали вековые тополя, а горы, что вдалеке, казалось, движутся вместе с нами, от этого складывалось ощущение, что мы стоим на месте, а деревья несутся куда-то вдаль, ровным рядком. Над горами, на ярко-голубом небе висели огромные, густые облака, они были словно написанные кистью Куинджи на полотне азиатского неба. Я разглядывал мир за окном, весь этот мир, который был до человека, и который останется после, на эти горы смотрели древние люди, карябали на сказал солнцеголовых человечков и сцены охоты, а теперь мы фотографируем эти же горы на свои телефоны (ещё в двадцатом веке это был бы каламбур), выкладываем на свои страницы в соцсетях, превращаем их в контент, но им плевать, они переживут нас. И облака будут всё те же, как на полотнах Куинджи, ничто их не изменит, коронавирус – это всего лишь личная трагедия человечества и как мы справимся с ней, неизвестно, во что мы превратим жизнь в цифровой век, тоже неизвестно. Горы, небо, облака, поля, деревья, бегущие вдаль, как давно мы это видели вживую, не на картинке, когда мы вдыхали прохладу с ледников, что сверкают между острыми пиками скалистых вершин? Как давно мы сидим на самоизоляции на самом деле, до того, как нам об этом сказали? Как давно мы живём онлайн? Всё пришло к логическому решению, но логика ничто, когда видишь величие гор и облаков, в одном из которых, может, прячется забытый Зевс, он ждёт своего часа, держа наготове молнии в охапке.

## В городе

Приехали на автовокзал, выгрузили рюкзаки и отправились на поиски квартиры. Городок приятный, люди его населяют приветливые и доброжелательные. Первым делом, прям с рюкзаками, отправились в кафе с названием «Восток» так, как и микрорайон называется «Восток», потому что восточная часть города. Кафе маленькое, скромное, я бы даже сказал убогое, всего четыре столика, из меню только ашлян-фу – это как охарактеризовал мой приятель скалолаз, Станислав Кокорин, когда приезжал в Киргизию в первый раз: – «Холодный суп с уксусом». К «супу» полагаются пирожки с картошкой, тонкие и длинные как стельки сорок седьмого размера, причём растоптанные, и беляши с мясом, но именно этого мы и хотели. Я очень люблю ашлян-фу, и по какой-то причине, только в Караколе его делают вкусно. Блюдо само по себе очень простое – лапша, крахмал тонко нарезанный, зажарка и всё это залито холодной водой с уксусом и соевым соусом, но несмотря на всю скудность ингредиентов, у каждого повара получается по-своему, и именно в Караколе оно у всех вкусное. Местные жители говорят, что всё дело в воде, мол, она у них мягкая и вкусная. По поводу воды согласен, она немного напоминает Петербургскую воду и волосы от неё тоже становятся мягкими, шелковистыми и блестят на солнце.

Так вот, заказали мы по порции ашлян-фу и по пирожку, умяли и заказали то же самое. Наелись от пуза, аж тошно стало, когда я накинул рюкзак. Вышли из кафе и отправились искать объявления на столбах о сдаче в аренду посуточной квартиры, искали долго, потому что телефоны у всех объявлений были оборваны или закрашены, видимо конкуренты так борются друг с другом. Наконец мы нашли на углу дома свеженаклеенный лист формата А4, его ещё не успели изуродовать. Мы только принялись набирать номер, как к нам подошёл парень:

– Hello. – поздоровался он с нами.

– Здравствуйте. – ответил я.

– Вы из России, что ли?

– Нет, мы местные.

– Вот и я думаю, откуда туристы могли взяться, границы-то закрыты. – Он хихикнул и спросил. – Из Бишкека, наверное?

– Из него.

Мы не звонили, ждали, когда он отвалит.

– Вы квартиру ищете? Могу я вам помочь чем-то?

– Да. – говорю. – Ищем. Помочь можете, найдите квартиру.

– А знаете, там вот есть гостиница на мощённой улице, «Неофит» называется.

– Знаю, но мы не любим гостиницы, нам лучше квартиру.

– Тогда могу посоветовать посмотреть на сайте Lalafo.

– Там мало вариантов и дорого. На самом деле мы уже нашли и вот собираемся позвонить. – Я показал пальцем на лист с объявлением. – Это проверенный метод.

– А, ну, тогда извините. Всего вам доброго, я просто думал, что вы иностранцы.

– Так все думают. – Я улыбнулся.

– Я понимаю, как это раздражает, мы ездили как-то в Бишкек и там все нас принимали за европейцев. Извините ещё раз.

– Да, ничего. – ответил я и протянул ему руку. – До свидания.

Наш приятель пожал мне руку и вошёл во двор, а потом скрылся в подъезде. Только он закрыл дверь, как из кустов вылез пьянючий мужик и закричал нам, а может вовсе и не нам, но мы насторожились.

– Э! Приет! Еуопта, да?! Я щас! – Он упал на задницу и растопырил ноги, всё так же в кустах. – Эээ! – Заорал он. – Пааи! Ну зе!

Мы списали номер и пошли прочь от злополучного и оживлённого места. Обошли дом и наконец-таки позвонили, нам сказали, что квартиры все заняты, но дали другой номер, записать мы не смогли, постарались запомнить, но ничего не вышло. Пришлось рыться в рюкзаке в поисках тетради и ручки, их у меня всегда полно. Я пишу везде, где только возможно, в дороге, пока еду, в гостях, когда жду кого-то, в общем, пишу я всегда, всюду и много. А так-как постоянно таскаемся с Юлей, то в тетрадях частенько появляются какие-то записи, не имеющие отношения к книгам, это номера телефонов, адреса, фамилии, номера автобусов и разные цены на транспорт, еду, проживание. Я откопал блокнот с этой самой книгой и приготовился писать, а Юля позвонила по номеру со стены. Продиктовала цифры, я записал, затем Юля позвонила по номеру уже из моей тетради, объяснила, где мы находимся, прочитав все вывески вокруг нас: магазин «Дастан», вулканизация, магазин автозапчастей «Нурик». Арендодатель понял нашу локацию и сказал, что скоро подойдёт. Мы перешли через дорогу, встали в тени, прикурили по сигарете и принялись ждать с вот этим самым, ну, знаете, таким тягостным чувством внутри, когда время замедляется и находится масса причин, чтобы торопиться, и выражать недовольство, некомфортно от ожидания становится даже физически, тело начинает ныть, невозможно найти удобную позу. В каждом прохожем мы видели арендодателя и пристально смотрели на него, но все они оказывались не теми. Представляю какого было им от наших взглядов, полных ожидания и надежды. Наконец один из приближающихся к нам мужчин отреагировал таким же взглядом и поднял правую руку над головой, как бы показывая: – «Я здесь, ребята, вы дождались!». Мы и вправду дождались и ожидание было нелёгким. Он даже не догадывался, что мы ждали этого момента почти полгода. Я представлял уже себе душ с горячей водой, только поверни вентиль и всё, я ждал полгода, когда наконец я сяду на унитаз, а не на корточки и посру хорошенько за всё это время, а потом ещё и ещё. И конечно мягкая кровать, и телевизор со всей глупостью в нём, которая часть этого мира.

Мы переступили порог, я скинул рюкзак, тапки и заглянул в уборную, сан узел совмещён, но всё новенькое, блестящее, ванна с унитазом прям манили. Потом я глянул в спальню, большая двуспальная кровать, а на стене внушительных размеров монитор. «О чудо!» – подумал я, – «Этого мне и не хватало!». Хозяин квартиры забрал у меня плату и ушёл, а я взял пульт с тумбочки, нажал на «power», одновременно падая на кровать. Блаженство! Телевизор включился на RenTV, где Прокопенко рассказывал о вмешательстве и влиянии инопланетян на древние цивилизации. Ну, наконец-то этот параноидальный бред, как я по нему соскучился. Что ж, человечество не может жить без сказок и мифов, признаюсь вам, мне нравится наблюдать за тем как люди сходят с ума, а телеканалы поднимают на этом рейтинг, да, что там телеканалы, и писатели, даже, представьте себе, мелкие и крупные производители чего-либо, все срут и без того в перегруженные головы землян. Спекулируют на гомофобии, на расизме, а взамен мы получаем ничего не понимающих людей, каждый верит в свою сказку и стремится к благополучию и счастью, которое вообразил себе не без помощи монитора, пусть то будет телевизор, планшет или телефон. Безумие всегда завораживает и пугает, особенно если оно планетарного масштаба. Я тоже участвую во всём этом, но как наблюдатель, любопытно, что же будет дальше, в следующих сезонах, найдут выход семь с половиной миллиардов (а может и больше) героев, или всё же все погибнут, ну, или хотя бы разрушат всё то, что мы имеем на данный момент.

Я лежал на кровати в маленьком городке, который основал Пржевальский, в съёмной квартире, стараясь, как и все, убежать от себя, от пандемии, и жрал бред из ящика. А за окном шумно играли дети в «ковид», даже не подозревая, с чем им придётся столкнуться в будущем, они ещё верят взрослым, у которых всё вышло из-под контроля и даже они сами. Всё это выглядит настолько грустно, что, кажется на happy end не стоит надеяться. Но как ни странно – жизнь продолжается, люди так же жрут и срут, только сон стал тревожным…

Юля курила на балконе и, я думаю, она разделяла со мной мои мысли. По крайней мере мне этого хотелось, иначе я бы не желал продолжать в одиночку просмотр апокалиптического реалити шоу «Пандемия». Я собрался с силами и отлепил себя от кровати, да, я направился к унитазу, снял штаны и уселся на прохладный пластиковый стульчак. Ооо!.. Как же это приятно сидеть в тепле в туалете, читать книгу. Такие привычные банальные радости и удобства, которые мы перестали ценить. Разве это не счастье? Только срав полгода в вонючем туалете с опарышами под тобой, которые копошатся и кажется, что их больше чем остального содержимого в яме, возможно оценить повседневное, наскучившее удовольствие каждого сумасшедшего человека.

Выйдя из туалета, я предложил Юле прогуляться и купить курицу гриль на ужин. Так и сделали, обулись и вышли в город, который изнывал от вируса. Прошли мимо детей, они играли, смеялись, бегали и шумели, будто ничего не происходит, да, они и понять-то толком не могли ничего, но глаза их потускнели. Нет, не пандемия давила на них, а взрослые, планы которых рухнули, обычная череда событий, таких, комфортных и привычных сменилась на страх, и чтобы убежать от него люди готовы на что угодно, лишь бы не принимать действительность.

Миновав детей, мы вышли со двора, надели медицинские маски и отправились в центр по узким улицам среди редких прохожих тоже в масках и с потухшими глазами. Вдоль улиц редко встречались старые домики столетней давности и более. Они были построены ещё до октябрьской революции казаками и хранили в себе русский дух, крича ставнями и деревянными крылечками о былом размахе Российской Империи, которая кажется уже такой далёкой, почти мифической. За семьдесят пять лет советского союза с бетонными этажками и маленькими квартирками из одной из них мы и сами только что вышли, но такими комфортными, с унитазами, ваннами и до безобразия типичными. Комфорт и безобразие поглотили нас, выгнали из домиков со ставнями.

Мы проходили мимо здания милиции за решётчатым забором с пиками. Во дворе у входа стоял крупный бюст Дзержинскому. Откуда-то выскочила маленькая сильно волосатая собачонка и кинулась на нас, мы шарахнулись, и я сказал: – «Мусорская собака, и такая же злая как они со своим Дзержинским» – в момент, когда я это говорил, выглянул мент из маленькой будки на проходной. Он наверняка слышал мою реплику. Мне стало стыдно, но это чувство быстро отступило.

Дальше мы прошли улочками с грунтовой дорогой, по обочинам стояли вахтовки ГАЗ 66 и УАЗы. Летом обычно их не увидеть в городе, но этот год всё отменил, изменил и перепутал. Грузовики в наклейках, покрывались пылью и выгорали на солнце. Они говорили о том, что в горах никого нет, а хозяин сидит дома и думает, где заработать денег, чтобы прокормить зимой детей, которые ничего не понимают и просят что-нибудь вкусненькое, новые игрушки, а ещё собирать в школу их, из прошлогодней одежды они ведь выросли…

Мы вышли на центральную улицу и уже по аллее, вдоль нескончаемых вывесок магазинов, аптек, мед центров подошли к ЦУМу. Вот и центр. Постояли на перекрёстке, обдумывая, в какую сторону пойти, решили направиться в сторону церкви. Она построена в тысяча восемьсот семидесятых, из дерева, очень красивая и она такое же напоминание о широте и влиянии Империи. До церкви мы не дошли, да, и всё равно она закрыта на карантин. Мы встретили «Газ Воду» с колоритной и габаритной продавщицей с ярко накрашенными глазами синими тенями и оранжевыми румянами на щеках.

– Здравствуйте – Я подошёл к ней.

– Здравствуйте, ребята. Водички?

– Да, а какая у Вас есть?

– Вот. – женщина показала на листок А4, на котором столбиком были перечислены сиропы: дюшес, буратино, тархун, кола, апельсин.

– Я буду дюшес. – сказала Юля.

– Вот это правильно, настоящая советская вода. – продавщица польстилась выбором Юли и принялась сцеживать воду из автомата в пластиковый, одноразовый стаканчик. – А Вам молодой человек?

– Давайте тоже дюшес.

Я хотел сначала колу взять, но после реакции размалёванной женщины стало как-то неудобно, и я решил тоже выпить советского лимонада. Стаканчики были маленькие, а пить хотелось сильно после прогулки под палящим солнцем, мы выпили всё залпом, и надо признаться, не утолили жажду. Пока женщина с клоунским макияжем наливала лимонад я приметил точку с курами, они вращались на вертелах за стеклом, с них капал сок, а румяная корочка, оказывала магический эффект на меня, я уже ни о чём не мог думать. Туда мы и направились. Перед нами выбирал кур мужчина, он взял двух позажарестее, и попросил побольше соуса.

– Здравствуйте молодые люди. Курочку? – Женщина оказалась любезной, хотя выглядела как учитель математики или физики в школе.

– Здравствуй, да. – Я спустил маску, улыбнулся и она совсем растаяла.

– Какую вам?

У неё оставалось всего три, и она их все сняла с вертела.

– Выбирайте.

Мы выбрали позажаристее, как наш предшественник. В животе у меня заурчало от предвкушения, а может от ашлян-фу с пирожками. Женщина со строгим видом завернула курицу в лаваш и упаковала в пакет.

– Нате вам два соуса. – Она положила две маленькие баночки в пакет с курицей. – А то им можно, а вам нет что ли?

Мы расплатились. Взяли курицу и направились в квартиру, где была ещё не опробована ванна. Прошли так же мимо скучающих машин, Дзержинского, детей, которые уже утомились от игр, но по домам расходиться не спешили.

Мы зашли в квартиру, я включил телевизор и принялись рыться в объявлениях в поисках квартиры на длительный срок, в надежде свалить с дачи раз и навсегда. Объявлений мало нашли, только два более или менее подходящих. Одна в центре, а вторая на окраине, цена одинаковая у обеих по $100 в месяц. Созвонились, договорились, что посмотрим на следующий день и со спокойной душой взялись за поедание курицы. На кухне в шкафчике нашлось большое блюдо, я его ополоснул, накрыл лавашем и наломал на кусочки курочку. Блюдо поставили посреди кровати, а сами завалились по обе стороны. Юля принялась уплетать, а я, истекая слюной от запаха и её причмокивания, принялся впопыхах щёлкать по каналам, в поисках какого-нибудь корма для мозга. По ящику ничего приличного не было, сплошь Российские сериалы про ментов или мелодрамы с непроходящей истерикой и скандалами, новости, в которых уже пропаганда даже, кажется, вышла из-под контроля, ну и, конечно же ток-шоу, где собираются странные некрасивые люди и разбираются в нелепых жизнях, до которых в основном они докатились из-за алкоголизма. Неужели алкоголизм настолько повальное явление, что даже в студиях собираются алкаши и несут свой бред, а по другую сторону телеэкрана сидят другие пьянчуги и пытаются разобраться в таких непростых ситуациях – кто с кем и кому изменил по пьяне, как один алкоголик отобрал детей у другого. В таких ток-шоу иногда показывают их дома, где царят полнейшая грязь и разруха, и в этом во всём голожопые дети лазают. Частенько они устраивают потасовки прям в студии, ну, это совсем дно! Мне кажется, они на передачу приходят под «мухой». И почему только мы живём во всём этом дерьме и жалуемся на нелёгкую судьбу? Неужели это и есть наша русская идея – водка, феня и селёдка, или это особенность нашей души, а может мы просто деградировали и вымираем как нация? Алкоголизм, воровство и мордобой, хотя даже не мордобой, а истерика, мы уже даже не дерёмся – отвыкли или мужики перевелись. А вдруг алкаши правы, во всём виновато правительство, что не даёт жильё, не заставляет работать, не платит пособий, не лечит от алкоголизма, причём принудительно. Хотя единственное в чём можно обвинить правительство, так это в том, что они такие же люди, как и мы, с русской душой, широкой, как сама страна. Только одни управляют страной, а другие не могут справиться с уборкой в доме, но зато прекрасно знают, как справиться со всей необъятной родиной. Кто же мы, русские люди – алкоголики с душой, которая не умещается в теле или всё-таки талантливый народ, который подарил человечеству классиков, только вот забили нас в прошлом столетии, что мы до сих пор по инерции боимся, пьём и боремся сами с собой?..

Я остановился на RenTV, где как всегда несли чепуху для параноиков, я, наверное, тоже параноик раз из всего вышеперечисленного, что имеет прямое отношение к действительности, выбираю фоном для еды бред про гуманойдов, снежных людей, рептилойдов и массонов. Да, я бегу от действительности, она невыносима и становится всё больше похожа на бред шизофреников.

Курицу мы умяли быстро, и я отправился в душ. Эх, долгожданный душ, какое это блаженство. Мы настолько привыкли к комфорту, что этого нам уже мало, мы привыкли к забитым прилавкам, что уже и не знаем, чего нам хотеть и чему радоваться. Мы больше не стремимся друг к другу, не жмёмся телами холодной ночью, не ценим душевное тепло. Мы превратились в эгоистов, запертых в квартирах, не добываем огонь, чтобы согреться, еду, чтобы прокормиться, мы выполняем ненужные, однообразные действия, чтобы вечером после работы побродить по супермаркету, где столько видов колбасы, что всегда остаётся та, которую ещё не пробовали. А придя домой, пьём пиво перед ящиком и одновременно листаем ленту в соцсети, просматривая всякие глупости, или играем в игрушку. Мы забыли о любви, о живом общении, привыкли к одиночеству, а оно забирает много времени и сил, нам некогда ходить на свидания, нечего рассказывать, потому что ничего не происходит, пустота – наше всё, дух авантюризма заменился страхом, любовь – эгоизмом, сострадание – надмением и радостью, что кому-то хуже, чем нам. Мы расслабились умом, перестали думать и анализировать, мы передаём друг другу информацию из ленты, которую нам вбрасывают как кость голодному псу. Мы стали ведомыми, нами легко управлять. Мы следуем моде, думая, что так отличаемся друг от друга. Ничего подобного, все как один – армия глупцов, выполняющих безответственно монотонные действия. Ищущие славы, выкладывая фото еды в Instagram с цитатой Бернарда Шоу или Раневской, даже не понимая, что пишем о себе, обнажая свою душу.

Из душа я вышел нагишом, как же я люблю ходить голым по квартире перед женой, я не нудист и не эксгибиционист, мне просто-напросто не нравится одежда, неприятно ощущение чего-то на теле. Юля, увидев меня в столь презентабельном виде сразу пошла в душ, уже ясна была её мысль, и я залез в постель, взял пульт, начал искать канал с тупой киношкой, сгорая от желания и ожидания. И как только люди живут в одиночестве? Это же невыносимо! Я наткнулся на фильм «Рокки» Сильвестра Сталлоне, фильм уже шёл – Рокки познакомился с Эдриан, и у них складывались непростые отношения. Вот за что мне нравится этот фильм – там есть отношения, внутренняя борьба героев, сомнения, страхи и любовь, настоящая, крепкая, крепче натисков этого мира, настоящая любовь способна выдержать и простить всё.

Юля вышла из душа, на ней не было ничего надето, она встала в дверном проёме и стрельнула глазами, так умеет только она, у меня сразу встал. Как же она прекрасна! Юля залезла ко мне под одеяло, прижалась тёплым после душа телом. Вот оно – блаженство, счастье, разве можно занятие любовью променять на случайный секс или одиночество, надо быть полным идиотом, чтобы добровольно отказаться от счастья, которое может подарить только любимая и любящая жена. Если ты читаешь эти строки, то очнись и борись за любовь до последнего вздоха, ни просторная квартира, ни вкусная еда, ни модные девушки никогда не заполнят пустоту внутри. За счастье надо бороться, а за женщин – тем более, это естественный отбор, только победитель получает право на размножение. Да, женщины, мы должны совершать умопомрачительные поступки, и не ради вас, а ради того, чтобы быть с вами. Мы – мужчины обязаны носиться с женщинами и не отпускать от себя, а не наоборот. Ничто и никто не должно мешать двум влюблённым сердцам, это страшный грех.

После первого фильма «Рокки» с коротким перерывом на рекламу начался второй, третий, потом четвёртый, только сильно любящие могут осилить за ночь все семь или даже восемь фильмов «Рокки», с редкими перекурами и походами в душ.

Проснулся я рано утром, за окном лил ливень, капли стучали по стеклу, через открытую форточку проникал свежий, прохладный воздух с запахом дождя, и настроение было бы по-дождливому спокойное, если бы я не начал задыхаться, от чего, собственно, и проснулся – это всё последствия ковида. Я собрался с силами, встал с кровати, принялся ходить по комнате, размахивая руками и делая глубокие вдохи, перед глазами была тёмная пелена, голова кружилась, а сердце готово выскочить из груди. Юля проснулась и села на кровати, пытаясь пробудиться и сообразить, как действовать в этой ситуации.

– Может скорую? – наконец она произнесла.

– Не надо, я сам.

Я отжался десять раз, сердце заколотилось ещё сильнее и аритмично, но голова перестала кружиться и воздуха уже хватало. Я походил по комнате, пока не успокоилось сердце, и снова лёг в постель.

– Вот видишь? – промямлил я. – Всё хорошо, давай спать. Сегодня тяжёлый день нам предстоит.

Денёк и вправду выдался тот ещё. Сначала мы отправились смотреть квартиру на окраине. Надели маски и вышли в заражённый и напуганный мир, в котором люди болели, страдали и умирали от новоявленной заразы. Поймали такси, назвали адрес и поехали по полупустому городу с закрытыми магазинами и кафе. Зрелище пугающее, постапокалиптическая картина, будто всё рухнуло, хотя всё и так рухнуло задолго до, но мы не можем пока этого понять, да и дойдёт ли когда-то до нас, что это конец и надо начинать сначала. Мир и вправду не будет прежним, конечно тот, кто сидел, пил и совершал бессмысленные действия, не заметит ничего, какая разница закрыты границы или открыты. Ну, болеет кто-то, ну умирают люди, от гриппа тоже умирают, а панику разводят власть имущие, потому что повинуются массонам. Как же это легко – взять и свалить всё на массонов и жидов, ведь в таком случае, этот весь хаос кто-то контролирует, так намного проще. А вот если никто не контролирует и жидо-массоны сами в панике, если всё так как оно есть, и мы обречены из года в год закрываться, терять работу, голодать начнём в итоге. Нет в это поверить невозможно, проще если рептилойды контролируют всё это, или хотя бы у мировых элит есть сценарий, по которому всё разворачивается. Нет ничего этого, это бред сумасшедшего, нет сверх людей, которые могли бы додуматься до всей этой белиберды. Мы все одинаковые, просто одни тупее, а другие умнее вот и всё, но в основном мы тупые и показатель нашей тупости – вера в детские сказки, в мировые заговоры. Есть система, по которой пытаемся жить, со своими законами, религиями, цветными бумажечками за которые приобретаем всё необходимое. Всё! Больше ничего! Именно поэтому – это с нами и происходит, дальше фантиков с циферками мы не шагнули.

Такси докатило до дома, на козырьке подъезда рос огромный куст анаши. На натянутых верёвочках сушилось бельё – простыни, пожелтевшие со временем, трусы, носки и медицинские маски. Из открытых окон вырывались запахи готовящейся еды и смешивались в один неприятный духан. Мы смотрели в окна, ждали, когда приедут хозяева квартиры, они задерживались. А из окон с любопытством и недоброжелательностью пялились жильцы обшарпанной пятиэтажки, которые, возможно, станут нашими соседями. Владельцы квартиры опаздывали, нам пришлось долго ждать под пристальными и любопытными взглядами из окон. Мы всё ждали и ждали, а бестактные глаза мозолились, разглядывая нас, и появлялись всё новые. Мне уже расхотелось здесь жить и в этот самый момент подъехала машина из неё вышли двое – мужчина лет пятидесяти пяти с седыми висками и усами, крепкого телосложения, он надменно улыбнулся золотыми зубами и протянул мне руку.

– Давно ждёте?

– Долго. – ответил я.

– Пойдёмте, нам на последний этаж.

Мужчина вошёл в подъезд с деревянной дверью, выкрашенной голубой краской. Следом за ним я пропустил женщину с короткой стрижкой, волосы её от пота торчали сосульками на висках и шее, цвет их был выгоревший, каштановый, видимо она много времени проводит под солнцем. Одета она была в большущую футболку с розой на груди из пайеток, ноги обтянуты укороченными лосинами, чуть ниже колен, носки и резиновые сланцы такого же голубого цвета как дверь. Между лосинами и носками выпирали толстющие икры с редкими чёрными волосками и варикозом. Она начала подниматься по бетонным, сбитым ступенькам впереди меня, и я заметил дыру на носке, через неё выглядывала грубая серая пятка. Ступени по краям были выкрашены половой краской, коричнево-красного цвета, стены в тон двери – голубые, но сильно оббитые и обшарпанные, перила гнутые, металлические зелёного цвета, они были щербатые от множества облупившихся слоёв краски. Кое-где на металлическом каркасе сохранились деревянные накладки, выкрашенные всё той же половой краской, на этих накладках годами вырезали имена, закрашивали, потом снова вырезали. В итоге они получились покрытыми рытвинами, в которых с трудом угадывались буквы, а редко имена.

Я еле поднялся на последний этаж, с меня пот лился ручьями, дыхание спирало, сердце аритмично качало густую кровь. Пока топал по ступенькам, чуть не упал – потемнело в глазах, долбанный ковид. Какая же это зараза отвратительная, тот кто переболел может понять, если выжил, конечно. Я проводил рукой по лбу и размазывал капли пота по волосам, заодно приглаживал «петухи», которые не попали в дульку и торчали в разные стороны.

Зайдя в квартиру, я пытался скрыть, что так сильно запыхался, не хотел пугать людей, да и ненужные вопросы мне были вовсе ни к чему. Я снял тапки и прошёл в ванную, унитаз советский, как раз тот в котором куча остаётся лежать под тобой. Он ещё и покрашен был в тёмно-зелёный цвет. Стены же покрашены в синий, а ванна пожелтела со временем. Мрак! Прихожая была большая, прям комната, кто проектировал квартиры в советском союзе? В Ташкенте ванна в коридоре, здесь прихожая как комната. Вот с этой прихожей были четыре двери и входная. Как я и написал, осмотр я начал с санузла, с крайней двери справа от меня. Дальше против часовой стрелки. За дверью оказалась комнатка меньше прихожей. Полностью пустая, только холодильник, он ещё стоял как-то нелепо, у стены посередине, не в углу, а прям по центру. Стены выбелены известью.

– У нас тут холодильник. – сказал мужчина.

– Я вижу. – ответил я, выходя из пустой комнаты. – А крыша не течёт?

– Нет, когда-то давно мы её сделали и с тех пор всё в порядке.

– Хорошо.

Я задал, конечно, непростой вопрос про крышу, увидев холодильник в пустой комнате. В квартире крыша не текла, а вот у них видимо подтекала. За следующей дверью была комната как прихожая, но с мебелью. На стенах висели старые узбекские ковры с восточным узором, на полу рыжий, вытоптанный, полосатый палас. У одной стены раскладной советский диван, накрытый полинялым покрывалом с оленями в лесу. У другой стены стол и сервант, фанерный, чёрный, пустой. В углу тумбочка ещё дореволюционная видимо, на ней телевизор китайский.

– У нас тут бабушка жила. – произнесла вдруг женщина. – А недавно умерла и мы вот сдать решили.

– Да, мы раньше никогда не сдавали квартиру. – добавил мужичок. – А вы надолго хотите?

– Вообще на длительный срок планируем. – я ответил. – А квартира тёплая, если мы зимовать останемся?

– Да, тёплая, несмотря на то, что этаж последний. Бабушка у нас тут обогревателем грелась. В ванной батарея есть. – Мужчина заглянул в ванную.

– Только в ванной? – я удивился.

– Да, но тут тепло. – Он был не убедителен.

– А вообще мы уезжать собираемся. – сказала женщина. – Квартиру продавать будем.

– Когда? – я снова удивился.

– Как продадим, так и уедем.

– Понятно. В Россию поедете?

– В Новосибирск хотим. – сказал мужчина, у нас дети там.

Я заглянул за последнюю дверь. Там была кухня со столом, стульями, шкафчиками и электрической плиткой.

– А свет часто отключают?

– Нет. Редко. – мужчина наиграно махнул рукой.

– Но отключают, ясно.

Кухонька была маленькой, прям совсем крохотная. Лучше бы прихожая такая была, а кухня как прихожая.

– Как с оплатой?

– Сто долларов и всё. – сказал мужчина, глаза у него странно заблестели.

– А счета?

– Мы сами будем оплачивать коммуналку, только свет, а то нажечь много можно, что мы и не расплатимся потом. – Он подозрительно хихикнул.

– Ну, да, особенно зимой. Хорошо, мы ещё посмотрим несколько вариантов и вечером позвоним вам.

– Вы ещё смотреть будете? – Женщина не смогла скрыть своего огорчения. – А то у нас тут ещё хотели снять студенты.

– Ну, вы у нас первые, но мы вам обязательно позвоним, даже если снимем другую.

– К нам студенты просятся. Но их одиннадцать человек жить собирается.

– Многовато, но прихожая большая. – Я улыбнулся.

На такой ноте мы и расстались. Пока пожилые супруги закрывали дверь в своё наследство, мы быстро спустились по сбитым ступеням и направились на поиски такси, чтобы собрать вещи и сдать квартиру, уплатили-то мы за сутки и надеялись снять на месяц себе жильё и уже ночевать эту ночь в «своей» квартире, хотя бы на ближайшие осень и зиму. Такси искать пришлось долго, судя по переполненным мусорным бакам и замызганным людям на улице, мы были в неблагополучном районе. Так всегда, приезжаешь в незнакомый город, селишься где-то, где жильё подешевле и даже не подозреваешь, что это криминальный район и только прожив довольно продолжительное время, тебе, кто-то рассказывает, что это ужасный просто район, жильё подешевле всегда на окраине находится, но отнюдь не каждая окраина неблагополучна. А для такого маленького городка как Каракол, центра вовсе не существует, всё в пешей доступности, у них даже такси по всему городу стоит всего один доллар и не важно, откуда и куда ты едешь. Но этот район явно неблагоприятный со своими обитателями и помойками. Бедная бабушка, которая вынуждена была стареть, болеть и скончаться здесь, на краю города, который в свою очередь находится на краю цивилизации или даже за гранью. Такая окраина окраины. Да, ещё и в столь мрачной квартире. А её престарелые дети теперь навострили лыжи в Новосибирск. Дождались! Может я и ошибаюсь, но люди отнюдь не благородные существа и смерть бабушки была долгожданна, а может даже желанна. Старики всегда обуза, в этом случае она держала их на краю света своей старостью и борьбой за жизнь, именно так и было. Видели бы вы с какой радостью они говорили о её смерти и скорой продаже квартиры. И это-то первым встречным. Человек отвратителен во всей своей натуре, родители отказываются от детей, а потом старятся в одиночестве и умирают тяжёлой смертью. Дети ждут, когда умрут их старики и им перепадёт долгожданный кусок, с которым они смогут изменить свою жизнь. И никто не хочет разорвать этот круг. Все наступают в одну и ту же кучу, а виной всему эгоизм и чёрствое сердце…

Мы наконец встретили такси, сели и вновь покатили по пустынным улицам городка с одной окраины на другую, с севера на «Восток».

Запихали барахло в рюкзаки, позвонили хозяину квартиры, сказали, что готовы съехать. Буквально через пять минут он пришёл. Мы отдали ему ключи, поблагодарили, нацепили наши пожитки на плечи и выдвинулись в центр, смотреть ещё одну квартиру. Решили прогуляться пешком.

Адрес забили в 2gis. Пёрлись долго под палящим солнцем, да ещё этот вирус и маска, через которую невозможно дышать, лицо под ней потеет и преет. В итоге приложение привело нас на пустырь, никакого жилого дома и в помине не было, вот так вот, доверились приложухе. Прохожих на улице не было, никого, даже далеко, а ведь центр, только изредка проезжали автомобили. Мы пошли дальше в поисках какого-нибудь магазина или аптеки, всё остальное закрыто на карантин. Нашли центр по оказанию помощи в такое нелёгкое время. Под навесом стояли двое – девушка в белом халате и мужчина в маске зайчика, на столике перед ними лежали другие маски, перчатки, носки, трусы и антисептик для раздачи. Шучу, маски были медицинские, а трусов и носков не было! Мы узнали у них, что нам надо вернуться назад на четыре квартала и попёрлись обратно. Ну, надо же так – прошли мимо дома! Глупые технологии, ничего не работает, поломашка какая-то. Дошли-таки до дома – кирпичная четырёхэтажка, зашли в подъезд с точно такими же деревянными дверьми и такого же голубого цвета, как в утреннем подъезде, видимо их мэру нравится голубой цвет, а может наоборот не нравится, интересно, чем руководствуются муниципальные службы, крася двери подъездов в голубой, вместо того, чтобы поставить металлическую или, например, ещё когда они белят деревья, столбы и бордюры. Может в этом есть какой-то практический смысл, но выглядит это будто в лагере для политзаключённых. Не могу себе представить, чтобы столбы белили в Москве и в Петербурге, а вот вся средняя Азия их белит, и они стоят такие беленькие, особенно свежевыбеленные. По мне, так жуть! Серость городов и попытки придать им более-менее приличный вид извёсткой, говорит, хотя нет, кричит во всеуслышание о том, что мы обречены.

Квартира находилась на втором этаже, и вели к ней всё такие же сбитые бетонные ступени, только стены и перила были ужасного вида, всё замызганное, краска облупилась, а в углах под потолком болталась чёрная от пыли паутина. Запах от готовящейся еды и от грязи стоял как в самой пропитой коммуналке в Петербурге. Да, что же такое с людьми? Почему мы так живём? Неужели в этом виновато правительство? Что мешает обитателям этого подъезда взять швабру и смести паутину? Хотя, о чём можно говорить, когда муниципалитет белит столбы!

Я одно время брал траву у цыган, так вот подъезд у них был весь увешан картинами, они их сами писали, а на подоконнике стояли горшки с цветами, фикусы, там, и прочая мура, и ухаживали за ними эти цыгане. Это был самый красивый и ухоженный подъезд, который мне довелось повидать, а ведь они были барыги и наркоманы. Есть над чем задуматься, правда?

Мы живём какой-то убогой жизнью и настолько привыкли к этому, что не замечаем паутину в углах, у нас настолько опустились руки, что мы готовы терпеть вонь и грязь. Причём некоторые считают это брутальностью и крепостью духа, не обращать внимание на хаос вокруг нас. Мысленно мы где-то в другом мире, в том, о котором кричат посты инстаграмма. Наши взоры направленны не во вне и даже не во внутрь нас самих, а в телефон, где красивая еда, роскошные интерьеры, сексапильные женщины и ухоженные мужчины с подтянутыми животами, а если оторвать взгляд от экрана, то мы увидим, что нас окружает выбеленный мир с некрасивыми представителями человечества. Так в чём же проблема? Невежество! Мы узники обстоятельств и своей беспомощности, держать диету – ещё чего, еда это единственное, что осталось у нас и если мы можем жрать всё подряд, то надо жрать, такое не всегда будет. Мы опустились до животных, застряли между небом и землёй в собственном аду…

Нам открыла дверь женщина лет пятидесяти, может и моложе, но выглядела она очень уставшей от побелки и прочей ненужной рутины. На ней был надет халат, тонкий, в цветочек. А на ногах красные носки и розовые резиновые сланцы. Волосы коротко острижены, в ушах золотые серёжки, на пальцах кольца, тоже из золота.

– Ой, вы с рюкзаками! – воскликнула она.

– Здравствуйте, да, мы приехали издалека.

Я прошёл в квартиру, в узкий коридор, который уходил вправо и упирался в дверь, она была приоткрыта, и я увидел, как мужчина сидел за столом у окна и что-то печатал на ноутбуке. В углу, возле двери стояла электрическая плитка, на ней большая алюминиевая кастрюля, в которой, судя по запаху, варилось мясо.

– А, что вы не оставили рюкзаки?

– Негде, вот снимем квартиру и оставим.

Я поставил рюкзак у двери к стене. Следом за мной вошла Юля и поставила свой рюкзак рядом с моим.

– Ну, пойдёмте. Посмотрите.

Женщина пошла по коридору, возле кастрюли она свернула влево, легким движением закрыла дверь к мужчине, видимо это был её муж. Мы последовали за ней, свернули и там тоже был коридор, но покороче. Блин, да кто же проектировал эти квартиры? То прихожая в пол квартиры, то ванна в коридоре, а теперь сплошной коридор, который упирался в кухню, такую же маленькую, как и во всех типовых квартирах, там была вся необходимая мебель и утварь. Из кухни дверь вела в комнату, в которой помещалась двуспальная кровать и полочка над ней с дисками. На кровати лежали двое подростков – пацанов. Они были в очень плохом состоянии. Я заглянул в комнату и увидел на полу парня постарше, он лежал на полосатом матрасе и укрывался розовым синтепоновым одеялом без пододеяльника. На кровати и на полу валялись рубашки с таблетками и градусники. Я прочитал на некоторых: аспирин, парацетамол, мукалтин.

– Дети заболели. Простыли, наверное.

– Ну, да, что же ещё. – Я улыбнулся. – А туалет у вас есть?

– Да, в коридоре.

– Прям в нём?

Мой вопрос – шутка остался неоценённым. В коридоре я обнаружил дверь, недалеко от кухни, заглянул. Унитаз новенький, а вот душ просто поддон металлический в углу и шторка цветастая.

– Вы, когда хотели заехать? – cправилась женщина.

– Сегодня хотели.

– А, сегодня что ли? – Она удивилась. – Мы только через две, а может и через три недели, уедем. Мы в Бишкеке живём и на лето приезжаем сюда отдыхать, а на зиму пускаем квартирантов.

– Ясно. – Я сделал расстроенную мину, которую, конечно не было видно под маской. – А нам надо срочно, видите, мы только приехали.

– Если не найдёте за это время, то звоните.

– Хорошо.

Я прошёл по коридору, следом Юля и женщина уже за нами. Мы наспех обулись, распрощались и пошли искать еду.

Дошли до газ-воды, она была закрыта, зато рядом мы заметили забегаловку с ашлям-фу. Взяли по порции и по беляшу, наелись на голодный желудок острого с уксусом, у меня в животе сразу, после первой ложки заурчало – не хороший знак. Пока поедали с жадностью холодное блюдо и горячие беляши, позвонили хозяева квартиры с огромной прихожей и сообщили нам, что они всё-таки сдали толпе студентов.

– Ну и хорошо. – Сказал я. – Мне они всё равно не понравились.

– Да. – Юля постаралась скрыть расстройство. – Но вариантов у нас больше нет.

– Ничего, как-то да будет. – Я подмигнул глазом. – Жизнь всё равно продолжается. Не одно, так другое.

Дальше ели молча, каждый думал, что же делать? Мы достали до дна, один телефон на двоих, но и тот приходится заряжать каждые два часа, на ноутбуке сломалась клавиатура. Благо я могу писать в тетрадь от руки, мне так даже больше нравится. Пишу я медленнее, чем печатаю, поэтому мысль формируется на бумаге по-другому. Один минус, сводит пальцы и приходится делать перерывы чаще, что тоже тормозит процесс, но куда торопиться, пишу я без всяких обязательств. Почему пишу? Я сам себе постоянно задаю этот вопрос. А ответ прост – это моя дань обществу! Пишу для тебя – читатель. Я могу не писать, так даже проще, это для меня большой труд и выматывающий, особенно в моей такой непростой жизни, но оттого она, видимо, таковой и является, чтобы было о чём рассказать. Вот и рассказываю! Ха-ха!

Доели мы кисло-острую пищу, взяли рюкзаки и отправились, куда глаза глядят. Далеко мы не ушли, сели рядом с памятником на лавочку. На мощённом камнем основании, воздев руки к небу, стоял Тагай Бий, один из родоначальников киргизов и основатель древней киргизской государственности. Он был первым ханом, объединившим правое и левое крыло киргизов. Он сражался с моголами за независимость и веру киргизского народа. Глава Моголистана Саид Хан дважды брал Тагай Бия в плен, во второй раз он провёл в плену десять лет в Кашгарском зиндане. Моголам – потомкам Чингизхана так и не удалось сломить дух киргизского предводителя. Так он и умер в плену, тем самым показав стойкий дух киргизского народа, который не покорился потомкам Темирлана и остался верен своим традициям. Моголы прозвали киргизов – «Лесные Львы Моголистана». На территории нынешнего Узбекистана правил Шейбаани хан, в Кашгаре Султан Саид хан, на территории Казахстана – Мансур хан и только киргизы остались не сломленными на своей территории.

Я не зря написал про Тагай Бия, он истинный герой, о котором слагают легенды, его имя будет жить вечно. Сидя на лавочке в городе, в котором свирепствует коронавирус, да и моё тело страдало, мне хотелось прилечь, голова кружилась, состояние было предобморочное. Рядом сидела Юля и тоже молча смотрела на большущий памятник.

– Звони Максу. – Промямлил я. – Он нам поможет.

Юля достала телефон, нашла его номер и позвонила. Я слышал только то что говорила она:

– Алло, Макс, это Юля… Да, Юля – Диса… Мы в Караколе… Да, придём, ты там, у себя?.. Хорошо через два часа будем…

– Что он говорит?

– Говорит, через два часа будет у себя в кофейне. Будет ждать нас.

– Отлично, тогда к нему и, если что, снимем квартиру ещё раз на ночь.

– Да, давай.

Мы посидели ещё немного у ног великого и стойкого хана, изваянного из камня, скурили по сигаретке, залезли в лямки рюкзаков и направились к Максу. Прошли мимо деревянной церкви, на воротах висел амбарный замок и наклеен лист бумаги с надписью: «Церковь закрыта на карантин в связи с пандемией коронавирусной инфекции».

– Неужели, Юля, это всё и взаправду происходит? Я до сих пор не могу осознать этого.

– Да, Денис, происходит. Этого никто не осознаёт.

– Когда это всё закончится? Или не закончится? В любом случае мы не вернёмся к прежней жизни.

– Вот мы уж точно не вернёмся.

– Как же тяжело стало существовать. Мы и раньше-то не могли расслабиться, а оказывается жизнь до пандемии была просто сказкой.

– Да, хочется вернуться во времени и заново всё прожить.

– Зато сейчас мы можем изменить свою жизнь и когда всё откроется, начать действовать.

– А если не откроется?

– Тогда это апокалипсис. – Я ухмыльнулся. – И пофиг, что будет дальше.

Мы обогнули церковь, прошли вдоль кирпичного забора и направились в сторону Каракольского ущелья, стараясь по памяти найти кофейню Макса. Мы у него были всего два раза, когда проезжали через Каракол.

Кофейню он построил из двух контейнеров, сорокатонников, вскрыл им по одной боковой стенке и этими же стенками заварил крышу. Получилось довольно большое пространство, в котором он разместил прокат лыж на зимнее время и небольшую кофейню без столиков, в углу находилась миниатюрная стойка из спила. На плоской крыше Макс сделал мансарду, застелил искусственным газоном, как на футбольном поле. Рядом, огороженная забором у него была небольшая территория, на которой стояла юрта.

Я помню, как несколько лет назад, ещё в маленьком помещении, он рисовал и придумывал как построит кофейню. А потом, бац, и построил, а мы так и скитаемся как Агасфер по свету, я пишу книги, а Юля рисует и иногда преподаёт английский язык. Сначала мы ходили по горам и зарабатывали на жизнь, а теперь живём как придётся, плывём по течению и вот оно нас выкинуло на берег озера Иссык-Куль. Может это лучшее место, где можно пересидеть пандемию на целом свете. Не представляю, как мы бы жили, застряв, например, в Москве на съёмной квартире, хотя чего и представлять-то, там тоже как-то да было бы. Жизнь так и будет крутить колесо и все мы лишь путники на этой планете, ищущие счастья. Поколение сменяется другим поколением, мы все цепляемся за жизнь, за место, за работу, за людей, боимся, постоянный страх, мы пугаем друг друга, вгоняем в комплексы. Боимся остаться на улице, боимся остаться голодными, остаться одинокими, остаться… Готовы глотки друг другу перегрызть ради Вавилонских благ. И бежим всё время от себя, тонем в трипе, горбатимся сутками за «достойное» существование, гордимся вещичками, которые покупаем на последние деньги, а они всегда последние, гибнем уже к тридцати годам, превращаемся в тупых, прожорливых, грубых потребителей с потухшими глазами, больными зубами, лысеющие, толстеющие потому что заедаем горе от осознания, что нас обманули, все обманули, обещали, что всё получится, а получилось далеко не всё или вообще ничего не получилось. Нам приходится идти на подлые поступки ради своего «счастья» потому что так устроен мир, человек так устроен и нет шанса не вступать в игру, иначе тебя растопчут, обманут, обворуют, используют и выкинут на улицу. Подлость настолько глубоко в душе у человека сидит, что стала мировоззрением, оправданием, смыслом существования – «это не мы такие, это жизнь такая». Нет! Это мы такие, мы отравляем жизнь сами себе и окружающим, даже любимым и любящим нас. Уместно было бы сказать, что человечество обреченно, но нет, мы всегда такими были и останемся. Мы каждый день распинаем Христа своими поступками, словами, даже мыслями…

Пройдя по улочкам среди старых русских домов, мы набрели всё-таки на Максовскую кофейню, обшитую снаружи вагонкой, с узкой верандой и витражом до потолка, с дверьми посередине. Шторы были задёрнуты, и между штор появился глаз Макса, а потом круглое лицо с улыбкой до ушей, у меня сразу отлегло, я понял – «Как давно я не видел улыбающегося человека, пандемия всех загрузила, вогнала в депрессию». Замок щёлкнул, дверь открылась.

– Салам, Диса. – Макс протянул мне ладонь.

– Привет. – Я пожал его крепкую руку. – Как дела?

– Офигенно. Юля, привет. Заходите.

Мы вошли во внутрь.

– Макс, куда рюкзаки кинуть?

– Куда хотите, только, чтобы не мешались.

Я снял рюкзак и поставил возле перевёрнутого велосипеда без заднего колеса, которое лежало рядом, разбортованное. Внутри было прохладно, полумрак успокаивал, а запах травы пробуждал во мне наркомана, которому на всё плевать и жизнь всегда офигенна. Юля поставила свой рюкзак рядом с моим и сняла маску. Я тоже снял намордник и вдохнул полную грудь аромата недавно выкуренного гашиша.

– Чё вы приехали сюда? – спросил Макс.

– Думаем, может получится здесь поселиться.

– Правильно, все так делают. – Макс снова улыбнулся.

Из маленькой кухоньки в углу вышла девушка в хиджабе.

– Здравствуйте. – тихо поздоровалась она.

– Это жена моя, Назик. – представил нам девушку Макс. – А это Диса и его жена Юля. Чай или кофе?

– Кофе. – в один голос выпалили я и Юля.

Назик включила чайник и принялась насыпать в чашечки кофе и сахар. Мы уселись на высокие барные стулья у стойки. Макс включил большущий монитор на стене, заиграл psytranse и сияние осветило разложенный диван с помятой постелью.

– Ты живёшь здесь?

– А что ещё делать?

– Работы совсем нет?

– Не-а, какая работа? Надо пересидеть. Вот я и сижу здесь. Просыпаюсь после обеда, ложусь под утро.

Чайник закипел и Назик разлила кипяток по чашкам, Макс откуда-то снизу достал круассаны.

– Угощайтесь. Они вкусные, я только ими питаюсь.

– Спасибо.

Я взял круассан, он и вправду оказался вкусным, с шоколадной начинкой.

– По пышечке? – предложил Макс.

– Да, нет, Макс. Мы не будем курить. – я попытался загасить в себе наркомана.

– Надо. – настоял Макс. – Пышечку и идите в юрту. Поспите, вы плохо выглядите. Здесь вот душ есть, если хотите сходите.

– Спасибо, Макс. – Я чувствовал, как спадает напряжение.

– Пойдёмте, по пышечке.

Макс встал и направился на склад, мы следом. Зашли в небольшое место, отгороженное в углу большого пространства. Там стояла куча лыж, в основном карвинговых. Но было немного скитурных и сноуборды. На полках валялись лыжные ботинки и лежали шлемы, из большущей корзины торчали лыжные палки. У входа на полочке стояла обрезанная бутылка с картонными патронами от косяков. Макс принялся кропалить кусочек гашиша.

– Так вы, значит, сюда переехали? А где были? Из Ташкента давно вернулись?

– В начале марта вернулись и застряли на Иссык-Куле. Попали в карантин.

– А где жили?

– На дачах под горами.

– Ничего себе. А здесь есть где жить?

– Нет. Квартиру ищем.

– Если хотите, здесь пока поживите, можете в юрте жить, можете здесь, или вообще вон на крыше палатку поставьте. Палатка есть с собой?

– Нет, снаряга вся в Бишкеке осталась, с собой городская одежда.

Макс забил косяк, прикурил, хапнул и передал мне.

– Свежий, мощный. – сказал Макс, выпуская потихоньку дым.

Я затянулся немного и передал Юле, не хотел, чтобы меня убило. Мы молча докурили, сделали по паре хапок, и напряжение прям совсем отлегло. Вышли со склада.

– Давайте в юрту. Поваляйтесь там, откисните, завтра будете дела решать.

Мы отправились в юрту, расстелили тошоки – это матрасы с киргизским узором, и завалились на них, Макс остался в кофейне.

– Блин, вот Макс крутой чувак. – сказала Юля.

– Да, очень. Слушай, Юль, что делать-то будем?

– Не знаю.

– Квартиру мы не нашли, может, возьмём бутылки, вернёмся, запечатаем вино и попробуем продать, у нас вина полно наделано.

– Я не хочу туда возвращаться.

– Я тоже, но у нас выбора нет, если мы снимем квартиру на последние деньги, то у нас на еду даже не останется, а так может хоть вино пойдёт. Какая-то надежда есть. Да, и работу мы фиг найдём.

– Ну, да, ты прав, наверно, так и надо сделать.

Мы ещё пообсуждали, провели расчёты, и к нам заглянул Макс.

– Не спите?

– Нет, думаем, что делать.

– Пойдёмте, по пышечке и дальше думать будете.

– Пойдём.

Мы вышли, я рассказал Максу, что у нас вино есть и вот думаем не оставаться в Караколе, а поехать туда с бутылками.

– Как хотите. – Макс улыбнулся. – Давайте пышечку и отдыхайте сегодня, а завтра будете решать. Я водку делал как-то, возили цистерной воду из ущелья, родниковую, заливали туда прям спирт и по бутылкам разливали. Год занимались с пацанами, денег не видели вообще, зато пьяные всегда были. Ох, вот мы бухали.

– А бутылки где брали?

– Я приём открыл, пацанов посадил там, они принимали, мыли, а мы разливали и по магазинам развозили. Пойдёмте, дунем.

Мы зашли на склад, Макс забил, скурили. Он ещё раз предложил заглянуть в душ, мы отказались и уползли в юрту, там продолжили планировать и подсчитывать наш бизнес с вином, потом отвлеклись и совсем расслабились. Макс нас вытащил из депрессии, мы начали шутить и смеяться. Вышли из юрты, когда уже начало темнеть. К Максу приехали друзья и курили косяки, мы поздоровались и включились в процесс. Макс развёл костёр в мангале, ломал доски и кидал в огонь. Мы сидели на лавочке возле огня, курили траву, в центре города, напротив арбитражного суда. А люди всё приходили, приезжали, курили с нами и отправлялись восвояси, было легко и непринуждённо. Мы с Максом оставались временами одни у костра и он затрагивал актуальные и весьма щепетильные темы.

– Диса, вам валить отсюда надо.

– Куда, Макс?

– В Европу.

– И что там делать?

– Что хочешь. Хочешь рисуй, хочешь писать – пиши. Здесь ловить нечего.

– Я люблю эту страну.

– Ну и что? Она в жопе!

– Вот свалим мы все, тогда точно в жопе будет. Может, стоит попробовать здесь что-то изменить?

– Ты ничего не изменишь. Измени свою жизнь – свали отсюда и напиши об этом книгу – «Выживший», напиши для всех нас, как у тебя получилось. Пойми, это как игра на выживание, мы здесь сидим, у кого-то получается добраться до высшего мира, а у кого-то нет.

– Не понимаю я, что там такого хорошего? Я, наверно, патриот.

– Патриот чего? – Макс усмехнулся. – Есть анекдот хороший – копаются два опарыша, сын с отцом в куче говна, тут сын прогрызается наружу: – «Пап, смотри там небо голубое, птички поют, воздух свежий. Почему мы в говне ковыряемся?» – «А это, сынок, называется патриотизм». Понял, да? Там всё хорошо, мы тут живём как в аквариуме, даже червячков не кидают, а там целый океан с акулами, китами и осьминогами, а мы здесь плаваем и ничего не видим. Ищи варианты как свалить, пока сидим на карантине готовься, вот увидишь, откроют границы, и все свалят, ты даже не представляешь, как много людей сидят сейчас на чемоданах и ждут.

– Наверное, пока не увижу не пойму?

– Не поймёшь, в первый раз, когда приехал в Европу, у меня голова болела от того, что всё менялось, там всё по-другому. У меня там даже сны другие сниться начали, я стал мечтателем, здесь у нас всё реально или нереально, мы даже не мечтаем. Ты же помнишь, как я мечтал и рисовал эту кофейню, а теперь она у меня есть, мы сами себе ничего не позволяем делать. Сейчас вот я мечтаю, хотя это, наверное, скорее цель, мечты – это что-то другое. Я сейчас планирую купить самолёт и туристов катать на нём, когда говорю своим друзьям об этом, они сразу такие: – «Это нереально, это мечты, не забивай себе голову» – а почему мне мечтать об этом нельзя, на то они и мечты, чтобы фантазировать и думать о несбыточном. Зачем сразу думать – реально, нереально, всё ведь реально.

– А здесь, ты думаешь, ничего уже не будет?

– Будет! Просто мы только начали жить, недавно совсем союз рухнул, а они уже пятьсот лет как живут и развиваются. Они просто дольше нас развиваются, нам ещё через многое предстоит пройти, как и они когда-то прошли и научились.

– То есть, ты считаешь, всё дело именно во времени?

– Конечно! Мы с русскими воевали, а они объединялись. А потом мы только объединились – вы из леса вышли, а мы с коня слезли, и ста лет не прошло, как снова развалились. Нам надо объединиться и начать вместе идти к светлому будущему.

– Думаешь, без объединения никак?

– Конечно никак, у нас ни армии, ни экономики, ни образования. Мы страна третьего мира, а Европа первый мир, они нам иногда подкидывают денег, гуманитарную помощь. Это как корм в аквариум подсыпают, мы тут же накидываемся все и дербаним эту подачку, кто что урвёт себе, а для них это ничего не значит.

– Что, прям так? Ощущается, что мы страна третьего мира?

– Конечно! Есть страны четвёртого мира, где люди ещё в набедренных повязках ходят, копьями охотятся на зебр и спят на деревьях. Если мы не объединимся с Россией, то тоже в таких превратимся.

К нам подъехали приятели Макса на велосипедах, поздоровались и принялись забивать.

– Вот он из Лондона прилетел и застрял здесь. – Макс кивком показал на парня. – Как там, скажи? Диса не был в Европе.

– Там хорошо, лучше, чем здесь. Я чуть не плачу, вернуться хочу. В депрессию впал.

Я молчал, мне больше нечего было сказать, да и слушать про Европу больше не хотелось. Мы раскурили косячок, и они укатили, а мы зашли в кофейню, Макс включил музыку и поставил чайник.

– Кофе? – спросил он.

– Пожалуй, да. – ответила Юля. – Не помешает чашечка.

– Со мной история в прошлом году приключилась. – начал Макс. – Позвонили мне из комитета, говорят: – «Нам посоветовали к тебе обратиться, говорят, ты в горы ходишь?» – я напрягся, сижу тут накуриваюсь. В итоге они приехали, мы встретились с ними, такие два огромных мужика, и они мне про Бартини рассказали. Знаешь такого?

– Нет. Кто это?

– Это инженер итальянец, его КГБ завербовал и спрятал в лагере, он с этим, как его, писатель, блин… А! Булгаков, он с ним сидел и с Королёвым, там он ему и передал свои разработки. Вот так вот.

– И за Булгакова написал? – я сострил, но Макс был серьёзен.

– Короче, они мне сказали, что он здесь в горах погиб, и надо найти его могилу.

– А здесь-то он как оказался?

– Его, оказывается, спрятали в Караколе. Он проектировал самолёты и тренировался со спецназом КГБ. Я это в архиве нашёл, так же нашёл скалу, где они тренировались, по фотографиям узнал это место. Она, скала эта, в Каракольском ущелье находится, прям над стоянкой, откуда на озеро Ала-Куль ходим. Залез туда, прорубился через кусты, там всё так заросло, и на скале табличку нашёл, что здесь разбился и похоронен Бартини, прикинь! Оградка там с калиточкой, всё заржавело, завалилось, я кусты эти вырубил, оградку выправил, калиточку починил, покрасил и табличку поднял новую. Хожу теперь туда, ухаживаю за могилой, недавно цветы высадил. Прикинь такой человек здесь жил и умер, а мы ничего не знали.

– А комитетские, что?

– Я отвёл их туда, они отфотали, премию мне дали и уехали. Им просто найти надо было его захоронение, с Москвы ФСБ-шники позвонили и попросили. Все советские самолёты это оказывается его разработки. Он ещё конверт оставил и сказал: – «До двухтысячного года не вскрывайте, ничего не поймёте» – он время опережал и понимал это. Но чекисты вскрыли, конечно же, ничего не поняли, а там разработки были. Он говорил, что родился не в то время, слишком рано, его не понимают.

– Вот история с тобой приключилась, не знал бы тебя – не поверил бы.

Юля налила нам кофе. Мы скурили ещё пышечку, и Макс поехал домой, а нас оставил одних в кофейне. Квартиру мы естественно не сняли, как планировали, но здесь не хуже, причём место тусовое, знакомое и очень уютное, как и все тусовые места.

Я достал полотенце из рюкзака и пошёл в душ. Юлю оставил одну допивать кофе. В душевой лампочка мерцала, как стробоскоп, это раздражало. Я сначала избавился от ашлян-фу, там же рядом с душевой кабиной стоял унитаз. А затем разделся, залез в кабину и долго провозился с дверцами, их почему-то заклинило, и они не хотели закрываться или это я был сильно накурен и не мог их сдвинуть с места, потом они как-то сами собой починились и сдвинулись с места. Вышел из душа я голышом, в одних тапках. Юля ушла в душ. Я прикурил сигарету и увидел картину в синих тонах – на обочине, у дороги по которой проезжали навстречу друг другу два пикапа пятидесятых годов с округлыми формами, сидел худой негр в костюме, шляпе и туфлях с круглыми носами. В руках он держал гитару Fender, а сидел на комбоусилителе, на безымянном пальце левой руки был надет слайдер, что сразу включило характерный блюз в моей голове. Рот музыканта был широко открыт. Эээх, блюз везде, моя жизнь носит блюзовый характер – вечно в пути, дороги, обочины, только вместо гитары ручка и тетрадь.

Я стоял голый посередине кофейни, курил сигарету, мокрые волосы падали мне на плечи с них капала вода и стекала тонкими струйками по спине и по груди. Я смотрел на картину, написанную маслом, по мазку видно, что мастихином, а не кистью, это добавляло свой шарм и нотку тоски. Вот она жизнь, голый перед картиной, на которой блюз, лучше обо мне, наверное, не скажешь. Я не знаю, как долго Юля пробыла в душе, но всё это время я не отрывал взгляд от полотна и думал обо всём, что происходило, и как меня моя дорожка привела в это место, в этот момент, что я в кофейне, накуренный, в центре города Каракол на побережье озера Иссык-Куль, стою абсолютно голый и смотрю на картину, которая отражает мою внутреннюю тоску, вызванную, скорее, пандемией и вирусом во мне. Возможно это просто жизнь и ничего меня сюда не привело, я сам пришёл, разделся и стою, смотрю. Но почему я именно в этом месте, ведь я мог быть сейчас в любом другом городе, наверное. Мне нравится именно это место, этот город, озеро, страна. Интересно, а в Европе мне так же было бы? А может, как говорит Макс, намного круче. Да, надо будет как-нибудь посмотреть Европу, покататься там по городам и написать пару книжек.

Юля вышла без одежды и мои мысли прервались, кровь хлынула к члену, и он начал набухать. Она подошла ко мне, прижалась своим телом, немного влажным после душа и все мои мысли отдались власти члена, которым я упирался в жену. Секс – это лучший антидепрессант, особенно после плотного косячка, когда ты отдаёшься полностью и без каких-либо сомнений, открыт для экспериментов. А они необходимы, особенно в семейной жизни, я знаю много пар, которые спустя года живут как брат с сестрой и всё потому, что не способны на дерзкие и смелые фантазии. Секс – это искусство, а оно требует свежих идей постоянно, иначе приедается и становится пресным. Занимайтесь сексом, как можно чаще и особенно в те минуты, когда совсем нет сил уже тянуть лямку жизни, со всеми её потрясениями, это поможет, облегчит, придаст сил. Это вернёт вас обоих друг к другу, не останавливайтесь…

Вообще, что такое жизнь и как её надо жить? Навряд-ли кто-то может дать однозначный ответ, у каждого своя жизнь, со своими победами и неудачами, из которых складывается жизненный опыт – опора для формирования мировоззрения. К сожалению лишь малая часть людей способна сохранить в себе ту частичку добра, с которой каждый рождается. Да и в чём оно, собственно, заключается это добро, оно для каждого своё, равно как и другие убеждения человека. Если постараться отстраниться, посмотреть со стороны на себя и на свою жизнь, так какой она вам покажется: интересной, захватывающей, скучной, смешной или жалкой, только будьте честны перед собой, ваши мысли никто не прочитает, как мои, а я честен. Как легко разобраться в чужой жизни и как сложно в собственной, наши проблемы всегда самые не простые – «Мне бы твои проблемы» – как мы любим это повторять, тем самым примеряя и привлекая на себя чужие проблемы, но как только чужие становятся нашими мы начинаем тонуть в них. Берегите в себе то крохотное, запрятанное добро внутри, только оно может подарить счастье. Верьте в любовь, она есть и дарите её, может от этого люди подле вас станут немного счастливее и смогут осчастливить кого-то ещё. Только так можно изменить мир! Устремив взор внутрь себя и отыскав такие важные качества как сострадание, благодетель, понимание, терпение, они не просто слова в словаре, а основы счастливого и комфортного общества. В мире, в котором все воруют, лгут, идут по головам не может быть счастливых людей. Надо менять мировоззрение иначе кроме одиночества ничего не светит. Ну, а я выбрал путь кочевника, год за годом в дороге, в пути, тяжело только то, что ты сам выбираешь нести. Секс, смех и блюз – вот мой выбор, а куда он приведёт и так ясно, в итоге все дорожки сходятся в одной точке – смерть, вот неизбежность, а остальное это путь к ней, и мы сами в праве выбирать его. Жизнь скоротечна, стоит-ли растрачивать её на что-то помимо добродетели, что в свою очередь является верной попыткой изменить мир в лучшую сторону. У каждого есть шанс на великие свершения, но мы сами выбираем меркантильные, мелкие цели, а потом уходим так и не воспользовавшись данным нам шансом. Мы забыли одну важную вещь – никто не знает, как жить!

Я проснулся глубокой ночью от того, что задыхался, дышал, но не мог вдохнуть полную грудь воздуха. Я встал и принялся ходить по комнате взад и вперёд, размахивая руками и пыхтя как паровоз, чем и разбудил Юлю.

– Денис, давай скорую вызову.

– Не стоит. – я возразил. – Макса подставим. Всё будет хорошо.

– А если совсем плохо станет?

– Уже стало. – Я улыбнулся. – Но сейчас легче.

– Ну, смотри. Ты говори, если что, я вызову скорую.

– Хорошо, скажу. Но мне и вправду уже легче.

Я бродил по кофейне туда-сюда, пыхтел и шатался измученный от бессонных ночей, вируса, дороги, но жизнь била во мне ключом. Как бы то ни было жить жутко интересно, что будет дальше, чем всё закончится. Я стал литературным героем, живу, балансируя на краю, и пишу об этом крае, о себе, может мои книги кому-то помогут не бояться балансировать или покажут, что бывает так, когда ничего нет и вдохнут надежду. Но в тот момент мне впервые захотелось написать книгу не от первого лица, не о себе. Написать о других людях, полностью выдумать мир, события и поместить их туда. Я ходил в темноте, Юля сидела на диване, смотрела на меня и слушала как я в бреду, тяжело дыша, сочиняю сюжет нового романа. Ходил я около часа и всё это время бубнил, придумывал каверзные ситуации для своих персонажей и как искусно они будут выкручиваться из них. Кто я?! Безумец? Или человек, который заблудился и не знает, как жить дальше, куда идти – границы закрыты, я прикован к одному месту, как узник, как Самсон, только он ждал, когда отрастут волосы, вернутся силы и тогда он сможет порвать цепи, а чего жду я – не знаю. Может случая или удобного момента, а может всё дело во мне – я должен, что-то понять. Самое страшное для путника, это отобрать у него путь. Одно я знаю точно – синопсис книги у меня в голове, остаётся лишь написать, когда это произойдёт, я не знаю, но если я пришёл в этот мир, чтобы писать, то всё случится.

Мне полегчало, и мы снова легли спать. Проснулись ближе к полудню. На улице моросил дождь, было пасмурно и прохладно. Силы в нас были на исходе, мы выпили по чашке кофе, я обнаружил ключи на стойке, звонить Максу не стал – вдруг он ещё не проснулся. Мы ушли, надеясь, что он сам позвонит или у него есть запасной ключ. Первым делом мы отправились искать ремонт телефонов. Всё было закрыто, помимо пандемии был ещё и мусульманский праздник Курбан Байрам, кто не болел, тот отдыхал. Но открытую мастерскую нам удалось найти, там оказался приветливый парень и он взялся разобраться с Юлиным телефоном. Мы довольные, отправились завтракать, ашлян-фу больше не хотелось, нам повстречалась забегаловка, где готовили шаурму, маленькая, всего три круглых столика стояло, а очередь была внушительная, мы решили, что это хороший знак и шаурма здесь должно быть очень вкусная. Взяли по свёртку и отправились к памятнику Тагай Бию, сели на лавочку около героя и уже совсем в другом настроении принялись уплетать вкуснейшую шаурму. Доели, заскочили в «Ремонт телефонов» узнать, как дела с починкой обстоят, ремонтник нам сказал, что придётся подождать до завтрашнего дня. Мы согласились, позвонили владельцу квартиры, договорились, что ближе к вечеру заедем, он нам дал другой адрес, но в том же районе «Восток». Теперь оставалось найти бутылки с пробками, мы принялись бродить по городу в надежде найти приём стеклотары, у них наверняка можно их приобрести, но ничего не удалось, зато нам дали телефон того, кто принимает. Мы начали дозваниваться – всё безуспешно, видимо праздник. Направились к Максу, заблудились и набрели на старенький дом с широким деревянным крыльцом и шпилем, тоже из дерева. Он потрясал своим масштабом и архитектурой с резным деревянным фронтоном, лепниной вокруг окон и огромными ставнями.

– Юля, если я стану известным и богатым писателем, то куплю этот дом и будем устраивать здесь поэтические вечера. Выставки, классические концерты, да и просто тусить жёстко. Двери всегда будут открыты.

– Если деньги появятся, ты же купишь квартиру в Питере или на худой конец в Лондоне.

– Это тоже. Но запомни, они появятся только для того, чтобы я купил этот дом, не куплю – исчезнут. Всё взаимосвязано.

Мы шли по улице, куда глаза глядят и смеялись, обсуждая, как мы бы тусили в этом доме, как было бы круто, если бы были деньги. Не заметили и не поняли, как пришли к Максу. На крыше сидела толпа его приятелей, они курили косяки, я поднялся. Поздоровался с ними, поздравил с праздником и пошёл вниз к Максу, который сидел за стойкой и уплетал плов.

– Привет, Макс. – Я протянул ему ключи. – С праздником.

– Спасибо, Диса. Угощайтесь.

– Нет, спасибо, мы сейчас по шаурме заточили.

– Тогда кофе пейте.

Назик налила нам кофе, мы сели на барные стулья напротив Макса.

– Выспались?

– Да. – соврал я.

– Геморрой достал. – Макс поморщился и поелозил на стуле. – Я раньше стеснялся говорить про геморрой, а сейчас не стесняюсь. У нас тут клуб анонимных геморройщиков. Как воспалится, хожу на раскоряку, свечи вставляю. Блин, ещё и живот болит, что-то у меня с кишками не то, это всё от того, что много мучного ем и мяса. У нас же вся кухня такая, мясо и тесто. Вот у французов кухня изысканная и не жирная. Я пока жил во Франции, аж похудел, живот ушёл, а как вернулся, через месяц опять раздуло. И проблем с пищеварением у меня там не было. – Он неожиданно замолчал, а потом спросил. – Чё вы делали? Где были?

– Телефон в ремонт носили и квартиру сняли.

– Решили остаться?

– Нет, мы на ночь, а то неудобно тебя напрягать.

– Блин, Диса, вот этим ты меня реально напрягаешь. У меня постоянно кто-то живёт, я люблю, когда людей много.

– Я заметил.

– Один кент мой, прожил у меня два года, я выгонял его, а он уходить не хотел. Я реально, прям в дверь выталкивал его, а он стучался, я отходил и пускал его, не работал он нефига, дома сидел и телевизор смотрел, а я кормил его.

– А потом он куда делся?

– Умер он.

– Как так? – Я удивился.

– Как, я убил его. – Макс сделал серьёзное лицо. – Да шучу, женился он, и прикинь, через неделю после свадьбы пришёл и попросился пожить у меня. Я послал его и больше не общаюсь с ним. Пусть с женой живёт. Вообще, я не против, что здесь все тусят, живут, только вот убираться не люблю, особенно в туалете. А ещё есть такие, с ногами на унитаз залазают, как курицы на насесте сидят, обоссут, обосрут всё, а убирать не убирают за собой. Чашки все вечно перепачкают и никому в голову не придёт помыть их. Я иногда реально из себя выхожу, ору на всех: – «Кто туалет обоссал?!», – а они смотрят друг на друга и не палятся, ходят потом обиженные, виноватые.

– В тусовых местах всегда так. – Я улыбнулся.

– Да, это большой минус. Они вон приходят ко мне, говорят: – «Классно ты сделал, побольше бы таких мест», – а я твержу им всё время: – «Так сделайте у себя такое, кто мешает?». Вон у кента одного ферма в горах, я ему говорю: – «Поставь у себя диван, монитор повесь в сарае и будем к тебе ездить тусить» – нет, ума не хватает. В Европе классно, там у каждого в гараже и подвале тусовое место, особенно в Голландии, сидят всё время, траву курят, кто-то картины пишет там, кто с рок-группой репетирует, у нас же нет, все либо дома сидят, либо по улице слоняются.

– Да, Макс, с этого всё и начинается – театры, выставки, концерты.

– Вот именно. А у нас даже если соберутся, то в телефоны все уткнутся и листают ленту. Зачем пришли? Туалет обоссать, что ли? Нами вообще телефон управляет, вон там сейчас информация про коронавирус, смерти, лекарства нет, и все ходят как в воду опущенные, а начни позитив кидать, и забудут про пандемию. Мы своей головой совсем не живём. Смартфон – оружие массового поражения, причём прямо в мозг и в душу.

Мы раскурили пышечку с Максом и пошли искать такси с рюкзаками, таща все свои пожитки на себе, как улитки, а может и как Сизиф, обречённые постоянно толкать свой камень в гору, и не суждено нам его дотолкать, и так ведь все – у каждого свой камень, свой крест. Всё зависит от угла, под которым посмотреть. Либо наша жизнь, это мучительное существование, либо увлекательное приключение, которое рано или поздно закончится и останется только память обо всём том, многом, что с нами приключилось, каким всё будет тогда казаться? Пока с каждым разом, прошлое кажется проще, а настоящее всё тяжелее. Круговорот восприятий, настоящее видится всё в тёмных тонах, а прошлое в светлых, беды забываются, остаётся ностальгия и тоска, но повторить бы я ничего не хотел, просто то началось и закончилось, и нам удалось выбраться из прошлого живыми, а из настоящего мы ещё не знаем – выберемся или нет. Закончится ли пандемия и чем закончится, сколько миллионов жизней она унесёт, в какую статистику мы попадём? Но однозначно всё это закончится хотя бы своим отношением к происходящему. У всего есть начало и свой конец. Только мы – люди, так и будем влачить своё существование, надеясь, что именно на наш век выпал апокалипсис. А его нет, если же он и есть, то начался с самого начала…

Мы нашли такси за три квартала от Макса, загрузились, сказали адрес и отправились к долгожданному комфорту и уединению. У двери в подъезд нас встретил хозяин, мы зашли вслед за ним в подъезд, а потом сразу в квартиру, дверь прямо, на первом этаже. Квартира была, как и предыдущая со всем необходимым для нас, только вот в комнате было очень много зелени: цветы, лимонное дерево, кактусы и на пол комнаты раскинулся плющ по натянутым верёвочкам.

Как только мы остались одни в квартире, я завалился на кровать и включил телик, пощёлкал по каналам, полная шняга, как всегда, оставил на какой-то части «Звёздных воин», по мне, так это полнейшее засирание мозгов, но новостные каналы и того хуже. «Звёздные войны» хотя бы ориентированы на подростков, а вот для кого вещают новости – не ясно, причём так во всех странах мира – мы молодцы, а все остальные против нас, есть правда союзники, но они норовят вставить нож в спину. И чего только людям не живётся спокойно, казалось бы – жри, сри и не мешай другим заниматься тем же, но нет, надо, чтобы только мы имели право на еду и сортир, поэтому мы будем жрать меньше, чтобы вооружиться и не позволить никому отобрать нашу еду и насрать в наши туалеты. Наш бог истинный, а остальные заблуждаются, наш народ самый продвинутый, а остальные так просто живут на планете, и так далее, в том же духе. Неужели мы столько прожили на планете и так ничему не научились? Распяли Христа, который противился фарисейству и надо будет ещё распнём – как это, все люди братья, ничего подобного… Гулаг и германские концлагеря тому доказательство. Кто сильнее тот и прав! Слабому не помогают – слабого добивают! Это идеологии двадцатого века, а что изменилось в двадцать первом? Да, ничего! Древние, хотя бы за любовь гибли – Троя пала из-за женщины, а в наше время страны вспыхивают как спички из-за нефти и демократии, основателем которой является Перикл и была она в древней Греции, это древний мир и древняя форма правления, которая так и не воплотилась в жизнь, а как власть может принадлежать народу, мы ведь все разные со своими амбициями. Дать власть народу – всё равно, что кинуть кость стае голодных псов, победит сильнейший. Мы не равны – это надо признать, мы не равны в своих головах, наша нетерпимость сложилась из морально-нравственных ценностей социума, культуры, вероисповедания в которых мы выросли. Сломать эти принципы невозможно – мы все разные и под разным углом смотрим на одни и те же вещи и события, как бытовые, так и духовно-культурные, у нас разные боги, а у кого-то вообще нет бога и он – человек возведён в ранг вершителя нравственных ценностей. Итак, двадцать первый век принадлежит человеку, который наплевал на общество, век одиноких эгоистов неспособных оторвать задницу от кресла и заняться общественными делами. Выбрали власть, вот и пусть слуги народа убирают за нами, кормят нас, защищают, а если вы нам не нравитесь, мы вас свергнем и выберем новых. Не работает это всё! Хватит искать виноватых и перекидывать свои проблемы на других. Хватит отстаивать свои права, это ведёт только к большей ненависти, ни у кого нет никаких прав, в этом мы все равны! Ненависть – вот проблема общества и никакой психолог не поможет вам избавиться от разъедающего изнутри чувства. Соглашусь, пожалуй, с Фрейдом, с его трудом «Будущее одной иллюзии», где он рассматривает не существование Бога, как такового, а необходимость Его человеку, как моральный маяк, как институт нравственности. Без Бога мы тонем в пороках, боремся за право морального разложения, но только утонув, мы уже не сможем разобраться от чего гложет, а гложет опустошённость, пришедшая вместе с грехом (не побоюсь этого слова), ибо он не в состоянии заменить Бога, если угодно – это ложная благодать. Вот мы и видим толпы людей с транспарантами, опустошённых, утонувших в пороке. Они хотят одного, чтобы им указали путь к добру, к внутреннему счастью, но обречены остаться неуслышанными. Демократия такая, какой мы её представляем в своей голове – это утопия, а утопический мир невозможен, всегда будут обделённые, несогласные, потому что у каждого своё представление идеального мира. Так, что демократия – это философская тема, нежели политическая система правления. Нет идеальной системы, которая удовлетворила бы каждого, независимо от его взглядов, принадлежности, всегда будет существовать «задний двор», где будут меньшинства. Каждая утопия подразумевает гулаг, концлагерь и гетто. Сейчас это миры о которых говорил Макс – страны первого мира, второго и третьего. Конца этому не будет, пока каждый не задумается о ближнем. Начиная с семьи…

Я вошёл в кухню через дверь без стекла, с большой дырой в ней, забавно открывать и закрывать дверь без какой-либо практической функции. Она бессмысленна, но она есть. Стоит только вставить стекло и дверь приобретёт смысл. Разве и с человеком не так, без духовной составляющей мы как эта дверь – бесполезны для общества, существуем ради собственного существования. Кьеркегор ещё в девятнадцатом веке писал об этом, возвращая нас от Гегелевской философии к духовной части человека. Так родился экзистенциализм.

Я вошёл, Юля сняла с плиты чайник и налила кипяток в две чашки, запахло кофе. Маленькая радость – кофе с сигаретой в нашей пограничной ситуации. Я прикурил.

– Знаешь. – обратилась ко мне Юля. – Я нашла вакансию онлайн преподавателем английского языка.

– Это отлично. Нам надо тогда ноут починить и гарнитуру взять.

– Да. Я пройду тестирование сегодня и тогда буду знать наверняка.

– Завтра займёмся починкой.

Мы пили кофе, курили и обсуждали, что возможно всё наладится – мы найдём бутылки, разольём вино, да ещё и перспектива онлайн заработка. Договорились до того, что надо взять курицу гриль и выспаться хорошенько, чтобы за завтрашний день починить ноутбук, телефон и купить бутылки с пробками, а потом вернуться на дачи.

Так и сделали, поймали такси на улице, доехали до центра, взяли курицу, минеральную воду и кофе в пакетиках. Снова поймали машину и вернулись в квартиру с ботаническим садом в комнате и дверью без стекла. Я наломал курицу на куски и разложил их крышку от большой чашки, так как блюда не нашлось. Пощёлкал каналы и остановился на концерте в Сочи, мы смотрели, ели курицу и негодовали, отчего же в России такая эстрада, неужели никто не в состоянии работать или аудитории нравится эта залипуха. Несменные – Киркоров, Басков, Пугачёва и прочие.

– Понимаешь, Юля, просыпается Робби Вильямс в Лондоне в груде голых карликов, потягивается, занюхивает дорожку кокса и думает: – «А не замутить ли мне турне по Европе, такое офигенное, бабла заработать». Звонит своему агенту и тот собирает команду: звукачей, световиков, менеджеров, аппарат топовый. Или Аэросмит, просыпается, чешет жопу и плетётся в трусах в студию в соседней комнате и думает: – «А не написать ли мне крутую песню». И пишет.

– Я думаю главное здесь, что он думает.

– Социум определяет сознание всё-таки. Представляешь, просыпается Лепс, да, у него есть бабло, но он не в Лондоне и вместо дорожки у него бодун после корпоратива, на котором он выступал. И нет у него мыслей о крутом мировом турне или о великой песне. У него на год вперёд расписаны выступления. Он работает, а не создаёт, в этом всё дело.

Или музыканты, вот стоит на сцене бас-гитарист, сессионный музыкант, подыгрывает им всем и думает, что завтра ему надо успеть отыграть с Бабкиной в Москве, а потом на корпоративе с Биланом, и находится это на другом конце города; и успеет ли он добраться, может слить халтуру кому-нибудь, но надо бабло, чтобы за квартиру уплатить. Вот не думаю, что музыканты Робби Вильямса думают и живут так же. У них другая реальность и создали её они себе сами.

Нищие мы, потому что не делаем крутых вещей и концертов, а не делаем, потому что нищие, круг замыкается.

– Ну, да, Майкл Джексон вон как, а Пинк-Флойд со своим «Пульсом».

– И не только, а «Стена» какой концертище. Амбиций нет, талант есть, а создать великое некогда, заняты глупостями.

Доели курицу, концерт закончился и Юля ушла в душ, я накликал киношку «Американский пирог», помню, когда этот фильм только вышел, такой был ажиотаж вокруг него, все шептались: «Там сиськи, там чувак пирог трахнул», а сейчас это смотрится нелепо и вовсе не смело.

Что-то я загрузился сам на самоизоляции и стал грузить тебя, читатель. Не буду больше читать морали, а в моём случае – писать. Под конец книги надо хоть разбавить немного этот непростой год. Итак, поехали…

Юля вышла из душа, кокетливо выглянула из-за двери, потом высунула ножку, меня захлестнула волна жара, она вошла в комнату, и вся волна хлынула в область паха. Я побежал стремглав в душ, решил для начала скинуть балласт, который накопился за день. Вы пробовали, когда-нибудь срать в унитаз со стояком? Это крайне неудобно, приходится наклонять его рукой. В общем, говно выдавил я не всё в такой позе. Залез под душ, включил воду погорячее, сначала вымыл голову, потом намылился весь и вода пошла прохладная, а затем и вовсе холодная. В квартире был бойлер и горячую я выплескал всю. «Настроение», конечно же упало, в комнату я вернулся обезоруженный и замёрзший. И к моему полнейшему разочарованию, я застал Юлю спящей. Вот так вечерок, удар по либидо, ниже пояса, как говорится. Я смиренно лёг рядом и принялся смотреть «Пирог», сон, конечно же не приходил. После первой части, началась вторая, ещё тупее, – «Так мне и надо» – думал я – «Посрать можно было и после». Но свершилось чудо, Юля проснулась или во сне, нашарила под одеялом меня, и волна вернулась вместе с настроением и со всеми вытекающими последствиями.

Проснулся я ближе к полудню, Юлю обнаружил на кухне. Это была первая ночь без задыхания, я был выспавшийся и с поднятой самооценкой после ночи.

– Я прошла тест и меня вроде как наняли. – поведала мне Юля.

– Ну, это прям лучше, чем «С добрым утром» услышать.

– Да, надо гарнитуру купить и ноутбук починить.

– Ну, тогда погнали, чего же мы ждём?

Мы выпили по чашке кофе с сигаретой вприкуску. Пока Юля собиралась, я заправил постель, посмотрел передачу о том, что едят школьники в разных странах в школах, в Японии, оказывается, нет школьных столовых, вообще нет, ученики ходят домой на обед или в кафе, что поблизости. А вот в Турции едят шаурму или шаверму, как вам угодно, эх, аж мне захотелось съесть начинку в лаваше.

В общем, свалили с квартиры, нашли такси, погрузились и поехали в центр за телефоном. По пути таксист рассказал нам, что очень много его знакомых и родных умерли от коронавируса. Мы выгрузились возле «Ремонта телефонов» и сразу туда завалились, прям с рюкзаками. Поздоровались с мастером телефонных дел.

– Пока я ничем вас обрадовать не могу. Вы подождите пару часов, сейчас подойдёт другой мастер и может у него получится.

М-да, это, конечно, неприятно было услышать. Мы попросили оставить у них рюкзаки на эти пару часов, а сами пошли есть шаурму, только на этот раз мы сели за столик и взяли кофе. Шаурма, конечно, отвлекает и радует, завидую турецким школьникам. В школе, в которой я учился, были вонючие пирожки, каши и молочная лапша, терпеть не могу поэтому каши и особенно лапшу в молоке, даже сейчас, когда писал, аж передёрнуло всё тело от воспоминания скользкой лапши в слегка подслащенном, горячем молоке. Кто только придумал такую дрянь? Хотя может турки после школы также с отвращением вспоминают о шаурме, а может и нет, мне плевать, кого от чего передёргивает, но уверен, что никто не любит лапшу в молоке.

Подкрепившись, мы отправились на поиски мастерской по ремонту ноутбуков. 2gis снова нас водил за нос, пришлось приставать к прохожим. Нам указали два места в центре, оба оказались закрыты. Вернулись в мастерскую, где пытались оживить Юлин телефон, там ответили, что надо ещё немного подождать, вроде у них что-то стало получаться. А ещё нам сказали, что на базаре есть ремонт ноутбуков и наше путешествие продолжилось, сначала мы искали базар, а когда нашли, то офигели от масштабов и принялись слоняться по дорогам и приставать к продавцам с вопросом: – «Где чинят ноутбуки?» – никто не знал, в большинстве они были приезжие из деревень и дальше своего контейнера с барахлом не отходили. И тут мы набрели, чисто случайно, на «Магазин – Ремонт», но он оказался закрыт и меня осенило: – «Может у Макса есть старый ноутбук, который ему не нужен, у каждого есть ненужный ноутбук и телефон». Позвонили, и оказалось, что есть и продаст он нам его за ту сумму, на которую мы и рассчитывали.

Мы взяли такси и поехали за рюкзаками, а если повезёт, то и за телефоном. Повезло! Телефон починили, дела потихоньку начали налаживаться, теперь наш путь лежал к Максу, смотреть ноутбук. Дошли пешком, протопали мимо церкви и дома, который я пообещал купить, если издам книгу. У Макса как всегда было полно народа, и все курили косяки, мы же принялись рассматривать и изучать ноутбук, проверили подключение к интеренету и вебкамеру, всё отлично работало, была одна проблема – это дохлая батарея, работал он только от сети, но за неимением альтернативы мы закрыли на это глаза и забрали технику. Итак, нам оставалось приобрести гарнитуру с микрофоном и найти бутылки с пробками.

– Пышечку? – Предложил Макс.

– У нас дел много. – Я попытался отвертеться.

– После пышечки, на расслабоне будете решать свои дела.

Мы соблазнились и пошли дуть. Всей гурьбой набились на склад, раскурили трубку. Макс сказал, что поедет в горы на веле, через пару часов вернётся. Дунули, проводили Макса, а сами залипли у него в кофейне, всё никак не могли собраться с мыслями после пышки. Я был поглощён идеей новой книги, а Юля онлайн работой. Спустя час мы всё-таки отправились за гарнитурой, всё туда же в «Ремонт телефонов», рядом с ними был отдел аксессуаров.

Продавец, рыжий парень с недельной щетиной и укуренными глазами вывалил все гарнитуры и начал распаковывать, а Юля примерять, мы долго и бурно обсуждали, наконец общими усилиями пришли к выводу, какая из них лучше всего и самая красивая. Расплатились и вернулись к Максу. Остались только бутылки. И тут нам позвонил сам приёмщик бутылок, ну, однозначно фортуна на нашей стороне. Мы вызвали такси и поехали искать его дом, где был приём стеклотары. Нашли быстро, он вышел нас встречать. Принялись ковыряться в куче бутылок, отбирая винные, приёмщик со своей женой высыпал их из мешков, с коньячных мы снимали пробки, считали и складывали в пакет. Приёмщик периодически кидал бутылки в край двора, где возвышалась груда осколков, с размаху, так, что те с хлопком разлетались вдребезги, становясь уже не бутылками, а кучей битого стекла. Наконец меня это припарило, и я сказал, что у нас есть ещё дела: – «Вы отбирайте, а мы найдём машину и попозже приедем». Дал им немного денег – задаток, а сам подумал: – «Главное, чтобы они не забухали сейчас на задаток мой» – но будь, что будет. Сами мы направились к Максу, ждать его, по пути купили сэндвичи и шоколадные сырки. Трава никак не отпускала. Позвонили Калысу и тот согласился приехать за нами. Дело в шляпе, осталось дождаться Макса и Калыса, а ждать дело хоть мучительное, но не пыльное.

Макс спустился весь в грязи с ног до головы, вся одежда, лицо, вел, всё забрызгано каплями грязи. Мы дунули, и он пошёл в душ. Вышел обмотанный полотенцем и довольный, напевая «Losing my religion» группы «Rem», взял футболку с дивана, понюхал подмышки.

– Чистая. – Увидел, что мы смотрим, добавил. – А как ещё определить, что она чистая? В детстве всё было просто – жёлтеньким вперёд, коричневеньким назад, а теперь мы взрослые и так уже не получится.

Макс натянул футболку, низ от термобелья, взял в руки кроссовок и принялся искать второй; он рылся за стойкой в куче барахла – спальных мешках, альпинистских рюкзаках, карематах, что-то бубнил себе под нос, то на русском, то на киргизском языках. Кроссовок так и не нашёлся, ему пришлось обуть резиновые сланцы белого цвета. Видимо у каждого Каракольца есть резиновые сланцы, если я когда-нибудь приеду жить в этот город, то и мне надо будет приобрести такие шлёпанцы, чтобы не выделяться из общего стиля этого маленького и такого дружелюбного городка.

После того как Макс окончательно оделся и обулся мы отправились на склад курить траву. На этот раз укурились сильно, я аж запутался во всём происходящем, а ведь мы дожидались Калыса, потом нам предстояло ещё забрать бутылки и отвезти их на дачу.

– Ох, Макс, меня совсем убило. – Я плюхнулся на стул. – Перекурил.

– Хорошо ведь, да? – макс поглядел на меня с дурацкой улыбочкой. – Скоро отвиснем.

– Да, но нам ещё бутылки забрать надо и ещё доехать до дома.

– Не ты же за рулём поедешь. – Макс уселся на стул и скрестил руки на груди. – Сиди и спи или залипай на дорогу. Всё хорошо будет, Диса. Всегда ведь так – всегда хорошо.

– Ну, в целом, да. – я кивнул.

Макс сидел и смотрел на меня в упор. О чём он думал, я не знаю, но погрузился в размышления с головой. Вид у него был серьёзный. Через несколько минут он выдал:

– Я вот всегда думаю – есть вещи, которые мы все делаем, но не говорим об этом, как-то не принято, что ли, стесняемся.

– Ну, да, есть нормы общества.

– Но ведь все это делают, например, ковыряем в носу, но никто не ковыряет в носу при людях и не обсуждает, кто и как это делает. А ведь все ковыряют в носу, правда, ведь? А оказывается это опасно, ковырять козюльки-то, можно поранить слизистую или задеть сосуд, тогда может быть даже заражение крови, но мы все искусные ковыряльщики и никто не умер от этого, хотя ведь мы все ковыряем. Я вот накурюсь иногда и как залипну, могу долго сидеть и вытаскивать козюли. Или жопу чесать, мы же при людях не чешем жопу, а вот наедине даём себе волю – это тоже считается неприлично. Или… О, ну, всё, не буду больше, а то у меня фантазия разыгралась, что мы только не делаем в одиночестве и не говорим об этом. Ох, вот мы – люди мерзкие существа, только не говорим об этом.

Макс скривился, мы с Юлей тоже, поняв, как далеко его завела мысль. А ведь и вправду мы все наедине с собой позволяем себе не только неприличные действия, но и паскудные, мы заходим так далеко. А особенно в мыслях, если бы мы умели читать мысли друг друга, то мир бы стал вовсе отвратительным, а может и наоборот, мы бы следили за помыслами, глядишь, и исправляться бы начали.

Я предложил выйти на улицу и скурить по сигарете, подышать свежим воздухом, так сказать. Все сочли, что это хорошая идея. Как только я переступил порог, в голове тут же всё встало на свои места, разложилось по полочкам. Я забыл про Максовские размышления, вспомнил, что за нами едет машина и нам ещё многое предстоит сделать. Я попросил Юлю позвонить Калысу и узнать, как далеко он едет от нас.

– Смотрели фильм «Области тьмы»? – спросил Макс.

– Конечно. – сказала Юля.

– Вот может и с травой так, а? – Макс улыбнулся и зашёл вовнутрь.

– Это, что за фильм? – спросил я Юлю.

– Где чувак ел таблетки и у него мозг работал лучше, Бредли Купер играет там.

– Всё, вспомнил, а может Макс и прав.

За нами приехал Калыс, мы дождались его, ведя беседы о моей книге «Дневник», в которой присутствует ненормативная лексика. На моё предложение прочитать Макс ответил, что ничего не читает потому что не хочет меняться. Я согласен с его аргументацией, но тому, кто хочет разобраться в каком же мы всё-таки мире живём просто необходимо пропустить через себя как фундаментальную литературу, так и малозначимых современников. Только так можно разобраться в том, что у людей на уме, чем они руководствуются, совершая те или иные поступки, исходя из чего они – люди принимают решения и почему всё же добро побеждает, чем нас трогают до глубины души добродетель и самопожертвование, и почему это всё и есть героизм. Персонажи Достоевского, какими бы подлецами ни были, в конце к ним приходит покаяние, да, именно оно, не раскаяние, не осознание, а покаяние, именно оно даёт полную свободу человеку, только через осознанное покаяние возможна перемена мировоззрения. Если ты, дорогой мой читатель, не согласен, то рекомендую перечитать «Преступление и наказание» там всё разложено в довольно простой и доходчивой форме, весь путь от греха и до покаяния. Этим Достоевский и ценен для нас, да и для всего мира, как бы далеко мы не зашли, всегда можно остановиться и покаяться, но только не надо вульгарности, что все грехи простятся и можно дальше идти грешить. Вовсе нет! К покаянию надо прийти, созреть, отказаться от грехопадения, изменить себя, своё мировоззрение и отношение к близким, к ситуации в целом, да и к родине, если уж мы жаждем построить общество, в котором нам будет комфортно и безопасно жить. Сейчас тот самый момент, он всегда тот самый. В любую секунду мы можем изменить свою жизнь, простить кого-то, попросить прощения, объясниться, признаться. У каждого есть тот груз на плечах, который мы таскаем всюду за собой, засыпаем и просыпаемся с ним, так зачем нам это, мы ведь свободны в выборе, надо скинуть нашу ношу из негатива и начать строить общество без «задних дворов», о которых я писал выше. Пора стать хорошим примером для своих детей и для своих родителей. Оглянитесь! Мы и есть те, с кем нам тяжело жить, не надо ждать, что придёт однажды кто-то и всё изменит, измениться должен каждый…

Насчёт мата в книге Макс хорошо сказал, даже пристыдил меня: – «Материться прилюдно – это всё равно что ковырять в носу» – не могу с ним не согласиться. Но! Мы так говорим, мы так думаем и живём, это неотъемлемая часть нас. Нет уже тех женщин, которые бы краснели, услышав нескромное слово, тех мужчин, которые не ругаются при женщинах. Да, это срамота, но я написал книгу на языке, на котором говорит общество, так мы выражались в юности и ничего не изменилось, загляните в любую соцсеть, сколько там похабщины. «Я не такой!» – ты скажешь и будешь прав, это не ты такой, а целый мир, частью которого ты являешься. Мы все поодиночке не такие, но стоит нам остаться наедине с собой – «ковыряем в носу». И мы все мыслим похабно, особенно когда выпьем, и эгоистично по отношению друг к другу.

Так вот, Калыс приехал, мы распрощались с Максом и отправились грузить бутылки. Ночь была тёмная, в потёмках мы еле нашли приём бутылок. Мужчина со своей женой нас ждали на улице, уже вытащив на обочину мешки с бутылками. Мы их дружно погрузили в машину, я расплатился, и покатили в ночь через городок к тёмной трассе, которая вела нас обратно, к прежней жизни с огородом, неудобным домом, отвратным туалетом и диким одиночеством, но теперь мы ехали с надеждой и перспективой на перемены. Проехали мимо аптек и магазинов, мимо Дзержинского, через вокзал и выехали на трассу, по краям росли тополя и кусты полыни с коноплёй вперемешку, за ними раскинулись поля, с одной стороны до самых гор, а с другой до озера, которое синело в свете тусклого месяца и звёздного неба.

## Возвращение.


В машине играла музыка восьмидесятых, зарубежные хиты, а в голове у меня крутились строки из песен «Аквариума»: – «Едва ли я вернусь сюда ещё один раз» и «Господу видней». Песни в машине периодически сменялись киргизскими, с вкраплениями «Ласкового мая». Неожиданно заиграла группа «Комбинация» – «Американ бой», несясь по трассе под звёздами в стране, которая была частью чего-то большого. А потом всё рухнуло, и наши женщины пили, слушали «Комбинацию» и подпевали. Вот тогда мы достали до дна, мне сейчас больно слышать такое, это гимн падения, в ней вылилось всё, что копилось десятилетиями. Неужели наши женщины дошли до этого, неужели мы мужчины довели страну до полной деградации, как же мы так сломались и пали так низко? Надо из этого выбираться. Мы полностью деморализованы, раз уж наш культурный уровень был проституционного характера. Творчество слагалось из любви и ненависти к западу. Мне очень больно за всех тех мужчин, женщины, которых включали эту песню и подпевали в пьяном угаре, мы были унижены, все, и мужчины своими женщинами, и женщины своим рвением на запад. Мы сами унизились через свою нереализованность, у нас забрали веру, а без неё мы стали мелочными, обезличенными, с пустотой внутри…

Песня сменилась на Витю Цоя – «Закрой за мной дверь, я ухожу», Калыс переключил.

– Оставьте Цоя, пожалуйста. – Попросил я.

Он щёлкнул назад. И вот оно, то самое, не в бровь, а в глаз, прямо в душу, прям за живое. Можно много спорить о Цое, как о личности, делать из него героя или наоборот, можно даже усомниться в его таланте и придать критике, но когда прижмёт, приходит оно, то состояние, когда Цой единственный, кто тебя понимает. Цой жив! А кто не согласен, у того слишком тёплый угол, чтобы рисковать. Ночь, звёзды, месяц, силуэты гор, врезающихся остриём в космос, озеро и Цой; что-то в этом во всём есть, и это то, что заставляет взглянуть на себя со стороны, увидеть картину в целом, разглядеть важное в куче деталей, в суете ради благополучия, в которой мы теряем самое ценное – это близких и любимых, мы топчем их, используем, а в итоге остаёмся в одиночестве. Если у вас не так, то есть чем дорожить и за что ухватиться покрепче, но если вдруг все растеряны уже, исправляйте положение, иначе жизнь пролетит, ничего, о чём мечталось, достигнуто не будет. А если малая часть тех детских, светлых мечтаний или амбициозных подростковых, всё же воплотились, то ты счастливчик каких мало и ответственность на тебе лежит ещё большая за ближних, у которых не получилось. Их надо пожалеть, подбодрить…

Да, и о чём это я снова? Хах… Пишу тут, что надо, чего не надо. Что надо и не надо уже сделано. Просто ночь, деревья, горы и Цой, вот всё, что было, а остальные мысли скорее себе самому и всем тем, кто… Да, тебе – читатель! Ну, вот я опять!.. Ахах… Жизнь прекрасна, даже когда звучит Цой и «Ласковый май».

Мы докатились до дачи, выгрузили мешки с бутылками, выпили кофе и потопали спать. Длинный тяжёлый день, начавшийся, казалось, неделю назад, но, нет, прошло часов двенадцать, не больше. Я провалился в сон, спал, что называется, без задних ног. Впервые со дня болезни я спал, не видя снов, просто закрыл глаза, провалился в сон, а раскрыл веки уже только утром. Наконец-то я выспался.

Юли рядом со мной в постели уже не было, «Интересно, она выспалась, вернулся ли к ней сон? Пойду, узнаю у неё». Я встал с постели, натянул шорты, майку, спустился по крутой, узкой и скрипящей лестнице на первый этаж. Юлю я обнаружил во дворе, она мыла бутылки.

– Доброе утро, солнце. – Я поцеловал её в макушку. – Выспалась?

– Доброе. – Она подняла голову и улыбнулась. – Да, а ты?

– И я выспался, кажется, впервые с начала пандемии. Чем занимаешься?

Я прекрасно видел, что она моет бутылки, привезённые нами накануне, вечером, но тем не менее спросил, все так делают, чтобы поддержать беседу, говорят очевидные вещи и получают не менее очевидный ответ.

– Бутылки мою. – конечно же ответила Юля.

– Много уже вымыла?

– Не знаю, двадцать, может тридцать.

Она показала кивком на крышу сараюшки, на котором стояли пластиковые ящики с чистыми бутылками, я сосчитал, их там оказалось сорок три.

– Ничего себе, жена, ты давно встала, видимо? Пойдём, кофе выпьем, и я присоединюсь к тебе.

– Не так давно, их быстро мыть, оказывается.

Мы переместились на кухню, включили электрочайник, насыпали кофе, сахар и сухие сливки в бокалы, вода в чайнике закипела, он громко загудел, потом щёлкнула кнопка – это означало, что можно наливать кипяток в бокалы.

Жизнь на даче, под горами, казалась пустой, лишённой всякого смысла, а на самом деле не было всего лишь суеты, которой наполнены даже маленькие городки. Мы настолько привыкли к суете, что она стала частью нас, смыслом, жизни, двигателем, вдохновением, а на самом деле, это пустота, выгрызающая человека изнутри. Оказавшись один на один с природой, с пением птиц, с шумом ветра в листьях деревьев, лаем собак, доносящимся издалека, дыра, прогрызанная, суетой начинает втягивать в себя всё это, подтип чёрной дыры и ей всё мало, она хочет есть, ей нужны огни города, поток людей, бегущих утолить голод внутри себя, автомобильные гудки и наркотики. Должно пройти много времени, чтобы эта дыра могла затянуться, а у кого-то она уже никогда не затянется, она стала образом мысли, идолом, самим человеком.

Мы сидели на крыльце, пили кофе, дымили махоркой, завёрнутой в газетку.

– Денис. – Юля перебила пение птиц, ветер в листве, собаку, лающую в дали, в общем – тишину. – Мне надо стол для работы, фон и хороший свет.

– Для преподавания?

– Ага. Может на втором этаже, в маленькой комнатке?

– Да, пойдём, посмотрим, как там?

Мы допили кофе, докурили «козьи ножки», слушая звуки тишины, что плыли по склонам гор, по садам, под палящим, азиатским солнцем. Поднялись по скрипящим ступенькам, практически на четвереньках, лестница настолько крутая, что не придерживаться руками, было невозможно, это выходило как-то автоматически, рефлекторно, руки сами цеплялись на ступени, за стену, за деревянный пол второго этажа. Вид со второго этажа был великолепен, на мгновение забывалось всё, что всегда сидит в голове, но потом дыра, что внутри, одолевала тоской, от этого же вида, она красоту превращала в оружие. И вот уже пейзаж, мгновение назад казавшийся райским, вселял ужас, каким-то унынием веяло от озера, а не солёной прохладой, грунтовая дорога, что ленточкой, рыжей от пыли, вилась вниз по склону, ставила крест на урбанизации, которой так хотелось заткнуть всепожирающую дыру. Заброшенный саманный домик на холме, без крыши, стены закруглили дожди, был словно пуля в висок, хотелось выть, бежать отсюда, не важно куда, само действие побега уже было спасением из этого райского местечка.

Юля зашла в маленькую комнатку, на солнечной стороне.

– Я думаю, может здесь? – Она повернулась ко мне лицом и раскинула руки. – Что скажешь?

– Да, здесь свет хороший, надо только столик сделать.

Я подошёл вплотную к окну и помимо озера, дороги, домика, увидел зелёный сад подо мной, деревья на которых зрели яблоки, не оставили шанса, я пожалел, что вернулся, надо было во что бы то ни стало остаться в городе. Причём в городе я не люблю выходить на улицу, мне достаточно одной мысли, что вся эта суета здесь рядом, стоит только шагнуть за дверь, выглянуть в окно…

– А на стену, я думаю ткань вот эту повесить. – Юля показала мне кусок ткани.

– Ммм, синяя. Ты где взяла её?

– Здесь нашла, в коробке.

Я приколотил ткань к стене, получился довольно неплохой фон. «Интересно» – подумал я – «Никто ведь даже не догадается, что здесь за окном творится, вернее, что ничего не творится, никому ведь и в голову не придёт мысль о том, что, Юля преподаёт английский из домика в горах, на побережье озера. Казалось бы, мечта с картинки-мотивашки, удалённая работа, жизнь на берегу озера, в горах, но нет, это невыносимо скучно». – Затем мы спустились вниз по ступенькам, к которым мне так и не удалось привыкнуть, человек, далеко, не ко всему привыкает, приспосабливается – это да, но привыкнуть ко многому в этой жизни не удастся никогда, да и к самой жизни не у всех удаётся привыкнуть.

На первом этаже, из дальнего угла, что под лестницей, мы достали обрезки рей, разного размера, от хозяев дома остались, и кусок ДСП. Из этого всего получился неплохой столик, маленький, но кроме ноутбука на нём ничего и не должно быть. Я поднял его наверх, установил.

– Ну как тебе? – я спросил Юлю. – Нравится?

– Неплохо получилось. Надо посмотреть, как на мониторе это будет выглядеть.

Мы уселись напротив ноутбука, купленного у Макса, Юля включила камеру, мы смотрели сами на себя из монитора.

– Как же я похудел после болезни. – Мне было горько смотреть на себя. – Глаза ввалились, и тёмные круги вокруг них, и очень грустный взгляд. Я таким себя ещё не видел.

– Да, ты сильно осунулся, но ничего, всё позади, главное, обошлось, сейчас начну работать и откормлю тебя. – Юля улыбнулась.

– Как тебе картинка? Всё устраивает?

– Да, я думаю всё отлично.

– Ну, слава Богу. Давай поедим наконец-то, и я хочу книгу подготовить к публикации.

– Как ты смотришь на жареную картошечку?

– Да, с сальцем, и можно ещё помидорок собрать с огорода, салатик сделать.

Я взял чашку, прошёлся по грядкам, набрал помидор, в основном жёлтых и розовых, остальные висели зелёными, пару перчинок сорвал, перец уродился мелким, но для салата самое то. Постоял среди кустов, огляделся по сторонам, горы затянули грозовые тучи, там бушевала гроза, совсем рядом, казалось бы, протяни руку и намочишь, даже раскаты грома были слышны. Поднял голову, прищурил глаза, не облачка на небе, все сгрудились в горах, там сейчас вся веселуха, посмотрел на озеро, «Как оно мне осточертело» – мелькнуло в голове – «Не надо так, вот уедешь и сниться будет» – эти внутренние диалоги иногда пугают. Мне снятся только два места – Исык-Куль и Санкт-Петербург, оба запали в душу, в сердце, в мозг, укрепились в подсознании, и самое забавное, что ни там, ни там мне не нравится жить, снятся, манят, тянет туда, а долго находиться не могу, приеду, вздохну, поздороваюсь и всё, пора дальше ехать искать себя, открывать сюжеты, изучать планету, дружить с людьми такими разными и в то же время, до неприличия похожими. Вылез с огорода, маневрируя между кустами по узкому арычку, чтобы ничего не сломать – ни кустики, ни грядки.

– Надо огород полить сегодня. – пробубнил я, вроде бы Юле, а если не услышит, то самому себе. – Совсем высохла земля.

– Вечером сходим, откроем воду. А сейчас мне надо на связь выйти по работе.

– Хорошо, а я попробую над книгой поработать, хочу отправить в «Эксмо», вдруг им понравится. – Я поставил тарелку с помидорами на стол и заглянул через Юлино плечо в сковороду, где она перемешивала картошку. – Скоро кушать будем?

– Ещё минут пять.

– Отлично, я пока салат нарежу.

После позднего завтрака или уже обеда, Юля ушла на второй этаж в комнату, проходить собеседование, пробный урок или что-то там ещё. Я засел за книгу на кухне, писать я ещё не мог после болезни, мысли путались, но править текст, мне удавалось, и довольно неплохо. Я вообще с этой книгой провозился целых пять лет, когда начинал писать, даже и подумать не мог, что такое случится с планетой, что мир так изменится. Рано пока говорить, к лучшему все эти изменения или ещё к чему, но назад мы больше не вернёмся, и тут можно как угодно сказать – то ли эру сменили, то ли по календарю Майя все-таки случился конец света в декабре двенадцатого года, всё, что угодно, но всё это не имеет значения, мир теперь другой – вот на что надо обратить внимание и постараться понять. Приспосабливаться придётся к нему заново, не у всех выдержит психика, и не каждый согласится жить в других условиях, а они, мне так видится, те ещё будут, в конце десятилетия всё уже закончится или начнётся, для кого как, посмотрим, но пока переходный этап, и мне он не по душе. Хочется отказаться от этого всего, переключить канал, будто это отвратительное кино, подтип хоррора, или просто уйти домой, туда, где всё по-прежнему и больше не приходить сюда. Но нет! Это случилось у нас дома, у каждого в доме, это коснулось всех, всю планету, неважно какую религию ты исповедуешь, в какой части суши ты живёшь – на крайнем севере или в жаркой африканской пустыне, теперь иудеи и магометане встали у одной черты, запад и восток стали вновь лишь частями света, а север и юг прекратят войну. Но на долго ли? Риторический вопрос, потому что и так всё ясно – ненадолго, люди всегда всё портят, ломают, рушат, стремление к разрушению у нас в крови равно так же, как и созидания, мы те, кто создаёт и те, кто уничтожает, без нас на планете не было бы ничего того, к чему мы привыкли, мы сами создали этот мир, придумали его, потом восстали против него, разрушили и придумали новый мир, и так эпоха за эпохой, эра за эрой мы приближались к сегодняшнему дню, и он настал, как настанут и последующие. Мы – люди, назвали это эволюцией, а ведь это просто жизнь нашего вида, мы слишком много придумываем, мы живём в фантазийном мире, мы всё это придумали в тот самый момент, когда были изгнаны из рая, мы утонули в иллюзиях, поверив, что они истина, что они – законы. Вот сейчас, мне кажется, все иллюзии и рухнут, но на смену им придут другие, а какие, зависит от нас, это ведь наши придумки, что мы себе вообразим, чего напугаемся, что создадим и что натворим – тому и быть. Это всё неизвестно, ясно одно, мы вступаем на новую ступень этой пресловутой эволюции, такого ещё не было, в прошлом подсказок не найти, история нам ничего не даст, это наука о развитии цивилизации, но не о самой цивилизации, и сегодняшнее время станет, когда-то частью истории, которую запишут все народы по-разному, ведь каждый континент и страна на нём переживает свою историю, у каждого своя правда. Всё останется в прошлом – даже если это апокалипсис. Вот так вот, а когда я писал ту самую книгу, никто не мог себе даже представить такого исхода событий, как же странно перечитывать её, даже не верится, что мир был таким. Признаюсь, я завидую коронеалам – тем, кто родился после две тысячи двадцатого года, они никогда не поймут нас, рождённых до, и никогда не испытают этих эмоций, когда всё безвозвратно утеряно и назад пути нет, они счастливцы – родятся и будут жить в новом мире, без ностальгии по старому.

Заскрипела лестница и в дверях появилась Юля.

– Пойдём воду откроем, чтобы впотьмах не возиться. – предложила она.

– Ты закончила?

– На сегодня – да.

– Как всё прошло?

– Хорошо, только сеть вылетала несколько раз. Интернет здесь плохой.

– Ну, да, мобильный. Да ещё и ловит здесь с перебоями. Это большая проблема?

– Не знаю, может быть.

Мы заперли дверь на замок, я взял тяпку, на всякий случай, больше не для того, чтобы арык чистить, а для самообороны. Вышли за ворота, одно название, конечно, они, как и дом покосившиеся, ржавые, все в дырах, но тем не менее мы их всегда запирали на замок, прокидывая цепь в дыры. Дальше по дороге, метров тридцать – сорок, прошли через ворота дачного посёлка, который, кстати, «Здоровье» называется, что весьма актуально, учитывая сложившуюся ситуацию. За воротами сразу повернули вправо на тропинку и по ней вверх, в сторону гор, где первый, нижний водораздел, хах, «лужа» с валунами, о которой я уже писал. Прошли мимо дачи, которую захватил Сергей и хозяйничал там, затем мимо дачи, на который, собственно, он и жил вместе с женой Аней и сынишкой Богатырём. За их дачами мы вышли на небольшое плато, поросшее кустами, в основном полынью, облепихой и эфедрой, вдоль сухого арыка дошли до «лужи», я откатил валун, и вода побежала вниз, извиваясь между кустами к нам на дачу. Мы сели на огромные камни, на краю плато, скрутили «козьи ножки», прикурили и обильно дымя махоркой вперили свои тоскливые взгляды в горизонт, где синело озеро, а за ним торчали белоснежные пики Тянь-Шаня. Любоваться таким видом можно, когда у тебя билет в кармане в другой мир, мир суеты, денег, техники и красивых слов, а когда ты не можешь отсюда никуда уехать, это становится тюрьмой, где красивый вид и есть решётка, скрывающая другой мир – свободу.

– Как ты думаешь, Юля, мы надолго здесь?

– Иногда мне кажется, что навсегда. – почти шёпотом ответила Юля.

– Типун тебе на язык, какой навсегда! – я громко возразил и сам шарахнулся своего голоса. – Я этого не переживу.

– Я тоже. Но, что всё это значит со всей этой пандемией, никто ничего не знает.

– Ну, и плевать, пойдём поливать огород, вода уже дошла, наверное.

– Прям, она не скоро дойдёт, пока арык пропитается весь, мы ещё кофе выпить успеем.

Так и получилось, мы успели выпить кофе, пока не пришла вода, но сначала спустились по тропинке, любуясь озером, туда шли – разглядывали горы, вершины, которых днём присыпало снегом, а теперь небо над ними было чистое, голубое, с глубоким оттенком синевы. Над озером, на противоположном берегу, висели огромные белые облака, словно сладкая вата. Я срывал на ходу макушки полыни и ломал их на маленькие кусочки, не знаю, зачем я так делаю, может это меня успокаивает, а может это просто привычка, я часто так делаю, когда есть, что срывать, от этого от рук пахло горькой полынью, мне нравится этот запах.

У меня был приятель художник, почему был, может он и сейчас есть, но я не знаю, приятель ли он мне, разошлись мы с ним как-то, бывает так, когда дорожки расходятся, кто-то кого-то перерастает и становится скучно, не интересно. Так вот, звали его Олег и он мне много рассказывал про разные наркотики и всевозможные методы их употребления, он был поклонником Кастанеды, не то, чтобы прям жил по нему, но часто цитировал и употреблял всякие растения для расширения сознания. Олег рассказал мне, что если настругать много полыни, устелить ею пол в палатке, закрыть плотно и оставить на весь день на солнце, то из травы выпарится галлюциногенное вещество – туён, называется, а вечером залезть и надышаться, то будут галлюцинации. И вот, однажды я поехал в Казахстан на фестиваль «four Э», так он назывался, «четыре Э» – «Эко, Этно, Эмоушн, Эволюшн», проходил фестиваль тогда в ущелье Каскелен, рядом с городом Ама-Ата. Добрался я автостопом до города, Олег дал мне номер своего друга Миши, когда узнал, что я еду на фестиваль, тот самый Олег – художник. Но вот батарейка в телефоне у меня села, благо, я выписываю нужные номера в блокнотик, в путешествии помогает (Лайфхак, бери и пользуйся), я огляделся по сторонам, увидел парня хиппового вида, подошёл к нему.

– Привет. – говорю. – Я автостопом приехал и у меня батарейка села в телефоне, можно от тебя позвонить?

– Здарова! Да не вопрос. – Он протянул мне телефон. – А откуда приехал?

– Из Бишкека, Киргизия. – Я набрал номер, и у него высветился Миша на дисплее. Я показал ему телефон. – Прикольно. – говорю. – Я ему звоню.

– Ты Мишу знаешь? – Удивился парень.

– Пока нет, я знаю Олега, он мне дал контакт Миши, сказал, что я могу остановиться у него.

Так я созвонился с Мишей и поехал автостопом в горы, на дачи, где он жил. Миша встретил меня радушно, напоил чаем, накормил дымлямой, приготовленной на костре. Мы сидели во дворе под деревом в вечерней прохладе и любовались на огромные мужские половые члены, сделанные из автомобильных покрышек.

– Это мой приятель сделал, у него была выставка в Алма-Ате недавно. – Миша показал в сторону, где отдельно стояли три скульптуры. – Вон те уже куплены, поедут в Москву.

– Сколько стоит один такой?

– Три тысячи евро. – Миша улыбнулся. – Искусство дорого стоит. У него был ещё пятиметровый, он его за двадцать продал, в Германию уехал, прям с выставки.

– А ты чем занимаешься?

Мне было неудобно обращаться к нему на «ты», он был старше меня вдвое, если не больше, лицо его было в глубоких морщинах, сам он был высоким, поджарым, жилистым и загорелым.

– Я бубны делаю и ритуалы провожу всякие.

Миша оказался шаманом, когда мы зашли в дом, я увидел на книжной полке массу соответствующей литературы по Алтайскому шаманизму, индейскому, не обошлось и без Кастанеды.

Утром, после завтрака – глазуньи с кусочком лепёшки, я отправился автостопом в ущелье, на фестиваль, а Миша собирался приехать вечером. Добрался я быстро, пару раз всего сменил попутчиков. Поставил палатку на холме, нарвал полыни, застелил ею пол, плотно закрыл и пошёл осмотреться, в низине у реки располагалась сцена и различные точки с готовой едой. Я нарвался на дегустацию чая, напился его, познакомился с кучей интересных людей. Вечером приехал Миша, мы раскурили трубку мира с гашишом, посидели у костра, постучали в бубны, и я пошёл в палатку, вдыхать туён. Залез, застегнул молнию на входной двери, улёгся на полынь, лежать было мягко, я усердно вдыхал воздух – полную грудь, но так ничего и почувствовал, только запах в палатке от полыни до сих пор не выветрился, видимо он останется навсегда…

Вода всегда идёт очень долго, но в этот раз дольше обычного, видать, арыки совсем пересохли в наше отсутствие. Мы приготовили всё, чтобы вода сразу потекла в огород, где надо перекрыли, сделав плотину из дёрна, и наоборот – открыли, убрав дёрн. Мы уже допили кофе и просто сидели на улице, когда наконец-то услышали журчание, я время от времени подкапывал грядки, чтобы вода не застаивалась, кое-где перекрывал, где мне казалось, что хватит поливать, и направлял её туда, где ещё было сухо. Мне нравилось возиться с поливом, откроешь грядку, и вода медленно заполняет её, пропитывая холмики, из которых торчат кусты, я мог долго смотреть на воду, не знаю, может это деградация, а может я постиг дзен, но как бы то ни было, это навсегда оставило во мне свой след, так же, как и ковид.

После полива, мы поужинали – доели жареную картошку, разжарили её на сковороде и залили яйцами. Я уснул не сразу, долго лежал в постели и читал, люблю читать, чтение это единственное, что не даёт мне сойти с ума в этом безумном мире. Книги помогают усмирить внутренний диалог, настроить мысли на размеренный ход, после новостей, которые, кажется, уже отбились от всякой логики и здравого смысла. Если в СМИ и есть какая то пропаганда, то только безумия, а лента в соцсетях настолько разгоняет мозг быстро сменяющимися картинками и постами, что, если не читать, то память становится кратковременной. А ещё, наверное, только книгам дано заполнить ту самую дыру, которая есть у каждого внутри, от того, что невозможно получить всего, что хочется, один путь спасения в нашем с вами мире – это путь отказа. Отказа от еды, всей, что предлагает нам мир, отказа от шмоток, а главное от фантазий чего-то достичь, никому из нас ничего не удастся, мы больше не рабы, но и господами нам никогда не стать, мы все равны – мы биомасса. Но с книгами надо быть начеку, об этом чуть позже, а я провалился в сон и мне снилось, что всего этого не случилось, не случилось кризиса в две тысячи восьмом году, не случилось пандемии, жизнь была стабильна, скучна, куплена и продана, да и смерть наша тоже – скучна и продана.

А за ночью последовало утро. После завтрака я работал над книгой, а у Юли был снова пробный созвон. Заскрипела лестница, я поднял глаза на дверной проём, в ожидании, что сейчас появится Юля, натянул улыбку. И она появилась, но бросив на меня беглый взгляд, прошла мимо, на улицу, я посидел немного, не зная, что и думать, и давая ей время побыть наедине, успокоиться, затем вышел следом, Юля сидела на пороге, спиной ко мне.

– Что-то случилось? – спросил я.

– Да. – Юля всхлипнула.

– Ты плачешь? Что стряслось?

– Мне отказали.

– Это из-за связи?

– Скорее всего, сегодня опять несколько раз прерывалась трансляция. – Юля повысила голос и принялась вытирать слёзы тыльной стороной ладоней. – Долбанный Иссык-Куль, долбанная Киргизия, ненавижу, глупый коронавирус.

– Ну, солнце моё. – Я обнял её за плечи. – Не расстраивайся, у нас есть ещё вино, разольём по бутылкам и продадим.

– Кому продадим? – Юля ревела ещё сильней. – Мы даже уехать отсюда никуда не можем.

– Не знаю, придумаем, что-нибудь, вот увидишь. Пусть будет как задумано, а задумано всё офигенно, так Птаха мне как-то сказал. – Я умолк. – У меня есть идея, всё будет клёво.

– Какая идея? – Юля немного успокоилась.

– Прекращай реветь, пойдём выпьем кофе, и я тебе всё сейчас расскажу.

Пока закипал чайник, а Юля насыпала в бокалы кофе и сахар, я позвонил Птахе.

– Привет, Дэнчик. – Птаха взял трубку.

– Привет. Как ты?

– Отлично. Как сам?

– Хорошо, как у вас сезон? Есть отдыхающие?

– Есть, очень мало, только свои.

– Мы наделали вина на карантине.

– Вино – это хорошо.

– Ты позволишь нам поторговать у вас?

– Да, не вопрос, только, говорю, людей мало, сами походите попредлагаете.

– Какие расценки у вас в этом году? Сколько нам за жизнь заплатить?

– Приезжайте, договоримся, всё это мелочи жизни. – он засмеялся.

– Как вы пандемию переживаете? Болели?

– Тяжело переживаем, отдыхающих мало, и переболели все. Когда ждать вас?

– К выходным приедем.

– Хорошо, ждём, до скорого.

Мы распрощались, и я пошёл к Юле, чайник как раз только закипел, и она наливала кипяток в бокалы, аромат кофе наполнил кухню, пусть не свежесваренный, но всё равно кофе и его запах ни с чем не сравним, только кофеман может понять мои восторженные дифирамбы в адрес этого напитка. Когда впервые приехал в Петербург, то именно запах кофе, прорубил через дебри цинизма путь этому городу к моему сердцу, и как бы я не снобил, что стены пропахли сыростью, а улицы канализацией, но нотки кофе, порой еле уловимые, а порой бьющие в нос дурманом, всё перечёркивали и золотой город всё-таки застрял занозой в моём сердце. Но не болезненной занозой, как нечто инородное, в этом городе – занозе я отразился сам, и отразил его в себе, это единение на всю жизнь, и можно вынуть этот город из сердца, даже безболезненно, но тогда я потеряю, нечто, что было обретено вместе с этой «занозой». Я сделал глоток кофе, обжёг язык, и отправил его туда где торчит этот город и ждёт меня, как и миллионы других, таких же, которые занозились об обшарпанные стены Петербурга.

– Я созвонился сейчас с Птахой, он не против принять нас с вином.

– Они возьмут на продажу к себе? – Юля прям оживилась.

– Нет, мы сами там торговать будем.

– А как повезём?

– Думаю, завернём в вещи, запихаем в рюкзаки и поедем, я бутылок двадцать смогу взять, это всего-то килограмм пятнадцать.

– Хм, я тоже смогу тогда двадцать бутылок взять. А поедем на попутке?

– Или на маршрутке, смотря, что поймаем. – Я улыбнулся. – Доедем до Макса, надо написать ему, что мы приедем, а от него так же на попутке доберёмся или как-нибудь ещё, на месте разберёмся.

– Хорошо, я напишу Максу. Когда поедем?

– Ближе к выходным, я думаю, там отдыхающих будет больше чем в будние дни.

– У нас совсем мало времени, надо разлить вино, закупорить его, напечатать этикетки.

– У нас в принципе мало времени, жизнь закончится и оглянуться не успеешь. А так да, нам надо ещё и сургуч найти.

С поисками сургуча мы на удивление легко справились – нашли объявление на сайте Lalafo.kg, это такой ресурс, где все всё продают, от трусов и до вилл за границей. Списались в телеграмме с продавцом сургуча, он нам отправил с автобусом, а мы ему перевели деньги на электронный кошелёк. Двадцать первый век, кардинально изменил алгоритм действий, конечно что-то стало проще, но появились свои сложности, например, неисправно работающие интернет ресурсы, перебои со связью, да и просто куча багов, создают то всё это люди и в большинстве своём – далеко не специалисты. В IT сфере полно халтурщиков, лезут все, кому не лень, удалённая работа сейчас в тренде, как некогда была желанна работа в офисе, когда заводы растащили по всем странам некогда огромной империи-технократии. Каждому времени свои возможности, и если ты успел понять и вскочить на подножку локомотива, несущегося на всех порах во времени и с ним в ногу, то будет у тебя всё тип-топ, а не успел, остался на обочине, глотать пыль, смотреть на уходящий в даль состав и сетовать, мол, всё рухнуло и в нынешнее время всё не так как было раньше, а вот раньше как раз-таки всё было хорошо, а сейчас разруха… Ну, и в таком духе, многим знакомо, верно?

В общем совершили мы всю цепочку действий, соблюли последовательность и уже на следующий день потопали на трассу встречать автобус с передачкой, по пути заскочили на пляж, искупались, посидели на тёплом песке, подымили махоркой, вглядываясь в даль, в надежде, а может и без неё, но тем не менее в сердце что-то теплилось, что-то светлое, еле-еле, но всё же… В сердце всегда, что-то такое есть, даже у самого отчаянного и самого отчаявшегося, если прислушаться к нему, то можно услышать его голос, почувствовать его пульс, ощутить себя живым, а значит вспомнить о смерти… А чего, мы все стоим перед лицом смерти? Вот этот ответ и теплится в сердце у каждого, и если бы чаще прислушивались к нему, то многого бы не сотворили, и создали может быть другой мир вокруг себя, а не вот это вот всё.

Я сдымил козью ножку, поднялся на ноги, смахнул песок, небрежным движением, механическим, таким – машинальным. Подошёл к воде и побрёл вдоль берега, прислушиваясь к своему сердцу и к шелесту волн. Отошёл метров на двадцать, сел на корточки перед озером, заглянул в него и дотронулся рукой.

– Привет, дружище. – сказал я тихо, но в голос. – Давно мы с тобой беседовали.

Я всегда здороваюсь с Иссык-Кулем, у меня как будто какая-то связь с этой водой, и, знаете, он отвечает, отзывается в моём сердце, таким тихим, гулким и ритмичным потоком мысли, прям из сердца, с потоком крови в мозг, где я уже различаю его голос и отголосок моего сердца как еле уловимую мысль, которая не моя, мои мысли-то мне известны.

– Ш-ш. – В ответ прошелестел волнами Иссык-Куль. – Ш-ш. Не так громко… Ш-ш… Тиш-ше. – И плеснул на меня волной больше предыдущих.

– Я вырос в твоих водах. – продолжил я шёпотом. – Мы с тобой одно целое. Помоги мне справиться со всем… Этим… – И тут я понял, что не с чем справляться.

– Ш-ш. – Шипела вода. – Прощ-ще… Тиш-ше… Вс-сё хорош-шо… Хорош-шо… Хорош-шо…

Я сидел на корточках на берегу озера, с усталым видом, с растрёпанной душой и отчаянием в голове, вода меня гладила по руке и успокаивала, нашёптывая: – «Хорош-шо… Вс-сё хорош-шо».

Мы разлили молодое вино по бутылкам, заткнули коньячными пробками, я растопил в консервной банке из-под зелёного горошка сургуч и удачно засургучевал все бутылки. Они стояли в ящичке в большой комнате, сургуч блестел и радовал глаз. Юля нарисовала этикетки для вина из одуванчиков – нарисовала одуванчик, для сиреневого вина – сирень, и так далее.

Мы съездили на попутке в курортный городок Чолпон-Ата, распечатали на чертёжной бумаге этикетки в местной типографии, на чертёжной, потому что она была плотной. Пока нам распечатывали и нарезали этикетки, мы немного прошвырнулись по округе, и я приобрёл себе шляпу, подтип соломенной, только она полиэтиленовая, короче материал не очень, но дешёвая и мне шла, а это главное. Вернулись так же на попутке, поднялись по грунтовой дороге вверх к горам в наш домик, где бутылочки из зелёного стекла ждали своего марочного украшения. Приклеили этикетки на клей ПВА, упаковали их в рюкзаки – переложили вещами. Я прицепил к рюкзаку палатку. Юля написала Максу, что мы готовы и завтра выезжаем, он написал: – «Ок» – и мы уставшие, но довольные отправились спать.

Нас вновь наполнили надежды, мы спланировали дальнейшие действия, если наши вина придутся по вкусу, и люди готовы будут выкладывать за них денежку. А если же вино никому не понравится, и мы не распродадимся, то… Мы об этом даже не думали, старались гнать такие мысли от себя подальше, чтобы не кликать неудачу, знаете, ведь как оно бывает? Хотя чепуха – это всё, просто не хотелось думать о плохом, портить себе настроение, потому что если не получится задуманное, то нам придётся туго. Но и это, конечно не было бы концом, всё равно ведь жизнь будет крутить своё колесо, солнце будет выкатываться по утрам из-за горизонта, а вечерами закатываться, передавая всё в руки ночного светила. И смерть, она наступит тогда, когда наступит и сколько ещё будет таких моментов в жизни, когда будет непосильно тяжело и неимоверно хорошо.

Утром, за завтраком я наспех пробежался глазами по книге и уже перед самым выходом из дома отправил в издательство «Эксмо». Они мне на все книги отказывали, и эта наверняка не исключение, да и последующие, но надежда, она ведь всегда живёт в сердце и раз я нахожу в себе силы писать, а читатели читать, то и издатель однажды найдётся, да и в конце концов пишу-то я не только для того, чтобы меня издавали. Тут нечто другое, что-то большее, что-то то, что и есть сама жизнь, которая остаётся на страницах в виде букв.

Мы заперли дверь, накинули рюкзаки и потопали вниз по грунтовой дороге, я так часто ходил по ней, что она мне стала родной, я узнавал камешки под ногами, и в то же время она была для меня невыносима, очередная пытка во всей нашей каторге под названием коронавирус.

На трассе мы стояли не долго, нам повезло, подъехала маршрутка и даже совсем не забитая, были сидячие места, правда на заднем сиденье, под динамиками из которых кричали киргизские песни, и гремела дверь багажника, но нам было не до комфорта, главное поскорей добраться до Каракола, где нас ждал Макс и пышка.

## Перемены

Мы благополучно добрались до автовокзала, перегрузились в такси и спустя пятнадцать минут езды по городу, уже стояли у дверей в кофейню. Я постучал…

– А, это вы. – Макс открыл дверь. – Заходите. Как дела?

– Привет, отлично, как твои? – спросил я.

– Тоже хорошо. Пышку?

– Да, давай. – мы переглянулись с Юлей.

– Это другой разговор. – Макс расплылся в улыбке.

Мы пошли на склад вслед за ним, у него уже всё было готово, видимо, он ждал нас. Макс прикурил, затянулся и передал мне.

– Диса. – сказал Макс на выдохе. – Валите отсюда.

– Легко сказать. – ответил я.

– Блин, легче уехать отсюда, чем жить здесь. – Макс улыбнулся. – Я серьёзно, уезжайте в Европу.

– Слушай, ну, а как же всё вот это о загнивающем западе, BLM, ЛГБТ, беженцы?

– Да, фигня это всё, чё это BLM, дали им побегать немного, снести несколько памятников и всё, в этом и заключается свобода. Они сами поняли, что не правы и успокоились.

– Думаешь, успокоились?

– Конечно. Там слишком хорошо, чтобы люди как у нас переворот устраивали. Это просто тусовка была.

– А как же ценности?

– Какие ценности? У нас тут вообще никаких ценностей нет, живём как пещерные люди.

– Ну, а как же гомосексуалисты, это ведь не нормально.

– Ну, ты даёшь, Диса! Почему это не нормально?

– Блин. – возмутился я. – Почему, если мужчина надевает китель, треуголку и говорит, что он Наполеон, его сажают в психушку, а если мужчина надевает платье и считает себя женщиной, то его права защищают.

– Потому, что Наполеон не дееспособен и даже опасен для общества, а трансвестит дееспособен, он соблюдает закон, может сам себя обслуживать и обеспечивать. Он не сумасшедший, просто ему так нравится, он хочет выглядеть как женщина, у него такие предпочтения. Это и есть свобода, когда ты считаешься с чужим мнением.

– То есть, ты считаешь это вполне нормальным?

– Да. Это мы здесь сидим в средневековье, в нищете и пытаемся судить их. У нас даже десятой части нет того, что для них обыденно, на что они даже внимания не обращают, а мы и мечтать об этом боимся.

– Хорошо, Макс. – я хитро улыбнулся. – Со мной однажды приключилась такая история – я снимал квартиру с девушкой на пару, снимали трёшку, у каждого было по комнате и ещё зал – тусовое место, где кто-то время от времени оставался у нас с ночёвкой. Ну, и вот, я был на репетиции и мне звонит моя сожительница и говорит, что к ней приезжает её знакомый из Казахстана, и может ли он остановиться у нас? Я, конечно, сказал, что может. А она мне говорит: – «Он, правда, голубой, ты не против?». «Не против» – отвечаю, я же толерантный весь такой, свобода, и прочее. Ну, вот всё то, о чём ты говоришь.

– Ну, да. Я бы тоже так поступил. – Макс пожал плечами с задумчивым видом.

– Ну, вот и я не отказал. Она мне говорит: – «Правда он ещё с петухом, но не переживай, он в клетке и будет на балконе жить, это он для бабушки привёз, племенной, дорогой какой-то». Короче гей этот к бабушке приехал из Алма-Аты, и захотел в Бишкеке пару дней потусить, прежде чем ехать в деревню. Я согласился на всё, что уж там, толерантный ведь, европейских взглядов, каждый сам выбирает, что ему по душе, верно?

– Ну, да. В Европе, люди вообще просто ко всему относятся. Я первый раз увидел трансвестита в Амстердаме – это был негр, накачанный, на каблуках, в леопардовой мини-юбке и топике, с пирсингом в пупке, накрашенный, с длинными обесцвеченными волосами. У меня, конечно, был шок, прошёлся бы он здесь так, его бы убили, а там добрые все, шутят, веселятся, там люди не злятся. Какие-то парни стояли в стороне, увидели его, засвистели, закричали, типа: – «Эй, красотка! Цыпочка», – а он им в ответ: – «Мальчишки! Кто хочет меня угостить коктейлем?». Понимаешь, да?

– Понимаю, поэтому и этому гею с петухом позволил остановиться у нас. Прихожу домой, сидит парень, совсем обыкновенный, в жизни бы не догадался, что он гей, поздоровался с ним, познакомился. Выхожу на балкон перекурить, смотрю, петух в клетке сидит, ну, всё нормально, действительно – геи не такие уж и страшные. Вечером пива попили, поболтали, спать легли, он в зале, а мы по своим комнатам разбрелись. На следующий день под вечер, я пришёл с репетиции, развалился в зале в одних шортах перед телевизором. Лежу, потягиваю пивко с бутылки, из ванны выходит наш гость, в одних трусах, на ходу вытирает голову полотенцем я поздоровался с ним, он со мной и вроде всё ничего, но он остановился и как-то странно на меня уставился, я смотрю, а у него в трусах набухает, на меня, прикинь, у него встал на меня. Я натянул футболку и слинял из дома, ночевал в студии.

– Блин, Диса, зачем ты мне это рассказал? – Макс скривился. – Ох! Я теперь не усну.

– Так вот как ты относишься к гомосексуалистам, если знаешь, что ты для них объект вожделения, как для тебя женщина, так ты для них.

– Блин, всё, не нагнетай и так достаточно, ты прав, ни фига я не толерантен. Я не смотрел под этим углом.

У Макса зазвонил телефон, он ответил на английском, я же опишу разговор на русском, чтобы упростить чтение.

– Алло. – Ответил на звонок Макс. – Привет, как дела?.. У меня всё хорошо… Курю, что же ещё?.. Да, ни фига, всё закрыто… Пандемия… Зимой буду ставить лагерь… У нас переворот будет… Да, скоро… Ничего серьёзного, всё уже готово… Да… Деньги третьими странами выделены… Всё так же будет, ничего не изменится… Я ничем не занимаюсь, тусуюсь… Деньги остались ещё, не надо… Не надо, у меня всё в порядке… Да, я тебе программы отправил уже, проверь почту… Смело, если есть желающие покатать зимой, пусть едут, всё организую… Пока.

Мы всё это время стояли на складе, курили сигареты одну за другой.

– Компаньон мой звонил из Амстердама. – сказал Макс. – Спрашивает: – «Деньги есть?» – говорит: – «Не представляю, как вы там вообще выживаете в локдаун». – сказал, им выплатили по четыре тысячи евро, хочет мне полторы тысячи отправить.

– За что выплатили? – удивился я.

– За коронавирус, просто так, потому что дома сидят.

– Ничего себе. – удивился я.

– Я же говорю – они там хорошо живут, даже слишком хорошо. А мы тут концы с концами еле сводим.

«Макс!» – кто-то позвал из кофейни – «Ма-акс» – снова раздалось. Мы вышли со склада, возле стойки с кофе машиной стояли приятели Макса, мы поздоровались и пошли обратно на склад курить.

Раскурили папиросу «Беломорканал», сначала все молчали, стеснялись меня и мою жену, а после второй-третьей хапки осмелели, начали шутить, смеяться, приятели Макса иногда переходили на киргизский язык, тогда Макс переводил нам самые смешные шутки или самые интересные темы.

Мы докурили, вышли в зал, расселись кто куда, я и Юля уселись на диван, Макс напротив нас, а ребята на барные стулья вокруг стойки. Все шутили, смеялись, меня из-за моей шляпы и бороды прозвали Будулаем. Я презентовал Максу две бутылки вина, одну из сирени, другую из одуванчиков. Он спрятал их под стойку, на которой стояла кофемашина, мы немного позалипали, потом скурили ещё косячок на складе, и половина Максовских приятелей разбрелась. Нас осталось человек пять – шесть. Повисла тягостная пауза, которую нарушил Макс:

– Юля, как бы ты отнеслась, если бы Дэн захотел завести вторую жену?

– Негативно. – Юля выразила недовольство самим вопросом, а не мыслью о второй жене.

– А вот представь, если бы у тебя было два мужа. – не унимался Макс. – Ты только подумай, сначала одного надо удовлетворить, а потом другого. Дисе на лыжах надо покататься, а второму на водных лыжах, сначала с одним в горы сходила, потом с другим в кабак. Представь, как это тяжело, а ещё каждый требует внимания, ревнует. У меня вот когда вторая жена появилась, она сначала сильно ревновала меня к первой, сцены устраивала, а потом привыкла. А ты, Диса, хотел бы вторую жену?

– Нет, Макс. – ответил я. – Мне этого совсем не понять, я люблю одну жену и другой не надо.

– Подожди, вот родит тебе Юля двоих детей, по-другому заговоришь. – Макс хитро улыбнулся.

– Возможно, но пока я считаю так.

Вообще тема с родами уже достала, все постоянно интересуются – есть ли у нас дети, почему мы не рожаем, и обязательно все говорят, что надо завести детей, причём не одного, а несколько. Но никто даже думать не хочет о том, что детей надо обеспечивать, что ребёнок, это личность, и ему надо дать достойное образование. Ох уж это расхожее – «достойное образование», достойное чего? А вот тут вот вообще никто не думает головой – все плодят нищету и бездарность, такими темпами мы скатимся в каменный век, и глазом моргнуть не успеем. Да уж. Большая рождаемость – удел отсталых стран, с плохим образованием… Но не об этом… Все, абсолютно все, всегда утверждают, что надо рожать и чем раньше, тем лучше. Но в то же время те, у кого есть дети, дают понять, что они не хотели их и никакой радости это не приносит, просто отдали долг обществу. А какой долг? Это старомодные стереотипы, долг обществу в наше время – это не рожать – планета перенаселена, тем более не плодить нищету, которая потом будет страдать от голода, от безработицы, от болезней, не имея ни малейшего шанса на перспективное будущее, да, что там будущее, у них нет даже настоящего. Хватит уже отдавать долг обществу и рожать детей, обрекая их на безденежье и непосильный труд, а как следствие – алкоголизм и наркоманию. Не можешь обеспечить ребёнка – не рожай. Но нет, все так и лезут со своими упрёками, что мы ещё не родили, но, как и Макс, неустанно повторяют, что вот родит двух, тогда по-другому заговоришь, вот родит – волчицей станет, и так без конца: родит – ничего хорошего не жди. А ещё часто завидуют, типа – хорошо вам, дети не держат вас, живёте налегке, тоже так хотели бы, но есть дети, а им в школу надо, но вы рожайте обязательно – это такое счастье, пока не родите, не поймёте… Ну, да… А звучит-то это всё не убедительно. И вот эти вот отмазки нищего невежества – Бог дал душу и хлебушек даст или – рожайте, не думайте о деньгах, все придёт… Короче, задолбала эта тема, ребёнок не домашнее животное, он требует осознанного и, как минимум, расчётливого подхода.

Да и тема многожёнства, поднятая и осуществлённая Максом, для меня попросту аморальна, я считаю это крайней степенью морального разложения человечества, где напрочь отсутствую такие понятия как верность, преданность, благородство, честь, достоинство и любовь. Хотя, чего можно ожидать от невежества? Только многожёнство, чтобы удовлетворить свои низменные инстинкты и множество детей, чтобы они делали тяжёлую работу с детства. Лицемерие и эгоизм – вот, что это, а к чему это приводит? К тому, что все они со своими жёнами и детьми рвутся в Европу, потому что патриотизм, отчизна, родина – мать, это всё тоже не про них, продали мать родную – родину за пособие европейское. И какого, спрашивается, я русский на киргизской земле, откуда гонят меня постоянно, радею и переживаю за родину? Откуда во мне такое сильное чувство долга перед страной, в которой я родился, почему я не могу её покинуть, почему считаю себя предателем только от одной мысли о миграции? Живу в этой нищете, мучаюсь, но переживаю и надеюсь на лучшее. А он мне про многожёнство, я страну поменять не могу, чувство долга, чести и порядочности не позволяет, а как я могу предать единственную, любимую жену и завести любовницу, с которой она будет делить меня – единственного. Да я умру за любовь свою, но никогда не заведу вторую жену. Я не могу так унизить женщину.

– Уезжайте, Диса, в Европу. Я серьёзно, здесь вам не место.

– Слушай, ну вот всё, что ты в Европе испытал, я испытал в Питере.

– Не знаю. – ответил Макс. – Для меня Питер был другим.

– У нас Макс авторитет Питерский. – сказал тот, который меня Будулаем прозвал. – Серьёзно, его там все знают.

– Ты в Питере был? – удивился я.

– Конечно, но мне там не понравилось. – Макс погрустнел. – Твоим бы ротком да медка хлебнуть.

– Ты о чём? – я замялся немного. – Не понял тебя.

– Анекдот такой есть – сидят в зоопарке медведь и бегемот. Медведь до-олго так смотрит на бегемота. Тот не выдерживает: – «Что ты, Миша, на меня так смотришь!». «Э-эх» – отвечает медведь: – «Твоим бы ротком да медка хлебнуть».

– Там относятся к нам плохо. – сказал один из приятелей Макса. – Меня вот в парикмахерской отказались стричь, сказали: – «Узбеков не стрижём», а я говорю: – «Так я ведь и не узбек». «Пофиг» – говорят – «Все вы на одно лицо».

– Блин, фигово. – Я растерялся, не ожидал такого поворота. – Мне прям стыдно за них.

– Да, пофиг, Диса, к тебе тоже здесь не ахти как относятся. – Макс усмехнулся. – Вот я и говорю: – «Мне бы твоим ртом медка хлебнуть».

– А чем ты занимался в Питере? – спросил я.

– Да, я там в лесу жил вообще. Вот там лес, дремучий, страшный. Мы то тут леса не видели, у нас вон, на горах вон растёт немного елей Тянь-Шанских и всё на этом, а там жуть вообще.

– Чё ты там делал, в лесу? – я не унимался.

– Ветки собирал. – Макс рассмеялся. – В России вообще вся движуха в лесу происходит, все в лесу лазают, грибы собирают, ягоды. Кусты раздвинешь, а там бабка раком стоит, грибы срезает. Вот так ходишь, никого не видно, все копошатся в кустах, под деревьями.

– Прям так много людей в лесу? – я удивлялся, киргиз мне – русскому рассказывал про леса России. – И все собирают грибы?

– Да-а. – нараспев произнёс Макс. – Ягоды собирают, грибы, травы на продажу, там деревни этим живут, на этом деньги неплохие зарабатывают.

– Густой лес?

– Там всё лес. Города в лесу находятся. Россия – это лес сплошной. Я ходил как-то по лесу и из-за дерева старик вышел, вышел и стоит, смотрит на меня, я поздоровался, а он загадку загадал: – «Почему у лося такие большие рога, а он бегает по лесу и не цепляется ими за ветки?» – вот ты знаешь почему?

– Нет. – Я был в замешательстве от всего, что слышу.

– Вот и я тоже сказал ему, что не знаю, а он говорит: – «Потому что лось родился здесь и вырос, он каждую веточку знает, каждый сучок, и, когда бежит, уклоняется» – вот так вот, что бы это не значило.

– Макс, с тобой прямо русский эпос случился. – воскликнула Юля. – В лесу старика встретил и тот загадку загадал.

– Да-а. – задумчиво протянул Макс. – Они вообще удивлялись сильно, когда встречали меня в лесу.

– Ха-ха, монгол заблудился. – засмеялся его приятель. – Иго, блин.

– Да, вот, мы в горах живём, а русские в лесу. – подытожил Максат.

Мы вышли на улицу, Макс развёл огонь в мангале, я смотрел на языки пламени, которые рыжими факелами отрывались и гасли. Лица у всех были задумчивые, и большей загадочности им придавал мерцающий свет огня, не знаю, о чём все думали, может о Максовском рассказе про Россию, а может, каждый о своём. Я же глядел на дрова, охваченные пламенем и думал о том, что я – русский, совсем не знаю свой народ, свою страну, стою в горном городке с киргизами, курю гашиш, жгу костёр, и они мне рассказывают про Россию, а я слушаю как про диковинную страну какую. Кто я? Русский, не знающий своей исторической родины, своего народа, племени или я киргиз, не по крови, но по духу? Одно я знаю точно – я кочевник, постоянно в дороге, в пути, всегда новоселье, всё время обживаюсь, конечно, я вижу жизнь под другим углом, я наблюдаю со стороны, я везде иностранец, путник, гость. Устал ли я от такого уклада жизни? Устал, но, если я так живу, значит это зачем-то надо, настанет момент и мои путешествия закончатся, я осяду на одном месте, остепенюсь и останется только память о приключениях, странах и людях, шрамы на теле и книги, написанные в дороге. Я изъездил и исходил Среднюю Азию вдоль и поперёк, но не Россию, я жил с разными народами, но не с Российскими, когда-то я проеду самую большую страну в мире и напишу о ней.

Мы раскурили ещё один косяк, передавая папиросу по кругу, мысли немного улеглись и снова стало весело, ребята шутили, рассказывали истории, делились впечатлениями в основном от Европы, они все там бывали, и она их потрясла. Надо полагать, ведь и Петербург – это результат потрясения Петра Первого от Европы.

К нам присоединились ещё ребята – повар из «Хиппохае», Парашютист и парень с длиннющей бородой. Я обнялся с Парашютистом, мы с ним давно знакомы, множество раз наши тропинки в горах пересекались.

– А ты какими судьбами здесь? – спросил меня Парашютист.

– Я вино везу в «Хиппохае». А ты?

– А, так это ты винодел, что ли? – спросил повар.

– Угу. – промычал я в ответ. – А тебя-то, Парашютист, сюда как занесло? Ты же вроде на Кавказе работал?

– Так пандемия эта дурацкая, пришлось вернуться, там локдаун жёсткий.

– Чем здесь занимаешься? У нас ведь тоже самое, и туристы не едут.

– Я местных вожу по горам, копейки, конечно, но хоть что-то, а когда не в горах, мебель собираю. Завтра вот на Ала-Коль поведу двух девушек Бишкекских. А ты как? Чем занимаешься?

– Мы вино наделали на карантине, теперь продаём.

– Вы на Ала-Коль идёте? – спросил бородатый. – Я сегодня поднимался на озеро.

– А, да? И как тропа? – оживился Парашютист.

– Ну, как? Дожди были, размыло немного, грязь, слякоть, скользко.

Парашютист продолжил задавать вопросы по состоянию тропы, наличия снега на верху, высота озера Ала-коль больше трёх тысяч метров. Когда я в первый раз поднялся на это озеро, с водой зеленоватого оттенка из-за льда на дне, меня обуяло умиротворение, – «Это то место, где можно умереть» – подумал я тогда, так было там спокойно и хорошо. Я тогда шёл портером – нёс груз, это была весна, ещё никто не ходил по этому маршруту, снега было по колено, и вершины вокруг озера стояли заснеженными, они отражались в спокойной как стекло воде, красота неописуемая и тишина, мёртвая, как говорится, штиль полнейший. Последующие мои походы на озеро уже в качестве гида и просто с друзьями не вызывали столь бурных эмоций, но тем не менее это одно из моих любимых мест, куда хочется вернутся, наряду с Памиром и Петербургом.

Дрова прогорели, и мы перебрались во внутрь, разместились кто где, я и Юля сели на барные стулья, около нас сел бородатый парень.

– А вы откуда приехали? – спросил он нас.

– Мы в пандемию здесь на Иссык-Куле застряли, а вообще путешествуем, постоянно в дороге и так уже несколько лет.

– Круто. – он задумчиво закивал головой. – Куда дальше планируете?

– Пока никуда, ждём, когда закончится весь этот ужас и мир вернётся в прежнее русло.

Я, конечно, понимал, что мир больше не вернётся в прежнее русло, нет больше прежнего мира. Да и какого прежнего? Того, который был до начала цифрового века, или того, который был до начала пандемии, а может пандемия – это последствия нового мира, который начал изменения с началом двадцать первого века. Но этого, конечно, я не сказал, не буду же я с первым встречным обсуждать такие щепетильные вопросы, как бытие, особенно в такой трудный и запутанный момент для всех. Причём, особенно запутанный для тех, кто думает, что всё просто и понятно, всё станет понятно, когда двадцатые останутся в прошлом и наступят не менее странные и сложные тридцатые.

– Мир уже не будет прежним. – ответил бородатый. – Мы живём в последнее время.

– Этого никто не знает, всегда во все времена люди ждали апокалипсис и считали, что живут в последнее время.

– В Коране написано, что будут землетрясения, войны и голод. – он воодушевился. – А что сейчас происходит?

– Это всегда происходит.

– Происходило, но не настолько. Воистину мы живём в последние времена. Поэтому надо делать добро, садака, у нас называется. Вот я, например, человек не очень богатый, но всегда, когда режу барана, раздаю мясо соседям, особенно старикам. У меня соседка баб Маша, дети её уехали в Россию и не приезжают к ней, не помогают, а я даже в магазин, когда иду, покупаю продукты и для неё тоже.

– Правильно, так и должно быть в здоровом обществе. – Мне не хотелось говорить обо всём об этом, но не мог же я прервать его, это было бы грубо, и я постарался перевести разговор. – А как вы локдаун пережили в Караколе?

– Очень тяжело. – бородатый вздохнул. – Нас мулла собрал и сказал, что надо помогать, особенно старикам, которые на пристани живут, там дачи и там немного стариков осталось. Мы ездили туда, возили продукты с лекарствами и обходили дома. Зашли к одной бабушке, а она вместо чая еловые иголки заваривала и берёзовую кору, говорит: – «Ничего, если в Ленинграде в блокаду выжила, то и теперь не погибну» – представляешь, шутила, ещё и от продуктов отказывалась, но мы ей оставили. Вот сильные люди.

– Да уж, тяжело. – я вздохнул. – Всё это.

– Не то слово. Там квартиры есть ещё, ну, дома – многоэтажки, в некоторые нам приходилось дверь выбивать, потому что старики лежали уже обессиленные, не могли подойти к двери. А одна дверь не заперта была, открываем, а она не открывается, мешает что-то, навалились, а там труп, представляешь, бабушка умерла прям возле двери, видимо подошла, замок отперла, чтобы если, что войти смогли, русские старики так делают, когда боятся, что умрут, двери открывают. У нас соседка так же умерла. Утром отец вышел на работу, смотрит, дверь у соседки приоткрыта, заходит, а она мёртвая на кровати застеленной лежит, одетая, руки на груди сложены. Русские как-то чувствуют смерть.

– Да, об этом все у нас говорят. – подтвердил Макс. – Наш сосед, старик тоже так умер, дверь открыл и костюм надел, даже туфли. А баб Тоня, с мамой вместе работала, всегда говорила: – «Так плохо было, что даже дверь открыла, думала помру» – так и померла с дверью открытой.

– Вот, так что в страшное время живём. – подытожил бородатый. – А сейчас вакцинировать начнут, а через вакцину, как это, чипизацию проведут.

– Ну, это тоже тот ещё вопрос, не думаю, что технически мы готовы к тому, чтобы чипировать человечество, да и, потом, кому и зачем это надо?

– Ты верующий человек? – спросил бородатый.

– Конечно, я крещённый.

– Ты в церковь ходишь? – А то много кто крещён, а в церковь не ходит.

– Хожу, конечно, я православный.

– Ну, вам разве не говорят, что в последнее время живём? Нам мулла рассказывает, что у христиан тоже самое в Библии написано про судный день, он говорит, что у вас в храмах тоже говорят о последних временах.

– Кто-то говорит, а кто-то нет. – ответил я. – Знаешь, жизнь она ведь продолжается несмотря ни на что, и одному Богу известно, когда наступит конец света. В Библии написано: – «У Господа один день как тысяча лет и тысяча лет как один день».

– Но спасутся только исповедующие ислам. – Бородатый улыбнулся.

– Это уже радикализм какой-то, а как же остальные, что они не имеют права на спасение?

– А я радикал. – ответил бородатый. – Меня даже менты останавливают на улице иногда из-за моего внешнего вида. Арестовывали даже два раза.

– И, что если тебе скажут убивать неверных, ты пойдёшь убивать, что ли?

– Пойду. – не задумываясь ответил бородатый.

– Да, Диса, ты поосторожней с ним. – вмешался в разговор Макс. – Ему мозги промыли. – он засмеялся. – Он сектант у нас, не пьёт, не курит, только молится всё время.

– Ладно. – бородатый встал. – Пойду я домой.

Он попрощался со всеми, ещё дал напутствия парашютисту по состоянию тропы на Ала-Коль. Что-то сказал Максу на киргизском языке и ушёл.

– Диса. – позвал Макс. – Пойдём курить.

Мы зашли на склад, небольшой компанией, Макс раскурил косяк: – «Мощный» – сказал, протягивая самокрутку. На половине джоинта все отвалили, остались докуривать, только я Макс и Юля.

– Знаете, я раньше был мырком, мы бы с тобой общаться не стали, если бы встретились. Скорее всего подрались бы. Я ходил, баран пас, на поле с тяпкой возился, пил, деньги постоянно у родителей просил, стыдно так было. Это благодаря религии я стал другим. Попал в мечеть как-то и стал молиться, просить, что бы всевышний мне помог и однажды мне сон приснился, что надо ехать в Ош, прийти по такому-то адресу и мне там машину дадут. Я так и сделал, приехал в Бишкек сначала, ходил там как дикарь, прохожих шарахался, дорогу перебегал, разглядывал вывески, здания, для меня это заграницей казалось тогда. Остановился у друга, он в общежитии жил, одел меня в свои вещи; джинсы, рубашку дал мне, я тогда в спортивке ходил. Вечером в женский корпус пошли к девчонкам в гости, я сидел как дурак там, ничего не мог сказать, у нас то женщины, забитые здесь, а там шутят, смеются, красивые такие.

– Так в Ош-то ты попал? – спросил я.

– Да, конечно, занял денег у друга на дорогу в один конец, сказал ему, что мне там машину дадут и поехал. Пришёл по адресу, который мне приснился. А там особняк, ворота здоровущие, дверь женщина открыла. Я рассказал ей, кто я и почему приехал, она запустила меня, накормила, чаем напоила, вечером пришёл муж её, я и ему рассказал, он ничего не ответил, но оставили меня ночевать у себя, а утром пошли в мечеть все вместе, я рассказал мулле о своём сне и тот сказал мужчине, что надо дать мне машину. Так у меня появилась первая машина, у меня даже прав не было, я и водить-то не умел, только на коне раньше скакал. Но сам перегнал, в Бишкек, боялся, ехал медленно, мне все по трассе моргали, сигналили. А я молился всю дорогу, чтобы гаишники не остановили.

– И что сделал с машиной?

– Пригнал в Бишкек, приехал к другу в общежитие, и мы продали её, а деньги я вложил, но это уже другая история. А потом женился и мы не могли ребёнка никак зачать, семь лет без детей прожили, кучу обследований прошли, даже в Москву летали в клинику, ничего не помогло. И тогда жена надела платок, стала молиться всё время, в мечеть ходить, меня заставила тоже и вот у нас уже третий родился. – Макс улыбнулся. – Жена мне говорит: – «Когда у тебя дела плохо идут, сразу бежишь в мечеть, а как хорошо – забываешь» – надо сходить, давно не был.

– Ну, прямо-таки чудеса, Макс, аж не верится.

– Да, чудеса, сам бы не поверил, если бы такое рассказали. Так что как бы то ни было, а я верю в Бога, потому что он мне помогает всё время. Если бы не Он, то я бы спился, наверное, и ходил бы сейчас отбирал телефоны у подростков.

Мы вышли со склада, тусовка шла своим чередом, все шумели, смеялись, как будто всё как раньше, только глаза у всех были грустные и иногда падала тень печали на лица, на мгновение, но всё же тревога, страх и осложнения после болезни были среди нас, и нам уже никуда не деться от этого. Макс сел на диван и загрустил.

– Макс, что случилось? – спросил его повар из «Хиппохае». – Всё в порядке?

– Да, блин, у меня брат пьёт, не знаю, как его образумить. Он из этих, которые город на районы делит, в девяностых застрял, по понятиям живёт, мир уже другой, а он всё преподнести пытается, ходит по району, докапывается до всех, на пузырь просит, дерётся постоянно. Я ему говорю: – «Возьмись за ум, давай магазинчик откроем тебе, будешь торговать» – а он ни в какую, свою эту белиберду воровскую толкает: – «Хожу брожу, лохов гружу». И что? Догрузился вон, блин, жену бьёт, деньги на бухло отнимает у малолеток, это, знаешь, вот мужики такие ещё остались, воображают, что они смотрящие, типа районы какие-то держат, все они сюда по этапу попали и жизнь воспринимают как в «Зоне» у Довлатова. Да, ладно, мозги я ему свои не вставлю, это его жизнь.

Макс достал, вино, которое мы ему привезли, предложил, все посовещались и решили попробовать вино из сирени. Я сломал сургуч, в первый раз откупоривал бутылку, запечатанную сургучом, да ещё собственного производства, откупорил пробку, разлил напиток по кофейным чашечкам, все чокнулись и выпили. Дальше последовали слова одобрения, вперемешку с критикой, но даже самую грубую критику и самые гнусные слова в адрес собственного творения всегда приятно слышать. Конечно, что-то может задеть самолюбие, но это всего лишь чувства, главное, то, что ты создал, кто-то оценивает, ведь для этого же я создавал вино, как, собственно и книги. Всё для людей, всё для них, а грубость критики зависит от воспитанности и словарного запаса человека. В любом случае, это круто, когда твоё вино кто-то пробует первый раз и рассказывает о своих впечатлениях, но ещё круче, когда кто-то читает книги, тем более дочитывает до конца, ведь чтение в наше время стало тягостным времяпрепровождением, читать – это усилия. И если человек прочитал книгу, от корки до корки, то это уже многое значит, и пусть выльется оскорбительная и язвительная критика на автора. Книги давно уже никто не хвалит, люди вообще уже ничем не восторгаются, модно всё поливать грязью, смешивая чужой труд с говном, особенно прилюдно, всеобще, в комментариях, которые могут прочитать сотни, а то и тысячи, это, видимо, придаёт ощущение значимости. Раньше такие люди не могли высказываться, а сегодня у них появилась возможность, наковырять свои негативные мысли на, порой, просто титанический труд и упиваться своей значимостью: – «Ты создал, а я обесценил, я потребитель и вот тебе обратная связь, то, что ты сотворил мне ни к чему, я бы мог лучше, если бы мог». Но представьте, если приходится прилагать такие усилия, чтобы читать книгу, то сколько сил и времени требуется для того, чтобы написать её? А неинтересную книгу написать ещё сложнее…

После дегустации вина, все понемногу стали разбредаться, первыми ушли Парашютист и повар, им-то рано вставать и потом топать весь день вверх по тропе на озеро. Мы распрощались, но ненадолго, после похода они тоже собирались в «Хиппохае», так что нам предстояло там встретиться. С приятелями Макса мы выкурили ещё косячок и остались втроём. Макс предложил кофе и включил чайник.

– Растворимый или варёный? Могу в кофемашине сварить, мы ведь в кофейне всё-таки.

– Не утруждай себя, Макс. – ответил я. – Растворимый заварим кипятком из чайника, да и всё. Расскажи, чем ты в лесу занимался?

– Ветки собирал. – Макс явно не хотел рассказывать, чем на самом деле там занимался. – Вы видели когда-нибудь лося?

– Нет. – ответил я. – А ты, Юля, видела?

Юля помотала головой, давая понять, что тоже не видела лося.

– Вот и я раньше не видел, я думал они маленькие, а они больше лошади, огромные просто. У лося ноги только как я ростом. Представляете, такого сбить на машине?

– А они, что там прям по лесу бродят? – я удивлялся рассказам Макса. – Можно вот так запросто лося встретить?

– Да, там вообще жизнь кипит, там и кабаны бегают, и медведи, и лисы. Когда ты идёшь по лесу, он затихает, все замирают, боятся, но стоит остановиться, сесть под дерево, и не шевелиться, лес оживает, звуки разные издают птицы, звери.

– Так, чем ты занимался там? – я не унимался. – Ты меня заинтриговал, спать теперь спокойно не смогу, буду мучиться догадками.

– Говорю же, ветки собирал.

– Зачем ты ветки собирал?

– На дрова. – Макс замолчал, повисло тягостное молчание. – Ладно, расскажу, об этом даже написать можно, кстати. Мне свалить надо было из страны, у меня проблемы были, а тут пацаны, говорят, на заработки в Россию собрались, на полгода, для меня это хороший вариант был уехать пока всё не уляжется и денег подзаработать, обещали много заплатить.

Нам купили билеты на самолёт до «Пулково», мы прилетели, нас там встретил мужчина в костюме и плаще, а мы в спортивке, дикие, зашуганные. Нас привезли в гипермаркет, сказали набрать себе всего необходимого на две недели и дали карточку, ну мы набрали – кукси, рожки, тушёнку, одну корзинку на всех, расплатились на кассе, когда к машине вышли с пакетами мужчина этот в костюме посмотрел на наши пакеты, покачал головой и сказал: – «Идите за мной и берите каждый по тележке». Он начал закидывать в тележки всё подряд, мы никогда такого изобилия не видели, консервы разные: икру красную, икру чёрную, кренделя всякие, виски, вино, лимонады, вещи: носки, термобельё, шапки, всякие спреи от комаров. Полные корзинки набрал, мы на кассе часа два это всё пробивали, а он в машине ждал.

Ну, привезли нас, значит, в лес, в глухой, там мужики у костра сидели, ну мы все тут и напряглись, пацаны напугались, говорят: – «Мы так не договаривались». Нам мужик этот сказал, не хотите, можете уехать, мы вас на ближайший рейс посадим, ничего страшного, от этого мы ещё больше напугались, представляете, в лесу среди русских, только мы вчетвером киргизы, все сидят у костра, смотрят на нас. Самый старший из нас, сказал, что нам надо посовещаться, мы отошли в сторону, пацаны вообще перепуганные, подумали, что нас в жопу иметь будут, мы сериалов российских про ментов и зону насмотрелись, там ведь всегда друг друга имеют, да и русские чуть, что так сразу: – «Я тебя …» – а мы и вправду так думали, не понимали, что просто ругательство такое. Ну, пацаны все зассали, домой собрались, а мне домой никак нельзя и здесь оставаться страшно, я говорю: – «Пацаны, вы чего, да нормально всё будет» – а они нагнетают всё больше и больше. Подошли мы к этому мужику в костюме и старший из нас говорит: – «Мы домой поедем, здесь не останемся» – а сами наготове стоим, если что отбиваться от них. «Как скажете» – ответил он, садитесь, я вас в гостиницу отвезу, там поживёте, рейса подождёте, пацаны сели в машину, а я не сажусь, они мне говорят: – «Садись, поехали, пока есть возможность» – ну я в общем не поехал, мне возвращаться нельзя было, машина уехала, а я один остался стоять, как дурак, мужики у костра молча сидели, смотрели на меня, а я боялся подойти к ним. Потом один из них, дядь Колька, позвал меня: – «Долго стоять там будешь, иди к костру, а то околеешь» – я подошёл поздоровался, познакомился со всеми, сел в сторонке, напряжённый как пружина. А у них разговоры, кто где сидел, все лагерники, короче интеллигенты. Дядь Колька этот нормальный мужик был, он мог всё достать, он с этим, который в костюме на короткой ноге был. Он считал себя важной птицей, но с ним никто не считался, я это сразу смекнул и уважительно к нему обращался, а он траву постоянно подгонял мне. Ещё один был Кирюша, он племянник там кого-то был, лох короче, но с ним все считались, потому, что он был стукачом, всё доносил начальству, через него нас контролировали, ну, а остальные мужики как мужики, молчаливые, всё время, что-то делали с суровым видом, а вечером напивались и спать ложились. Пили они по пол литра за вечер, по два стакана залпом, я там пить и научился – хряпнул стакан и на боковую.

Я, короче, на стрёме был, мне Ниву выдали, и я ездил по округе, по деревням, смотрел, кто приехал из новеньких, ходил по лесу, а вечером всё мужикам рассказывал у костра. Иногда я зондировал почву, искал трубы, отмечал, где они ближе всего к поверхности, а потом мужики копали и врезались к трубе.

– Так чем вы там занимались? – Я никак не мог понять, к чему он это всё рассказывает.

– Нефть воровали. – Макс, хитро улыбнулся. – А деньги поровну делили, мы врезались в трубу, выкачивали, увозили на «самоварню», «самовар», так называется подпольный нефтеперерабатывающий завод. Вот, я и ездил по всей округе, смотрел за порядком, меня все бабульки знали, я у них яйца, молоко, сметану покупал.

– А как прощупывали, на какой глубине труба? Не глубоко, что ли?

– Глубоко, от двух до пяти метров, просто стальным штырём тыкаешь, вроде лавинного зонда, там же болото, лес прям из болота растёт, там, в лесу вообще, ходить сложно в основном болото и деревья огромные, внизу только стволы, кроны вверху начинаются.

Я же там от погони ушёл, это вообще, история, как в боевике. Мы с Кирюхой объезжали территорию, за нами менты погнались, сначала на машине от них уходили, они на уазиках, мы на ниве, заехали в лес, и увязли в болоте, менты схватили Кирюху, а я вырвался и побежал, обернулся, а его скрутили как в кино, на капот положили и наручники надевают. На меня собак спустили, из автоматов стреляли, благо рядом река была, я прыгнул в неё, а собаки испугались так я и ушёл от них. Но я же не знал, что за мной никто не гонится, поэтому бежал всю ночь, мокрый, запыхавшийся, в грязи весь, ободранный, много раз падал, катился, говорю же, как в кино. Потом на рассвете уже остановился, прислушался и трассу услышал, это мне так повезло, я к трассе выбежал, а мог заблудиться и всё, не нашли бы меня никогда, лес то там огромный, больше чем наша страна. Так на шум машин я и вышел из леса, позвонил, сказал на каком я километре и меня подобрали возле столбика. Мне за это кучу денег дали, как премиальные, и домой отправили, я прилетел, тут как раз всё улеглось, да ещё и с деньгами. Через год я ещё раз поехал, про меня уже легенды ходили, я там знаменитостью был, в пример всем ставили меня, да и работали тогда прибалты, русских вообще не было, я тогда и понял всю разницу менталитета нашего – постсоветского и европейского. Вот поэтому и говорю – надо в Европу ехать, во что бы это не стало, главное добраться, а там уже затеряться и жить спокойно, главное не нарушать и всё нормально будет. Вон, Айба, который тебя Будулаем прозвал, в Финляндии четыре года прожил, он велосипеды там воровал, но так не надо делать, он молодой был, дурной.

– Вот это история с тобой приключилась, Макс. – Я и вправду был удивлён всему, что рассказал мне Макс.

– Да-а. – задумчиво протянул Макс. – Об этом точно можно написать. Вы завтра в «Хиппохае» собрались? – Макс резко перевёл тему.

– Да, мы с Птахой договорились винцом поторговать у них.

– А Птаха там, что ли?

– Да.

– Я тогда, может, тоже поеду, если машину найду. Вас отвезу заодно.

– Это было бы замечательно. Ты во сколько думаешь поехать?

– Не знаю, как проснёмся, машину найду и поедем, заодно жену вторую свожу, а то она меня достала, дома сидеть ей надоело. – Макс посмотрел на меня, улыбнулся. – Блин, Диса, ты даже не представляешь, каким я был раньше. Я ведь в киргизской школе учился, а там у нас ничего не было, мы с завистью смотрели на русские классы, они викторины всякие проводили, в Пушкина наряжались.

– У вас совсем такого не было?

– Не-ет. – воскликнул Макс. – Откуда? Нас вообще не учили, и Пушкина у нас ведь не было, мы только дрались всё время и завидовали русским школам. Я вообще не учился, мы все там не учились – работали, родителям помогали. Я в детстве, пацаном, когда совсем был, с орлом в Чолпон-Ату ездил, предлагал отдыхающим сфотографироваться, это дядька у меня придумал такое, фотоаппарат у меня был плёночный, я фотографировал, потом вечером проявлял, в ванночках, при красном свете, а на следующий день отвозил фотографии. Иногда на лошади ездил, предлагал прокатиться… Да, Диса, я вот этот мальчик с орлом, который докапывается до отдыхающих, представляешь? Я в школе-то и не учился, ничего не знаю, живу просто так, понимаю, что надо след какой-то оставить после себя, а какой? Я говорю своим кентам, что надо что-то сделать, про след в истории говорю, а они не понимают меня, они вообще меня не понимают, я какой-то любознательный, а им только пожрать, накуриться и всё. Ты же вон сам видел, придут, накурятся и сидят в телефоны залипают, не общаются даже, я, когда в «Хиппохае» приехал первый раз, удивился, у меня прям шок был, все сидят вечером у костра, на гитаре играют, песни поют, музыкальные инструменты всякие, у нас ведь такого нет. Мы нифига не знаем, не умеем… Я вон, как-то надел оранжевые штаны, пришёл к пацанам, говорю, вы мне «Ку» должны делать и приседать вот так – Макс похлопал себя по щекам, присел, раскинул руки в разные стороны и произнёс. – «Ку-у» – они, сделали, засмеялись, а я их спрашиваю: – «Чего вы смеётесь, вы знаете, откуда это?». Не знают они, смеются, потому что я смеюсь, я понял, что они, оказывается, не понимают меня, не понимают о чём я говорю, у них свои приколы, у меня свои, я уже думаю, может, это я ненормальный какой?

– Нормальный, Макс. – я улыбнулся. – Был бы не нормальный, мы бы с тобой не общались. А с орлами, это ты круто, конечно, получается, что ты уже с детства с туристами работаешь.

– Выходит, что да. – Макс просиял. – Я и не думал вот так об этом, я комплексовал из-за этого. – Макс подумал немного и продолжил. – Хах, а потом я верблюда завёл, когда постарше был, прикинь, настоящего двугорбого, я единственный был, кто с верблюдом ходил по пляжу. Прискочу на нём, и в воду, знаешь, верблюды как плавают? О-о, катамаран не угонится, у меня отбоя не было, кому покататься хотелось, а кто просто сфотографироваться желал. Неплохо, тоже, зарабатывал; весь день так на пляже, а вечером домой на нём. Верблюды, знаешь какие своенравные, упрётся порой и не хочет идти на работу, я его уговаривал, с ним только по-хорошему, а то сильно обидится и вообще слушаться перестанет. Я никогда его не бил, я вообще не понимаю, как можно животных бить. Только матерился на него, когда он выводил меня из себя, он тогда сразу как шёлковый становился, понимал, что разозлил меня. Бли-ин, вот верблюды прикольные животные, плевался в меня, он не слюной плюётся, как все думают, а отрыжкой, отрыгивает и вот этим плюёт, противно так.

– В тебя плевал? – я засмеялся. – Никогда не притрагивался даже к верблюдам, только издалека видел.

– Плевал много раз. – Макс сморщился. – Ох, он выводил меня, но я любил его, он мне другом был, я чистил его, верблюды вообще ухода требуют, много возни с ними, оводы кусают их, личинки давить приходится.

– Личинки? – Переспросил я.

– Да, овод, такая серая муха, под кожу личинку сеет, там вырастает, прогрызает кожу и вылетает, не знал, что ли?

– Не-а, первый раз слышу.

– Вон Тополь, альпинист, ты его знаешь, вырастил овода на себе, он укусил его в плечо, и Тополь ходил с шишкой, а потом он вырос и улетел. Оводы коровам, лошадям, под кожу сеют личинок, у меня родственники скотину держали, так мы ездили каждые выходные на жайлоо (пастбище) и выдавливали личинок этих, они большие, как палец толщиной. – Макс показал большой палец, он у него был крупный, пухлый. – Выдавливаешь как прыщ, с разных сторон давишь личинка эта вылезает.

– Фу. – мы с Юлей скривились. – Ужас какой.

– Это ещё что, вот мухи сеют в глаза баранам, в яйца быкам после кастрации. Я первый раз, когда поехал на жайлоо помогать, меня прям рвало от этого, я яйца чистил быку, сначала пинцетом по одному вытаскивал, а дядька подошёл, говорит: – «Так ты до вечера не управишься» – сжал яйца в руке, и опарыши полезли, они оказывается внутри прям, поэтому их давить надо.

– Баранам, что прям в глаза мухи, что ли, сеют? – Я скривился, меня самого чуть не выворачивало на изнанку от одного только рассказа.

– Да, каждый вечер надо ходить, протирать глаза, пропустишь, на следующий день уже черви будут, прям в глазах. – Макса самого передёрнуло от воспоминаний. – Фу-у, это мерзко, поэтому я не стал скотину держать, коровам тоже сеют, только лошадям не сеют, проще всего с лошадьми, ни овод, ни мухи не сеют. Лошадям только под хвостом сеют на половые губы, у одной лошади упустили, так там ужас был, разбарабанило сильно, всё кишело червями, противно так и жалко лошадь, но всё обошлось, керосин помогает, смазываешь им, и они выползают все, а потом болячки йодом обрабатываешь. На лошади всё быстро заживает. – Макс посмотрел на нас с улыбкой. – Вы уже спать хотите, наверное? Я-то не сплю ночами, сплю днём, работы нет, делать нечего.

– Да, уже клонит ко сну. – ответила Юля.

– Ну, пышку и я поеду, а вы отдыхайте, там душ, если, что. – Макс показал на дверь за стойкой. – Ну, вы знаете. Я завтра как проснусь, приеду, решим с «Хиппохае»

Перед сном скурили ещё косячок, Макс оставил нам ключи от дверей и ушел. Мы остались вдвоём, трава накрывала сильно, а впереди нам предстоял трудный день, наполненный встречами, знакомствами, разговорами; надо быть в хорошем настроении, чтобы продать вино, другого шанса у нас не будет. Если мы не выручим денег за бутылочки, что ждали своего часа в рюкзаках, то нам придётся туго, но всегда ведь что-то подворачивается, так устроен этот мир, так устроена жизнь, главное, чтобы любовь билась птицей в сердце. Любой режим рухнет рано или поздно, даже самый лютый тиран – простой смертный человек, и справедливость восторжествует, просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят. Конечно, только сильные выживут в этом мире, и не каждому удаётся достойно бороться за выживание и одерживать победу, несмотря на поражения. Ведь жизнь – это борьба, война внутри себя, прежде всего, и за социальное благополучие, а в любви и на войне все методы хороши, всё зависит от того, как далеко мы готовы зайти или пасть. Крайности, они так близко, что не всякий придаёт им значение, а зря, стоило бы, тогда бы было намного меньше болезненных падений. Тяжело прожить всю жизнь посередине, всегда ведь хочется сыграть по-крупному, если у кого-то получилось, то и у меня непременно тоже должно получиться, к чёрту везенье, всё дело в упорстве и выносливости, побеждает не сильный, а выносливый. Жизнь – это не тяжёлая атлетика, где рванул один раз и отдыхаешь, а ультрамарафон, где даже на сон нет времени. И всё это ложь, что у всех одинаковые возможности, ничего подобного, кто-то родился в стране первого мира, что у самой финишной черты, а нам надо для начала добраться до той самой страны, с лучшими университетами, зарплатами, пособиями, медициной. И чем дальше мы находимся, тем длиннее наша дистанция, и не всякому начавшему гонку удастся добраться до финишной черты, а уж пересечь её, нам – живущим на заднем дворе навряд ли удастся. Мы родом из гетто, не побоюсь таких громких слов, мы все рождены в концентрационных лагерях, мы биомусор, у меня, конечно, есть фора, я принадлежу к другой расе, мне только паспорт поменять и всё, а какого отношение к выходцам из стран Средней Азии? Есть ли у них шанс на выживание? Какие унижения они терпят за границей, ради грошей, чтобы прокормить своих детей, они костьми ложатся в борьбе за выживание… Об этом можно много написать, но достучаться до сердец не удастся, сердца очерствели – Бога забыли…

Пандемия, будь она проклята, обнажила нервы и люди обозлились, этого уже не остановить, коронавирус пошёл в разнос, и люди вместе с ним, мы прошли точку невозврата, всё человечество несёт, каждый местечковый диктатор может руководить толпами, у всех есть доступ к телефонам в карманах, и у всякого есть телефон в кармане. Мы ещё не поняли, что открыли ящик Пандоры, мы создали оружие поражающее душу человека и не можем его обуздать. Мы сами себя пожираем, создаём цифроад, нет, это не конец света, это просто конец прошлой эры, и начало новой, всегда тяжело расставаться с привычным. Но ничего, мы и к новому привыкнем, ведь когда-то нормой был рабовладельческий строй, и даже инквизиция всех устраивала, и к этому тоже привыкнем. Мы, может быть, и нет, а вот поколение, рождённое в десятых, уже никогда не узнает, какого это ждать звонка весь вечер от любимой девушки, карауля телефонного звонка, а потом до поздней ночи вполголоса болтать в прихожей на табуретке, подвалы опустеют, в них не будут играть рок-н-ролл, читать стихи, время квартирников ушло бесследно. Романтика двадцать первого века в гифках, а первый секс – виртуальный, и пандемия всё только ускорила. Хорошо это или плохо – покажет время, принимать или нет – решать каждому, но вот здесь загвоздка, мы загнаны в угол, не принять нельзя, тогда играть придётся не по правилам. Что ж, это всего лишь конец привычного и начало чего-то нового, поживём – увидим, до чего это нас доведёт. Хватит ли сил человечеству противостоять зарождению новой цивилизации? За борьбой интересней наблюдать, противостояние даёт право выбора, на какой стороне баррикад находиться.

Утро наступило в полдень, нас разбудил Макс, он открыл своим ключом дверь и копошился за стойкой. Я вылез из спальника, а Макс выглянул из-за стойки.

– Доброе утро. – пожелал он. – Как спалось?

– Доброе. – ответил я. – Долго уснуть не мог, мысли в голову лезли о пандемии.

– Такое со всеми сейчас, это нормально. Нами управляет телефон, он заменил всех богов, даже фанатики, вон – в телефоне сидят дни и ночи напролёт. Закинут нам позитив туда, и будем все радостные ходить, забудем о пандемии.

– Ты в «Хиппохае» поедешь?

– Не знаю, машину пока не пригнали. Надо сначала пышку, а потом будем дела решать.

Макс достал башик из баночки.

– Нашёлся, родимый! – воскликнул он.

Пока закипал чайник Макс умело свернул косячок, и мы отправились на склад курить. После первой тяжки, Макс достал телефон: – «Вот теперь можно и дела делать» – он улыбнулся и набрал номер. Он говорил на киргизском языке, но по разговору было понятно, что он договаривается о машине. Макс положил трубку, докурил косяк.

– Ух, хорошая трава. Машина будет, осталось травы найти, чтобы не скучно было.

– Так ты едешь? – Я волновался, как бы нам попасть в «Хиппохае».

– Мы все туда едем, расслабься, Диса, ща привезут машину, траву и поедем, Птаха звонил, попросил пивка взять, нас уже ждут. Пока вы спали, всё решилось.

Не успели мы допить кофе, как приятели Макса пригнали машину Субару Форестер, турбированный, праворульный, ещё и механика, поднялись с ребятами на крышу и принялись укуриваться через бульбулятор, мы с Юлей отвалились уже после второй хапки.

– А? – спросил с широкой улыбкой, тот, который меня прозвал Будулаем. – Как трава? Хорошая, да? Я сам тёр сегодня утром, свежак.

– Убойная. – У меня плыло пред глазами. – У меня аж перед глазами поплыло.

– Во-от. – довольно улыбаясь, продолжил он. – Это потому что я тер не у дороги, а вчера мы курили с дорожной пылью, у дороги не чистый получается гашиш. У нас видишь, индика растёт, её только тереть, солома не цепляет.

– Это индика, да?

Меня больше всего волновало, как Макс в таком состоянии поведёт машину, потому что я не мог сконцентрироваться на одной точке, всё кружилось вокруг меня, а он всё курил и курил, расплываясь в улыбке и по стулу, глаза его налились кровью и прикрылись, сделавшись ещё уже.

– Хорошо, как. – промямлил Макс. – Да, Диса?

– Очень, аж плохо. – ответил я.

– Не волнуйся, сейчас поедем, жена придёт и поедем.

Мы выпили ещё по чашке кофе, дождались вторую жену Макса, загрузили рюкзаки в багажник, постояли с ребятами на улице, выкурили по сигарете, поговорили ни о чём, посмеялись, Макс закапал «Нафтизин» в глаза – он сужает сосуды от этого проходит краснота, сели в машину и поехали. Когда выехали из города на трассу вдоль южного берега озера, Макс положил стрелку на спидометре, я так сильно был накурен, что дорога у меня ушла в одну точку и закружилась голова.

– Классно, да? – Макс сбросил газ. – Люблю ездить накуренный. Концентрируюсь на дороге, вот по буху не получается, всё плывет перед глазами.

– У меня от этой травы плывёт всё. – Я еле дух переводил, сердце билось, как воробей в клетке.

– Страшно?

– Очень.

– Бывает.

Мы свернули с трассы на грунтовую дорогу через поля пшеницы, сурепки, картошки, они сменяли друг друга, ровными и разноцветными квадратами, потом поля сменились забором с колючей проволокой, за которыми находится военная Российская база, и смотровые вышки по периметру.

– О, вертухаи стоят. – сказал Макс.

– Караульные, Макс. – поправил я его. – Ты как зэк общаешься.

– Как научили, так разговариваю, у нас в городе все русские по понятиям общались, а в России я с зэками работал, где мне научиться нормальному языку?

– Книги читай.

– Книги не получается читать, я засыпаю.

– Это дело привычки, сначала через силу, а потом без чтения не сможешь. Меня отец в детстве заставлял сквозь слёзы читать, говорил: – «Сейчас привыкнешь читать, будешь читать всю жизнь, а не будешь читать – жизни не узнаешь» – я обижался на него, думал, он мне всё желание отобьёт навсегда, а оказалось, он прав был, приучил меня книги читать. Может поэтому я и писать начал.

– У меня не хватает терпения, не моё это. Да и потом люди, которые книги читают, грустные какие-то, вот и ты тоже грустный, начну читать и таким же стану.

## Хиппохае

Мы подъехали к воротам, я вышел из машины, толкнул их и они раздвинулись в разные стороны, ко мне подбежал толстый пёс боксёр, я замер, он меня обнюхал, виляя хвостом, и побежал к машине.

– Садись, Диса. – крикнул Макс из машины.

– Езжайте, я ворота закрою и пройдусь.

Вдали на пустыре, среди кустов облепихи виднелись постройки из контейнеров, идти до них было немного, да мне и не хотелось возвращаться в машину, тем более, навстречу шёл Миша, тот самый из Казахстана, у которого во дворе были скульптуры из покрышек.

– Приветствую. – он протянул мне руку. – Какими судьбами?

– Добрый день. – я пожал его мозолистую ладонь. – Вино вам привезли.

– А, так это ты винодел, мы все уже ждём.

– А ты как, давно здесь?

– С весны, я пришёл через горы, как всегда из Алма-Аты и застрял в локдаун, варю кашу собакам. – он скривился. – Уже мочи нет варить её.

– Зачем-то тебе это надо, нам всем надо пройти ровно то, что дано, и не даётся больше, чем мы можем. Смирение – ключ к просветлению.

– Если чувствуешь, что не следует идти по этому пути, то не надо по нему идти.

– Единственный способ побороть страх – не убегать.

– Победи себя и выиграешь тысячи битв?

– Можно и так. Но это не закончится, пока не поймёшь, для чего это происходит.

– Все мы учителя или ученики.

– Все мы путники и как бы мы не шли, идём все к смерти, её не избежать, как и того, что мы были рождены.

Мы подошли с Мишей к машине, возле которой стояли Юля, Макс с младшей женой и Птаха, возле них крутился пёс, а они его боялись.

– Джони, фу! Нельзя! – строго сказал Миша, и пёс убежал по своим делам. – Вы, может, чаю хотите, перекусить?

– Надо пышечку. – сказал Макс.

– Тогда вот, что у меня есть. – Миша достал из кармана трубку, сделанную из цветного стекла, красно-жёлто-зелёная.

– А это кстати. – Макс взял трубку.

– У вас сигаретки не найдётся? – спросил Миша.

– Найдётся. – Я достал пачку сигарет из кармана и открыл. – Бери парочку.

Миша вытянул две сигареты, улыбнулся и отправился подкидывать дрова в огонь под кастрюлей, в которой, по-видимому, варилась каша для собак. А мы скурили трубку, поздоровались с Птахой, и пошли в заросли облепихи ставить палатку.

«Хиппохае» – это облепиха на латыни (hippophae), а ещё так называется туристический лагерь – коммуна, где живут в основном хиппи, ребята, которые так и не вошли в двадцать первый век, которых цивилизация выкинула в колючие заросли облепихи на берегу озера Иссык-Куль. Они неплохо устроились, живут на то, что летом принимают отдыхающих, размещают их в палатках и индейских типи, готовят еду вегетарианскую, но не запрещают привозить с собой и готовить мясо. Из примечательного в лагере большая летняя кухня, ребята её сами сделали из досок, длинный стол из спила, ещё у них чайный домик для церемоний – двухэтажная, открытая беседка с гамаками. Вечерами этот домик превращается в кормушку для комаров, и там сидят самые отважные и просветлённые, либо, у кого есть спрей от москитов.

Облепиха занесена в красную книгу, поэтому вырубать колючие заросли запрещено, но ребята нашли выход и вырубили небольшие полянки, на которых поставили палатки, посадили фруктовые деревья и повесили гирлянды на солнечных батареях. В общем, атмосфера там спокойная, дружелюбная, обитатели коммуны заняты своими делами целыми днями – что-то строят, сажают, закатывают банки с консервацией на зиму.

Первым делом, после того, как мы поставили палатку и перекусили, я прошёлся на пляж, поздороваться с Иссык-Кулем. На ряби воды плясали лучи заходящего солнца, сверкая золотом на синеве озера, небо уже сменило голубой на синий, облака окрасились в персиковый цвет и кое где загорелись звёзды. Закат – это магия, которая завораживает каждый раз, когда смотришь, день уходит и наступает ночь – время сновидений и бессонниц.

Солнце закатилось за горизонт, изрезанный зигзагом гор, но тьма ещё не наступила. Я отправился в туалет, прошёл мимо нашей палатки, заглянул в неё – Юля лежала, укутавшись в спальник. Я ничего не сказал, залез поцеловал её и направился по своим делам. Туалет в «Хиппохае» деревянный, без света, с очень глубокой ямой, неприятно стоять на досках и понимать, что под тобой бездна, с говном на дне. Возвращаясь по тропинке среди колючих зарослей с кислыми оранжевыми ягодками, я встретил Юлю, она ждала меня на развилке.

– Прогуляемся? – предложила она.

– Конечно, что-то тут скучно, даже в какой-то мере грустно, не находишь?

– Нахожу. Всему виной пандемия, все грустят сейчас.

– Я всё время забываю об этом, привык. Хах. А ведь, да, так оно, наверное, и есть.

Мы прошлись по песчаной тропинке, под тёмным небом, густо усыпанным звёздами, большими, маленькими, тусклыми и яркими, они помигивали, преломляя свой свет в слоях атмосферы. Так наступила ночь, со всеми её тенями, шорохами, страхами и тишиной, присущей только ночи, когда никто не смеет нарушить порядок мироздания. А здесь в облепихе, у озера, которое тоже не решалось шелохнуться, где ещё живут духи природы и вера в них, шестое чувство обостряется, и ты уже воспринимаешь мир ощущениями тонких миров, это знакомо каждому, это то, что тянет нас на природу, то, что иногда проносится мыслью: – «Может уехать из города» – и растворяется в суете, это то – без чего нам тоскливо.

Я остановился и закинул голову, устремил взгляд туда, где вселенная уходила в бесконечную перспективу, в космос, который начинался прям от моих зрачков со всеми его чёрными дырами, галактиками, солнцами, непостижимыми расстояниями и просто фантастическими планетами. Там, в космосе, холодном, смертельном, рождаются звёзды и умирают, проносятся на огромных скоростях небесные тела мимо планет и каким-то чудом, они не падают на Землю.

– О чём ты думаешь? – Юля прижалась ко мне.

– О нас. – я улыбнулся. – Таких бесконечно сложных и не постижимых, как космос. Внутри каждого целая вселенная, но мы не замечаем её, мы забыли о себе, о друг друге, о любви. Как грустно, что мы забыли о любви. – я заглянул Юле в глаза. – Зачем мы всё это делаем?

– Это называется прогресс, эволюция, цивилизация.

– Мы затерялись в иллюзиях. Что мы наделали? – Я вновь устремил взор в бездну. – Как ты думаешь, там есть кто-то ещё?

– Не знаю. Это имеет какое-то значение?

– Пока мы этого не знаем – не имеет. Разве что любопытство сидит занозой в голове. Хах… Как же мы мелочны, имея вселенную внутри себя – мчимся за пустотой, что окружает нас.

Мы зашли в столовую, сели на деревянную лавку за длинный стол из спила, предусмотрительно накрытый прозрачным полиэтиленом. Какое-то время мы сидели одни, в электрическом свете, его рассеивали круглые светильники под треугольной крышей, об эти самые светильники бились мотыльки, бабочки, жучки, они постукивали, ударяясь о стекло. Я заметил книги на полке под стойкой, отделяющей кухонную зону с газовой плитой, мойкой, баночками, коробочками, пакетиками и посудой, я подошёл к книгам, наклонился, я всегда изучаю литературу на книжных полках, где они есть, конечно, по книгам на полке можно многое сказать о месте и людях, которые там обитают. На узких полках, сколоченных из грубых, неотёсанных досок, стояли книги Ошо, Кастанеды, по дзэн буддизму «Нет эго, нет проблем» и книги Виктора Пелевина, что меня сильно удивило, хотя, он, наверное, где-то рядом и должен стоять, между Ошо и Зеландом. Скажи, а? Узнав, какие книги стоят на полке, сразу стало понятно, что это за место и какие люди там живут, замечательные люди, я люблю их, они стараются достичь гармонии с миром, с каждой птичкой, залетевшей на их территорию, с каждой душой, заехавшей к ним на побывку, и всё это искренне, не деньги ведь главное, они лишь средство существования всего этого места.

В столовую вошёл Макс с женой и с пакетами еды. Он поставил пакеты на стол и принялся вытаскивать – колбасу, лепёшки, майонез, кетчуп, пепси, сыр.

– Чё, Диса? – спросил Макс. – Как вы?

– Отлично. – ответил я. – Вы как?

– Зашибись. – Макс нарезал колбасу толстыми кружочками. – Давайте с нами?

– Да, нет, спасибо. – Мне, конечно, хотелось есть, но было неудобно, я вообще стеснительный иногда бываю, находит на меня и ничего не могу с собой поделать. – Мы уже поужинали. – соврал я.

– Нельзя отказываться. – Макс улыбнулся. – По кусочку хоть скушайте.

– Ну, если только по кусочку.

К нам заглянул Миша – «Не помешаю?» – спросил он.

Макс пригласил его к столу, а Миша налил в бокалы чай из трав, которые растут в горах – это чабрец, душица, зверобой, ромашка и поставил на стол вазочку с мёдом.

– Угощайтесь, мёд свежий, вчера только взял у пчеловода, тут неподалёку пасека, может, видели, когда ехали?

– Не, не видели. – отрезал Макс. – Угощайся.

– Если вы не против, то я с удовольствием. – Миша прямо-таки просиял. – По мясу соскучился, эти вегетарианцы меня замучили.

– А ты ешь мясо? – удивился Макс.

– Конечно. Я и собаки едим мясо.

Мы уплетали колбасу, запивали травяным чаем и довольно улыбались друг другу. Макс был счастлив, что смог нас всех сделать счастливыми, он из тех, кто получает огромное удовольствие от того, что доставляет радость окружающим. Таких людей мало, на вес золота, что говорится, с ними всегда комфортно и легко, вообще это редкость, когда кто-то думает о ближних, тем более о комфорте окружающих, не знаю уж, что это – воспитание, черта характера или просто хорошие манеры. Сам-то я не отличаюсь ни тем, ни другим, я считаю, что довольно груб и не отёсан, могу иногда натянуть маску интеллигента, но мне не комфортно в ней, уж больно все напирают, хотя опять-таки всё от социума, это бытие всё-таки определяет сознание, а не сознание бытие. Хотя «Хиппохае» – это то место, которое создано сознанием, и социум здесь тоже создан искусственно. Наверное, такое возможно только в закрытом социуме, вдали от скопления людей, вдали от мегаполиса. В отшельничестве можно играть в просветлённых, и создавать свой мир со своими причудами. Попробуем разобрать на примере этой, на первый взгляд, добродушной и приветливой коммуны, где, казалось бы, царит у всех мир в душах и улыбки не натянуты, а искренни, да и всё искренне, и уклад жизни, полностью устраивает их, они ведь сами его себе выдумали.

– Я вот как-то автостопом ехал через Урал. – перебил наше довольное чавканье Миша. – Ехал вместе с девушкой, совсем молодой – девятнадцать лет. Дело было зимой, представляете, Урал, зима. – Миша поджал ноги под себя, уселся поудобней на дощатой лавке. – Мороз, пронизывал до костей, а мы по трассе в степи, вьюга завывает и ни одной машины. Она бедная напугалась, плачет, говорит: – «Сгинем, Мишенька, мы здесь. До утра околеем» – да я признаться и сам труханул, у нас ведь палатки то с собой не было, спальники, да горелка. Смотрю я – в поле что-то темнеет, думаю: – «Сена стог, может в него зарыться». Пошли мы к этому стогу, я вырвал солому из середины, сделал норку, в общем, забились мы туда, от ветра спрятались, вход заткнул, надышали и стало довольно тепло, по крайне мере, был шанс выжить до утра. Подруга моя совсем продрогла, ей бы горячего чая выпить, а внутри стога страшно разводить горелку, мы то может, и не сгорим, а вот укрытия нашего лишиться как раз плюнуть. Я откопал выход, обложил сеном вокруг, что бы горелку не задувало и закипятил чайник… Да, вот такое приключение было. –Миша замолчал, громко отхлебнул чай, причмокнул и спросил. – Как? Понравилась история?

– Да. – ответил Макс. – Прям так всё и было?

– Это вы сами как хотите, я же сказочник, просто рассказываю, чтобы было не скучно. – Миша хитро улыбнулся, так, что мы и не поняли, что это было, правда или вымысел. – Может кому ещё чай? – Он встал.

Все вежливо отказались и приступили к уборке со стола, после трапезы движения были заторможенными, а общее состояние, подверженное обстановке, находилось на самом высоком уровне умиротворения и пофигизма. Но как ни крути вокруг нас декорации, внутри мы всё равно оставались теми маленькими мальчиками и девочками, которым страшно находиться в этом огромном и таком безразличном мире. И всё это спокойствие – это всего лишь подсознательное притворство, чтобы не выделяться из общей картины придуманного мира этими хиппи, которые жили в кустах облепихи. Мы всегда и всюду, таскаем ворох своих проблем, комплексов, обид, страхов и усталости, мы сильно устаём от работы, от уборки, от приготовления еды, от друг друга, а это самое грустное. Если бы не страх одиночества, где мы остаёмся наедине со своими мыслями, с болью от ран, ведь мы такие нежные существа, но боимся это признать, со всей этой ерундой, которую творили и продолжаем творить. В одиночестве мы сталкиваемся со всем тем, что не пережито, а просто запихано в дальний угол, потому что было некогда; потому что это непосильно пережить, но жить то как-то дальше надо, да ещё и бороться с искушениями – алкоголизмом, курением, наркоманией. А помимо зависимостей, столько желаний, да, хотя бы съездить на море отдохнуть, но некогда, нет денег, а ещё болит что-то, да и в зеркале уже совсем не то отражение, и вроде надо просто взять себя в руки, сесть на диету, начать бегать. Какая к чёрту диета, мне бы для начала надо начать питаться нормально, да и бегать, с утра, что ли? Раньше вставать надо, а когда спать-то, на том свете, что ли отосплюсь, а вечером я еле до кровати доползаю. Да и зачем мне хорошо выглядеть, и так сойдёт, мне бы колени вылечить, зубы проверить, что-то болят, да ещё и отдышка, а после коронавируса, я не то, что бегать, я спать не могу – не восстанавливается организм. Ну, как-то так. Узнаёте? Наверняка знакомо! Где брать силы на всё это? Как натягивать улыбку? Превозмогать себя, побеждать каждый день на войне внутри головы, бороться и двигаться к цели маленькими шажками, только так. Это очень сложно, но оно того стоит…

– Пойдёмте к нам в типи. – предложил Макс. – Мы там ночуем. Костёр разожжём, посидим, погреемся, пышечку скурим.

– Да, отличная идея. Я никогда не был в типи. – Я прикурил сигарету. – Веди Макс, в какой фигвам нам идти?

– Да, вон, самая дальняя. – Макс махнул рукой в сторону огромного треугольного силуэта. – Вы идите, а я приду сейчас.

Макс отправился в сторону туалета, а мы все в типи. Ночь на удивление тёмная, луна так и не появилась, но зато звёзды усыпали всё небо, невозможно было не смотреть на них, они как что-то запретное, как голая девчонка вынуждали украдкой взглянуть, а взглянешь – уже приковано внимание. Я вот не знаю, на всех так влияет звёздное небо, заговорщически, или это только для меня эти маленькие огоньки являются чем-то магическим, у меня будто связь с ними какая-то, я могу подолгу стоять, запрокинув голову и разглядывать, словно в душу вселенной смотрю; мне кажется, что через созерцание звёздного купола, я прикасаюсь к чему-то священному, кажется, что вот-вот и мне откроются все тайны мироздания, я получу ответы на все вопросы, только вот нет у меня никаких вопросов, перед лицом неба всё мирское меркнет. Мы медленно телепались в сторону типи, глядя вверх, мы шли словно бы по небу, наслаждаясь мгновением. Ах, какое же это чувство, когда просто получаешь удовольствие в «этом моменте», когда находишься здесь и сейчас, ведь здесь и сейчас всегда всё отлично, вот если всё откинуть, всё то, что было, всё то, что будет, всё, что может быть. Вот прям сейчас, сию минуту, всё так хорошо, что не передать словами, правда, ведь? Как мне хочется, чтобы каждый мог испытать это чувство, перестал гнаться за фантомными ценностями, за мнимыми убеждениями. Если бы мы могли просто взять и, хотя бы на один день, все вместе, перестать выдвигать свои требования друг другу, отстаивать свою точку зрения, меряться богами и богатством, а взять и написать в комментариях, что-то доброе, что-то то, чего так не хватает, что хочется больше всего – любви и слов одобрения. Мы ведь все стараемся, трудимся не покладая рук, а вечером заходим в новостную ленту, в комментарии, а там столько негатива, столько шовинизма, если вы меня спросите, какая идеология самая распространённая, я отвечу – шовинизм. И это не зависит от национальности, вероисповедания, сексуальной ориентации, возраста, все пропитаны шовинистскими идеями, а это разрушительно, это вредоносная идеология, мы даже не заметили, как стали нетерпимы друг к другу. Мы лицемеры, все до единого, проповедуем шовинистские идеи, прикрывая их религиями, фактами – пруфами. Когда у человека ни остаётся ничего, чем бы он мог гордиться, он становится шовинистом, начинает гордиться, надуманными принципами, которым сам не следует, просто это всё, что у него есть.

В типи была низкая дверь, закрывающаяся брезентовым пологом, который просто свисал, заслоняя нутро жилища от уличного сквозняка, мы по очереди проникли в это круглое строение с высоченным, конусообразным потолком, в котором было небольшое отверстие для отвода дыма. Внутри находился Птаха, он стоял на четвереньках посреди типи и раздувал огонь в очаге, сложенном из огромных камней. По периметру стояли раскладушки, и на одной из них сидел Парашютист, а рядом с ним женщина. Мы робко сели на раскладушку и принялись следить за потугами Птахи, у него ничего не получалось, но он не отчаивался и с чувством достоинства, присущем, пожалуй, аристократии, продолжал, подкладывать хворост и раздувать еле тлеющие угольки, которые светились ярко красным светом, от стараний Птахи. Женщина наставляла странным образом Парашютиста на сомнительные свершения:

– Я чувствую, в тебе есть это начало. – говорила она. – Тебе стоит изменить своё мышление, и тогда изменится твоя жизнь.

– Думаешь, у меня есть способность к этому? – Парашютист был возбуждён, как обычно бывает человек возбуждён от приближающегося и желанного чуда. – Я вот это вот всегда хотел знать.

– Конечно, есть! – воскликнула женщина, а Птаха с горделивой осанкой в индийских шароварах продолжал свои тщетные потуги. – Если бы не было, я бы с тобой не говорила об этом. – она искоса поглядывала на нас и расходилась ещё больше, играя на публику. – В каждом есть и женское и мужское начало, какое-то преобладает, а в тебе гармония. Если ты будешь медитировать каждый день по пятнадцать минут, то научишься посылать сигнал в космос, во вселенную, а она непременно будет отвечать, достигнув гармонии, ты обретёшь спокойствие и душевное равновесие.

– Да, вот, как правильно медитировать, я может, делаю, что-то не то? – Парашютист явно возлагал большие надежды на эзотерические учения и на эту женщину. – Я просто сажусь в позу лотоса, закрываю глаза и стараюсь ни о чём не думать.

– Чё вы тут делаете? – в типи заглянул Макс. – Чё не получается, Птаха?

– Не горит, хворост сырой. – Птаха поднялся с колен. – Надо настругать щепок с сухого бревна.

– Пойдём. – Макс не заходя ушёл. Птаха вышел следом.

– Ты всё правильно делаешь. – продолжала женщина. – Возможно, поэтому в тебе энергии пришли в равновесие, продолжай и ты освободишься от того, что тяготит твоё сознание.

Я обратил внимание на жену Макса, она сидела на раскладушке напротив нас, закутавшись в пуховый спальный мешок. «Надо же» – подумал я – «Она всё время находилась рядом с нами, а я только сейчас её заметил. Она сидела за столом, ужинала с нами, потом мы вместе шли в типи, я даже не обратил внимания, как она вошла в типи» – мне стало не по себе от этого. Она сидела в платочке и смотрела отстранённым взором на очаг без огня.

Вернулись Птаха и Макс, принесли много бумаги, газету, буклеты какие-то и крупные стружки, заложили всё в очаг под дрова, подожгли бумагу с разных сторон, она вспыхнула оранжевым пламенем, которое осветило типи тёплым светом, тёплым во всех смыслах. Птаха вышел, а Макс сел возле своей жены, она посмотрела на него и слегка улыбнулась.

– Пышку? – Макс, прикурил косяк. – Я зря время не терял, пока сидел там, ну понимаете где, заколотил плотненькую пышку.

– А что там? – спросила женщина.

– Наркотики. – ответил Макс и протянул ей. – Попробуй, тебе понравится.

Мы все приложились к косячку, кроме жены Макса, она не курит. Трава как всегда великолепная была и женщину совсем разобрало, она продолжила свой ретрит вместе с Парашютистом, но это было уже чем-то запредельным даже, кажется, для её расширенного сознания.

– Ты сможешь достигнуть всего того, для чего ты достигаешь того или этого. – она говорила громко, внятно, чтобы слышали все, в это время она надувала губы уточкой и втягивала щёки, она видимо думала, что так лучше выглядит. – Понимаешь, это всё может показаться недостижимым, то это лишь так кажется?

– Да-а. – Парашютист кивал головой как заколдованный. – Кажется, я начинаю понимать.

Макс внимательно посмотрел на них, потом улыбнулся и спросил:

– Накурило?

– Да, так, не то чтобы сильно, для настроения больше, чем ну, как бы это, все мы здесь ведь не просто так. – она с очень умным видом это произнесла и продолжила уже видимо Парашютисту. – А ты задумайся над тем, что я тебе сказала, и это было сказано только тебе, это твои знания, потому что только я знаю то, что ты сказал. Мы с тобой ещё продолжим, ты ведь завтра ещё будешь здесь?

– Хорошая трава, да, Диса? – спросил Макс у меня. – Вон как цепляет.

– Отличная просто. – Я смотрел на пламя, оно охватывало дрова, и вздымалось ввысь, к отверстию в индейском домике. – Меня унесло.

– Это же хорошо. – воскликнул Макс. – Всегда бы так, да?

Женщина уже изменилась в лице, оно осунулось, глаза слегка прикрылись, челюсть нижняя немного отвисла, её буквально размазывало по раскладушке, она упиралась обеими руками. Макс достал из-под раскладушки рюкзак, поковырялся в нём и вытащил фотоаппарат.

– Во, для работы купил. – показал он мне. – Фото и видео снимать по турам.

– О, хороший. – оценил Парашютист с умным видом.

– Правда? – уточнил Макс и подмигнул мне украдкой. – Я вообще не понимаю в фотоаппаратах ничего.

– Да, Никоны хорошие фотики, у них, что примечательно стоковые объективы очень хорошие и матрицы стойкие к засвету. – Парашютист с умным видом разглядывал фотоаппарат в руках Макса. – Это зеркалка ведь, да?

– Да, чёрт его знает. – ответил Макс. – Купил вот, за штуку баксов, а чё это, не понимаю пока, таскаю с собой, а разобраться времени нет или лень просто.

– Да, это зеркалка должна быть. – заключил Парашютист.

Макс снял крышку с объектива, навёл фотоаппарат на огонь и сфотографировал, потом посмотрел на дисплее фотку, недовольно цокнул, переключил на мануал, прислонил фотоаппарат к лицу, покрутил объектив, сделал ещё фото, посмотрел в объектив, покачал головой недовольно. Он продолжил в том же духе – фотографировать, подстраивать настройки, опять фотографировать, качать головой недовольно или одобрительно, опять подстраивать, фотать, цокать языком и так по кругу. Иногда он просил кого-нибудь из нас замереть ненадолго и фотографировал. Женщину разморило, она растянулась на раскладушке и смотрела, не моргая на огонь, её одолевали мысли и, судя по выражению лица они были тяжёлыми, а блики от пламени, придавали её лицу, какую-то первобытную загадочность. Парашютист посидел немного, потом что-то пробубнил себе под нос и ушёл. Мы бы так ещё долго висели каждый в своём мире, разглядывая танец огня такой яркий и горячий, если бы нашу наркотическую атмосферу не развеяли обитатели лагеря, они один за другим заползли в типи, расселись, кто куда, подкинули веток в костёр, и пламя высветило даже самые тёмные «углы» в круглом типи. Женщина достала из кармана шишку, Макс сразу обратил внимание.

– Ну-ка. – он протянул руку. – Откуда это?

– Это в горах я сорвала, там хорошие кусты анаши растут. – Женщина аккуратно положила на ладонь Макса шишку, все следили жадными глазами за происходящим. – Это вам – курите.

После этих слов женщина вышла из типи, а Макс встал, покрутил, в руках шишку, разглядывая её, понюхал, ещё повертел, прищурился. Все молча следили за ним. Потом он сделал то, чего никто не ожидал, это было даже для меня неожиданностью. Макс бросил шишку в костёр со словами: – «Фуфло какое-то» – у всех аж глаза на лоб полезли, а девушка одна даже ахнула. Аромат анаши наполнил всё пространство – «Надо же» – удивился Макс – «Запахла даже, может, я зря сжёг её?». Никто ничего не сказал, все по очереди вышли из типи, остались только мы вчетвером – я, Юля, Макс и его жена.

– Макс, вот ты обломщик. – сказал я.

– Почему? – Макс сел на раскладушку.

– Все пришли дунуть, после трудного рабочего дня, а ты взял и спалил в костре шишку.

– Думаешь? – Макс нахмурил брови. – Они покурить пришли разве?

– Конечно, ты видел их лица, когда в костёр бросил её?

– Блин, вот я плохо поступил, я думал это фигня какая-то. Она чушь несла всякую, и траву я тоже серьёзно не воспринял.

– Пойдём мы, наверное, спать. – Я встал. – Раз уж ты спалил шишку, то вечер обещает быть скучным.

– Да, чёт я не подумал.

Я вышел из типи, следом Юля и Макс. Мы прикурили по сигарете под звёздным небом, Макс почти шёпотом спросил у нас:

– Как думаете, через стены будет видно силуэты, если мы сексом займёмся? Я люблю, когда она сверху скачет.

Я посмотрел на типи, светящееся от огня, на стенах тёмными пятнами были видны тени, раскладушек и жены Макса, сидящей на одной из них.

– Определённо. – ответил я. – Силуэты видно будет, но если погасить огонь, то переживать не о чем.

– Если костёр затушить, то холодно будет и вся романтика исчезнет, а я знаете, романтик какой, поэтому у меня две жены. – Макс задумался, глядя на типи. – А пофиг, жена главное не знает, всё равно все спать ушли, я же сжёг анашу. Вы только не подсматривайте.

– Не будем, не переживай. Спокойной ночи.

Мы пошли по тропинке к своей палатке, а Макс зашёл в типи, – «Постой» – сказал я Юле – «Давай посмотрим, как они будут кувыркаться». Мы посмеялись и потопали по песчаной тропинке в зарослях облепихи под до неприличия звёздным небом, ночь окутывала округу, все мирно спали, только караульные на вышках на военной базе несли свою вахту всматриваясь в даль. И лучи прожекторов медленно передвигались по полям, чтобы никто не мог незамеченным приблизиться к военному объекту Российской Федерации, где солдатики несли службу на южных рубежах, вдали от родных краёв. В столь непростое время, когда мир охвачен локальными войнами, Европа наполнена до отказа беженцами из ближневосточных стран и вооружённые войска НАТО подошли уже вплотную к Российским границам, лучше быть начеку, вдали от отчизны, чтобы предотвратить попытки подступить к границам.

На тропе нам повстречался Миша.

– Ребята, у вас сигаретки не найдётся? – спросил он почти шёпотом. – А то курить что-то хочется.

– Конечно. – Я достал пачку из кармана. – Вот. Миша, а что это за база? Чем они там занимаются.

– Российская база. – Он вытянул сигарету, размял табак в ней, вставил в рот и прикурил от спички. – Они торпеды испытывают. У них там и подводная лодка есть небольшая, они иногда заводят её, дизельная.

– Такая охрана серьёзная, два забора, вышки по всему периметру. На территории казармы многоэтажные построены, прям военный городок.

– Ну, так-испытания-то они проводят ещё не поступившего на вооружение оружия, всё в строжайшем секрете, да и самой базы как будто не существует, насколько я знаю, секретная она. – Он немного помолчал, а потом добавил. – Нам всё равно никто не поверит. А вы, ребят, чего тут ходите, пойдёмте к нам, чай попьёте. Может, есть хотите? Мы ужинать скоро сядем.

– Хорошо, мы в палатку сходим и подойдём, это туда, где контейнера?

– Да, туда.

Мы пошли дальше к себе, а Миша побрёл в темноту, мотыляя в руке красным угольком сигареты. Я предложил Юле угостить ребят вином, пару бутылочек им презентовать к ужину, может, попробуют и приобрести захотят. Мы-то ведь уже день пробыли, а никто не заинтересовался, да мы никому и не предложили, честно говоря, сами заменжевались, как выразился бы Макс. Мы залезли в палатку, разлеглись на спальных мешках, и я чуть было не уснул, это всё эффект травы, она действовала на меня как снотворное. Мы немного посовещались и решили угостить их вином из сирени и вишни, взяли бутылочки и потопали по тропинке в сторону построек из морских контейнеров. В Киргизии популярны дома из контейнеров, потому что дёшево и просто, можно своими руками утеплить. По пути я остановился и присмотрелся к Максовской типи, понятно было по теням на стене, чем они там занимаются. Их силуэты были больше их раза в два, вытянутыми и узкими, а головы из-за сужения типи казались маленькими, выглядело жутко, будто огромные микроцефалы занимаются любовью.

– Ужас какой. – сказал я. – Пойдём отсюда, а то у меня сексуальная травма случится.

Три контейнера сорокатонника стояли буквой «П», образуя просторный двор, накрытый жестяной крышей, во дворе толпились хиппи, курили сигареты, о чём-то разговаривали, смеялись. Пахло сандалом, где-то тлела щепа. Завидев нас, ребята притихли, и потупили взгляды, ни Миши, ни Птахи среди них не было, мы вручили им вино, они невнятно поблагодарили, каждый, что-то буркнул и стали разбредаться кто куда. Мы тоже отправились восвояси, Юля предложила сходить на пляж, так мы и сделали, но там нас принялись грызть комары, в итоге нам ничего не оставалось, как только лечь спать, что тоже неплохо. После того как я переболел коронавирусом, со сном остались проблемы, чувство тревоги, неизвестно откуда берущееся, мне не давало уснуть. Это выматывало ночь за ночью, а ещё иногда неожиданно температура поднималась до тридцати семи, а потом так же спонтанно спадала.

В целом пандемия сказалась и на этом месте, глаза ребят потускнели, отдыхающих почти не было, вечером никто не сидел у костра, так же никакой тусовки не было в столовой. Музыка не играла, колонки, некогда звучавшие на всю катушку, молчали, только лягушки на болоте по-прежнему пели, им плевать на коронавирус, на локдаун, на смерти, у них свой мир. Вот так вот, живём вроде мы все на одной планете, но жизни наши настолько отличаются, что уму не постижимо. Мы стараемся изучить все организмы землян, населяющие сушу и воду, но никогда не задумывались над их восприятием себя, над мировоззрением, а они ведь так же, как и мы движимы чувствами и инстинктами. Но, пожалуй, мы запутались в искусственно созданных желаниях, которые повлияли на инстинкты, а может это инстинкты повлияли на создание тех или иных услуг, понятий. Я сейчас про порно индустрию, про оказание интимных услуг, это ведь всё инстинкт. В любом случае, человек как проклятый на этой планете, нет места нам здесь, мечемся, стремимся улучшить жизнь, а ничего не выходит, что-то у нас пошло не так, а что, сложно уже разобраться, слишком давно это было. Хотя, чего уж тут душой кривить, Адам и Ева были изгнаны из рая – вот с тех пор всё наперекосяк, познали, блин, добро и зло.

Говорю же, отход ко сну для меня сложная штука, чего только в голову не лезет, а ведь раньше такого не было. В юности, помнится мне, я вообще богатырским сном спал, пушечным выстрелом меня не разбудишь, потом всё хуже и хуже, от любого шороха просыпаться стал, это, видимо, накопилось говна во мне за все эти года, вот и не даёт оно мне спать, а коронавирус вообще сон забрал с концами. Я после болезни могу уснуть, только когда с ног валюсь, и то зачем-то до последнего борюсь со сном, сам себя ругаю за это, но тщетно, тут ругай не ругай, а проблема остаётся. Это ещё что, у меня память отшибать стало, бывает вообще ничего вспомнить не могу, нет, имя-то своё я не забываю, не настолько всё плохо, а какие-то эпизоды из жизни, факты, казалось бы, всегда помнил, а тут, бац, и вообще не понимаю даже, о чём речь то. Но, слава Богу, вспоминаю потом, пока всё восстанавливается. Да уж, коронавирус сильно ударил по человечеству, это мы ещё ничего не поняли, но мы не скоро оправимся от этой беды, казалось бы, такой маленький этот вирус, а насолил он нам здорово. Самое страшное, что все буквально потухли, утратили радость, конечно, беда такая страшная, но нельзя так отчаиваться, иначе мы станем поколением сумасшедших, а двадцатые войдут в историю, как массовое умопомрачение. Тогда нам придётся, вместо дневных стационаров для заражённых ковидом, открывать стационары по оказанию психологической помощи. Хотя тут и без вируса уже давно пора перенимать практику западных стран, сам себе не поможешь.

Я всё же провалился в сон, мне снилось, что случился зомби апокалипсис, со всеми вытекающими – мертвяки бегают по улицам грызут друг друга. Единицы уцелевших выстраивают баррикады, мочат их. А у меня была в этом во всём своя сюжетная линия, я пытался выйти с ними на переговоры, всё заканчивалось плохо. Но однажды, по-другому и быть ведь не могло, однажды я зашёл слишком далеко, и мне удалось выйти на контакт. Мы шарили в заброшенной библиотеке, видно было, что здесь люди строили баррикады, старались обороняться, но по-видимому, никому из них не удалось выжить.

Мы устраивали вылазки время от времени, искали выживших и хватали зомбаков для исследований всяких. Передвигались колонной в три – четыре машины, чтобы при случае чего прикрыть друг друга, экипировка у нас была самая, что ни есть банальная – форма ОМОНа – шлем, защита на руках и ногах, она отлично защищает от ран во время нападения зомби. В очередную такую вылазку, я услышал женский голос, пошёл на него, но наткнулся на зомби, на женщину зомби, она не нападала, она говорила со мной, я слышал её в голове:

– Ты понимаешь меня? – спрашивала она.

Я кивнул.

– Мы общаемся телепатически, стоит только подумать и всё.

– А мне казалось, что вы не общаетесь. – подумал я.

– Нет, мы другая ступень эволюции, мы общаемся телепатически, мы все находимся мысленно в одной единой системе, нам не надо больше видеться, чтобы поговорить, нам не надо звонить даже, мы моментально узнаём любую новость, от других заражённых.

– Это выглядит вовсе не так. Вы просто стоите и залипаете или ходите, натыкаясь на всё подряд.

– Это потому что мы все в телепатической вселенной, там столько всего, там мир ярче, там есть всё. Нам больше не нужен материальный мир, у нас есть метавселенная, в которой у каждого есть свой аватар.

– Ты просто обезумела. – я навёл на неё дуло. – Ты больше не человек.

– Нет. Я новая форма жизни, и это неизбежно, вирус поглотит всех, ты просто не хочешь принять новое, ты старомоден, вас таких ещё много осталось, но вы не сможете удержать всех в старом мире, у нас в метавселенной есть всё, каждый может стать кем хочет, мы победили бедность.

Закончился сон тем, что все всё-таки стали зомбаками, мир погрузился во тьму, полную разруху, но в ментальном мире все жили счастливо. Метавселенная была прекрасна, отретуширована, аватары у всех были неземной красоты, никто не замечал, что они зомби, никто даже не знал этого, все моментально забыли, как жили когда-то в реальном мире, как были людьми. Этот вирус заменил людям всё, превратив их в зомби, всё человеческое им было больше не присуще, он стал их новым божеством, забрал тела и души, дав взамен иллюзию, в которую они поверили…

Утром я проснулся от яркого солнца, которое слепило даже сквозь тент и закрытые веки. В палатке было невыносимо душно, я лежал весь мокрый в спальном мешке. Юли уже не было, она всегда просыпается раньше меня и засыпает тоже. Я натянул шорты, майку и выполз из палатки, с озера дул прохладный ветерок, и я моментально остыл, застегнул замки в палатке и пошёл искать Юлю, первым делом я решил проверить столовую, откуда доносились голоса, и не ошибся. Она разговаривала с Максом и Парашютистом. Миша, завидев меня, налил в бокал травяной чай и протянул со словами: – «На, выпей натощак, я положил туда медку». «Спасибо» – я взял бокал и сделал глоток, это был наивкуснейший напиток. Все сели за стол, а я остался стоять под палящими лучами солнца, люблю солнце, когда оно жжёт кожу до красноты, мне нравится, как оно прикасается ко мне своими лучами, это ни с чем не сравнимое чувство. Я получал солнечные ванны, пил мятный чай с мёдом и осмысливал сон, в нём было что-то пророческое, и в то же время он был фантастически реалистичен. Я посмотрел на людей, сидящих за столом, они смотрели в смартфоны, сидели все рядом, но находились в другом месте, кто-то улыбался. Кто-то был серьёзен. Меня сфотографировал Макс, посмотрел на фотографию.

– Слушай, а ты похож на писателя.

– Правда? – я удивился, для меня было странно, как писательство может отразиться внешне, это ведь не бодибилдинг.

– Смотри. – Он подошёл ко мне и показал фотографию на маленьком дисплее. – Красивое фото.

Макс всмотрелся в моё лицо.

– Всё дело в глазах. Они выдают тебя. Ты кто по гороскопу?

– Скорпион.

– Вот это и чувствуется, я не верю во всю эту ахинею, но у скорпионов есть одна черта, самчество, мы все извращенцы. Я тоже скорпион. Знаешь, я иногда смотрю на девушку и представляю, как целую её, голой представляю. Блин у меня один раз случай был – иду я по улице, а навстречу мне девушка, молоденькая, красивая, идёт и улыбается, я уже всё представил, как мы с ней, ну, понимаешь? – Макс толкнул меня и подмигнул. – А она идёт прям на меня, поравнялись, она поздоровалась и в щёку поцеловала, ну у меня там уже всё наготове. – Макс сжал кулак и согнул руку в локте, показывая, как у него всё там. – Я думаю, что-то тут не то, спросил её, откуда мы знакомы, а она оказалась дочерью моего друга. Прикинь, как выросла. Мне так противно стало от себя самого, я же всё уже представил, ох, что я там представил, а она ещё и красивая такая выросла, но она же дочь друга, я её маленькой помню, на руках носил, штанишки ей обкаканные менял, а тут у меня встал на неё. Ты только представь, на дочь друга моего. – Макс скривился. – Как вспомню, аж тошно становится.

– Ха, Макс, вот ты самец.

– Не, ну, я не просто ведь так, я люблю, когда всё по любви, когда романтика, когда страсть, чувства захлёстывают, а вот так сунул-высунул и пошёл – я этого не понимаю.

– Какая ты утончённая натура.

– Очень, даже слишком, мои жёны иногда жалуются. Ой, столько ещё всего попробовать хочется, столько женщин ещё на свете всяких разных, вот негритянки, например, я никогда не пробовал негритянку, даже вот так не трогал. – Макс пальцем тронул мою руку. – Даже радом не стоял, блин так интересно и страшно, а вдруг у меня не получилось бы с ней, я, когда негров вижу, аж не по себе становится, я же дикий – маймыл (обезьяна – Кирг.). Ещё столько женщин в мире и столько всего, чего я не успею попробовать, а так хочется.

– Со мной в школе училась негритянка на два или три класса старше, к ней прям на сраной козе не подъехать было, а в старших классах она устроилась проституткой элитной, так она столько зарабатывала, в мехах и в золоте ходила, за ней постоянно на дорогих машинах приезжали, а как-то раз за ней даже поклонник белый лимузин отправил прям к школе. Учителя ей ничего не говорили, боялись, но продолжалось это не долго, её тело, разрубленное, нашли в мусорном контейнере на рынке. Кто-то сильно приревновал.

– Фу. – Макса передёрнуло. – Вот у тебя истории все отвратительные.

– Жизненные. Пойду я искупаюсь.

Я прошёл мимо нашей палатки, не останавливаясь, подумал про полотенце и передумал брать его. На пляже никого не было, но я отошёл немного в сторону, разделся догола и вошёл в воду, быстро окунулся и поплыл на глубину, когда выплывал на берегу раздевались две девушки, я доплыл до мели и встал в полный рост, они удивлённо уставились на меня, я поздоровался, и выделывая акробатические номера на скользких камнях, направился на сушу. Девушки пошептались и тоже разделись догола, я разглядывал их тела и махал в воздухе руками, чтобы не упасть, на берег пришёл Птаха и ещё несколько ребят.

– О, ребятушки, вы решили сегодня устроить дикий пляж? – Птаха принялся стягивать с себя одежду.

– Почему бы и нет. – Я уже стоял на суше и обсыхал на солнце.

Когда я обсох, оделся и уходил с пляжа, то он уже был полон голых тел, каждый, кто приходил, восторженно восклицал и стягивал с себя всю одежду. Это, думаю, на какое-то время позволило людям забыть о пандемии и о всех тех передрягах, что свалились на их головы в это трудное для человечества время. Обнажённое тело особенным образом влияет на человека, заставляет отвлечься от будничных проблем, забыться на какое-то время. В конце концов созданы-то мы были обнажёнными, это уже мы сами всё понапридумывали, поглядите на дикие племена Африки и Австралии, они ещё не познали стыд, им даже в голову не приходит, что надо скрывать свои тела, а некоторые народы скрывают даже лица женщин. Ну, что же каждому своё, но мне кажется человеку ближе нагота, в этом есть что-то первозданное, что-то животное чего так не хватает в повседневности.

В столовой меня перехватил повар этого лагеря, молодой парень, без особых и примечательных черт и примет во внешности, просто парень, просто повар.

– Дэн, дружище, как ты поживаешь вообще, мы давно с тобой не виделись? Ну, у Макса не считается, там не поговорить толком.

– Знаешь, так же, как и все поживаю, вирус меня стороной не обошёл, но смерть пока не навестила, так что всё как у всех выживших. А как ты поживаешь?

– Ну, если с этой стороны посмотреть, то и у меня всё ровно то же самое.

– Вот видишь, мы все живём в одной реальности, и всё что происходит, касается всех – это замечательно, а если кого-то не касается, то он многое себе напридумывал.

– Вот ты же пишешь книги, я читал одну, как у тебя так получается?

– Что? Книги писать?

– И это тоже, но я про то, как тебе удаётся видеть всё со стороны?

– Ну, главное, на заигрываться во что-то, а то можно поверить, что это не понарошку. Не привязываться ни к чему и ни к кому, тогда и зависимости не будет, а отсутствие зависимости – свобода.

– Да. Тут с тобой никак не поспоришь. Как ты пришёл к этому?

– Долгими и изнурительными практиками – часами сидел, свернувшись в бараний рог, асана такая – знаешь? – повар нахмурил брови. – Голодовками изводил себя. – Я сделал паузу, заглянул в его глаза, вздохнул и ответил. – Никак! Не надо ни к чему идти, жизнь не путь, она всего лишь твоё нахождение в определённом месте, в определённое время. Вспоминай почаще о смерти, имеет ли хоть что-то смысл пред её лицом? Если имеет, то отстаивай это, а не имеет, так зачем тогда притворяться и проживать пустую жизнь. Как-то так.

– Как мне всё это надоело, вот прям всё, надоело не есть мясо, надоело сидеть здесь, надоело работать над собой. Вся эта философия, весь этот буддизм, дзен, йога, здоровый образ жизни. Уже сил нет, прям воротит от всего.

– А Пелевин?

– Что Пелевин? – растерянно спросил повар.

– Тоже надоел?

– Нет. А причём здесь Пелевин?

– Не причём, просто мне он надоел, думал тебе тоже. – я улыбнулся. – Это нормально, хочешь – ешь мясо, зачем мучить себя отказом от чего-то, какая разница, что ты ешь, что ты делаешь. Посмотри, мир многогранен и в нём нет правых и не правых, каждый выбирает и придумывает сам себе принципы, и, если тебе надоели твои убеждения, я думаю, в этом нет ничего плохо. Если человек развивается, то его точка зрения должна меняться, главное живи и не мешай другим жить.

– У тебя всё так просто, а я просто не знаю другой жизни, другого пути. Как мне дальше жить? Так – надоело, а как по-другому не знаю. Что делать? Как менять себя, как менять жизнь?

– Всё и правда очень просто, усложняешь ты сам, а это грех, такой же, как и самообман. Всё, о чём ты мне говоришь, есть только в твоей голове, в моей этого нет, в ней есть кое-что другое, вот и всё. И потом, если ты захотел что-то поменять, то ты уже знаешь, как это сделать, осталось только признаться самому себе и не бояться.

– Почему ты со мной говоришь об этом? У меня складывается ощущение, что ты меня понимаешь, как никто другой? Почему я тебе доверяю, открываю свою душу, я ведь даже сам себе в этом не признаюсь? А ты мне ещё и советы даёшь, которые отзываются во мне, цепляешь за живое, если, конечно, быть искренним до конца.

– В каком ты сложном мире живёшь. – я улыбнулся. – Понапридумывал про меня всякого, мне аж неловко стало. Наверное, тебе не скучно живётся? На самом деле я просто что-то отвечаю, что, по сути, может вообще не иметь никакого смысла, всё зависит от того, что ты хочешь слышать.

– Блин! – воскликнул повар. – Да ты просветлённый! – Он посмотрел на меня, прищурился, будто на глаз пытался определить мою степень просветлённости, усмехнулся, покачал головой и вынес вердикт. – Точно, ты просветлённый. Как ты пришёл к этому?

– Если мы гонимся за чем-то – это убегает от нас, а если убегаем – догоняет. Я никогда не стремился к просветлению, потому что стремиться к чему-то – это зависимость. А зависимость от курения может быть большей, если ты не куришь, но постоянно хочешь, лучше кури, чтобы освободить свою голову от навязчивых мыслей.

– Ну, надо же, ты точно просветлённый. – Он сильно разволновался, будто я знал все ответы, а он вдруг забыл все вопросы. – Как тебе это удаётся?

– Что?

– Ты за пять минут обесценил всё то, что во мне копилось годами и мучило меня. А ты вот так – сказал пару фраз, и всё это потеряло смысл.

– Всё просто, дружище. Я прошёл сложный путь и те вопросы, которые мучают тебя остались давно позади. Перестань бояться. Страх – вот самый страшный враг.

– Как от него избавиться?

– Говорю же, годы упорных практик – йога, медитация, исповедь, причастие. – я наклонился и шёпотом добавил. – И ещё, мне кажется, я обрезанный.

– Ты шутишь, да? – Повар опять нахмурился.

– А как ты хочешь? Выбирай! Для кого-то это истины, для кого-то шутки. Помни о смерти. А не помогает, тогда клин клином, делай то, чего боишься.

– Блин, а ведь ты прав. То чего я боюсь – того ведь и хочу больше всего, а из-за страха не решаюсь и это меня мучает.

– Ага. Заметь, это ты сам всё сказал, я же просто стою и чепуху несу всякую, чтобы поддержать разговор. Я вообще кроме того, что ты в чём-то там разочаровался, ничего не понял.

– Хватит, а то у меня складывается впечатление, что я сам с собой говорил.

– Так и есть. Чаще проделывай это, видишь, как много нового ты узнал. А вообще, не парься по всему этому поводу, сейчас время такое, сейчас все разочаровались, мы все дружно переживаем экзистенциальный опыт. Вино брать будешь?

– Нет, я не пью. Думаешь это нормально? Хотя, да. Ты же сказал, что так думаешь, в принципе, наверное, всё нормально.

– Не нормально не пить и не покупать у меня вино. Ну, а так ты схватываешь на лету. Думаю, ты сможешь прийти к миру в душе, и радость разольётся по всему, что тебя окружает. Купи бутылку вина, не разочаровывай меня. – я подмигнул ему.

– Кстати, о разочарованиях, даже дядь Миша говорит, что Кастанеда его разочаровал, он столько времени потратил на его изучение, жил по нему, а в итоге…

– А в итоге экзистенциальный опыт всё перечеркнул, Сартр оказался прав. Я всегда говорил Мише, что он разочаруется рано или поздно в Карлосе Кастанеде – это ведь художественная литература, а не духовная. Это всё равно, что в Гарри Поттера уверовать.

На этом наша беседа закончилась, я думаю, что и так достаточно много сказал для того, чтобы повар хипповской коммуны взглянул трезво на мнимую свободу, которую они сами себе придумали. Как неоднозначно выглядит ответ на вопрос: «Сознание определяет бытие или бытие сознание?» – коммуна началась у них с того, что сознание определяло бытие, они строили свой мир, свою реальность как им в голову взбредёт, конечно, здесь можно отклониться и написать – то сознание, которое у них было на момент строительства коммуны, было сформировано в бытии. Но, тем не менее, это их сознание определяло бытие, как бы, и при каких обстоятельствах оно не было сформировано «до», а вот потом, когда мир был выстроен, бытие стало определять их сознание, и тут всё и изменилось. С таким явлением часто сталкиваются молодые семью, что нередко приводит к разводу, в народе попросту называют это – бытовуха. Да, именно так, сначала интересно, увлекательно, ведь можно жить теперь как хочется, как всегда хотелось. И вот мир выстроен, быт поставлен на рельсы, только поспевай обслуживать весь этот мирок, который превращается в рутину и с каждым днём начинает давить своей однообразностью – «Бытовуха заела» – и при чём, чем удачней всё выстроено, тем сильней давит быт. И так происходит не только с семьями или коммуной, так с целыми странами, империями, на момент революции и какое-то время после – сознание определяет бытие, а вот потом уже бытие начинает определять и вот тут появляется оппозиция, которая восстаёт против бытовухи и требует развода. Но революция ничего не изменит, этот мир вообще ничего не изменит уже, ни революция, ни цифровизация, ни пандемия, да хоть чипируйте всё население, ничего не изменится, и экологическую катастрофу мы не изменим, не отсрочим, не ускорим. Человек беспомощен и абсурден, ну, судите сами – весь мир с законами природы, конституционным правом, всё ведь порождение разума человеческого, даже боги, вон их сколько на планете и каждый уверен, что именно его бог истинный. Всё в чём мы живём – это порождение нашего ума, и нет никаких гарантий, что все научные открытия, все системы – экономические, юридические, духовные – они хоть на чуточку адекватны, пандемия показала нам, что в условиях кризиса, ничего этого не работает. А это значит, что вот мы – люди столкнулись с реальностью – коронавирусом и ничегошеньки мы не знаем и не стоим, мы много лет жили в иллюзии, выдумывали этот мир и верили в него.

Всё было великолепно, день начался и проходил хорошо, вот только мы не продали ни одной бутылки вина до сих пор. И я погружённый в размышления кому и как продавать вино, пошёл искать Юлю. Наткнулся на неё я на лавочке за чайным домиком, она разговаривала с двумя девушками, рассказывала про вина и к тому времени, когда я подошёл, они уже решились приобрести две бутылки.

– Принеси, пожалуйста, две бутылки вина из одуванчиков. – попросила меня Юля.

– Конечно, я мигом.

Я сходил в палатку и принёс две бутылки, девушки взяли бутылки, удивились этикеткам и сургучу. Я знал, что сургуч будет играть нам на руку.

– Я её не буду вскрывать, жалко сургуч ломать. – сказала восторженно одна из девушек.

– Ой, я тоже, поставлю, путь стоит. – вторила ей другая. – А знаете, давайте мне ещё одну бутылку. Давайте мне абрикосовое. У вас ведь абрикосовое есть ещё, верно?

– Верно. – ответил я и убежал за абрикосовым вином.

Вот так продажи и начались. Потом мы продали ещё две бутылки парню, он взял их на пробу, сказал, что выпьет за обедом и если ему понравится, то всех по две возьмёт, а нам бы этого было достаточно, чтобы вернуться и продолжить заниматься виноделием. Он купил у нас две бутылки, и началось тягостное ожидание, когда он пообедает и ответит, что решил – купит или не купит у нас большую партию. Не выношу ожидание чего либо, «ожидание – самый скучный повод» – кажется, так пела Земфира в песенке у себя. Мы слонялись по всему лагерю, и ждали, время тянулось, а он всё не появлялся, и никто больше не интересовался нашим товаром. Мы старались не говорить вслух своих опасений, что может ему не понравилось вино, в общем, от скуки чего только не лезло в голову, и обсуждать это было бы ещё тягостнее, чем молча ждать, скрестив пальцы.

Но, всё случилось, вино ему понравилось, и он взял, как и обещал каждого вида по две бутылки. Перед отъездом мы продали ещё две бутылочки, и таким образом у нас осталось всего три бутылки, одна с отколотым сургучом.

Мы собрали палатку, покидали в уже полупустые рюкзаки барахло, загрузили их в машину, попрощались с поваром, Мишей и Птахой, оплату с нас не взяли, мы оставили им в знак признательности бутылку с отколотым сургучом. И укатили в город Каракол, я с Юлей сидел на заднем сиденье, радость от удачной поездки распирала, я любовался видами – с одной стороны озеро, с другой горы и тут Макс предложил проехаться не по трассе, а через поля и свернул на грунтовую дорогу.

– О, смотри, Диса. Вон на обочине женщина плановая, анашу трёт.

Я заметил, как женщина, что-то делала, но, что именно разглядеть было невозможно.

– Ты уверен? – я выразил сомнение.

– На все сто. Все ведь так делают, но здесь плохой гашиш получится, дорога пыльная.

Я обернулся и увидел позади нас клубы пыли, они вырывались из-под колёс и ветер уносил их в поля. Мы спустились в пойму реки, моему взору предстал небольшой залив с песчаной полосой пляжа, вдоль дороги стояли редкие домики с огороженными плетёным забором садами.

– Это дачи, классное место, но почва здесь заболоченная. – сказал Макс и включил музыку, в динамики ударила группа «Maroon 5».

– Классно было бы купить здесь домик. – предположил я.

– Не надо тебе здесь домик, уезжай отсюда, как можно дальше, через Казахстан, на запад.

– Ты прям гонишь меня из страны.

– А что ещё делать? Тебя пока не выгонишь, ты, видимо, не уедешь. Я бы на вашем месте давно свалил. У вас детей нет, недвижимости нет, пользуйтесь, пока налегке, соберите рюкзаки и валите. Там всё у вас появится, а здесь так и будете слоняться без крова, без дела, навряд ли вы сможете жить как раньше здесь.

Мы молча слушали наставления и прогнозы Макса. Пока он говорил, мы по небольшому серпантину поднялись из поймы, с одной стороны от нас вдоль дороги возвышались пологие холмы, а с другой поля, за полями разлился залив, и порт с баржами.

– Моя мечта город построить на заливе, с двух сторон, а над заливом мост разводной. Город туристический сделать, с гостиницами, кабаками, кофешопами, как улица красных фонарей в Амстердаме. Пока едем, смотрите в окно и представляйте.

Макс сделал музыку громче, настолько, что мы не могли слышать друг друга. Я ехал на заднем сиденье, любовался заливом, небом над ним с густыми облаками и воображал по наставлению Макса город вокруг залива. Я не был в Амстердаме, поэтому представлял свой любимый город – Санкт-Петербург, с его разводными мостами. Да уж, если бы Петр построил не на Неве город, а на Иссык-Куле, это был бы рай на земле, жаль, некогда русские земли, не освоенные до конца, остались бесхозными, конечно же Максовские мечты никогда не воплотятся в жизнь. Как бы не хотелось мне это признать, но он был прав – отсюда надо валить, никогда здесь не наладится, всё будет только хуже. Я уже не представлял город, а обдумывал, как же уехать в пандемию отсюда, оставалось только дождаться, когда откроются границы и сразу бежать. Да, именно бежать, коронавирус ограбил нас, мы потеряли последнее, что у нас было, он выкачал все деньги и надежды, благодаря которым мы держались, теперь не осталось ничего, мы кое как сводили концы с концами, вся страна затянула пояса потуже. Так дальше жить нельзя, Макс прав, надо дожидаться, когда откроется граница и валить, а сейчас готовиться к отъезду, чтобы не проморгать окно между волнами инфекции. Не знаю, что будет со страной и регионом в целом по окончании пандемии. А тут ещё и США анонсировали вывод войск из Афганистана в будущем году, приурочили это к юбилею теракта одиннадцатого сентября, когда самолёты влетели в башни близнецы, а потом началась крупная военная кампания на ближнем востоке и в Афганистане. Целых двадцать лет мы жили спокойно, пока страны НАТО присутствовали в Афгане, что теперь будет с регионом? Да понятно, что будет. Сколько времени у нас есть? Вот главный вопрос.

Макс свернул с дороги и погнал вверх по склону, на вершину холма, машину подбрасывало на кочках, нас мотыляло из стороны в сторону. Мы мчались по сухой траве, вверх, в небо. В такие моменты рождается надежда, надежда на всё самое лучшее, надежда на самое дерзкое – на право самому решать свою судьбу. А вдруг мы в силах всё изменить в своей жизни, нет никакой судьбы, провидения, ничего свыше, что бы определяло за нас нашу жизнь. Мы властны над своей жизнью, мы можем свернуть с дороги в любой момент и помчаться на всех порах в гору, взбираясь всё выше и выше, оставляя позади и внизу, в пыли всю нашу жизнь, с которой так не просто разобраться. Может и не надо ни с чем разбираться, решение всегда рядом, надо свернуть с дороги, и заехать на холм, который возвышается над всей этой рутиной. Да, надо свернуть и всё, всё так оказывается просто. Вот только досмотрю сериал, дочитаю книгу, поиграю в игрушку ещё чуть-чуть, перекушу, перекурю и сверну. А как же друзья, родные? Их брать с собой или одному мчаться в гору? Конечно одному, а если не получиться заехать на этот холм, тогда все смеяться будут, надо взять кого-то с собой, чтобы было кого обвинить в неудаче. А может, ну его вообще этот холм, все едут по этой накатанной дорожке, значит здесь ничего непредвиденного не произойдёт, не встретится камень на пути, гвоздь не пробьёт колесо, а если встану, то всегда можно попросить помощи, здесь ведь постоянно кто-то проезжает. А сверну и неизвестно, что может там случиться, а что случись, так и помощи ждать неоткуда, там ведь никто не ездит…

Пока я размышлял, Макс вырулил на ровную площадку на вершине холма и заглушил двигатель.

– Всё, приехали. – сказал он в резко наступившей тишине. – Выходите.

Мы вышли из машины, дул тёплый ветер, наверху всегда дует ветер, воздух чище, и чувство одиночества. Да, если ты боишься одиночества, то не стоит взбираться вверх, прокладывать свою колею. Потому что стоять на вершине – удел одиночек, на вершине никого нет, все остаются внизу, где всё так просто и знакомо. Вид захватывал дух, залив был весь как на ладони, озеро уходило в даль, исчезало в дымке и сливалось с небом, а с другой стороны возвышались снежные горы с лесом у подножия и острыми скалами на вершинах. Они пиками упирались в небо, пронизывая насквозь густые облака.

– Красиво, да? – спросил Макс.

– Очень. – ответил я.

– Это популярное место, сюда все приезжают потрахаться. Вечером здесь много машин с запотевшими стёклами. Вон там дорога. – Он показал на другую сторону холма, там был еле заметный серпантин.

Макс рассказывал про город мечты, указывал пальцем, где бы он построил мост, где порт, где площадь, рассказывал, какую бы он сделал набережную, а я всё вспоминал Петербург. Потом он переключился на горы, стал рассказывать, какие бы он построил канатные дороги и тыкал пальцами в склоны, которые, по его мнению, отлично подходят под горнолыжные трассы.

Телефон у меня в кармане зажужжал, я достал его и увел на экране оповещение, что мне пришло письмо на почту от «Эксмо». Я зашёл в почту, собрался с духом, открыл письмо и прочитал его, там говорилось, что моя книга рассмотрена и издательство готово предложить мне контракт. Меня захлестнула волна эйфории, я парил в небе, на вершине холма, Макс рассказывал про свои мечты, но я находился уже далеко в небе, моя мечта сбылась – я стал писателем, хотя нет, я им всегда был, просто теперь об этом узнают и остальные.