I

Белка не могла долго находиться на одном месте – ей необходимы были беспрерывное движение, непрестанное перемещение, стремительная беготня на головокружительной высоте. Неподвижно посидев на ветке мгновение-другое, она срывалась с места и спешила дальше. Сергей, едва успевая следить за её молниеносными передвижениями, видел только мелькавший то тут, то там пышный рыжий хвост и маленькую заострённую мордочку, которой она то и дело тыкалась во все углубления и щели, попадавшиеся на пути. Казалось, она не в силах была пропустить ни одной сколько-нибудь заметной дырочки или трещинки в жёсткой, окаменелой коре старого дуба, просто не имела права обойти их своим вниманием. Юркий зверёк ловко перепрыгивал с ветки на ветку, в мгновение ока взбирался, будто взмывал, по толстому шершавому стволу, волчком вертелся из стороны в сторону – никаких препятствий и неодолимых преград для него не существовало. Внезапно замерев на какой-то миг, покрутив головкой, принюхавшись к воздуху, волнуемому лёгким вечерним ветерком и напоенному свежими, душистыми запахами, прислушавшись к шёпоту листвы и разрозненным, неопределённым звукам, доносившимся по временам с окружавших кладбище оживлённых улиц, белка снова помчалась своей извилистой дорогой и вскоре исчезла из виду, нырнув в скрытое от чужих глаз, замаскированное листьями дупло.

От нечего делать Сергей пару минут наблюдал за белкой. Он никак не ожидал увидеть этого лесного зверя тут, на кладбище, расположенном едва ли не в центре города, среди людных и шумных улиц. Хотя вообще-то ничего удивительного в этом не было: это старое кладбище действительно очень походило на самый настоящий лес, причём довольно дремучий. Раскинувшееся на обширной территории, заросшее гигантскими столетними дубами, берёзами, соснами, окутанное вечным полумраком и наполненное мёртвой тишиной, оно, казалось, находится здесь спокон веков, и ничего, кроме могил, оград, памятников и крестов, тут никогда и не было. Увидев издали эту бескрайнюю тёмную громаду с изломанным зубчатым верхом, тянувшуюся вдоль проезжей части и терявшуюся вдали, можно было в самом деле принять её за лесной массив или, по крайней мере, большой тенистый парк. И лишь приблизившись и разглядев бессчётное скопище надгробий, рассыпанных на необозримом пространстве, можно было понять, что это за лес вырос посреди города.

Деревья в этом лесу большей частью стояли близко друг к другу, их кроны соприкасались, ветви переплетались, образуя сплошной, непроницаемый зелёный убор из листьев и хвои. Летом буйная зелень закрывала собой небо, даже в самые ясные и жаркие дни не пропускала солнечный свет, сохраняя под своим плотным покровом сумрак и прохладу. Затенённое, мглистое пространство прорезали кое-где лишь тонкие, похожие на огненные стрелы лучи, проникавшие в редкие зазоры между ветвями. Разросшиеся кусты образовывали местами густые, непроходимые заросли, маленькие чащобы, особенно в отдалённых, глухих закоулках, где редко ступала нога прохожего и почти всегда было тихо и безлюдно.

Место, где находился Сергей, было, пожалуй, единственным участком кладбища, практически лишённым растительности. Лишь изредка попадались небольшие одинокие деревца, отдельные островки кустарника, под ногами кучерявилась чахлая травка. Но в целом это была открытая, оголённая, в основном песчаная окраина; здесь преобладали не зелёный и коричневый, как повсюду вокруг, а жёлтый и серый тона. Через несколько десятков метров кладбище заканчивалось, упираясь в длинную кирпичную стену, за которой располагались какие-то невысокие строения с чёрными покатыми крышами. Днём здесь было очень жарко: солнечные лучи падали отвесно, не встречая никаких препятствий, быстро нагревали полуобнажённую землю, раскаляли металлические ограды, кресты, гранит обелисков. После полудня, когда солнце стояло в зените и палило вовсю, неподвижный воздух прогревался, становилось душно, всё живое никло и увядало от невыносимого зноя. И только где-то в жухлой траве, под кочками и в ложбинках копошились попрятавшиеся от пекла насекомые. Находиться тут слишком долго было невозможно, приходилось спасаться от немилосердно жарившего светила в тени деревьев.

Но Сергей, согласно уговору со своим приятелем Олегом, пришёл сюда вечером. Жара уже заметно спала, солнце двигалось всё дальше на запад, по земле медленно поползли чуть уловимые, прозрачные вечерние тени. Время от времени проносился мягкий тёплый ветерок, забиравшийся в раскидистые купы деревьев и заставлявший их мерно раскачивать ветвями и шелестеть листвой. В воздухе повеяло особенно приятной после долгого знойного дня свежестью и прохладой. Легче стало дышать.

Сергей взглянул на часы – стрелка приближалась к восьми. Пора бы другу Олегу прийти, не дожидаться же его здесь до темноты. Место ведь, надо прямо сказать, не самое подходящее для приятного времяпрепровождения, а тем паче для ночных бдений.

Сергей поднял голову и снова остановил взгляд на дубе, по которому только что скакала белка. Он стоял поодаль от других деревьев, как обособившийся родственник, навсегда отделивший себя от многочисленной родни. Даже своим видом этот изгой отличался от остальных: такой же, а может быть, даже более, чем прочие, огромный, кряжистый и ветвистый, он, стоявший на открытом, сухом и жарком месте, растерял со временем почти всю свою листву и теперь раскинул в стороны оголённые, корявые ветви, напоминавшие протянутые в отчаянной мольбе худые, иссохшие руки, отчётливо вырисовывавшиеся на голубовато-розовом фоне вечернего неба, пронизанного слабеющими, притушенными лучами заходящего солнца. В нижней части дерева кора отпала от ствола, обнажив белесые пятна древесины, похожие на большие незаживающие раны; тут и там, как редкие кустики волос на плешивой голове, трепетали на ветру мелкие листья; при более сильных порывах ветра раздавался протяжный жалобный скрип, походивший на предсмертный стон. Это усыхавшее, лишившееся жизненных соков, медленно и величественно умиравшее дерево-гигант напоминало человека, не желающего сдаваться, подчиняться обстоятельствам и даже самой судьбе и упрямо, судорожно цепляющегося за жизнь, уходящую из него по капле.

Устав стоять на одном месте и разглядывать раскинувшийся перед ним унылый, мрачноватый пейзаж, невольно навевавший такие же мрачные, безотрадные мысли о тщете, суетности и кратковременности всего сущего, Сергей тряхнул головой и стал неспешно прохаживаться по узкой тропинке между двумя рядами оград. Среди этих решёток, перегородок, толстых железных прутьев он постепенно начинал чувствовать себя диким зверем, запертым в клетке. И это было непривычное для него и крайне неприятное ощущение, от которого он желал бы как можно скорее избавиться. Но надо было ждать друга, назначившего ему встречу именно здесь, на этом самом месте, и Сергей, скрепя сердце, решил потерпеть и дождаться-таки опаздывавшего товарища.

Очень скоро наскучив бесцельным хождением туда-сюда, он, не без усилия отворив слегка заржавевшую калитку, зашёл в первую попавшуюся ограду и осторожно присел на ветхую, усеянную сухими листьями скамейку. Небрежным движением смахнул со стоявшего рядом столика пустую бутылку и два пластиковых стаканчика с остатками жидкости чайного цвета. На невысоком квадратном столике, покрытом бледно-голубой, облупившейся во многих местах краской, оставались ещё окурки, хлебные крошки, заплесневелый кусок булки, обгрызенное, почернелое яблоко.

Сергей усмехнулся, глядя на эти следы чьего-то весьма скромного пиршества. Очевидно, не так давно какие-то неизвестные устроили тут маленькую вечеринку. И, судя по тому, что они не удосужились прибраться за собой, вряд ли они были родственниками или друзьями лежавшего здесь покойника. Нагнувшись и заглянув под скамейку, Сергей обнаружил там ещё две опорожнённые бутылки с яркими аляповатыми наклейками. В траве валялись также разорванный пакет из-под чипсов, крышки от бутылок и смятая пачка сигарет.

Но даже если бы тут не было всего этого мусора, оставленного незваными гостями, всё равно заметно было, что за этой могилой уже долгое время нет никакого ухода. То ли близкие покойного сами уже умерли, то ли попросту забыли о нём, занятые более насущными делами. Запущенность и беспорядок, отсутствие заботливой руки сразу бросались в глаза. Могила и прилегавший к ней участок заросли сорняком; краска на ограде поморщилась, съёжилась и местами облезла, вытесняемая постепенно расползавшейся ржавчиной; ножки деревянной скамейки подгнили и покрылись плесенью, – Сергей чувствовал, как при малейшем его движении сиденье под ним пошатывается. От греха подальше он встал и подошёл к изножью могилы. Памятник – старый приземистый, немного скособоченный камень красновато-землистого оттенка – потемнел, оброс мхом, кое-где потрескался. Особенно выделялась длинная продольная трещина, рассекавшая надпись – имя и годы жизни – и задевавшая медальон с фотографией. С пожелтевшего, запылённого портрета на Сергея устало и скорбно смотрело худое костистое лицо с явными признаками долгой, изнурительной болезни: потухшими, глубоко запавшими глазами, густой сетью морщин, страдальческой складкой возле плотно сжатых тонких губ.

От этой печальной картины заброшенности, безлюдья, мёртвого покоя на Сергея вдруг нахлынула такая неизбывная, дремучая тоска, что ему захотелось немедленно, не теряя ни секунды, убраться отсюда подальше и никогда больше тут не показываться, забыть дорогу в эти края. Только слово, данное Олегу, пока что удерживало его; иначе он не стал бы медлить ни минуты и томиться затянувшимся, начинавшим тяготить его ожиданием. Если бы не эта более чем странная просьба приятеля – явиться сегодня вечером на старое кладбище и ждать его в точно указанном месте, никуда не отлучаясь, – Сергею, естественно, и в голову бы не пришла такая вздорная, несуразная мысль – переться на ночь глядя на городской погост.

Между столиком и решёткой ограды рос молодой каштан; Сергей опёрся рукой о его ещё тонкий, но уже довольно крепкий ствол и, чуть нахмурясь, посмотрел вдаль, в глубь кладбища. Его рассеянный, скучающий взгляд скользнул по бесчисленным обелискам, бюстам, крестам, будто рассыпанным чьей-то щедрой рукой, по обильной цветущей зелени, тронутой отблесками угасающего заката, по плотной, непроницаемой стене деревьев-великанов, казалось, подпиравших своими верхушками низко плывшие по небу пушистые белоснежные облака. От непривычно долгого одиночества и вынужденного безмолвия, но в первую очередь под влиянием того места, в котором он против своей воли очутился, ему стало грустно и неуютно. Начало портиться настроение, в голову полезли скверные, безрадостные мысли. Снова подумалось о том, что неплохо было бы сейчас же уйти отсюда, вместо того чтобы торчать под этим дурацким каштаном и бессмысленно пялиться на могилы и надгробия. Он вполголоса выругался и в нетерпении стукнул кулаком по деревцу, от чего оно вздрогнуло и уронило несколько суховатых листьев, упавших на землю с тихим шорохом. В нём нарастало глухое раздражение против Олега – слишком уж долго он заставлял себя ждать, прям как девушка. Коли уж назначил встречу, мог бы и поспешить.

Вглядываясь в пустынные, понемногу тускневшие и словно заволакивавшиеся лёгкой дымкой кладбищенские просторы, Сергей мрачнел всё больше. У него неожиданно возникло и стало понемногу нарастать ощущение смутной, беспричинной тревоги. Ему вдруг начало казаться, что с ним непременно должно что-то случиться, что какая-то непредвиденная опасность подстерегает его совсем близко. Это было тем более странно, что прежде никаким предчувствиям и тревожным состояниям он подвержен не был и вообще отличался на редкость крепкой и устойчивой нервной системой. И, кроме того, всегда посмеивался над всякими предрассудками и суевериями, считая всё это чушью и бредом, любил лишний раз продемонстрировать свой скептицизм и критический склад ума. Вот и теперь он постарался сразу же взять себя в руки, встряхнуться и отогнать непрошеные, смущавшие его мысли. Ведь никаких видимых оснований для тревоги у него действительно не было. Вокруг всё тихо и мирно, нет ни души, долетающие издалека отзвуки большого города едва уловимы. Мягко струятся меркнущие лучи умирающего солнца, листву порой колышет слабый ветерок, в чистом, прозрачном воздухе веет покоем и умиротворением. Шумы улицы даже днём с трудом пробивались сквозь густую сень кладбищенских зарослей, а вечером их вообще почти не было слышно. Будто и в помине нет кругом ни города, ни машин, ни людей, а есть только эта бескрайняя, существующая с незапамятных времён, живущая по своим особым законам и правилам обитель мёртвых. Были, есть и будут лишь могилы, памятники, кресты, сумрачный лес и гаснущее солнце.

Абсолютно ничто не указывало на то, что в таком глухом, безлюдном месте может произойти что-нибудь экстраординарное, из ряда вон выходящее. Тут, похоже, вообще никогда ничего не происходило, если не считать случавшихся иногда очередных похорон и необычного для этих мест многолюдства в день поминовения усопших. Но именно это внешнее спокойствие и безмятежность отчего-то и настораживали Сергея. Он не доверял этой гробовой тишине, она казалась ему обманчивой, таящей в себе что-то и действовала на него угнетающе. В этой неподвижности, немоте, сонном оцепенении ему чудилось что-то подозрительное, небезопасное, какой-то подвох, скрытая угроза, ждущая только удобного момента, чтобы обнаружить себя. В нём, как червь, шевелилось совсем несвойственное ему вообще-то чувство неуверенности, растерянности, робости. Он то и дело озирался кругом, вздрагивал от малейшего шороха и поминутно недобрым словом поминал друга Олега, по милости которого уже около часа вынужден был прозябать в этой забытой богом глуши, хотя имел возможность провести этот вечер гораздо интереснее, веселее, с пользой для себя и не только.

Ожидание было для Сергея тем нестерпимее, что он не привык к одиночеству и совершенно не переносил его. Обычной средой его обитания, где он чувствовал себя как рыба в воде, были большие шумные компании, пусть даже и состоявшие порой из малознакомых, а то и вовсе незнакомых ему людей. Но это нисколько не смущало его. Он быстро устанавливал со всеми контакт, находил общий язык, знакомился, общался, болтал без умолку, юморил и развлекал всех и в конце концов становился чаще всего душой общества, центром внимания, всеобщим любимцем, человеком необходимым и незаменимым. Особенно, как нетрудно догадаться, он приходился по душе женской половине компании, чему способствовал не только его живой, общительный, весёлый характер, но и мужественная внешность, крепкое, спортивное сложение, правильные, точёные черты лица и, прежде всего, наверное, большие, выразительные ярко-голубые глаза, обычно смотревшие на девушек неотрывно, в упор, с задорным блеском и откровенным призывом, перед которым трудно было устоять.

II

За последние четверть часа, когда ожидание сделалось нестерпимым и стало всерьёз раздражать Сергея, под разрушительным воздействием всевозможных раздумий, переживаний, сомнений, осаждавших его со всех сторон, да и под общим впечатлением от окружающего пейзажа и царившей здесь атмосферы, его обычно крепкие нервы настолько напряглись, что он вздрогнул от неожиданности, когда заметил появившуюся вдали человеческую фигуру. В первое мгновение он подумал, что это долгожданный Олег наконец-то пожаловал.

Но вспыхнувшая было надежда тут же погасла. Его ждало горькое разочарование: из глубины кладбища, по узкой дорожке, вившейся между оградами, неспешной ковыляющей походкой плёлся бомж. Неопрятный и оборванный, как и подобает нормальному бомжу, растрёпанный, косматый старик с искривлённым, скошенным набок подбородком, обросшим клочковатой, спутанной седой бородой, и широким приплюснутым носом, имевшим характерный сизый оттенок, бросавшийся в глаза ещё издали. Несмотря на тёплую, даже жаркую погоду, одет он был основательно. На плечах висел истёртый, засаленный грязно-серый пиджак, испещрённый дырками, точно от пуль, из-под которого выглядывал мятый, полинялый свитер неопределённой расцветки, сильно растянутый, опускавшийся ниже бёдер. Просторные зеленоватые брюки военного покроя ввиду отсутствия ремня всё время сползали вниз, и он вынужден был поддерживать их рукой. По земле, поднимая пыль, глухо громыхали тяжёлые чёрные ботинки на толстой подошве, хотя и порядочно стоптанные, но добротные и прочные, – безусловно, лучший предмет его скудного гардероба. За спиной на длинной суковатой палке, перекинутой через плечо, как у ходока, болталась тощая полупустая котомка.

Глядел старик себе под ноги, повесив голову и чуть покачивая ею при ходьбе, видимо отягчённый своими неутешительными бомжовскими думами, горше которых нет на свете. Но, пройдя по тропинке десяток метров, он случайно поднял голову и заметил одиноко стоявшего Сергея. И, заметив, уже не спускал с него глаз, по мере приближения присматриваясь к нему всё внимательнее, изучая и оценивая встречного цепким, намётанным взглядом. Взглядом профессионального нищего и попрошайки. Мысли его, по-видимому, приняли несколько иное, более позитивное направление, выражение лица чуть изменилось – на смену каменной неподвижности и угрюмости пришли некоторое оживление и осмысленность. Он повыше подтянул штаны и попытался ускорить шаг, но хромая нога не позволила ему этого; пришлось умерить свою прыть и идти помедленней, продолжая буравить незнакомца зорким, наблюдательным взором.

Приблизившись к ограде, в которой не по доброй воле коротал время Сергей, бродяга замедлил ход и, пройдя ещё несколько шагов, остановился. Как раз напротив Сергея, в паре метров от него. С глубоким, тяжким вздохом, – будто бы случайно, передохнуть малость. Усталым движением провёл рукой по морщинистому кирпично-красному лицу, наполовину скрытому нечёсаной, всклокоченной бородой, и уставился на Сергея в упор, острым, пронизывающим взором, разглядывая его как какого-то диковинного зверя, повстречавшегося ему в лесу. Видимо, удовлетворённый результатами осмотра, он тряхнул головой, плюнул себе под ноги и, хрипло прокашлявшись, заговорил.

– Сколько времени сейчас, не подскажете? – прокаркал он разбитым, дребезжащим голосом, вращая мутными, будто окутанными дымкой глазами, ощупывавшими встречного с головы до ног.

Необходимость вступать в разговор с грязным, вонючим бродягой тяготила Сергея. Его раздражал также устремлённый на него наглый, бесцеремонный, словно ощупывавший его взгляд старика. Но это бы ещё полбеды. Гораздо хуже было то, что являвшийся постоянным спутником бомжа тяжёлый, тошнотворный запах начал распространяться окрест сразу же после его прихода и вскоре поразил чуткое обоняние Сергея, заставив его брезгливо скривиться и непроизвольно отступить на шаг, что, естественно, не помогло, поскольку смрад продолжал незримыми зловонными волнами растекаться вокруг и делался всё сильнее и нестерпимее.

Поставленный в такие экстремальные условия, Сергей, стремясь поскорее отвязаться от нищего и избавить себя от его тягостного присутствия, поспешил ответить, хотя и сквозь зубы и с презрительной гримасой на лице, на его вопрос:

– Около девяти.

Старик кивнул, пожевал губами, поскрёб короткими, будто обрубленными, заскорузлыми пальцами густо заросший кривой подбородок и изобразил на тёмном, одутловатом, похожем на древесную кору лице, изрезанном, точно ножом, глубокими морщинами, некое подобие улыбки. Искательно, с лёгким прищуром взглянув на собеседника хитро блеснувшими, чуть увлажнившимися глазами и попытавшись придать своему хриплому, скрипучему голосу возможно больше непосредственности и приятности, он с натугой выдавил из себя:

– А мелочишки у вас не найдётся случаем? Хоть копейки какой?

Сергея, хотя ему было в этот момент совсем не до смеха, невольно позабавило простодушное, почти детское лукавство, светившееся в прищуренных глазёнках оказавшегося на удивление шустрым и плутоватым старичка. Он на мгновение заколебался, отвечать или нет, и во время наступившей паузы с любопытством, смешанным с гадливостью, разглядывал плоское, скуластое, загорелое дочерна лицо бомжа с крупными и резкими, рублеными чертами. Особенно его забавляла застывшая на этой грубой, отталкивающей физиономии нелепо и несуразно выглядевшая на ней глупая заискивающая улыбка. Немного потомив окрылённого надеждой на поживу бродягу бесплодным ожиданием, Сергей приосанился, сложил руки на груди и строгим, наставительным тоном, как старший младшему, как начальник подчинённому, внушительно проговорил:

– Деньги, дед, нужно не клянчить, а зарабатывать своим горбом. Работать надо, вкалывать, а не сивуху жрать и побираться. А само собой, как по волшебству, с неба ничего не свалится. И не надейся! Ясно тебе или нет, рожа? А теперь проваливай отсюда, нечего тут воздух портить.

Несколько секунд нищий стоял не шелохнувшись, будто плохо расслышал или до него не вполне дошёл смысл сказанного. А затем, когда, видимо, всё же дошёл, по его лицу пробежала лёгкая тень, губы дрогнули и поджались, а в глазах, прочерченных тонкими красными прожилками и словно поддерживаемых снизу тёмными набрякшими мешками, промелькнуло что-то мимолётное и неуловимое. От льстивой, просительной улыбки не осталось и следа, она сползла с его лица, как убегающая волна с берега. Старик ещё сильнее стиснул губы, быстро заморгал сморщенными, воспалёнными веками, поскрёб пятернёй лохматую, всю в колтунах, голову, с трудом продираясь толстыми, негнущимися пальцами в густых зарослях давным-давно не мытых и не чёсаных спутанных, свалявшихся, жёстких, как пакля, волос. Покрутив головой, потоптавшись на месте и сокрушённо вздохнув, он повернулся и молча, с удручённым и угрюмым видом поковылял дальше, приволакивая хромую ногу и чуть раскачиваясь при ходьбе, как огромный маятник. На ходу обернулся и метнул на Сергея косой, холодный взгляд, в котором сквозили неприязнь, обида и ещё что-то смутное и тёмное, не поддававшееся определению. Его обветренные, потрескавшиеся губы беззвучно шевелились, растрёпанная седая грива развевалась на ветру, заплатанный холщовый мешок с убогим скарбом мотался на палке из стороны в сторону.

Сергей, провожая удалявшегося бомжа не менее неприязненным, отторгающим взором, с удовлетворением покачивал головой и криво усмехался. Хотя он и понимал, что торжество над старым бродягой – это довольно сомнительная победа, которая не принесёт ему лавров, которой даже не похвалишься ни перед кем без риска самому быть поднятым на смех, тем не менее он был доволен собой. Те удивительно точные, веские, хлёсткие, на его взгляд, слова, которыми он отшил, ошарашил, буквально сразил наглого побирушку, вызывали в нём гордость за себя и свои ораторские способности, пока что, как с сожалением вынужден он был признать, недостаточно ещё оценённые знавшими его людьми. Впрочем, утешал он себя, виной тому, скорее всего, элементарная зависть, не позволявшая окружающим, включая даже родных и друзей, оценить его – несомненные для него самого – достоинства по заслугам.

Бомж между тем, отойдя на десяток шагов, опять остановился и, приложив к носу два пальца, громко высморкался. Затем некоторое время стоял спиной к Сергею, понурив голову и ссутулив широкие плечи, будто глубоко задумавшись о чём-то. После чего медленно повернулся к Сергею и взглянул на него исподлобья, насмешливо посверкивая глазами из-под мохнатых кустистых бровей. Выражение его лица и особенно этот колкий, саркастический взгляд не имели ничего общего с его недавним смиренным, почти подобострастным видом, неловким стремлением разжалобить первого встречного, пробудить участие к преклонному возрасту и незавидному положению нищего бродяги. Теперь на его красном дублёном лице были написаны совсем другие чувства – язвительность, вызов, вражда. Мотнув головой и подняв кверху волосатый указательный палец с чёрным сломанным ногтем, он выразительно, со значением произнёс:

– Зря ты, парень, не уважил меня, зря. Обидел старика, крепко обидел. Грех, можно сказать, на душу взял… Ну что тебе стоило копеечку мне дать? Чай, не убыло б тебя от этого.

Сергей молчал, считая ниже своего достоинства вступать в пререкания с бомжом. Лишь бросал на него скользящие, исполненные пренебрежения и высокомерия взгляды и нервно постукивал кулаком по ограде, нетерпеливо ожидая, когда же этот асоциальный тип избавит его от своего несносного присутствия.

Однако старик не торопился уходить. Он, очевидно, никуда не спешил, времени у него было предостаточно, и он продолжал вещать, обводя широким жестом необозримые кладбищенские просторы и повышая свой хрипатый, скрежещущий голос:

– Сразу видать, что не ведаешь ты, невдомёк, значит, тебе, что деда Ерёму здесь все знают, уважают и любят. Весь околоток! Не обижают, не гонят, кусок хлеба дают… ну и всё остальное, как полагается… Меня тут каждая собака знает. И не кусает, потому как даже собаке, твари божьей, известно, что есть у деда Ерёмы защита. Оборона, значит!

С неожиданно радостной, светлой, блаженной улыбкой, приоткрывшей его рот и обнажившей несколько чудом сохранившихся кривых чёрных зубов, старик ещё раз обвёл рукой вокруг, будто показывая свои владения. В его мутных, затуманившихся глазах блеснули слёзы. В очередной раз мельком взглянув на разболтавшегося бродягу, Сергей с удивлением увидел на его помятой, испитой физиономии, казалось бы, совершенно не уместные на ней умиление и восторженность.

Но, будто вспомнив вдруг о своём безмолвном, внешне невозмутимом собеседнике, дед Ерёма вновь кольнул его едким, недобрым взором и опять, на этот раз предостерегающе, поднял корявый, похожий на обрубок, палец.

– А ты, дружок, берегися теперь! Обидел ты меня, шибко обидел. В душу, можно сказать, плюнул. Копейку, грош бедному старику, горемыке бесприютному, калеке к тому ж, пожалел… Нехорошо, ой, нехорошо, прям-таки по-свински ты поступил. Помяни моё слово, даром тебе это не пройдёт! Горько ты пожалеешь об этом, страху натерпишься досыта, и ещё добре буде, коли живым отсюда уйдёшь. Так-то вот…

Нищий на мгновение прервался, пожевал губами, подвигал желваками и, вперив в Сергея пронзительный, вспыхнувший мрачным огнём взгляд, медленно, с расстановкой, отчётливо выговаривая слова, просипел:

– Не будет тебе в жизни счастья! Ясно это вижу, на тебя глядючи. Потому как злой ты, глупый и жадный. Оттого горюшка хлебнёшь немало, кровавыми слезами обольёшься. И ничего у тебя в жизни не получится, всё прахом пойдёт, что ты замыслил и взлелеял в душе, по ветру рассеется, как дым… И вспомянешь тогда деда Ерёму, которому копейку пожалел. Вспомянешь и волком завоешь от горя и тоски. Да только поздно будет…

Сергея, вынужденного слушать эту галиматью, разбирал смех, и он с трудом удерживался от того, чтобы не расхохотаться. Но в то же время явная, неприкрытая угроза, прозвучавшая в последних словах бомжа, немного задела и насторожила его. Несколько смутил его и не совсем типичный для нищего бродяги тон, которым они были произнесены, – вдохновенный, высокопарный, почти пророческий. Он, разумеется, и не думал обращать внимание на это дурацкое прорицание – учитывая, из чьих уст оно излетело, – но всё равно почувствовал себя как-то неуютно и тревожно, словно на какое-то короткое мгновение вообразил, что так оно и будет на самом деле, как предсказал этот безобразный патлатый вещун.

Однако он тут же выбросил из головы эту нелепицу и взглянул на продолжавшего – правда, уже не так уверенно и звучно – лопотать что-то старика хмуро и сурово, насупившись и привычным движением сомкнув руки на груди. Он, в конце концов, не намерен был терпеть такое откровенное, беспардонное хамство, он не привык выслушивать дерзости, тем более от всякой сволочи. Зарвавшегося бомжару, конечно, следовало бы проучить как следует, чтобы крепко подумал в другой раз, прежде чем цепляться к незнакомым людям и нести околесицу. За базар надо отвечать – этот важнейший, почти священный принцип Сергей всосал чуть ли не с молоком матери и строго следовал ему всю жизнь, при любых обстоятельствах, никогда не позволяя себе резких, необдуманных высказываний, особенно когда это могло привести к нежелательным для него последствиям, и по мере своих сил не позволяя другим хамить и дерзить ему. А уж терпеть подобное от такой мерзкой гадины, давно утерявшей человеческий облик, – это вообще уже ни в какие ворота не лезет. Надо во что бы то ни стало поставить распоясавшегося, слишком много позволившего себе скота на место, поучить его хорошим манерам, прижучить так, чтоб надолго запомнил, чтоб впредь неповадно было.

У Сергея буквально чесались кулаки вмазать гугнивому деду Ерёме пару раз по его гнусной кривой образине с выпученными, с явной сумасшедшиной глазами, очевидно залитыми не так давно какой-то спиртосодержащей дрянью, и раззявленным беззубым ртом, из которого продолжали мутным потоком извергаться всё более тёмные, путаные словеса, в которых уже трудно было что-то понять. Но он пересилил себя и удержался от этого соблазна, сообразив, что для этого ему пришлось бы приблизиться к смердящему бродяге вплотную и подвергнуть своё обоняние слишком тяжёлому испытанию. Даже теперь, когда их разделяло довольно приличное расстояние, налетавший временами ветерок доносил до него исходившую от бомжа нестерпимую вонь, заставлявшую Сергея брезгливо морщиться и лишний раз убеждавшую его, что не стоит сокращать это расстояние ни на шаг и уж тем более марать руки о такую гадость, которую язык не поворачивался назвать человеком.

Не на шутку разошедшийся старик между тем никак не мог угомониться и, нисколько не смущаясь устремлённым на него уничижительным, заносчивым взглядом своего единственного слушателя, не переставал швырять в него обидные, укоряющие слова:

– Да-а, паря, не подсобил ты, значит, старому хворому человеку, которому и жить-то, можа, осталось всего ничего. Не протянул, значица, руку помощи, отверг, оттолкнул, как шелудивого бездомного пса… Напрасно ты это, очень напрасно. Некрасиво ты поступил, не по-людски. Хорошие-то, добрые люди так не делают… Или что ж ты думаешь, за меня заступиться, что ль, некому? – вопросил он, повысив голос и насупив мохнатые брови. Немного подождав, словно в ожидании ответа от упорно молчавшего и лишь хмуро глядевшего на него собеседника, он сам же и ответил на свой риторический вопрос: – Ошибаешься, браток. Есть у меня оборона, есть заступа. Да ещё какая! Такая, что хошь у кого, а у тебя и подавно, волосёнки на башке зашевелятся, в глазах помутится, руки и ноги отымутся. Обомлеешь да помертвеешь весь, когда в глаза ей заглянешь… Помянешь тогда деда Ерёму, ой, помянешь! Пожалеешь, горько пожалеешь, что не помог мне, не смилосердился над моей убогостью, не дал мне копеечку. Да только поздно будет жалеть…

Старый клоун со своими нудными, однообразными жалобами и прозрачными намёками на какое-то неминуемое и грозное возмездие, якобы ожидающее того, кто не угодил ему, начинал бесить Сергея. Он едва сдерживал себя; его так и подмывало выйти из ограды и вышвырнуть отсюда вконец обнаглевшего, слетевшего с катушек бродягу, предварительно съездив разок-другой по его гнусной харе. Но Сергея по-прежнему останавливало отвращение: бомж был так грязен и вонюч, что к нему не то что прикоснуться, даже приблизиться было небезопасно. А густая косматая растительность на его голове и лице наверняка служила убежищем бесчисленным паразитам, и Сергею меньше всего хотелось, чтобы они, воспользовавшись такой возможностью, облюбовали бы и его голову, его аккуратно подстриженные и уложенные светло-каштановые волосы, за которыми, как и вообще за своей внешностью, он тщательно ухаживал, содержа их в идеальном порядке и чистоте. А потому ему не оставалось ничего иного, как терпеть идиотскую болтовню полоумного старика и ждать, когда он наконец выговорится и уберётся отсюда к чёртовой бабушке.

Но, увы, до этого, по-видимому, было ещё далеко. Дед Ерёма и не думал сбавлять обороты, а, напротив, всё более входил в раж, как будто чувствуя неизвестно откуда взявшееся вдохновение, почти восторг. Он выпрямился и стал будто выше ростом, лицо его вдруг преобразилось и словно озарилось каким-то внутренним светом, глаза загорелись странным, нездешним огнём и, оторвавшись от Сергея, устремились в никуда, точно прозревая неведомое. А ещё через мгновение они вспыхнули такой искренней, неподдельной, беспредельной радостью и счастьем, что Сергей окончательно уверился, что дед не в себе, и в очередной раз добром помянул в душе друга Олега, благодаря которому этот вечер обещал стать поистине незабываемым.

– Чую… чую тебя, заступа моя… красота моя ненаглядная, ангел небесный! – зашептал старик с умильным, просветлённым видом, закатывая глаза и вздрагивая всем телом, будто в экстазе. – Знаю, что ты где-то здеся, рядышком. Такая же красивая и светлая, вся в белом, как невеста. Как тогда, на похоронах… Пусть и не видать тебя пока, но я чуйствую, что ты тута, поблизу. Можа, за тем деревцем, или за тем кустиком, или за тем крестиком… Но скоро ты покажешься, я знаю. Надо только, каб солнце зашло. А оно уже заходит. Скоро уж совсем тёмно станет. И тогда-а…

Голос деда, по мере того как он говорил, делавшийся всё более слабым, прерывистым, задыхавшимся, на последнем слове наконец оборвался и стих. Несколько секунд он молчал, тяжело дыша и ворочая увлажнившимися, снова помутневшими глазами, быстро утратившими свой оказавшийся мимолётным блеск. А затем они вдруг выпучились, как у жабы, и полезли на лоб. Короткая дряблая шея старика побагровела и раздулась, как будто вспухла, из груди понеслись протяжные свистящие и булькающие звуки, туловище заходило ходуном. После чего сильный удушливый кашель терзал его несколько минут, сотрясая всё его квадратное, крепко сбитое тело и едва не выворачивая наизнанку. Его лицо перекривилось и потемнело ещё больше, из выкатившихся из орбит глаз брызнули слёзы, вены на лбу и шее набухли, как жгуты. Палка с котомкой соскочила с плеча и упала наземь.

Сергей с нескрываемым злорадством наблюдал за тем, как осточертевший ему бомж, которого он уже успел возненавидеть всей душой, корчится, задыхается и хватает широко раскрытым ртом воздух. Ему казалось, что это заслуженное наказание, постигшее проклятого бродягу за то, что он ни с того ни с сего привязался к совершенно незнакомому человеку и порядочно испоганил ему настроение. Он тешил себя надеждой, что хотя бы после этого мерзкий свихнувшийся старик оставит его в покое и уберётся вон.

Надежда, хотя и не сразу, оправдалась. После сильнейшего приступа кашля говорливый дед Ерёма, очевидно, уже не в силах был витийствовать по-прежнему, да и просто говорить поначалу был не в состоянии. Немного оправившись и придя в себя, он ещё некоторое время хрипел, отхаркивал, плевался. Кряхтя, охая, хватаясь рукой за поясницу, он с трудом наклонился и поднял с земли палку и мешок. Распрямив спину и расправив плечи, сунул тощую котомку под мышку, а на палку опёрся, как на трость. Из груди его вырвался тяжкий вздох. Взгляд красных, как у кролика, налившихся кровью глаз был мутен и дик и ни на чём не мог остановиться, бесцельно и бессмысленно, как у младенца или мертвецки пьяного, блуждая с места на место. Лишь спустя минуту-другую, немного просветлев и прояснившись, он задержался на Сергее.

– По всему видать, помру скоро, – прогундосил он глухим, замиравшим, каким-то замогильным голосом, уже без прежней вражды и насмешки, спокойно и серьёзно глядя на Сергея. – Недолго тебе, Ерёма, осталось землю топтать. Одной ногой, можно сказать, уже в могиле стоишь. Попрощаешься скоро с жистью своей никчёмной, бессчастной, в которой ничё особо хорошего, почитай, и не было. А вот дряни всякой даже слишком много было. Выше крыши… Так и нечего о ней жалеть, о жизни такой! Уйду на тот свет с превеликим удовольствием, с лёгким сердцем… Только скорей бы ужо, а то невмоготу становится. Тяжеле с каждым днём…

Бомж остановился, понурил голову и какое-то время глядел себе под ноги, хмуря брови, пошевеливая губами и то и дело испуская глубокие вздохи. Потом вновь поднял глаза на Сергея и с кривоватой, расслабленной усмешкой проговорил:

– Хоть ты и крепко обидел меня, паря, зла я на тебя не держу. Молод ты ещё очень, глуп, оттого и ведёшь себя непотребно и городишь абы что. Можа, и поумнеешь со временем… Как молодость-то проходит и смерть всё ближей становится, почти все умнеют. Хоть немножко. Даже тот, кто всю жизнь дураком прожил. Вот как я!

Сделав такое самокритичное признание, старик опять, уже совсем невесело, ухмыльнулся, или, вернее, просто скривил лицо, и, в очередной раз пристально воззрившись в своего безмолвного усталого слушателя, которого эта бесконечно затянувшаяся нелепая сцена начинала выводить из себя, многозначительно и веско возгласил:

– Да порой и старости не нужно дожидаться. Смерть-то, она и молодыми не брезгает. Сёдня ты живой-здоровый, всем довольный, радуешься жизни, а завтра, глядь, оглянуться не успел, тебя уж на погост тащут… Она, матушка, завсегда рядом, прям за спиной у нас стоит. И за моей, и за твоей. Нам, дуракам, и невдомёк. А она вона там!

Дед поднял руку и указал пальцем куда-то в пространство; его вновь слегка вспыхнувший сосредоточенный взгляд устремился туда же.

И от его слов, и от его действий Сергей поёжился и невольно огляделся кругом. Но, естественно, ничего не увидел, кроме уже отлично – даже чересчур – знакомых ему кладбищенских далей, окутавшихся за последние полчаса густыми тенями и сделавшихся от этого ещё более мрачными и неприютными.

Заметив его движение и опасливый взгляд, дед Ерёма разразился скрипучим, бухающим смехом.

– Во-во, правильно боишься! Только бойся, не бойся – ей всё одно. Смертушка-то, она по пятам за нами ходит. Придёт и за тобой в свой час и не спросит, боишься ты али нет. За всеми придёт…

Старик, всё более понижая голос, умолк, постоял немного с задумчивым и замкнутым видом, чуть тряся головой и по-прежнему глядя в никуда, после чего нацепил мешок на палку, вскинул её на плечо и, бросив на Сергея холодный косой взор, процедил небрежно:

– Ну, прощевай, паря. Счастливо оставаться. Звиняй, коли что не так было… И поосторожней будь, тёмно уже…

И, сделав это прощальное замечание, похожее на предостережение, сопровождённое выразительным, сумрачным взглядом, бродяга повернулся и медленно, покачиваясь и приволакивая ногу, продолжил свой путь.

Сергей, мысленно посылая его ко всем чертям, следил за его понемногу удалявшейся и уменьшавшейся приземистой фигурой, пока она не сделалась едва различимой, а затем растворилась в серой вечерней мгле.

III

После ухода деда Ерёмы Сергей долго ещё не мог прийти в себя, оскорблённый в лучших своих чувствах и возмущённый донельзя дерзкой выходкой наглого, оборзевшего бомжа. Это было просто немыслимо, это ни в какие ворота не лезло! Такого в его жизни ещё не было, да и быть не могло. Чтобы какой-то грязный нищий бродяга отчитывал его как мальчишку, читал ему нотации, высмеивал его и, в конце концов, совершенно недвусмысленно угрожал ему! А он всё это вытерпел, молча выслушал и даже слова не сказал, не говоря уж о том, чтобы силой заткнуть распоясавшемуся болтуну его поганую глотку. Ему, можно сказать, плюнули в лицо, причём откровенно и смачно, а он… Что сделал он? Он утёрся и чуть ли не поблагодарил за науку! Да, именно так он и поступил, ни больше ни меньше. Ну и кто же он в таком случае после этого?..

Возбуждённый этими мыслями, остро и болезненно переживая то, что он считал величайшим оскорблением и унижением, колоссальным ударом по самолюбию, перенесённым им когда-либо, Сергей, сжимая кулаки и издавая глухие, сдавленные звуки, среди которых можно было уловить сочные, изысканные ругательства, метался в ограде, как разъярённый хищник, запертый в клетке и страстно мечтающий о том, чтобы вырваться на волю и разорвать в клочья глазеющих на него зевак. Но так как он, в отличие от зверя, не был заперт, то, чувствуя, что ему тесно в небольшой ограде, он ударом ноги отворил калитку и стал энергично вышагивать по более обширному пространству – длинной, убегавшей в темнеющую даль тропинке, разделявшей два огромных массива захоронений. Впрочем, и она вскоре показалась ему тесноватой, и он, то и дело задевая и цепляясь за окружавшие его со всех сторон металлические решётки, принялся в ярости пинать их ногами, словно вымещая на них переполнявшие его негодование и ненависть.

Особенно уязвляло его то, что он так и не начистил харю мерзкому бомжаре, хотя несколько раз собирался сделать это, даже несмотря на останавливавшее его отвращение. Его и сейчас так и подмывало устремиться вслед удалившемуся бродяге и отделать его как полагается. Благо никто не увидел бы. И бомжовских воплей никто не услыхал бы. На этом бескрайнем, почти всегда безлюдном кладбище можно было хоть убить кого-нибудь – ни одна живая душа ничего не увидела и не услышала бы. Всё осталось бы шито-крыто, всё скрыли бы в своей непроницаемой тени густые заросли, надёжно хранившие покой лежавших здесь тысяч мертвецов. Одним меньше, одним больше – какая разница? Неумирающей, каждый год увядавшей, а затем снова возрождавшейся в прежнем облике природе не было никакого дела до человеческих жизней и смертей, до бессчётного множества людей, до поры до времени куда-то спешивших, суетившихся, шумевших на широких окрестных улицах, но в конечном итоге рано или поздно попадавших сюда, под сень этих деревьев, в переплёт этих оград, под толстый слой песчаной желтовато-коричневой земли…

Бегавший туда-сюда и злобно пинавший чужие надгробия Сергей вдруг встал как вкопанный и дико огляделся кругом. Его поразили эти странные, мрачные мысли, отродясь не приходившие ему в голову. Эти меланхоличные, угнетающие думы словно перекочевали к нему из какой-то другой головы, более подходящей для философских размышлений, чем его. И это настолько удивило и едва ли не испугало его, что он поспешил мотнуть головой, будто вытряхивая эти совершенно не нужные и чуждые ему упаднические мысли, свойственные всякого рода нытикам и невротикам, вечно вздыхающим, охающим и скулящим, но никак не ему, человеку весёлому, бодрому, жизнерадостному, деятельному, ищущему и находящему в жизни исключительно светлые, позитивные стороны и старающемуся не замечать всего того, что может смутить, расстроить, огорчить его, заронить в его душу семена тревоги, сомнения и страха.

Освободившись, как ему показалось, от несвоевременных, пустопорожних дум, он заметно успокоился и приободрился. На его лицо вернулась мягкая, беспечная, слегка презрительная улыбка, наиболее точно отражавшая его отношение к окружающему миру и его обитателям. Он зевнул, потянулся и бросил взгляд вокруг.

И тут же притушил улыбку и чуть нахмурился. За то время, что он принуждён был выслушивать невменяемого старика, солнце окончательно скрылось за видневшимися вдалеке высотными домами, оставив после себя лишь узкую, понемногу тускневшую и меркнувшую розоватую полоску, протянувшуюся вдоль западной окраины небосклона. Всё же остальное небо было затянуто рассеянной серо-голубой мглой, которая ближе в востоку постепенно густела, превращаясь в плотный синеватый сумрак. Оттуда же, с восточного края небосвода, мало-помалу наползали, клубясь, теснясь и мешаясь друг с другом, тяжёлые свинцовые облака, явно указывавшие на то, что погода вскоре должна была перемениться. С одной стороны, это было хорошо, потому что жара днём была уже просто невыносима и мощный освежающий ливень отнюдь не помешал бы. Но с другой – у Сергея не было зонта, а спрятаться от возможного дождя на кладбище было негде; а значит, в случае, если бы хляби небесные внезапно разверзлись бы, он, несомненно, вымок бы до нитки.

Вот почему он поглядывал на небо – и прежде всего на медленно, но неуклонно расползавшееся по его восточной стороне тёмное облачное пятно – со всё большей тревогой и вовсю, сначала про себя, а затем вполголоса, клял друга Олега, по милости которого он свёл весьма лестное для себя знакомство с полусумасшедшим, хамоватым кладбищенским бомжом, своим бредом доведшим его до белого каления, а теперь, если он задержится тут ещё хоть немного, у него будут все шансы вернуться домой промокшим насквозь. Вывод отсюда напрашивался сам собой: надо было немедленно покинуть этот гостеприимный уголок, принимавший в свои нежные объятия всех без исключения, и спорым шагом устремиться в родные пенаты, к чему его подталкивал, помимо всего прочего, и вдруг властно напомнивший о себе пустой желудок. Приближалось время ужина, а лишь чрезвычайные обстоятельства могли принудить Сергея забыть о утолении голода.

Но, прежде чем принять окончательное решение, он решил, что нужно позвонить Олегу и выяснить, намерен он явиться наконец на им же самим указанное место встречи или же его приглашение увидеться здесь было на самом деле такой милой шуткой, дружеским розыгрышем, задуманным Олегом (и, возможно, не им одним) с целью от души посмеяться над Сергеем. Подумав об этом, он нахмурился и покачал головой с озабоченным видом. Эта мысль – о том, что его, возможно, попросту разыграли – уже приходила ему в голову, особенно после того, как его ожидание стало чересчур затягиваться, а Олег упорно не отвечал на его звонки и сообщения. Не ответил и на этот раз, ещё более усилив подозрения Сергея. И чем дольше он думал об этом, тем эти подозрения казались ему всё более убедительными и правдоподобными. Он слишком хорошо знал своих приятелей, чтобы не сомневаться, что они способны на такое. Он и сам, когда ещё постоянно жил здесь, в родном городе, не прочь был измыслить какую-нибудь более-менее остроумную каверзу и поглумиться таким образом то над тем, то над другим своим знакомым. Мало кто из них остался обойдён его вниманием, многие были всерьёз обижены и даже оскорблены его порой действительно достаточно жестокими шутками и обещали отплатить ему той же монетой. И вот, похоже, отплатили-таки! Заманили на кладбище и заставили проторчать тут в бесплодном ожидании добрых два часа. А чтобы он не смылся раньше времени, подослали придурковатого языкатого бомжа, который своей чепухой задурил ему голову и едва не заставил его потерять самообладание и полезть в драку, на что, по-видимому, и рассчитывали устроители этой пакости. Не исключено, кстати, что они засели где-то поблизости и наблюдали за всем происходившим здесь только что. И, возможно, не только наблюдали, но и снимали. С них станется. Кто знает, может быть, они и сейчас продолжают следить за ним и втихомолку давиться от смеха…

Эта последняя мысль обожгла его, как кипяток, и заставила острым, орлиным взором окинуть окрестности. Правда, разглядеть что-либо в окутавшей всё вокруг мгле уже было сложновато. После того как угасли прощальные солнечные лучи, на кладбищенских просторах воцарились сумерки, всё более сгущавшиеся и черневшие. Видимость упала до минимума. Более-менее отчётливо он видел только то, что окружало его на расстоянии метров десяти. Всё же, что было дальше, теряло чёткие очертания, расплывалось, ускользало от взгляда, постепенно поглощаясь сумраком. А ещё дальше, в глубине кладбища, в тени огромных деревьев, разлилась уже по-настоящему ночная непроглядная тьма, и только пышные развесистые купы продолжали смутно рисоваться на фоне померкшего, заволакивавшегося плотной синью неба.

Побродив пронзительным, но уже очень смутно видевшим взглядом по пустынной, подёрнутой густевшей темнотой округе, Сергей передёрнул плечами и ухмыльнулся. Овладевшая было им мысль о подстроивших всё это и притаившихся где-то поблизости и следящих за ним друзьях-шутниках показалась ему глупой и вздорной. Они, конечно, те ещё засранцы и прощелыги, но на такое всё-таки вряд ли способны. Да и бомж вёл себя очень уж натурально и естественно, и было маловероятно, что он действовал по чьему-то наущению, выполнял чей-то заказ. Вероятнее всего, это был самый обыкновенный бродяга, у которого от долгого пребывания в обители мёртвых слегка поехала крыша, в результате чего его стали одолевать видения чего-то потустороннего, загробного, о чём он не преминул поведать своему случайно подвернувшемуся слушателю. Его бред и вправду был какой-то чудной, больно уж прихотливый и забористый, не похожий на ту пьяную чушь, которую обычно несут рядовые представители славного бомжовского племени. Настолько, что даже насмешливый, скептически настроенный ко всему на свете, не веривший ни в кого и ни во что Сергей, про которого родная мать говорила, что для него нет ничего святого, совсем ненадолго, буквально на несколько мгновений, был смущён и растерян, как если бы столкнувшись с чем-то непонятным и необъяснимым.

Но это было очень короткое, мимолётное смущение, тут же вытесненное и бесследно рассеянное привычным скепсисом и насмешкой. В том числе и над самим собой, поддавшимся, пусть и слегка, лишь самую малость, чему-то смутному, туманному, неуловимому и трудно определимому, что, наверное, подспудно существует в душе каждого, подавленное ворохом житейских мелочей и суеты и подымающееся на поверхность и выплёскивающееся наружу лишь в те редкие мгновения, когда человек остаётся наедине с самим собой и более пристально, чем обычно, заглядывает внутрь себя, или же неожиданно сталкивается с чем-то превышающим наше понимание, выходящим за рамки обыденного, находящимся по ту сторону, за гранью…

Реабилитировав своих друзей, которым он всё же не решился приписать такую подлость, и постаравшись вычеркнуть из памяти деда Ерёму с его полубезумным словесным поносом, Сергей задумался над более насущным вопросом: что же ему теперь делать? Надежды на то, что Олег явится на им же самим назначенную встречу, практически не оставалось. Он опоздал почти на два часа! За такое время успела бы собраться и прийти на свидание даже самая рассеянная и нерасторопная красотка. Так что ждать его и дальше не было никакого смысла. Тем более в виду расползавшихся по небу туч и весьма вероятного дождя. Одно из двух: либо Олег по рассеянности – что водилось за ним – попросту забыл об их уговоре, – и это было бы ещё простительно; либо (во что, слишком хорошо зная своего приятеля, Сергей верил с трудом, но чем чёрт не шутит, всё может быть) это в самом деле был розыгрыш, – и в этом случае ему уже завтра предстоял бы очень серьёзный и нелицеприятный разговор с Сергеем, который крайне не любил подобные шутки и не намерен был спускать такое даже самому старому и близкому другу, каким был Олег.

Сергей поглядел на часы – было без четверти десять. Он с обеспокоенным видом повёл бровью и перевёл взгляд на небо. Светлая закатная полоса, ещё недавно широкая и яркая, поблёкла и сузилась, превратившись в тонкую змеевидную ленту, окаймлявшую самый край небосклона и довольно быстро, почти на глазах, рассеивавшуюся и таявшую. С востока же продолжала, хотя и не так скоро, как ему показалось вначале, надвигаться плотная сизая громада туч, понемногу заполнявшая совершенно чистый до этого небесный свод и отбрасывавшая на землю густую тень, из-за которой сумерки наступили в этот вечер несколько раньше, чем обычно.

Вздыхая и кривясь, Сергей какое-то время хмуро глядел ввысь и, заключив по некоторым признакам, что дождь в ближайшие полчаса, скорее всего, не пойдёт, решил подождать приятеля до десяти. Ни малейшей надежды на то, что за эти пятнадцать минут что-нибудь изменится, у него не было, но из упрямства, принимавшегося им за принципиальность, и для того, чтобы его совесть, в отличие от совести Олега, была кристально чиста, он принял решение остаться тут ещё немного. И это притом, что кладбище не понравилось ему с самого начала, как только он пришёл сюда, а почти двухчасовое пребывание здесь и особенно встреча и общение с придурочным велеречивым бомжом отвратили его от этого места окончательно и бесповоротно. После того, что было сегодня, он дал себе слово не появляться тут больше никогда, обходить эту местность и даже не глядеть в её сторону. Ну а о том, что его самого в конце концов неизбежно принесут сюда когда-нибудь, закопают и оставят навечно в этой земле, он, естественно, не думал, потому что смерть, не чья-то чужая, а его собственная, представлялась ему чем-то настолько далёким, смутным, неопределённым, почти нереальным и невероятным, что не стоила даже того, чтобы тратить время на размышления о ней.

Он и не тратил. Последние минуты своего кладбищенского бытия он посвятил думам об Олеге. Точнее, о своём завтрашнем разговоре с ним, который обещал быть предельно жёстким, принимая во внимание градус раздражения, чтобы не сказать бешенства, владевшего Сергеем. Снова войдя в «свою» ограду и усевшись на скамейку, он, по-прежнему хмурясь и водя глазами из стороны в сторону, – но уже мало что видя из-за покрывшей всё вокруг густой мглы, понемногу превращавшейся в мрак, – тщетно пытался определить, была ли это со стороны приятеля обычная рассеянность, забывчивость, легкомыслие, которым Олег всегда был подвержен, или же это была его злая воля, хорошо обдуманный и спланированный замысел, а возможно, целый заговор, в который, не исключено, были вовлечены и другие общие их друзья. Первое вполне можно понять, объяснить и простить – с кем не бывает. А вот второе… Сергей чуть подался вперёд, раздувая ноздри и непроизвольно сжимая и разжимая кулаки. Его обычно равнодушный, скучающий взор вспыхнул неподдельной злобой, перекосившей лицо и придавшей ему на мгновение свирепое, отталкивающее выражение.

Но он тут же овладел собой, боднул головой и быстро огляделся кругом, точно опасаясь, что кто-то мог заметить исказившую его лицо безобразную гримасу ненависти. Однако тут он мог быть совершенно спокоен – его окружали исключительно мертвецы, а им не было никакого дела до обуревавших его чувств, равно как и до всего происходившего на земле, в том мире, который они, кто вовремя, кто безвременно, покинули, без малейшей надежды на возвращение.

Сергей усмехнулся своим немного странным, совсем не характерным для него мыслям. Очевидно, чересчур продолжительное пребывание на кладбище, да ещё в такое время, начинало сказываться и не лучшим образом влиять и на его в общем-то довольно крепкую и устойчивую нервную систему. Чтобы как-то скоротать остававшиеся до определённого им срока минуты, он вновь стал думать об Олеге, но уже более спокойно, взвешенно, даже благожелательно, не пытаясь во что бы то ни стало взвалить на того вину за перенесённые им этим вечером неудобства. Они же действительно были настоящие, что называется закадычные приятели, дружили с самого детства, были почти как братья. И на это не повлияло даже то, что Сергей последние два года работал за границей и в родном городе бывал лишь наездами.

Правда, в нынешний свой приезд он обратил внимание на явные перемены в настроении и поведении Олега. Настолько явные, что их не мог не заметить даже Сергей, обычно всецело занятый только самим собой и совсем не склонный внимательно присматриваться к чужим настроениям. Всегда весёлый, легкомысленный, беззаботный, не обиженный, как и Сергей, женским вниманием, статный и видный Олег вдруг как-то сник, погрустнел, потускнел, замкнулся, стал задумчивым, нелюдимым, погружённым в себя. Он почти перестал встречаться с друзьями, не ходил на вечеринки, до которых прежде был необычайно охоч, отговариваясь случайными, не слишком убедительными причинами и оставаясь дома или уходя в одиночестве в неизвестном направлении и бродя где-то до ночи.

Вместе с расположением духа изменился и его внешний вид: здоровый цвет лица сменила бледность, лоб прорезала глубокая скорбная морщина, блеск в глазах потух, и в них сквозила порой такая дикая, пронзительная тоска, а порой и ужас, что Сергей избегал заглядывать лишний раз в глаза приятеля. На вопросы о том, что случилось, что с ним происходит, не болен ли он, Олег лишь пожимал плечами и мрачно ухмылялся, уверяя, что всё в порядке, что он совершенно здоров, а его нынешнее состояние – это так, ерунда, лёгкая депрессия, и что скоро всё пройдёт и снова будет хорошо. Однако говорил он это таким тоном и с таким выражением лица, что как-то слабо верилось, что всё действительно скоро пройдёт и опять будет хорошо. Глядя на него и слушая его, невольно начинало казаться, что, вероятнее всего, всё будет с точностью до наоборот.

Сергея, как и всех, удивляло состояние товарища, но не более того. Он не предпринял ни малейшей попытки докопаться до истины и выяснить поподробнее, что же творится с другом на самом деле. Его и раньше занимали почти исключительно собственные дела и интересы, он и прежде не склонен был принимать близко к сердцу чужие затруднения и проблемы. А уж теперь, после двухлетнего пребывания в огромном городе с его яркой, кипучей, насыщенной жизнью, бешеным ритмом и сугубо деловыми, предельно жёсткими и прагматичными, несентиментальными отношениями между людьми, он лишь укрепился в этих своих взглядах, лишний раз убедившись в их правильности и актуальности. Свои проблемы каждый должен решать сам, рассчитывая только на себя и свои силы и не надеясь, что кто-то решит их за тебя. Так думал и так жил он сам, и так же, по его мнению, должны были думать и жить все остальные. Те же, кто пытается жить по-другому, по-старому, обречены; они мягкотелы, нестойки, нежизнеспособны; это люди из прошлого, вымирающий тип, и не стоит жалеть о них. А ему и таким, как он, принадлежит будущее. Они крепко стоят на ногах, они уверены в себе, они твёрдо идут по жизни, ясно видя перед собой свою цель, не пасуя перед возникающими на пути трудностями и препятствиями, а терпеливо и стойко преодолевая их. Так полагал Сергей, и его очень трудно, а вернее, невозможно, было сбить с этой глубоко укоренившейся в нём точки зрения, которую, как он считал, подтверждала сама жизнь.

Если же Олег оказался другим, не таким, как он сам, так это его, Олега, проблемы. Сергей не знал и не очень-то стремился узнать, что там такое стряслось у приятеля, почему он вдруг спал с лица, стал необщительным и замкнутым, ходит мрачнее тучи, будто сам не свой, и порой немного похож на безумного. Да, именно так. На безумного! Сергей пару раз подмечал временами вспыхивавшие в его глазах неуловимые мерцающие огоньки, очень смахивавшие на те, что загорались в расширенных и вылупленных глазах бомжа, когда тот нёс ахинею про какую-то свою «заступу» и «оборону». Но так то бомж, старая пьяная развалина, опустившаяся на самое дно жизни. Даже и не человек уже, а так, одно название. А тут вроде как его друг, с которым его, по крайней мере когда-то, очень многое связывало. И вот с этим другом ни с того ни с сего, без всякой видимой причины творится бог знает что, он явно не в себе, и никто, даже его родные и близкие, знать не знают, что с ним случилось и что из этого в конце концов выйдет.

Сергей рассчитывал узнать эту тайну сегодня. Собственно, только из-за этого, движимый любопытством, ну и не желая отказывать старому товарищу, ради их старинной дружбы, он и припёрся на ночь глядя на кладбище, где Олегу отчего-то взбрело в голову назначить место их встречи. Правда, сделал это Сергей не сказать чтобы с охотой, скрепя сердце. Он всерьёз опасался, что скверное расположение духа приятеля связано с какими-то финансовыми затруднениями и что Олег позвал его в такое уединённое место, чтобы без свидетелей обсудить этот вопрос и, возможно, попросить в долг. А вот это уже совсем не нравилось Сергею! Для него подобные просьбы, даже исходившие от самых близких людей, родственников и друзей, были как нож в сердце. После того как он уехал на заработки и у него впервые в жизни появились на руках серьёзные деньги, о которых он раньше и мечтать не мог, ему стало казаться, основательно или нет, что окружающие начали смотреть на него и относиться к нему как-то по-другому. Более внимательно, уважительно, заинтересованно, стали искать его общества, активно вступать с ним в разговор, ласково улыбаться, даже поддакивать и ловить его взгляд. И он не мог не признать, что это очень приятно, несказанно тешит самолюбие и повышает самооценку, особенно когда такое пристальное внимание исходило со стороны красивых девушек.

Однако была у всего этого и обратная, гораздо менее приятная сторона. Как ни самодоволен и самонадеян был Сергей, он, конечно, понимал, что все без исключения внезапно полюбили его отнюдь не из-за его человеческих достоинств, а совсем по другой, куда более прозаической причине. И его порой, и чем дальше, тем больше, настораживали и напрягали устремлённые на него заискивающие и подстерегающие взгляды и милые улыбки окружавших его знакомых и незнакомых людей. Ему чудился за этим какой-то подвох. Его не покидало стойкое и всё усиливавшееся ощущение, что все вокруг хотят попросить у него взаймы и вот-вот, преодолев ложную скромность, сделают это.

Но одна только мысль об этом возмущала его до глубины души и выводила из себя. Ещё чего! Как бы не так! Держите карман шире! С какого это испуга он должен расставаться со своими кровными, тяжким трудом заработанными дензнаками и раздавать их под честное слово (да хоть бы даже и под расписку, один хрен) абы кому. Случайным знакомым. Первым встречным. Людям, которых он не знает и знать не желает, как только что виденного им бомжа. Которые искательно улыбаются ему, льстиво заглядывают в глаза и мило щебечут в надежде выудить из него хоть что-то. Так нет же! С ним этот номер не пройдёт. Не на того напали. Не такой он человек. Можете не стараться. Не получите ничего. Ни копейки, ни гроша, ни полушки! Бездельники, неудачники, нищеброды. Только и думающие о том, чтобы, ничего не делая, пальцем не пошевелив, не потрудившись оторвать задницу от дивана, выудить, урвать, заграбастать чужое и жить за чей-то счёт, на чьём-то горбу припеваючи. Как только земля таких носит?!..

Сергей был так взволнован и возбуждён этими тревожными думами, что чуть не вскочил со скамейки. Однако не сделал этого, побеждённый ленью и бессилием, вдруг навалившимися на него, сковавшими его члены и сделавшими затруднительными самые лёгкие движения. Не в силах преодолеть это внезапное изнеможение – очевидно, следствие чересчур бурно проведённых последних нескольких дней, или, вернее, ночей, – Сергей, вынужденный уступить ему, привалился спиной к ограде, свесил голову на грудь и полуприкрыл глаза, всё равно уже почти ничего не видевшие в наступавшей темноте. И только его мысль, понемногу рассеиваясь и угасая, с запинками и сбоями ещё некоторое время двигалась в прежнем направлении, продолжая вертеться вокруг взбудоражившей его темы.

«Не-е, братан! – мысленно обращался он к товарищу, которого так и не дождался этим вечером. – Ты мне, конечно, друг, не спорю. Знакомы мы сто лет, в одном дворе выросли, в одной школе учились… Но это нахрен не основание, чтобы выкачивать из меня бабки! Это моё бабло, понимаешь, моё! Я его заработал своим горбом. И оно мне совсем не так легко достаётся, как вы все тут думаете. Очень нелегко… Так что извини, кореш, но ничё я те не дам. Ни копья… Можешь обижаться на меня, можешь нет, но нихера ты не получишь. Не разевай, как грится, роток на чужой… этот… ну как его, беса?..»

Уронив голову ещё ниже, Сергей некоторое время вспоминал, на что не должен разевать рот его отсутствовавший приятель. Но такое умственное напряжение было уже явно не под силу его утомлённому, расслабленному, засыпавшему мозгу, и он так и заснул, не сумев отыскать нужное слово.

IV

Что-то увидев во сне и резко мотнув головой, Сергей ударился затылком о край ограды и открыл глаза. Но в первые секунды ничего не увидел – перед взором продолжала колыхаться мутная сонная мгла, в глубине которой, постепенно бледнея и рассеиваясь, ещё некоторое время мелькали обрывки сновидений. Однако уже через мгновение они пропали, а ещё чуть погодя растаяла застилавшая глаза муть, и он огляделся кругом прояснившимся взглядом.

И увидел ночь. Глубокую, глухую, безмолвную. Какая только и может быть на огромном, бескрайнем кладбище, заросшем громадными ветвистыми деревьями и густым колючим кустарником, сквозь который было сплошь да рядом ни пройти ни проехать, как в настоящем лесу. И уже не имело никакого значения, что этот лес растёт посреди большого города, в окружении шумных улиц и людных тротуаров. Шум и многолюдство даже днём оставались где-то там, в отдалении, будто в другом мире, не решавшемся вторгнуться на территорию мёртвых и нарушить их вечный покой. А уж ночью, когда жизнь ненадолго замирала, улицы пустели и снаружи не долетало даже отголосков привычной городской суеты, кладбище полностью погружалось в глубокое, бездонное оцепенение, не нарушаемое никакими посторонними, чуждыми звуками. Раздавались порой лишь редкие, едва различимые, немного загадочные шорохи, отрывистый крик ночной птицы, тихий хруст сухой ветки, словно под чьей-то осторожно ступавшей ногой, да дружный, неумолчный треск цикад.

И светила луна. Яркая, блестящая, серебристо-белая, с лёгким, едва уловимым желтоватым оттенком. Изливавшая на землю бледное притушенное сияние, будто набросившая на всё вокруг прозрачный белесый полог, настолько тонкий и неосязаемый, что казалось, его разрывают острые верхушки деревьев и чёрные корявые ветви кустов. Под действием этого ровного, приглушённого сияния тьма вынуждена была немного потесниться, частично сдать завоёванные позиции и смириться с властью висевшего в самом центре небосвода крупного светозарного диска, окружённого россыпью звёзд, утративших значительную часть своего света и сильно померкших в его мощном лучистом сверкании.

Сергей, обозрев всё это не один раз и будто не веря своим глазам, ещё какое-то время продолжал ворочать ими туда-сюда с изумлённым и недоумевающим видом. Пока наконец на его лице не мелькнула догадка и он не перевёл взгляд на часы. Догадка полностью подтвердилась: стрелка подползала к двенадцати! Сергей тем не менее несколько секунд неотрывно, наморщив лоб, смотрел на подсвеченный циферблат, точно не в силах поверить в увиденное. Но пришлось в конце концов уверовать в очевидное. Да, было уже около полуночи! Что означало, что он, ничтоже сумняшеся, проспал, прикорнув на скамеечке и привалившись к ограде, два часа. Ни больше, ни меньше. Вместо того чтобы, как он и планировал, как можно скорее убраться из этой малоприятной, мрачной и неприютной местности, к которой он сразу после прихода сюда ощутил непроизвольное, подсознательное отвращение, почти вражду, он завалился тут спать! Хорошо хоть не вечным сном, что было бы по-своему логично, учитывая целевое назначение этого местечка.

Оторвав взгляд от часов, Сергей помотал головой, в которой ещё бродили остатки сна, и снова огляделся вокруг. Уже более спокойным, беглым, чуть насмешливым взором. Ему вдруг пришло на ум, что он никогда не был на кладбище ночью. Когда-то давно, ещё в детстве, его приятели отправились поздно вечером на это самое кладбище и занимались тут чёрт-те чем. Чуть ли не чёрную мессу проводили. Ну, как могли, разумеется. За что и получили потом от родителей под первое число и после этого надолго забыли сюда дорогу. А его грозный родительский гнев миновал. Так как он не поддался на уговоры друзей и не присоединился к ним в этом сомнительном предприятии, а пошёл домой и лёг спать. Но не потому, что был таким уж хорошим и примерным пай-мальчиком, не решавшимся шагу ступить без разрешения старших и больше всего боявшимся огорчить маму с папой. Отнюдь нет. Просто острые ощущения подобного рода не интересовали его. И ко всякой чертовщине он всегда, даже в самом юном возрасте, был совершенно равнодушен. Уже тогда он отличался сугубо трезвым, прагматическим складом ума и взглядом на жизнь и верил только в то, что можно увидеть, услышать и потрогать руками. А всякая дребедень, которой на полном серьёзе увлекаются, о которой любят порассуждать как о чём-то достоверном, практически доказанном и неоспоримом наивные, легковерные, не дружащие с головой люди, вызывала у него лишь снисходительную и презрительную усмешку. Усмешку над безмерной, не знающей предела, вечной, как сам человеческий род, людской глупостью.

Сейчас же эти его взгляды, подтверждённые жизненным опытом, укрепились ещё более и превратились в твёрдую, неколебимую убеждённость. А потому он без всякого волнения и тем паче страха, – которые, наверное, испытал бы на его месте более впечатлительный и менее уравновешенный человек, – и даже без особого любопытства взирал на расстилавшийся перед ним ночной кладбищенский пейзаж, залитый недвижным, безжизненным сиянием, придававшим всему, как это свойственно лунному свету, немного нереальный, полуфантастический оттенок. Его безразличный, рассеянный взор скользил по занявшим всё видимое пространство бесчисленным надгробиям, обелискам и крестам, которые он не раз и не два обозрел при солнечном свете и теперь имел случай увидеть при том же свете, но уже отражённом, заимствованном, поблёкшем и словно помертвелом.

Это было довольно занятное, даже по-своему внушительное и величественное зрелище. Но всё же несколько однообразное, унылое и мрачноватое, навевавшее такие же унылые и мрачные мысли. О тщете всех наших забот, усилий и потуг, призрачности наших радостей и удовольствий, о краткости и быстротечности жизни, об ожидающем всех без исключения – и его в том числе! – неизбежном и неотвратимом конце. А Сергей такие мысли терпеть не мог, буквально не переваривал, у него от них начиналась самая настоящая изжога. Благо хоть посещали они его крайне редко, а если уж приходили случайно, без всякого спросу, помимо его воли ему на ум, изгонялись решительно и немедленно. Сергей очень ценил, холил и лелеял свой душевный покой и не выносил ничего, что могло бы хоть ненадолго нарушить его.

Бесцельное глядение по сторонам и смутные размышления, бродившие в его немного гудевшей и всё время норовившей склониться вниз голове, были прерваны донёсшимся издалека глуховатым громыханием. Сергей снова взглянул на небо и, присмотревшись, различил на его иссиня-чёрном фоне густую плотную массу, по-прежнему облегавшую всю восточную сторону небосвода и тяжело нависшую над верхушками деревьев. Это были те самые косматые свинцовые тучи, которые он видел перед тем, как заснуть, и которые, как он тогда ожидал, грозили пролиться бурным июльским ливнем. Но отчего-то так и не пролились и приостановили своё движение по небесному простору, будто остановленные мягким, мутноватым лунным светом, озарившим и небо, и землю, и наползавшее на него скопище облаков. В его сиянии отчётливо вырисовывались неровные, изломанные края облачной толщи, поглощавшей слабое мерцание далёких крошечных звёзд, но словно не решавшейся пока погасить сверкающее ночное светило и погрузить мир в непроницаемый мрак. И лишь выражавшей свои намерения раздававшимся периодически приглушённым сердитым рокотом и мелькавшими время от времени далёкими зарницами, почти неразличимыми в мощном лунном сиянии.

Этот пусть и отдалённый, но достаточно чётко прозвучавший в ночной тиши грохот вывел Сергея из расслабленного полусонного состояния, напомнив ему, что вероятность дождя отложена, но отнюдь не отменена. Да и сидеть тут и дальше уже не имело абсолютно никакого смысла – Олег не пришёл бы уже совершенно точно! Сергей усмехнулся этой своей мысли и потёр руками, представив себе их завтрашнее объяснение и те тёплые, прочувствованные слова, которые он скажет приятелю, заставившему его провести незабываемый вечер и встретить полночь на городском погосте. «Спасибо тебе, дорогой товарищ!» – так он начнёт свою издевательско-благодарственную речь и, возможно, для большего эффекта даже приобнимет проштрафившегося, сконфуженного друга. – «Исполнилась самая моя заветная и дурацкая мечта! Ты не поверишь, но я всегда, буквально с младенчества, мечтал побывать ближе к ночи в компании покойников. Это же так круто! Просто обалденно… Да всё не решался. И времени не хватало, дела, знаешь. И вот теперь благодаря тебе наконец свершилось…»

Его неумеренное и не совсем своевременное веселье вдруг прервалось вновь посетившим его небезосновательным, как ему казалось, опасением: а что если Олег попросит у него взаймы? Ведь не зря же он такой хмурый, подавленный, просто убитый. Как говорится, краше в гроб кладут. Неспроста же всё это. Должна же быть какая-то причина, и, по-видимому, очень серьёзная. А что может быть серьёзнее, важнее и существеннее денег? Что ещё может так расстроить, сразить, вогнать человека в депрессию, как не проблемы с деньгами? Люди из-за этого порой счёты с жизнью сводят, – Сергей не понаслышке знал о таких случаях. По сравнению с этим все другие проблемы – это мелочь, детские игры. Деньги – вот что самое главное, основа основ, то, на чём зиждется жизнь человека, что придаёт ей значение, ценность и смысл. По сути, единственное, ради чего стоит жить, что-то делать, чего-то добиваться, идти вперёд, не считаясь с усилиями, трудностями и жертвами.

Пораздумав над этим немного, Сергей решил отказать себе в удовольствии потроллить друга, всерьёз опасаясь услышать от него в ответ просьбу о займе. Раз уж Олег не пришёл на свидание, ну и бог с ним. Может, оно и к лучшему. Возможно, он нашёл другого человека, более отзывчивого, участливого, сердобольного, а главное, щедрого, согласившегося оказать ему требуемую помощь. А значит, к нему, Сергею, Олег больше не обратится и не потревожит его душевный покой. Он же, со своей стороны, сделает всё возможное, чтобы избежать встречи со своим удручённым, находящимся не в своей тарелке, явно нуждающимся в чём-то приятелем. Сергей не любил неудачников, лузеров, аутсайдеров, людей оступившихся, понёсших крупные потери, потерпевших жизненный крах, и старался держаться от них подальше, будто страшась заразиться от них опасным вирусом уныния и неуспеха. И такой товарищ ему уж точно не нужен. Если Олег так и не выкарабкается из той сложной ситуации, в которой он, скорее всего, оказался, и не решит своих финансовых проблем, Сергей ничего не имел бы против, если бы их многолетняя, уходящая своими корнями в раннее детство дружба на этом и закончилась.

Порешив на этом и избавившись к этому моменту от остатков сна, Сергей бодро поднялся с ветхой, чуть пошатывавшейся скамейки, на которой он ухитрился превосходно выспаться, потянулся, широко зевнул и, бросив по сторонам беглый прощальный взгляд, вышел из ограды и двинулся было по тропинке, намереваясь поскорее покинуть эти сумрачные, безрадостные края. Но, сделав всего несколько шагов и взглянув вперёд, вдруг встал столбом и выпучил глаза от изумления. Поначалу он подумал, что ему мерещится. Он зажмурился и потряс головой. Однако, открыв глаза и снова устремив взгляд перед собой, увидел то же самое.

Навстречу ему двигалось привидение! Невысокая, стройная, хрупкая женская фигура, облачённая в длинные белые одежды, покрывавшие её с головы до ног. Она шла, – или, вернее, как показалось Сергею, как будто плыла, почти не касаясь ногами земли, – по извивавшейся между двумя рядами оград дорожке, по которой пришёл сюда он сам, а затем старый бродяга. Шла медленно, осторожно, будто наощупь, чуть помахивая перед собой руками и слегка ворочая из стороны в сторону головой, покрытой, как и всё её тело, куском белоснежной ткани. «Слепая, что ли?» – мелькнуло в голове у Сергея, не отрываясь, вытаращив глаза и окаменев, смотревшего на понемногу приближавшуюся к нему призрачную белую фигуру и чувствовавшего, как по спине у него бегают мурашки, в голове мутится, а стеснившуюся грудь заполняет холодная, леденящая волна, от которой застыло сердце и прервалось дыхание.

Он попятился назад и, если бы привидение продолжило движение в его сторону, через мгновение наверняка бросился бы наутёк. Даже невзирая на внезапно появившуюся слабость и дрожь в коленях, да и во всём теле. Но фигура в белом одеянии, – Сергей не сомневался, что это саван, – вдруг остановилась и замерла, точно в раздумье, чуть склонив голову и уронив руки вдоль туловища. Казалось, она не заметила стоявшего напротив неё, в двух десятках шагов, оторопелого, не смевшего дохнуть Сергея, единственное живое существо среди покоившихся вокруг тысяч мертвецов, который, правда, в этот момент был так бледен и недвижим, что сам вполне мог сойти за покойника. Или, заметив, не обратила на него никакого внимания, всецело занятая своими замогильными думами. Или же, как предположил Сергей, она в самом деле была слепа и не могла видеть предметы, явления и обитателей этого, уже чуждого ей мира живых, в котором она неведомо по какой причине и для какой цели очутилась.

Чего нельзя было сказать об Сергее. Его зрение, и без того превосходное, казалось, обострилось в эти мгновения до предела. Он понимал, что его взору предстало что-то невероятное, немыслимое, невообразимое, выходящее за пределы понимания и здравого смысла, в который он верил так твёрдо, истово и безапелляционно. То, что он видел, отменяло, ломало до основания, не оставляло камня на камне от всего, во что он свято верил, в чём не сомневался ни секунды, что составляло основу его плосковатого, но по-своему весьма цельного и стройного мировоззрения. А потому он, потрясённый и недоумевающий, не зная, что ему думать об этом и как вести себя, дрожа мелкой дрожью и стуча зубами от сковавшего его ледяного страха, пристально, не отрываясь и не мигая, смотрел на стоявшую невдалеке белую фигуру, озарённую лунным сиянием и различимую достаточно отчётливо и ясно. И чувствовал при этом, как внутри у него всё холодеет, как дрожь бьёт его всё сильнее, как мысли в голове мешаются, а сама она идёт кругом. Ему казалось, что он близок к обмороку.

Не исключено, что он действительно лишился бы чувств, если бы в следующий миг произошло что-нибудь ещё более шокирующее и жуткое, чего он ожидал каждую секунду. Однако ничего такого, на его счастье, не случилось. Очнувшись от своей задумчивости, женщина в белом повернула направо и вошла в одну из оград. Сознательно ли она это сделала, направлялась ли она именно в эту ограду, движимая какими-то своими соображениями, или же завернула туда случайно, не преследуя никакой определённой цели, Сергей не знал и знать не хотел, это интересовало его меньше всего. Увидев, что привидение – или что там это было на самом деле – проигнорировало его, повернуло в другую сторону и исчезло с его глаз, он с усилием перевёл дух, оторвал оцепенелый взгляд от той точки, к которой он был прикован, и попытался пошевелиться. Это удалось ему не ахти как, собственное тело слушалось его неохотно, будто охваченное тяжёлым, мертвящим сном. Но всё же хоть немного подчинялось ему. В достаточной мере для того, чтобы хоть неспешно, хоть шажком убраться из этого проклятого места, где творилось такое, что он и вообразить себе не мог, что не укладывалось в его мозгу, что грозило свести его с ума.

Едва преодолев овладевшую им под влиянием пережитого шока одеревенелость, Сергей повернулся и, чуть пошатываясь, будто пьяный, и с трудом переставляя ослабевшие, подгибавшиеся в коленях ноги, направился по тропинке в сторону, противоположную той, где находилась белая фигура. Но, сделав несколько нетвёрдых шагов, вдруг остановился, словно объятый внезапным сомнением. А затем, после некоторого колебания, обернулся и опять посмотрел туда, где скрылась женщина в белом одеянии, принятая им за привидение. Неожиданное соображение осенило его: а привидение ли это? С чего он это, собственно, взял? Откуда явилась ему эта дикая, нелепая мысль? Хотя понятно, конечно, с чего. Он просто испугался! А у страха, как известно, глаза велики. Чего только не вообразишь и не нафантазируешь себе, когда душа уходит в пятки. К тому же сама окружающая обстановка как нельзя лучше способствует этому. Одиночество, ночь, кладбище, неисчислимое скопище надгробий, осенённых мертвенным лунным светом, и, наконец, странная призрачная фигура, расхаживающая среди могил в такое неурочное время, совсем не подходящее для одиноких прогулок. В такой ситуации кто угодно струхнул бы. Тут и обделаться недолго, чего уж греха таить. Кстати, у него до этого всё-таки не дошло, что не без удовлетворения отметил Сергей.

По мере того как проходил первоначальный испуг и Сергей, как это и было обычно свойственно ему, начинал рассуждать более трезво и взвешенно, страх, ненадолго овладевший им, стал понемногу рассеиваться и сменяться любопытством. Если кто-то бродит ночью по кладбищу, – размышлял он, вглядываясь в росшие неподалёку невысокие заросли, за которыми скрылась таинственная незнакомка, – это совершенно не обязательно должно быть привидение. Он и сам вот совершенно случайно задержался тут до полуночи, но это ж не значит, что он призрак! Всякое бывает в жизни, и не в таких ещё местах оказываются люди по ночам. Сергей ухмыльнулся при этой мысли, припомнив некоторые случаи из собственной жизни, причём совсем недалёкие по времени.

А раз так, продолжал он свои умозаключения, то и увиденная им женщина, – или, скорее всего, судя по фигуре, девушка, – вовсе не пришелец с того света, а самый обыкновенный человек, почему-то решивший избрать для прогулки такое не совсем обычное время и место. Ну что ж, вероятно, у неё имеются на то свои причины. И почему бы ему не выяснить, что это за причины? Как говорится, чем чёрт не шутит.

Эта мысль, ни с того ни с сего, будто из ниоткуда, пришедшая ему в голову, показалась ему настолько неожиданной и дерзкой, что он поначалу отверг её. Но затем призадумался, и чем дольше думал, тем менее необычной и абсурдной находил её. А почему бы и нет? Почему бы, в самом деле, не попробовать? – решил он наконец, упрямо мотнув головой и ещё пристальнее воззрившись в тёмный куст, скрывший в своей тени женщину-призрак. Он, разумеется, совсем не был романтиком – ещё чего не хватало! – но знакомство с девушкой на кладбище, в полночь, при бледном, сумеречном сиянии полной луны, – в этом всё же что-то есть. Непривычное, экстравагантное, будоражащее воображение, даже немного возбуждающее. Таких знакомств в его богатой и разнообразной практике отношений с противоположным полом ещё не было. Ну так должно быть!

Произнеся это про себя и подавив шевелившееся в нём сомнение в правильности задуманного, он, резко изменив направление своего движения, неторопливым, ещё не совсем уверенным шагом тронулся к тому месту, от которого ещё пару минут назад готов был бежать со всех ног. Но кое-что помимо вялости и лёгкого онемения, объявших его после только что пережитого потрясения, затрудняло его передвижение. Он никак не мог отделаться от волнения и зловещих мыслей, разгулявшаяся фантазия рисовала ему жуткие, леденящие кровь картины того, что, возможно, предстояло ему увидеть через несколько мгновений. Не отказаться ли от этой сомнительной затеи? Не повернуть ли назад и не убраться отсюда подобру-поздорову? Пока не стало слишком поздно. Пока загадочная любительница ночных прогулок по кладбищу, – могущая оказаться бог знает кем, может быть, тем, что и представить себе страшно, – не заметила его и не сотворила с ним такое, о чём и думать не хочется.

Эти подавленные было, однако с новой силой оживившиеся в нём сомнения и опасения заставили его, пройдя десяток шагов, остановиться и с напряжённым и растерянным видом оглядеться кругом. В глаза ему, как нарочно, словно для того, чтобы ещё больше смутить его и поколебать его решимость, бросились явственно различимые в лунном свете постные, анемичные лица каких-то стариков, очевидно, мужа и жены, изображённые на двух памятниках, напротив которых он остановился. Они, как ему почудилось, с издевательскими, злорадными усмешками, кривя свои костлявые морщинистые физиономии и мрачно поблёскивая прищуренными мёртвыми глазами, смотрели на него в упор, будто ожидая, пойдёт ли он дальше, осуществит ли замысленное, или же смалодушничает, отступится и пустится отсюда прочь.

Раззадоренный и обозлённый этими устремлёнными на него язвительными, ухмыляющимися взглядами, Сергей тут же отбросил все колебания и страхи, гордо вскинул голову и, резко ускорив шаг, двинулся дальше по тропинке к месту, где скрылась незнакомка. И вскоре опять увидел её. На этот раз вблизи – теперь их разделяло всего несколько шагов. Она сидела на скамейке, в глубине ограды, чуть склонив голову и сложив руки на коленях. Облекавшие её просторные белые одежды, в самом деле чем-то похожие на саван, – Сергей не мог ещё раз не отметить это сходство, – лёгкими струящимися складками опадали до земли. Под ними угадывалось изящное, миниатюрное, казалось, бесплотное тело, мягкие, ускользающие очертания которого проступали сквозь тонкую матовую ткань, тускло отсвечивавшую в свете луны. Да, это несомненно была молодая – и, как немедленно предположил Сергей, красивая – девушка, по какой-то неведомой прихоти забредшая ночью на кладбище, где ей вроде бы было совсем не место. Версию же о привидении он окончательно и решительно отбросил, как вздорную и не заслуживающую внимания.

Остановившись возле ограды, в которой находилась неизвестная, Сергей замер в нерешимости, не зная, что делать дальше. Так как она, уронив взгляд себе под ноги, видимо, не замечала его, он решил прежде всего обратить на себя её внимание и тихо кашлянул.

Незнакомка никак не отреагировала. Не пошевелилась, не подняла голову. Возможно, так ушла в свои мысли, что совершенно отрешилась от всего окружающего.

Сергей кашлянул чуть погромче. И вновь та же реакция. Или, вернее, отсутствие таковой. По-прежнему молчание, полная неподвижность, склонённая, точно под грузом тяжких дум, голова, покрытая эластичной, обтекаемой тканью, из-под которой выбивались пряди густых тёмных волос.

«Может, глухая?» – предположил Сергей, хмуро оглядывая застывшую перед ним стройную, точёную фигуру и невольно сожалея, что такая, по всей видимости, привлекательная внешне девушка, вполне вероятно, может оказаться слепой или глухонемой. Во всяком случае, многое указывало на это. А если так, то от попытки познакомиться с ней, увы, придётся отказаться. Помимо того, что это просто технически невозможно при таких серьёзных физических недостатках, Сергей вообще испытывал инстинктивную неприязнь, отвращение, какой-то почти суеверный страх по отношению к людям с подобными недугами. Да и в принципе с любыми недугами, неважно, врождёнными или приобретёнными. Они были для него в одном ряду с презираемыми им бездельниками, неудачниками, нищими и прочими, на его взгляд, отверженными, обиженными судьбой, отмеченными её чёрной печатью, от которых следует держаться подальше, как от прокажённых. А уж о девушках с такими изъянами он и слышать не хотел, они для него попросту не существовали, или, вернее, существовали где-то бесконечно далеко, в некой параллельной вселенной, с которой он в своей жизни никак не соприкасался и не собирался этого делать.

Тем не менее, прежде чем принять окончательное решение, он должен был удостовериться, что неизвестная действительно, как выразился он про себя, порченая. Открыв тихо скрипнувшую калитку, он вошёл в ограду и, снова немного смущённо кашлянув, чуть сдавленным, глуховатым, как будто не своим голосом промолвил:

– Добрый вечер… Не помешаю?

Однако и это – его приход и произнесённые им слова – не оказали на незнакомку никакого действия. Она как сидела, потупившись, положив руки на колени и уткнув застылый взор в землю, так и продолжала сидеть в прежней позе и с безучастным, отсутствующим выражением на холодном бледном лице, которое Сергей только сейчас, приблизившись к ней почти вплотную, смог хотя бы частично разглядеть. Различить её черты получше, а главное, оценить их, – ведь он считал себя тонким, искушённым, непревзойдённым ценителем женской красоты, – ему мешал кусок материи, покрывавший вместе с головой её лоб и оставлявший лицо в густой тени. Чтобы заглянуть в него, нужно было сесть рядом с ней на скамейку, что Сергей после небольшого колебания и сделал, осторожно присев на краешек сидения и не отводя глаз от своей неподвижной, безмолвной соседки.

Теперь он мог судить о её внешности более определённо – её лицо было на расстоянии вытянутой руки от него, хотя и затенённое нависавшей над лбом тканью, но всё же достаточно ясно различимое в лунном свете. И он, острым, заинтересованным взглядом всмотревшись в её черты, не мог не отметить их тонкости, изысканности, практически идеальной правильности и соразмерности. Сидевшая рядом с ним девушка была настоящая, в полном и совершенном смысле этого слова красавица, способная вызвать приятное изумление и искреннее восхищение каждого, кто хоть что-нибудь смыслил в красоте. А уж кто смыслил в этом больше, кто разбирался в этом лучше, кто понимал это тоньше, как не Сергей, считавший себя в этом вопросе авторитетным специалистом, теоретиком и – в гораздо большей мере – практиком, можно сказать, экспертом по женской части! И, надо признать, у него имелись для этого весомые основания. Он действительно был большой бабник, что называется, ходок, не пропускал ни одной юбки и имел порой по две-три подруги одновременно, что, правда, оборачивалось для него иногда крупными неприятностями и довольно безобразными, скандальными сценами, о которых он не любил вспоминать и тем более говорить. Но, по его мнению, дело заслуживало того, игра стоила свеч, результат оправдывал затраченные усилия и риск. А результатом было удовольствие, многократно увеличенное, помноженное, усиленное и обострённое постоянным ощущением опасности и драйва, сопровождавшим его бесчисленные, нескончаемые, следовавшие одно за другим и зачастую наслаивавшиеся друг на друга увлечения, связи и интрижки, никогда не переходившие в серьёзные и глубокие чувства, от которых он бежал как чёрт от ладана. Кроме того, тянувшийся за ним длинный шлейф кратковременных, но бурных романов и вереница разбитых женских сердец придавали ему ещё больше уверенности в себе, значительно повышали его самооценку и, что было немаловажно для него, органично вписывались в созданный им и настойчиво воплощавшийся им в жизнь образ успешного, энергичного, деятельного человека, идущего по жизни легко, бодро и весело, добившегося в ней всего и не отягощающего себя переживаниями и сожалениями о содеянном. А женщины, причём, естественно, красивые, яркие и неотразимые, были, в его представлении, непременным атрибутом успеха, богатства и власти.

Вот почему даже здесь, в обители мёртвых, в месте, вроде бы совсем не предназначенном для романтических свиданий, он не смог пройти мимо загадочной одинокой красотки, именно загадочность которой, не менее чем её красота, притягивала и возбуждала его. Он глядел и никак не мог наглядеться на её обращённое к нему в профиль прекрасное лицо с мягкими, едва уловимыми, как будто ускользающими чертами и нежной, полупрозрачной кожей, которое нисколько не портили его неподвижность, бледность, почти бесплотность. Напротив, они придавали её облику ещё большую таинственность, отчуждённость, нездешность. Она была словно гостья из другого, неведомого мира, знающая что-то такое, чего не знает никто больше, и не спешащая делиться этим своим знанием, запрятавшая его глубоко в себе. Своими огромными, широко распахнутыми, устремлёнными в одну точку глазами, опушёнными длинными, загнутыми кверху ресницами, она будто созерцала что-то сокровенное, потаённое, недоступное чужим взорам и была настолько увлечена и поглощена увиденным, что полностью ушла в себя, отстранилась от окружающего и не замечала ничего и никого вокруг. В том числе и своего непрошеного соседа, сверлившего её упорным, азартно и плотоядно загоревшимся взглядом, появлявшимся у Сергея всякий раз, когда он чуял и выслеживал добычу.

Но азартом и вожделением его взор горел недолго. Как ни обворожительна была незнакомка, как ни манил и ни будил его воображение её замкнутый, сосредоточенный вид, как ни мрачна и необычна, но при этом по-своему притягательна была окружавшая их атмосфера, для него становилось всё более очевидным, что его первоначальное предположение верно: девушка, вероятнее всего, была слепа и глуха. В противном случае трудно было объяснить её совершенное безразличие, полнейшее отсутствие малейших реакций, упрямое безмолвие и отрешённый, устремлённый в никуда взгляд. Не могла же она в самом деле не обратить внимания на его приход, не заметить его присутствия, не услышать его слов! Она напоминала не живого человека, а скорее холодную равнодушную статую, немного смахивавшую на те, что увенчивали некоторые соседние надгробия. От неё даже слегка веяло холодком, как от самого настоящего мраморного изваяния. Так, по крайней мере, показалось Сергею после того, как он несколько минут посидел рядом с ней. Он невольно поёжился и хотел было немного отодвинуться от неё, однако двигаться было некуда: он и так сидел на самом краю скамейки.

И тогда, окончательно уверившись, что девушка «порченая», и поняв, что дело не выгорит и его дальнейшее пребывание тут лишено всякого смысла, он, помявшись на месте ещё несколько секунд, будто не решаясь расстаться с вспыхнувшей в нём ненадолго мечтой, шумно выдохнул, передёрнул плечами и, метнув на свою обольстительную, но по-прежнему бесстрастную, холодную как лёд соседку разочарованный и сожалеющий взгляд, встал и двинулся к выходу. Но едва лишь он достиг калитки и коснулся её рукой, как услышал за своей спиной тихий, замирающий, лёгкий, как шелест, голос:

– Куда же ты? Не уходи… Останься.

V

Удар грома, наверное, не поразил бы Сергея больше, чем этот мягкий, приглушённый голос, почти шёпот, раздавшийся позади него. Ведь он уже совершенно уверился, что прекрасная незнакомка глухонемая и никакой контакт с ней невозможен. И вдруг на тебе! Оказывается, она всё отлично слышит, говорит и, судя по её брошенной ему вслед реплике, сама не прочь пообщаться и, возможно, свести с ним знакомство. Только к чему же была эта затянувшаяся пауза? Почему она сразу не откликнулась на его приветствие? И так долго делала вид, что не видит его в упор? Или, может быть, это такая женская хитрость, имеющая целью пробудить в нём интерес и разжечь его нетерпение?

Он обернулся. И встретил взгляд её огромных лучезарных глаз, наконец-то обращённый на него. Внимательный, зоркий, изучающий, казалось, пронзающий его насквозь, читающий его мысли, распознающий и угадывающий его намерения. Взгляд, от которого ему стало немного не по себе, заставивший его ощутить совсем не характерные для него неловкость, смущение, нерешительность. Ему подумалось, что, пожалуй, ещё ни одна девушка так на него не смотрела. И не перед одной из них он не испытывал то, что испытывал сейчас, не был обуреваем такими смутными, трудноуловимыми, взаимоисключающими чувствами, в которых он не в силах был разобраться и дать себе отчёт. Тут были и недоумение, и любопытство, и увлечение, и настороженность, и опасение, и неизжитый, то затухавший, то снова вспыхивавший страх перед чем-то, чего он даже не мог толком объяснить себе. «Колдунья, может, какая?», – подумал он, неотрывно, как заворожённый, глядя на неизвестную и уже не обращая внимания на то, что это предположение находится в разительном противоречии с тем, во что он так страстно и убеждённо верил, что составляло его жизненное кредо. Однако точно какие-то враждебные сверхъестественные силы, которых он не признавал и знать не желал, ополчились этой ночью на самые основы его миросозерцания и задались целью разнести его в пух и прах.

– Ну, чего стоишь-то? Садись, – непринуждённо и невозмутимо, будто старому знакомому, сказала ему девушка и указала на место рядом с собой, туда, где он только что сидел.

Сергей не заставил просить себя дважды. Послушно, как загипнотизированный, он сел на прежнее место и немедленно опять уставился на свою соседку, от которой не в состоянии был отвести взгляд даже на мгновение.

Он надеялся, что она, внезапно заговорив и пригласив его присесть, сама продолжит разговор. Но незнакомка молчала и лишь искоса, с неуловимым выражением поглядывала на него, возможно решив, что её миссия выполнена и теперь инициатива должна перейти в его руки. Так, во всяком случае, понял значение её молчания и её взглядов он сам и, немного подумав, но не найдя ничего более удачного, повторил, слегка видоизменив его, свой недавний вопрос:

– Я не помешал тебе?

Она улыбнулась и мотнула головой.

– Нет, не помешал. Иначе зачем бы я позвала тебя?

– Ну да, логично, – усмехнулся он и, озвучивая уже не раз посещавшую его сегодня мысль, заметил: – Однако тут довольно одиноко. И мрачновато… Не самое подходящее место для ночных гуляний.

– Да, пожалуй, – равнодушно согласилась она. И затем, чуть оживившись, промолвила: – Но мне нравится тут гулять. И именно ночью. Я люблю тишину, покой, сумрак…

Сергей удивлённо покачал головой, не зная, что и думать о таких не совсем обычных пристрастиях, и, немного поразмыслив, высказал самое банальное из всех возможных предположение, первое, что пришло на ум:

– Здесь лежит кто-то из твоих близких?

Она чуть помедлила с ответом и, как ему показалось, нахмурилась. И, бросив беглый взгляд на темневший в углу ограды небольшой квадратный памятник, едва слышным, дрогнувшим голосом обронила:

– Да-а… вроде того…

После чего перевела взор куда-то вдаль, в глубину густых кладбищенских зарослей, куда не проникал лунный, а днём порой даже солнечный свет, где господствовал вечный мрак и находилось как бы преддверие царства мёртвых. И едва она взглянула туда, лицо её ещё больше напряглось и затуманилось грустью, уголки губ опустились, тонкий, чуть заострённый подбородок вздрогнул. А в глазах, – он не знал, почудилось ему или нет, – блеснули слёзы. И этот её новый, совершенно неожиданный облик был так не похож на ту холодную, отстранённую от всего вокруг статую, которую он видел совсем недавно, что он не знал, что и предполагать. Бездушное изваяние в одно мгновение превратилось в живую, трепетную, возможно, несчастную женщину, очевидно волнуемую глубокими чувствами и переживаниями, которые, вероятнее всего, и привели её сюда в этот поздний час с какой-то известной только ей целью.

Видимо, справившись с волнением, она качнула головой, повела плечами, словно ощутила вдруг ночную прохладу, и, кутаясь в свою тонкую накидку, которая вряд ли могла согреть её, заговорила, как и прежде, тихим, размеренным, чуть монотонным голосом, немного растягивая отдельные слова и не договаривая порой некоторые фразы:

– Никогда бы не подумала, что именно со мной может произойти такое… Хотя нет, нет… зачем обманывать себя? Со мной, именно со мной и должно было это случиться! И никак иначе… Наверно, я была предназначена к этому с самого рождения и вся моя предшествующая жизнь была лишь подготовкой к этому… Да и жила ли я вообще до этого? Ну, внешне как будто бы да, жила… Жила, как все. Увлекалась, влюблялась, теряла порой голову. И пару раз мне даже казалось: вот он, наконец! Тот, кто мне нужен, кого я так долго ждала, с кем хотела бы провести всю жизнь…

– И умереть в один день! – не удержавшись, с усмешкой вставил Сергей, который по этим первым предложениям догадался, к чему клонит незнакомка, и заранее почувствовал утомление и скуку.

Однако он тут же пожалел о своей неуместной шутке, потому что девушка вздрогнула от его слов, как от грубого прикосновения, и метнула на него такой яростный, буквально испепеляющий взгляд, что его усмешка моментально увяла и он весь сжался под этим жёстким, острым, как бритва, взором. И ещё он успел уловить мимолётную гримасу, исказившую на один лишь короткий миг её красивое лицо и сделавшую его поистине пугающим. И хотя она лишь на мгновение обезобразила очаровательный облик его соседки, Сергей был неприятно поражён этим внезапным преображением и почувствовал себя как-то неуютно, будто узнал вдруг то, чего никак не ожидал и не должен был знать.

Неизвестная между тем, видимо придя в себя после выходки Сергея, перевела дух и, опять обратив взгляд в пространство, по-прежнему негромко и неспешно, глубоким, мерным, словно обволакивающим голосом продолжила:

– И вот наконец появился ОН! Тот, кого я ждала каждый день, каждую минуту. Тот единственный, кто был необходим мне, как воздух. Без которого я не жила, а существовала, тоскливо коротая унылые, серые дни. Без которого моя жизнь была пустой, бессмысленной и нелепой. Моя надежда, моя мечта, исполнение всех моих желаний. Это был дар мне за все мои прежние ошибки, промахи, неудачи, горести, падения… Это было моё спасение, возрождение, начало новой жизни. Совсем другой, совершенно не похожей на то, что было прежде. Прекрасной, счастливой, неповторимой, исполненной глубокого и важного смысла, которого не было и не могло быть раньше. Я будто внезапно вышла из тьмы в яркий, сверкающий свет. И он поначалу ослепил меня, потому что я слишком долго бродила впотьмах… Но ведь когда-то это должно было случиться. Все рано или поздно находят свой свет. Успокаивающий, согревающий, смиряющий душевные бури, унимающий боль, врачующий раны. Этот свет, озарив нас хоть раз, остаётся с нами уже навсегда. Если не в этом мире, то хотя бы в другом. Уж я-то точно знаю это… я знаю…

«Ну-у, мать, тебе бы в церкви проповедовать, ей-богу!» – подумал Сергей, уже не решаясь, после недавнего опыта, высказываться вслух и лишь хмуро косясь на вдохновенное, будто сиявшее внутренним светом лицо говорившей, которая – он не мог не отметить и это – была в эти мгновения просто восхитительна. – «Чешешь, как поп по требнику! Интересно, где ж ты, краса писаная, нахваталась этой дичи? С виду ведь норм вроде тёлка. Даже очень, надо признать!»

– Мы встретились на вечеринке, – промолвила рассказчица после небольшой паузы, сузив глаза и чуть наморщив терявшийся под белой тканью лоб, будто вглядываясь в прошедшее. – Я помню всё до мельчайших подробностей, как если бы это было вчера… Как я впервые увидела его, как заговорила с ним, как услышала его голос и заглянула в его глаза. Синие-синие, глубокие-глубокие… Как два омута, в которые я окунулась с головой и вынырнуть обратно уже не смогла. Да и не хотела…

«Два омута!» – хмыкнул про себя Сергей, вскинув левую бровь. – «Как это банально! Затасканные, избитые клише из дрянных женских романов. Ну, хотя это, наверно, её любимое чтение. Каждому своё!» – закончил он одной из своих любимых фраз и, положив ногу на ногу и устало откинувшись на решётку ограды, со скучающим, обречённым видом стал слушать дальше.

– Он сразу же понравился мне, – продолжала незнакомка в упоении, с блестящим, всё более разгоравшимся взглядом, словно устремлённым в прошлое и видевшим там всё досконально. – Да и как он мог не понравиться? Высокий, стройный, плечистый, с выразительным взглядом, звучным голосом… Но, конечно, не во внешности дело, не это главное. Самое важное, что он был особенный, необычный, неординарный. Вроде бы как все, но в действительности лучше, прекраснее, ярче, изумительнее всех… Мы с ним пообщались совсем немного, потанцевали, покурили, но к концу вечера я уже точно знала: это мой мужчина! Он создан для меня, а я для него. Мы должны быть и мы будем вместе. Только так и никак иначе!.. Я всегда верила в судьбу. И, увидев, узнав, полюбив его, поняла, что это и есть моя судьба. Это было совсем не то, что было прежде, до него. Это была любовь! Настоящая, истинная, единственная. До конца жизни. До гробовой доски…

Сергей тяжко вздохнул и скривился. Рассказ неизвестной начинал нагонять на него тоску. Чувствительные любовные истории, к тому же в специфическом женском изложении, никогда, мягко говоря, не вызывали у него интереса. Да и в принципе внутренний мир – ежели таковой имелся в наличии – девушек, с которыми ему приходилось иметь дело, занимал его крайне мало. Точнее, вообще не занимал. В отличие от их внешних данных, к которым неизменно было приковано его пристальное и неослабное внимание. А потому к тем из них, кто пытался донимать его своими мыслями, чувствами, страстями, он очень скоро охладевал и, если они не брались за ум и не прекращали, по его выражению, дурить, расставался с такими быстро и жёстко, порой нарочито грубо, чтобы исключить малейшую возможность примирения и повторного сближения.

– И для меня… нет, для нас началась новая жизнь, – промолвила она после короткого молчания, взмахнув продолговатыми закругляющимися ресницами и подняв ясные, лучистые глаза к такому же сияющему ночному светилу, более яркий отблеск которого упал на её лицо и высветил каждую, мельчайшую его чёрточку. – Невероятная, незабываемая, непередаваемо прекрасная! Ничего подобного и даже близкого к этому я не испытывала никогда прежде… Да и не могла испытать, ведь тогда со мной не было ЕГО! И только с ним всё стало совсем по-другому, жизнь заиграла всеми возможными красками, о которых я раньше и не подозревала, превратилась в сплошной, непрекращающийся, сверкающий и искрящийся праздник. Словно буйный, бешеный ураган налетел, подхватил и закружил нас в головокружительном, сладостном вихре. Мне казалось порой, что я в раю… в той мере, в какой это вообще возможно на земле, – оговорилась она с грустной улыбкой. – В иные мгновения я всерьёз боялась умереть от счастья. Потому что это счастье было полное, совершенное, абсолютное, бесконечное и беспредельное, захлестнувшее меня огромной горячей волной, пронизавшее меня всю без остатка, каждую клеточку моего тела, каждый кусочек души… Всякий раз, когда он входил в меня, меня буквально разрывало от наслаждения, меня переполнял дикий, необузданный, какой-то животный восторг, мне хотелось кричать… И я часто не сдерживалась и кричала. И ему это очень нравилось, его это вдохновляло и возбуждало…

До этого Сергей слушал сумбурные лирические излияния незнакомки рассеянно, в пол уха, позёвывая и чувствуя, как его потихоньку, исподволь начинает опутывать вновь незаметно подкравшаяся дремота, уже однажды сразившая его наповал. Но как только начались подробности интимного характера, он тут же оживился, встряхнулся и навострил уши, ожидая развития и углубления этой крайне интересовавшей и волновавшей его темы. Он впился в соседку настойчивым, испытующим взглядом, как бы подталкивая её к дальнейшим откровенным признаниям. В его глазах загорелся озорной огонёк, а на губах заиграла кривая похабная ухмылка.

Однако его постигло разочарование. Девушка не только не продолжила занимавшего его острого, пряного сюжета, но и вовсе замолчала. Стройная и последовательная до этого нить её воспоминаний словно внезапно оборвалась, и рассказчица замерла на полуслове, будто натолкнувшись на незримое препятствие и не зная, куда двигаться дальше. Её глаза, сиявшие только что как две маленькие луны, вдруг потускнели и потухли, и без того бледное лицо, казалось, ещё больше поблёкло и осунулось, обращённое к небесам лицо поникло и вновь окуталось тенью, став почти невидимым. Она будто уснула, или, вернее, опять погрузилась в апатичное, бесчувственное состояние совершенного, мёртвого покоя и безразличия, в котором она пребывала до начала разговора с Сергеем.

Тот же, увидев, что неизвестная снова ушла в себя и её рассказ, – не слишком, впрочем, заинтересовавший его, – видимо, на этом закончен, поглядел на неё сбоку ещё некоторое время, любуясь её немного холодной, отстранённой, как будто потусторонней, но при этом такой редкой, утончённой, исключительной красотой, в которой было что-то загадочное и неуловимое, и вздохнул с безотчётным, неосознанным сожалением, словно поняв на одно краткое мгновение, что волей случая столкнулся с чем-то неизведанным, таинственным, завораживающим, чего не было и, скорее всего, никогда больше не будет в его суетливой, суматошной, пустопорожней жизни, посвящённой нескончаемой, утомительной погоне за успехом, деньгами и короткими, мимолётными удовольствиями. И хотел уже встать и, не прощаясь со своей случайной знакомой, даже имени которой он так и не узнал, покинуть наконец залитое безжизненным белесым светом кладбище.

Но снова вынужден был задержаться, так как незнакомка вдруг протяжно вздохнула, качнула головой и обратила на него пронзительный, чуть затуманенный взгляд, в котором явственно читались невыразимая печаль и такое безмерное, лютое отчаяние, что Сергей, хотя совсем не был чувствителен и тем паче отзывчив, заглянув в эти огромные, в пол лица, волшебные глаза, наполненные неописуемой, неизбывной тоской и страданием, невольно ощутил что-то похожее на сочувствие и жалость. Он, естественно, тут же постарался избавиться от этих крайне не близких и не желательных для него чувств и даже внутренне посмеялся над собой и над тем, до чего его довело чересчур долгое – самое долгое в его жизни – пребывание на кладбище и общение с красивой, конечно, нет слов, но при этом необычайно странной, мудрёной девушкой, производившей порой впечатление не совсем нормальной, ну, или, во всяком случае, не вполне адекватной. Очень уж сложна она была, путана, замысловата, что выражали и её внешний вид, и её речи, и то место, которое она выбрала для их произнесения. И явно сражена, пришиблена, просто убита какой-то личной историей, которую она начала рассказывать, но не довела до конца, видимо не найдя для этого сил, сломленная тяжёлыми воспоминаниями и слишком взволнованная тем, что всё же успела сообщить своему нечаянному слушателю. А Сергей очень не любил всего этого – сложности, путаности, двусмысленности, излишней тонкости и всяческой зауми, всего того, что усложняет, отягчает, обременяет и в конечном счёте серьёзно портит жизнь, и без того крайне непростую и полную бесчисленных трудностей, забот и тревог. А уж чего он совершенно терпеть не мог, просто на дух не переносил, так это печальных, душещипательных историй о несчастной, не сложившейся, погибшей любви, о соблазнённых и покинутых девицах, оплакивающих свою горькую долю, о негодных, бессовестных, распутных парнях, поматросивших и бросивших, и т. д. И потому он был рад, что его соседка не дошла до этой, драматической и мрачной, части своего повествования, ограничившись рассказом о начальном, счастливом и благополучном периоде своей любви, не омрачённом ещё ни тяжестью сомнений, ни горечью измен, ни болью потерь, ни тягостным, удручающим разочарованием в том, что ещё совсем недавно казалось свято, неприкосновенно, незыблемо, практически вечно. Но не вечна сама жизнь. Что уж говорить о непостоянных, неверных, непрочных, изменчивых и текучих, как вода, человеческих чувствах.

Однако он ошибся. Незнакомка не закончила. Видимо одолев охватившее её смятение и собравшись с силами, она продолжила свою однообразную и унылую, по мнению Сергея, повесть:

– И вдруг всё закончилось, – вымолвила она слабым, упавшим, бесцветным голосом, полуприкрыв глаза и нервно шевельнув сложенными на коленях руками. – Внезапно. Нежданно-негаданно. Ни с того ни с сего. Без всякой видимой причины. По камешку, по кирпичику стало разваливаться здание нашей любви, казавшееся мне таким крепким, прочным, несокрушимым… Он стал отстраняться, отдаляться, ускользать от меня. Сначала как-то осторожно, неприметно, будто стесняясь, опасаясь задеть и насторожить меня. Реже стал звонить, приходить ко мне, приглашать меня куда-нибудь, отговариваясь случайными, не очень убедительными причинами… А затем и вовсе перестал объяснять что-либо, отмалчивался, хмурился и думал о чём-то своём. Уже явно не обо мне… Да, наверняка в это время у него уже была другая, – с нажимом выговорила она, и голос её дрогнул, а лицо вновь слегка исказилось. – Дальше – больше. Он стал раздражительным, резким, грубым. Он уже не стеснялся и не думал скрывать своих чувств ко мне. А вернее, их отсутствия… Его тон, когда он говорил со мной, делался холодным и сухим; лицо – непроницаемым, отталкивающим, чужим; глаза, ещё совсем недавно нежные и любящие, – колючими, враждебными, отторгающими меня. Во всём его виде, поведении, манере обращения со мной появилось вдруг что-то суровое, непреклонное, неумолимое. Я не узнавала его. Это был совершенно другой человек, совсем не тот, которого я знала и любила, без которого не представляла своей жизни, с которым хотела бы быть до конца своих дней…

«Ага, и помереть в один день!» – опять чуть не брякнул Сергей. И лишь в самый последний миг, когда фраза, уже вызвавшая недавно негодование рассказчицы, готова была сорваться с его губ, опомнился и прикусил язык, сообразив, что последствия на этот раз могут быть куда серьёзнее, чем просто гневный взгляд. Мало ли что может отколоть в сердцах эта чудная экзальтированная красотка, бродящая ночью по кладбищу и делящаяся с первым встречным своими интимными переживаниями? На всякий случай надо держаться с ней настороже. А ещё лучше – смыться отсюда наконец, пока его опять не сморил сон. Или ещё чего похлеще не приключилось, подумал он вдруг, ощутив внезапное беспокойство и мельком взглянув по сторонам.

Но вокруг было тихо и спокойно. Никаких поводов для тревоги. Всё тот же уже порядком опостылевший ему, в полном смысле слова мёртвый пейзаж, лишь слегка оживлённый зыбким, неверным лунным сиянием, которое, однако, в последние минуты чуть-чуть потускнело и притухло. И, подняв глаза кверху, Сергей понял, в чём тут дело. Медленно, но неуклонно подбиравшаяся к лунному диску плотная облачная масса подступила к нему вплотную и обложила со всех сторон, так что его лучи почти без остатка поглощались ею и постепенно меркли и таяли. А сама луна, ставшая как бы пленницей чёрных угрюмых туч и словно понимая, какая участь постигнет её в самое ближайшее время, понемногу утрачивала свой сияющий светло-золотистый цвет и приобретала густой медный отлив, в результате чего отбрасываемый ею на землю отсвет принимал сумрачный, как будто кровавый оттенок.

И, удивительным образом гармонируя с этой всё более мрачневшей кладбищенской панорамой, звучал взволнованный, подрагивавший, порой срывавшийся голос незнакомки:

– И наконец я поняла, что между нами всё кончено. Что он разлюбил меня. Что я надоела, наскучила ему, что он пресытился мною, моей красотой, моей любовью… Но всё равно, когда он сказал мне об этом в открытую, я была потрясена, раздавлена, убита. Это был удар, от которого я так и не оправилась… Одно дело – подозревать, догадываться, терзаться сомнениями и страхами, но всё же, несмотря ни на что, наперекор всему, надеяться и верить. Ну, или хотя бы тешить себя надеждами, прекрасно отдавая себе отчёт в их призрачности и несбыточности… И совсем другое – знать наверняка, быть поставленной перед фактом. И утратить малейшую надежду, лишиться всякой веры… Это разбивает сердце, иссушает душу, опустошает мозг. От этого можно сойти с ума…

«Ну, вот ты, дорогуша, видать, и тронулась маленько на этой почве», – сделал вывод Сергей, в очередной раз взглядывая на тонкий, изящно очерченный профиль соседки и, вопреки своему уже вполне определившемуся предубеждению против неё, снова вынужденный признать её поразительную, редкостную красоту и очарование, равных которым он не мог припомнить.

Некоторое девушка молчала, по-видимому не в силах продолжать. Раздавалось лишь её возбуждённое, прерывистое дыхание и какие-то едва слышные, подавленные звуки, похожие на всхлипы. Очевидно, бремя вызванных ею самой воспоминаний оказалось слишком тяжело, и ей всё труднее становилось длить свой рассказ, делавшийся всё печальнее и тягостнее. Это невольно почуял даже малочувствительный к чужим бедам Сергей и снова ощутил что-то похожее на сострадание к сражённой горем незнакомке, вновь, теперь уже на словах, переживавшей то, что было в её жизни и что, по всей видимости, оставило в её душе глубокую, зияющую, незаживающую и кровоточащую рану.

Сергей вдруг почувствовал себя не очень удобно, как если бы подслушал то, что не предназначалось для его ушей, и узнал слишком много такого, чем не принято делиться с незнакомым человеком. Он словно бы волей случая заглянул в другую, странную, удивительную для него жизнь, увидел иные чувства, эмоции и страсти, совсем не близкие и во многом попросту не понятные ему, так разительно отличавшиеся от его собственных чувств и желаний, устремлённых в совершенно другую сторону, направленных на абсолютно иные цели. И этот внезапно проявившийся внутренний дискомфорт был так силён, что он немного отстранился от соседки, отвёл от неё глаза и бросил усталый, рассеянный взгляд в глубь кладбища, в ту её часть, где заросли были особенно густы, куда не проникал лунный свет и где царила сплошная, непроницаемая угольная тьма.

Но, едва взглянув туда, он вздрогнул, как от удара током, и чуть не вскочил с места. Ему почудилось, что оттуда, из кромешной непроглядной темени, наверное такой же, какая царила в могилах, над которыми она распростёрлась, на него глянули чьи-то красноватые, мрачно блеснувшие глаза. Блеснули и тут же пропали, растворившись в плотном и густом, как чернила, мраке. А Сергей, с учащённо забившимся сердцем и забегавшими по телу мурашками, долго ещё настороженно вглядывался в сумрачную, будто задёрнутую чёрным пологом даль, теряясь в догадках, померещилось ли ему это или там, в самой глухой и нехоженой части кладбища, действительно кто-то есть. Но кто? Человек или зверь? Или ещё кто-то либо что-то, о чём не хотелось бы и думать в это время и в этом месте? Сергей предположил было, что это его недавний знакомец, дед Ерёма, шастает там в непроходимых кущах и поглядывает издали на необычную парочку, устроившую среди могил вечер воспоминаний. Но он тут же отбросил эту версию, справедливо заключив, что человеческие глаза не способны мерцать в темноте, как кошачьи.

Ещё пару минут он пристально всматривался туда, где на мгновение блеснули страшные фосфоресцирующие глаза, однако не увидел больше ни их, ни чего-либо ещё в том же духе. И решил, ради собственного успокоения, что ему это просто привиделось. А заодно подумал, что ему надо бы всё-таки убраться отсюда от греха подальше, пока не случилось чего-нибудь, о чём он потом сильно пожалел бы.

Но точно какая-то неведомая сила против его воли удерживала его рядом с неизвестной красавицей, которая после очередной продолжительной паузы заговорила еле слышным, истомлённым, задыхающимся голосом, обращаясь уже будто к самой себе и забыв о своём слушателе:

– И вот я осталась одна. Совсем одна… Одна на всей земле… Как в пустыне. Где зови, кричи, моли о помощи – никто не услышит, не придёт, не поможет и не спасёт… Одиночество! Страшное, ледяное, глухое, беспредельное и безнадёжное. Такое же беспредельное, каким прежде было счастье… Только счастье длилось миг, а одиночество обещало тянуться целую вечность. И с каждым днём оно делалось всё тягостнее, мучительнее, нестерпимее. Оно давило мне грудь, как могильная плита. Я задыхалась от этой невыносимой тяжести, я таяла и угасала, как свеча… Жизнь для меня превратилась в бесконечную чёрную ночь, за которой никогда не наступит рассвет. В бескрайнюю, идущую в никуда дорогу, по которой я обречена была влачиться до самой смерти. Моя жизнь увяла до срока… отцвела, и опавшие листья унёс холодный осенний ветер…

И как раз в это время, будто в ответ на её слова, по кладбищу, раскачивая ветви деревьев и шелестя листвой, пронёсся прохладный сыроватый ветер, в котором явно чувствовалось дыхание приближавшейся грозы, заставивший Сергея зябко поёжиться и передёрнуть плечами. Неизвестная же, полностью занятая своими горестными мыслями, не обратила на похолодевший воздух ни малейшего внимания и, обратив к небу недвижимый, затмившийся взор, уже совсем другим голосом, жёстким, чёрствым, почти неузнаваемым, проговорила:

– И я возненавидела его! Так, как только может возненавидеть брошенная, забытая, униженная женщина, любовь которой отвергнута, поругана, оплёвана… Потому что любовь, тем более такая, как моя, не может просто испариться, растаять, перейти в равнодушие и забвение. Зато она может обратиться в свою противоположность – в бешеную, жгучую, лютую ненависть!

Прервавшись, она подалась немного вперёд, повела вокруг вдруг загоревшимся острым, проницательным взглядом, будто пронзавшим разлитую кругом тьму, и, словно увидев там что-то знакомое и приятное ей, осклабилась с довольным и мрачным, почти зловещим выражением, так не похожим на её прежний удручённый, скорбный вид, вполне соответствовавший её печальному рассказу. Причём изменилось не только выражение, но, казалось, сами её черты. Они, точно сведённые судорогой, исказились, заострились, окаменели, мгновенно утратив всё своё изящество и привлекательность и сделавшись безобразными и отталкивающими. Сергей, слегка оторопев, смотрел на свою внезапно преобразившуюся соседку с недоумением, едва ли не с ужасом, – он никак не ожидал такого превращения. Она же, холодно, почти неприязненно зыркнув на него, прошептала, или, вернее, прошипела сквозь хищно оскаленные зубы, небрежно отцеживая слова:

– И тогда я прокляла его! Самым страшным, чёрным проклятием, неотменимым и неотмолимым, которое я когда-то узнала от бабки-цыганки. Оно как клеймо, как чёрная метка, от которой не избавишься, не убежишь, не отмоешься до конца жизни. Оно изведёт, измучит, истерзает, исказнит, доведёт до безумия, заставит возненавидеть жизнь и пожелать смерти как избавления… Лучше уж сразу выкопать себе могилу и лечь в неё, чем жить с тем адом в душе, который рождает это проклятие. Оно вызывает к жизни такие силы, о которых человеку лучше не знать. Потому что жить с этим знанием невозможно, немыслимо… Я подумала: что ж это, я буду чахнуть, сходить с ума и медленно умирать, а ты – наслаждаться жизнью и новой любовью? Порхать, как мотылёк… Не-ет, не бывать этому! Помучайся-ка ты, дружок, так же, как я мучаюсь. И даже хуже! Не всё коту масленица. Пусть всё моё горе, тоска, страдания обрушатся на твою голову, пусть отольются тебе мои кровавые слёзы, пусть не будет тебе ни дна ни покрышки. Будь ты проклят во веки веков! Ты, растерзавший, растоптавший, загубивший мою жизнь и мою любовь…

Вновь прервав себя, она запрокинула голову и залилась отрывистым, гулким, захлёбывающимся смехом, жутко и дико прозвучавшим в мёртвой кладбищенской тишине. У Сергея волосы зашевелились на голове от этого неестественного, надрывного хохота, в котором явственно слышались затаённая боль и подавленные рыдания. Но ещё страшнее было то, что, как ему показалось, как отзвук, как искажённое эхо этого смеха, откуда-то из темноты донёсся приглушённый ехидный смешок.

И показалось это, по-видимому, не только ему. Перестав смеяться, незнакомка качнула головой и, чуть нахмурив брови, воззрилась в темноту, причём как раз в ту сторону, откуда только что на Сергея будто бы глянули чьи-то холодные, мерцающие глаза. И лицо её при этом напряглось, и на него словно пала тень, и губы дрогнули и чуть приоткрылись. Но зато голос вновь стал таким, каким был недавно, – мягким, чувственным, ласкающим слух, хотя немного надломленным и замирающим, – когда она, переведя взгляд на небо и по-прежнему будто разговаривая сама с собой, задумчиво и мечтательно промолвила:

– А потом я пошла на речку и долго бродила по пустынному пляжу. И вспоминала, как мы гуляли там вдвоём, взявшись за руки и не отрывая глаз друг от друга. И как нам было хорошо, как мы были счастливы, как радость, наслаждение и восторг переполняли нас… Как нам казалось, что мы одни на всём свете, и как мы были довольны этим, потому что нам никто не был нужен. Мне было достаточно его, а ему – меня… Над нами с хриплыми криками кружились чайки. А река несла куда-то в бескрайнюю даль свои серые мутноватые воды. И мы подолгу смотрели туда же, вниз по течению, на лёгкую розоватую дымку, застывшую на горизонте, и мечтали о том, как будем идти по жизни только вместе, не отпуская один одного, глядя друг другу в глаза…

Её голос, делаясь всё тише и глуше, замер, а сама она, в изнеможении уронив голову на грудь и ссутулив спину, оцепенела, являя собой как бы воплощённое отчаяние и тоску.

Сергей сидел как на иголках, не смея двинуться и лишь то и дело бросая беспокойные взгляды кругом, прежде всего туда, где он подозревал наличие чего-то непонятного и жуткого, якобы глянувшего на него из тьмы. Он уже не раз горько посетовал и обозвал себя последними словами за то, что, отозвавшись на более чем странную просьбу Олега, припёрся вечером на кладбище и ждал его тут битый час, слоняясь среди могил туда-сюда, умирая от скуки и выслушивая ко всему прочему идиотские речи сумасшедшего бомжа, хотя было уже совершенно очевидно, что Олег не придёт. За то, что, избавившись наконец от шалого старика, не убрался отсюда немедленно, бегом, а снова уселся на скамейку и самым дурацким образом заснул. И особенно за то, что, увидев в глухой полночный час бродившую по кладбищенской тропе окутанную во что-то похожее на саван призрачную женщину, не поддался первому импульсу и не задал стрекача. Тем самым избавил бы себя, по крайней мере, от этой бесконечной долгой и нудной горестной исповеди разбитого женского сердца, от которой Сергей уже волком готов был завыть. А самым неожиданным, неприятным и смущавшим его было то, что он, вопреки всем своим воззрениям и убеждениям, внутренне возмущаясь и сопротивляясь этому, сам не понимая, как и почему так получается, непроизвольно, каким-то дальним крошечным уголком души, о существовании которого он до сегодняшнего дня и не подозревал, жалел прекрасную и несчастную незнакомку, сочувствовал и сопереживал ей и, чем далее длилась её грустная повесть, тем с большим интересом и напряжением слушал её, хотя не решался признаться себе в этом, стыдясь своих внезапно прорвавшихся наружу нетипичных для него чувств и скептически посмеиваясь над собой, как над сентиментальным дураком и слюнтяем.

Молния, мелькавшая до этого где-то вдалеке, неожиданно полыхнула прямо у них перед глазами, на мгновение озарив округу бледным голубоватым светом. И теперь это было единственное, мимолётное и призрачное, освещение окрестных просторов, так как почти одновременно луна, не в силах больше противостоять наползавшим на неё со всех сторон тучам, затмила свой сияющий лик и через минуту-другую совершенно пропала за плотным облачным слоем. Кладбище погрузилось во тьму. Всё вокруг, как это бывает перед грозой, насторожилось и притихло в напряжённом ожидании. Даже неутомимые, трещавшие без умолку цикады, будто уловив общее настроение, постепенно прекратили свой бесконечный однообразный концерт и будто все разом уснули.

И только тихий, всё более слабевший, всё чаще прерывавшийся, всё менее внятный, как будто удалявшийся и глохнувший голос неизвестной продолжал звучать в установившейся гробовой тишине, явно указывая на то, что она говорит из последних сил, с трудом подбирая нужные слова и с усилием выталкивая их из себя:

– И там, на берегу, когда я вспомнила всё, что было между нами, мне вдруг стало жалко его… И всех живущих на земле… Любящих и страдающих, знающих и заблуждающихся, верящих и изверившихся… всех… И я готова была в тот момент простить его… Если б только это было возможно… если бы проклятие можно было снять… А река всё продолжала нести свои мутные воды… А чайки всё кричали… Только меня всё это уже не касалось… Я уже была далеко от всего… Я взглянула на небо… и не увидела солнца… Моё солнце затмилось, погасло, закатилось…

Последние слова она произнесла, встав со скамейки и медленно двинувшись к выходу.

Сергей, слушавший её как очарованный, замерев и не сводя с неё глаз, – правда, видя в наступившей тьме только её белое покрывало и тусклое серое пятно вместо лица, – увидев, что она уходит, очнулся и машинально протянул руку ей вслед, словно пытаясь удержать её.

– Что же было дальше? – вырвалось у него.

Она приостановилась и, полуобернувшись к нему, глухо, будто с натугой, обронила:

– Дальше?.. Ничего… Темнота, безмолвие, покой…

И, выйдя из ограды и удалившись на несколько шагов, исчезла, растворилась во мраке, как незадолго до этого исчезла, поглощённая чёрными грозовыми тучами, красавица-луна.

VI

Сергей несколько мгновений растерянно глядел ей вслед, недоумевая, как она могла так быстро и неуловимо пропасть. Будто в самом деле растаяла во тьме, как видение, как бесплотный призрак, как игра разгорячённого воображения. После этого внезапного исчезновения он уже склонен был поверить, что так оно и было. Что он разговаривал не с живой девушкой из плоти и крови, а с плодом своей явно немного расстроенной, перевозбуждённой фантазии. Что всё это было не наяву, а во сне, охватившем его ещё несколько часов назад и, возможно, длящемся до сих пор. И пробуждение его было мнимым, обманчивым, иллюзорным и, как это порой случается, было лишь частью сновидения, его продолжением. Может быть, он и сейчас спит…

Однако природное здравомыслие и чувство реальности всё же взяли верх над коротким самообольщением, порождённым необычайными, на грани сна и яви, обстоятельствами. Сергей помотал головой, словно пытаясь избавиться от владевшего им наваждения, глубоко вдохнул в себя заметно посвежевший, увлажнившийся воздух и натянуто, как-то тускловато усмехнулся. Из головы у него не шла исчезнувшая, растаявшая как сон незнакомка, невиданная, небывалая красота и весь образ которой – таинственный, хрупкий, ускользающий – поразили его и затронули какие-то потаённые, подспудные струны его души, которые ещё никогда и никому не удавалось задеть. Причём особенно непривычным, неудобным, раздражавшим его было то, что впечатление, произведённое на него неизвестной красавицей, кардинально отличалось от того, что он обычно чувствовал при знакомствах и общении с девушками. Оно не укладывалось ни в какие рамки, было смутным, неопределённым, противоречивым, он не смог бы сказать точно – приятным или не очень. Скорее всего, и то, и другое одновременно. И вот эта-то неясность, расплывчатость, туманность смущали и томили его больше всего, внося в душу несвойственные ему смятение и неразбериху. А для него, любившего во всём, в том числе и в чувствах, ясность, чёткость, однозначность, отсутствие всего замутняющего и чересчур будоражащего их, всего, лишавшего его привычного покоя и душевного комфорта, это было просто невыносимо.

Желая поскорее успокоиться, прийти в себя, избавиться от вороха совершенно не нужных, тревоживших и тяготивших его мыслей и ощущений, осаждавших его со всех сторон, Сергей поднялся со скамейки, расправил плечи и снова сделал глубокий вдох, как если бы ему не хватало воздуха. Прислушался к протяжному шуму в кронах деревьев, раскачиваемых всё усиливавшимся ветром, окинул взглядом окрестности, в который уже раз озарённые мертвенным блеском молнии, и аж присел от последовавшего вслед за этим оглушительного грохота, прокатившегося по небу и грянувшего, казалось, прямо над его головой.

– Ну, вот теперь точно пора валить, – прошептал он, взглянув на тёмный, насупленный, целиком затянутый тучами небосвод, на котором не осталось и следа не так давно сиявших там и освещавших всё вокруг луны и звёзд. – Вечер воспоминаний и душевных терзаний объявляю законченным. Думаю, достаточно на сегодня.

И, говоря это, непроизвольно посмотрел туда, откуда, действительно или нет, на него взглянули недавно чьи-то горящие глаза. И увидел их опять! Всё те же алые мерцающие глаза взирали на него из тьмы. И, как и в первый раз, едва он заметил их, тут же пропали, словно прячась от него. Но теперь у него уже не оставалось никаких сомнений: ему не почудилось, не померещилось. Там, в глубине кладбища, – причём не так уж далеко, в паре десятков метров от него, – притаился кто-то неизвестный, очевидно, неотступно и пристально следивший за ним всё это время. И оставалось только гадать, кто это и каковы его намерения.

Но у Сергея не было ни малейшего желания выяснять это. Едва увидев блеснувший во мраке неведомый взор, он, чувствуя, как у него перехватило дыхание и запершило в горле, как если бы он попробовал чего-то острого, сорвался с места и, выскочив из ограды, устремился по тропинке прочь из этого окаянного места, где явно творилось сегодня чёрт знает что.

Однако ушёл он недалеко. Достигнув центральной аллеи и свернув на неё, он вдруг резко остановился и замер, напрягши слух и устремив взгляд в темноту. Оттуда доносилась чья-то неторопливая и, судя по всему, нетвёрдая поступь и виднелась мельтешащая тлеющая точка, очевидно, кончик зажжённой сигареты. А спустя мгновение обозначились очертания крупной рослой фигуры, на этот раз мужской и одетой вполне стандартно.

«Это ещё кого нелёгкая несёт сюда?» – подумал Сергей, не отрывая глаз от приближавшегося человека и безотчётно отступая назад. – «Это не кладбище, а проходной двор какой-то!»

Встреча и возможное знакомство ещё с одним любителем ночных похождений по приюту мёртвых совсем не прельщали его, и Сергей, не дожидаясь дальнейшего сближения с незнакомцем, уже готовился дать задний ход и незаметно улизнуть. Однако в этот момент двигавшийся ему навстречу неизвестный, видимо, тоже обнаружил его и, замедлив и без того неспешный шаг, кашлянул и пробурчал что-то невнятное. После чего раздался его хриплый грубоватый голос:

– Кто это тут валандается, мать вашу?..

«Опять пьянчуга какой-то», – решил Сергей, услышав эти слова и тон, каким они были произнесены, и хотел было ответить в том же духе. Но вдруг передумал. Голос неизвестного показался ему знакомым. Осенённый внезапной догадкой, он ещё пристальнее вгляделся в близившийся силуэт и вопросительно произнёс:

– Олег?

Незнакомец, не доходя до Сергея нескольких шагов, остановился, вероятно в удивлении, и после короткого молчания заметно смягчившимся, хотя по-прежнему осевшим, дребезжащим голосом промолвил:

– Серёга, ты, что ль?

– Я, как видишь, – ответил Сергей, окончательно удостоверившись, что перед ним именно тот, кто назначил ему здесь встречу и кого он тщетно прождал весь минувший вечер. – Собственной персоной. Верный своему слову, дожидаюсь тут, как последний идиот, своего товарища. И вот наконец дождался. Какое счастье!

Олег, лица которого Сергей из-за окутывавшей их густой тьмы, как и прежде, не видел, смутно различая лишь его фигуру, замершую, будто в нерешимости, в паре метров от него, безмолвствовал, переминаясь с ноги на ногу, покачивая большим пакетом, который он держал в правой руке, и чуть слышно бормоча что-то себе под нос.

Сергей, решив, что приятелю стыдно и он отмалчивается, не имея убедительных оправданий, едко усмехнулся и продолжал в прежнем язвительно-саркастическом тоне:

– Но лучше поздно, чем никогда. Ты всё-таки вспомнил обо мне. Что я тут парюсь в ожидании тебя вот уже… – он взглянул на часы: была половина второго, – почти шесть часов и, откровенно говоря, уже потерял всякую надежду увидеть тебя когда-нибудь. Но моё беспримерное терпение было вознаграждено, и ты наконец явился!.. Припозднился, правда, чуток. Так, самую малость. Но это ничего, ерунда. Как видишь, я, как верный друг, готов был дожидаться тебя хоть до утра. До него, кстати, не так уж далеко…

– Ну, дождался, и молодец, – вдруг довольно грубо оборвал приятеля Олег, пройдя мимо него и обдав его крутым перегаром. – Чё раскудахтался-то, как баба?

Сергей аж задохнулся от возмущения и лишь ошеломлённо посмотрел товарищу вслед, раздосадованный и уязвлённый такой беспримерной наглостью и даже не находя поначалу слов, чтобы достойно ответить на неё.

– Ну ты, бля, вообще оборзел! – взорвался он, обретя через мгновение дар речи и прибавив в сердцах ещё несколько крепких словечек. – На что это похоже? Как это понимать? Вызвал меня сюда за каким-то хреном, сам не пришёл вовремя, а теперь являешься среди ночи бухой в хлам и ещё хамишь мне! Знаешь, у меня, слава богу, неплохое чувство юмора и я могу оценить хорошую, остроумную шутку. Но твоя сегодняшняя шутка совсем не остроумная! Это уже переходит всякие границы. Совесть у тебя есть?

Олег ничего не сказал по поводу своей совести. Да и вообще ничего не сказал. Казалось, он будто и не слушал негодующего приятеля. Свернув на узкую тропинку, по которой накануне так долго слонялся Сергей, он медленно, чуть пошатываясь, бродил по ней, внимательно присматриваясь к соседним надгробиям, словно выискивая что-то. Затем, видимо найдя искомое, вошёл в ту самую ограду, где провели почти два часа Сергей и незнакомка, и уронил своё явно обессиленное тело на скамейку.

Сергей же, под влиянием охватившего его негодования забывший ненадолго обо всех своих страхах, двинулся следом за другом и, кипя праведным гневом, спешил высказать всё, что уже не раз выговаривал ему перед тем про себя:

– Ну ты хорош, конечно, Олежек. Просто красавчик! Вот уж от кого, а от тебя не ожидал. Это ж надо такое придумать! Заманить меня в эту глухомань, где я благополучно убил вечер в компании покойников и всяких сумасшедших, – не знаю даже, кто из них хуже… Да, да, это охренеть как смешно! – воскликнул он, увидев в сиянии молнии кривую пьяную ухмылку, бродившую по губам приятеля. – Только вот почему-то не мне. Это был паршивый прикол, совсем не смешной… Мне вот интересно, кто надоумил тебя сделать это? Чья была идея? Ведь, признайся, явно не твоя? Я ж слишком хорошо знаю тебя – ты не охотник до таких затей. Тем более по отношению ко мне. Так кто же тогда автор, а? – Вопросил он, остановившись возле ограды и уперев в товарища настойчивый, сверлящий взор.

Но Олег по-прежнему был равнодушен и вял и, казалось, не обращал особого внимания на метавшего громы и молнии друга. Порывшись в своём пакете, он достал оттуда бутылку водки и витую церковную свечу и, после недолгой возни установив её посреди столика, щёлкнул зажигалкой. Загоревшийся огонёк озарил его изнурённое, осунувшееся, слегка опухшее, как после продолжительного запоя, лицо, на котором выделялись расширенные, остановившиеся глаза, горевшие напряжённым притушенным блеском.

С удивлением увидев эти странные приготовления, Сергей прервал свои жалобы и попрёки и поинтересовался:

– Кого это ты поминать собрался?

Олег поднял на него свои измученные, одичалые глаза и, скривив лицо в болезненной гримасе, которую язык не поворачивался назвать улыбкой, холодно обронил сквозь стиснутые зубы:

– Себя!

Сергей фыркнул и покачал головой.

– А-а, всё юморишь. Никак не угомонишься… Слушай, Олежа, – заговорил он после паузы строгим, авторитетным тоном, укоряюще глядя на освещённого трепетным огоньком свечи собеседника, – шутки шутками, но то, что ты сегодня утворил, как ты поступил со мной, это реально погано. Друзья так не поступают. Я понимаю, ты сейчас лыка не вяжешь и тебе до фонаря, что я тут говорю. Но завтра… то есть уже сегодня, когда ты протрезвеешь, у нас будет с тобой совсем другой разговор, менее томный. Уж ты поверь мне, я это так не оставлю, на тормозах не спущу. И дознаюсь, кто подбил тебя на эту пакость. Потому что я всё ещё хочу надеяться, что это была не твоя идея, что ты только исполнитель, игрушка в чьих-то руках. И я буду не я, если не выясню, кто заводила, кто стоит за твоей спиной…

– Я думаю, – перебил его Олег с мрачной усмешкой, вновь искривившей его губы, исподлобья глядя куда-то мимо Сергея, – тебе прежде всего стоило бы выяснить, кто стоит сейчас за твоей спиной!

Сергей от этих слов оцепенел. Его прошиб холодный пот. Он невольно подался вперёд, к ограде, и, инстинктивно ухватившись за неё, резко обернулся, готовясь увидеть такое, от чего, возможно, разорвалось бы его судорожно сжавшееся и замершее сердце.

Но ничего такого не увидел. Позади него было пусто. Никого и ничего. Только глубокая, плотная, чёрная и вязкая, как смола, тьма, которую способны были разорвать, да и то лишь на мгновение, на долю секунды, вспышки молнии, делавшиеся всё более частыми и яркими и сопровождавшиеся всё более мощным раскатами грома.

Несколько раз пробежав зорким, сосредоточенным взглядом туда-сюда – и с особенным вниманием задержав его на том месте, где ему уже дважды являлись чьи-то жутковатые глаза, – но так и не заметив ничего подозрительного и внушающего опасения, Сергей повернулся к продолжавшему ухмыляться приятелю и, дрожа от едва сдерживаемой ярости, прошипел:

– Ты что ж, поганец, творишь такое?! Совсем офонарел, что ли? Поиздеваться вздумал надо мной? За такие приколы, знаешь, можно и отхватить. Моё терпенье не железное. А ты, кажется, всерьёз взялся сегодня проверять его на прочность. Не советую, кореш! Это может плохо для тебя закончиться. Я не посмотрю, что ты мне друг. Получишь по полной программе!

Сергей ещё некоторое время продолжал изливать переполнявшее его возмущение, однако вскоре утих, быстро истощив запас гневных и укоряющих слов, а главное, заметив, что они оказывают на товарища не большее действие, чем налетавшие время от времени и волновавшие листву порывы ветра. Олег, судя по его безразличному, отсутствующему виду, казалось, не слышал яростно распекавшего и уже почти угрожавшего ему приятеля, всецело занятый созерцанием горевшей перед ним свечи и, очевидно, какими-то своими глубоко личными, потаёнными и, видимо, совсем не весёлыми думами.

Видя это и понимая, что с пьяным разговаривать бесполезно и лучше отложить выяснение отношений на потом, Сергей, не в силах тем не менее совершенно успокоиться и, что было бы сейчас разумнее всего, махнуть рукой на самоуглублённого, как будто обособившегося от него и всего вокруг друга, продолжал, войдя на всякий случай в ограду и значительно понизив тон, свои брюзгливые, желчные речи:

– Нет, это всё-таки форменное скотство с твоей стороны. И я не оставлю это без последствий, можешь не сомневаться! Я обязательно выясню, если понадобится, вытрясу из тебя имя того, кто всё это устроил. Мне даже интересно, что же это за падла решила подложить мне такую свинью? Кто вдохновитель и организатор? Испортить мне вечер, на который у меня были свои и, поверь мне, очень серьёзные, далеко идущие планы. А я по вашей милости провёл его здесь, в этой дыре, среди покойников, к компании которых мне как-то рановато ещё привыкать. Вынужден был выслушивать бредни вонючего ненормального бомжа и – что ещё хуже – историю несчастной любви какой-то бледной красотки, закутанной в белое тряпьё, очень, кстати, смахивающее на саван…

– Что-о?! – произнёс Олег сдавленным, будто не своим голосом, внезапно выйдя из оцепенения и вскинув на приятеля изумлённые, округлившиеся глаза. – Он-на была здесь?

Сергей воззрился на собеседника с не меньшим удивлением.

– Кто она?

Олег не ответил. Точно поражённый неожиданной мыслью, он изменился в лице, провёл рукой по лбу, на котором выступила испарина, и, медленно переведя глаза на надгробие, в ограде которого они находились, уставился на него долгим, немигающим взглядом, чуть подрагивая и беззвучно шевеля побелевшими губами, словно шепча молитву.

– Так кто она-то? – повторил свой вопрос Сергей, заинтригованный выразительной реакцией друга. – Ты что, знаешь её?

Олег опять промолчал. Лишь мотнул головой, будто не в силах был говорить. А затем взял стоявшую перед ним свечу и протянул её напарнику, одновременно другой рукой, заметно дрожавшей, указывая на памятник.

Сергей, не совсем понимая, чего хочет от него приятель, взял свечу и вопросительно посмотрел на Олега. Тот, по-прежнему ничего не говоря, будто онемев, продолжал тыкать пальцем в обелиск.

Сергей, пожав плечами и усмехнувшись очередному чудачеству, видимо, немного ошалевшего от выпитого и уже плохо владевшего собой товарища, уступая его настойчивым указаниям, подошёл к притулившемуся в углу ограды небольшому квадратному памятнику из розоватого зернистого мрамора и, ещё раз хмыкнув про себя, присел на корточки и приблизил свечу к его гладкой полированной поверхности. Тусклый неверный свет заскользил по ней слабыми трепещущими бликами и выхватил из темноты овальный медальон с красивым женским лицом, тонкие печальные черты которого показались Сергею странно знакомыми, как если бы он видел их где-то совсем недавно. Ещё не поняв, в чём дело, но ощутив вдруг смутное беспокойство, он поднёс свечу поближе к фотографии, желая рассмотреть её получше. Чуть нахмурясь и прищурившись, вгляделся в неё, мгновение-другое помедлил, словно туго соображая что-то или не веря своим глазам…

И вдруг с коротким глухим вскриком, взмахнув руками, отпрянул назад и, потеряв равновесие, упал навзничь прямо на могилу. Свеча отлетела в сторону и погасла. Сергей же, упираясь длинными ногами в рыхлую могильную землю и быстро двигая руками, стал, пятясь, отползать назад, пока не упёрся спиной и затылком в перекрестие ограды. Но и после этого он продолжал автоматически, уже вхолостую, двигать конечностями, точно это могло помочь ему отстраниться ещё хоть немного дальше от ужаснувшей его фотографии. Он задыхался, сердце выскакивало у него из груди, он не мог произнести ни звука и лишь широко распахнутыми, выкатившимися из орбит глазами пялился на вновь укрывшийся завесой тьмы медальон с застывшими на нём изящными, утончёнными, неописуемо прекрасными и невыразимо грустными чертами. Её чертами…

Олег, искоса глядя на потрясённого, обомлевшего приятеля, которого сделанное им открытие в буквальном смысле сбило с ног и повергло в ступор, лишь небрежно усмехнулся и, глотнув из принесённой им с собой бутылки, со вздохом проронил:

– Нда… Вот как-то так.

Пару минут царило молчание. Олег угрюмо глядел в темноту и пил водку, будто пытался оглушить себя, притупить какие-то, очевидно, одолевавшие и терзавшие его страшные думы, хоть ненадолго забыться в мутном алкогольном дурмане. Сергей никак не мог прийти в себя после того, что он узнал, и, чувствуя, как голова его идёт кругом, а тело уже даже не трясётся, а застыло и одеревенело, как в столбняке, всерьёз опасался, что он, не выдержав этого потрясения, сойдёт сейчас с ума, либо его хватит удар и он прямо здесь испустит дух или навсегда останется недвижимым, прикованным к одному месту паралитиком, жалким и беспомощным, полностью зависимым от забот и милостей окружающих. И эта последняя мысль так – даже больше, чем мысль о смерти – испугала его, что он, сделав над собой огромное усилие, пошевелился, отвёл глаза от черневшего перед ним памятника, к которому они были прикованы как магнитом, задвигал руками и ногами и, наконец, придерживаясь за толстые перекладины ограды, поднялся с земли. Некоторое время стоял на месте, чуть покачиваясь и ощущая невероятную слабость во всём теле, которая, правда, понемногу проходила, что вселяло в него надежду, что всё закончится для него не так плачевно, как он предполагал только что.

Более-менее оправившись и вернув себе способность говорить, хотя и шевеля слегка онемелым языком с трудом, он в первую очередь спросил о том, что волновало его сейчас прежде всего:

– Она… она действительно мертва?

Олег, чуть помедлив, глухо, с запинкой произнёс:

– Да… Утопилась три месяца назад… Тело нашли ниже по течению… там, у моста… ну, ты знаешь, где это.

Сергей, напрягшись и проглотив заполнившую его рот густую горьковатую слюну, упавшим, срывающимся голосом осведомился о том, что он и сам отлично понимал и о чём можно было уже и не спрашивать:

– Значит… я разговаривал с призраком?

– Да, именно! – подтвердил Олег, и голос его тоже дрогнул, и он склонил голову и весь как-то сомлел, сжался и поник, будто ощутив вдруг на своих плечах невообразимую, неподъёмную тяжесть, выдерживать которую у него уже не было сил и которая чем дальше, тем больше грозила смять и раздавить его.

А у Сергея опять зашумело в голове от проносившихся там вихрем мыслей, одна причудливее, несуразнее и нелепее другой. От начавшегося головокружения он, чтобы удержаться на ногах, снова ухватился за верхнюю раму ограды и, почти не помня себя, бродя вокруг недоумевающим, одурелым взглядом, едва не возопил:

– Но это ж бред какой-то! Как такое возможно? Этого не может быть! Этого просто не может быть…

Его охрипший, задыхающийся голос пресёкся, и он умолк, по-прежнему водя кругом блуждающим, отупелым взором, тяжело, прерывисто дыша и дрожа от нервного возбуждения.

Олег же, по-видимому давно уже примирившийся и свыкшийся с тем, что так поразило и потрясло его товарища, лишь пожал плечами и скривил лицо в мятой, бесцветной гримасе, выражавшей лишь безмерную усталость, безразличие, пренебрежение ко всему на свете.

И это его не совсем обычное в данных обстоятельствах спокойствие, граничившее с совершенной апатией, объяснявшееся, быть может, крайним опьянением, но, вероятнее всего, не только и не столько им, так подействовало на Сергея, что он тоже стал, хотя бы внешне, понемногу успокаиваться, – насколько это вообще было возможно для него сейчас. И, вновь обретя способность изъясняться связно и чётко, спросил о том, о чём уже начал догадываться сам:

– Это о тебе она рассказывала? Она была твоей девушкой?

Олег, опять-таки не сразу, будто подумав немного, прежде чем ответить, утвердительно боднул головой.

– Была.

– И всё, что она рассказала, – правда? – снова спросил Андрей, как если бы Олег мог знать содержание разговора, которого он не слышал.

Но, очевидно, у Олега не было ни малейших сомнений относительного того, о чём могла поведать своему случайному собеседнику его бывшая возлюбленная, так как он, уже без всяких пауз, вновь слегка тряхнув головой, удостоверил:

– Всё правда. До последнего слова…

И, словно желая уточнить и подчеркнуть то, что представлялось ему наиболее важным, он прижал руку к груди, точно пытаясь удержать что-то, рвавшееся наружу, и медленным, тягучим голосом, но на удивление ясно и осмысленно для пьяного, будто специально собравшись с силами, чтобы сказать самое главное, проговорил:

– Да-а, была у нас любовь. Яркая, дикая, сумасшедшая, как она сама… Она мне нравилась поначалу, очень… Я был без ума от неё. Как околдован… Даже, смешно сказать, сделать ей предложение собирался. – Он сумрачно ухмыльнулся, в очередной раз отхлебнул из бутылки, уже опорожнённой наполовину, и, опять посмурнев и насупившись, продолжал с очевидным усилием, почти с ожесточением, сквозь стиснутые зубы: – Но так и не собрался. Любовь как-то незаметно прошла… выдохлась, иссякла… Она надоела мне, утомила меня, стала раздражать… Своей чрезмерной чувствительностью, страстностью, восторженностью… Порой она даже пугала меня – своим бешеным напором, силой, неудержимостью, безмерностью своих чувств… Она была странная… не от мира сего. Будто из другого, не нашего времени… Я её так и не понял по-настоящему… Вернее, понял, когда уже было слишком поздно. Когда уже ничего нельзя было исправить…

Олег, точно обессиленный этой короткой исповедью, умолк, поник головой и, согнув спину, склонился почти до самой поверхности стола. Из его груди вырвался тяжёлый, продолжительный вздох. И больше не было слышно ни звука. Он будто уснул.

А Сергей, стоя в углу ограды и по-прежнему придерживаясь за неё, словно ещё не вполне уверенный в крепости своих ног, продолжал, как и во время речи приятеля, слегка кивать, будто всё понимая и соглашаясь с услышанным. Хотя в действительности он в настоящий момент мало что соображал, будучи не в состоянии воспринять и осмыслить в привычных для него категориях всё, чему он стал свидетелем за истекшие два часа. Это настолько выбивалось из круга и выходило за пределы тех понятий, которые, как ему казалось, он усвоил с самого рождения и уверовал в них, как в бесспорную, неопровержимую, единственно возможную истину, что теперь, когда прямо на его глазах по этим несомненным и неоспоримым для него, незыблемым, как скала, представлениям, по его символу веры, был нанесён такой мощный, сокрушительный удар, мгновенно развеявший их в прах, Сергей чувствовал себя потерянным, заблудившимся, выбитым из седла, в котором он привык сидеть так крепко и уверенно. Это был даже не страх, не вполне объяснимый и естественный ужас перед таинственным, неизведанным и жутким, что изредка приоткрывается перед изумлённым взором человека, наполняя его смятением и трепетом, а скорее недоумение, неуверенность, искреннее непонимание, неприятие и отторжение того, что не укладывалось в привычную схему, не соответствовало устоявшемуся взгляду, что смущало, тревожило, лишало покоя и только на этом основании отрицалось, отвергалось, не имело права на существование.

Вновь полыхнувшая огнистая молния, сотрясший небо и землю рокот грома и первые капли начинавшегося дождя, упавшие на его разгорячённое, пылавшее лицо, вывели Сергея из тягостной, гнетущей задумчивости, ничего не разрешавшей, не отвечавшей ни на один из мучивших его вопросов и лишь усугублявшей его смятенное, взбаламученное состояние. Он провёл рукой по лицу, хмуро огляделся вокруг, бросил взгляд на низкое, набухшее влагой небо, обложенное непроницаемым облачным покровом, и, стараясь ни о чём и ни о ком больше не думать, задушить в себе все мысли на корню, попросту отключить мозг, двинулся, поддаваясь первому, самому сильному своему стремлению, вон из ограды. Однако, уже взявшись за калитку, неожиданно для себя самого, невольно подчинившись вдруг властно заговорившему в нём неодолимому любопытству, остановился и обернулся к приятелю.

– Что же было с тобой потом?

Олег поднял голову. И, даже несмотря на темноту, Сергей с содроганием разглядел землистое, помертвелое, без единой кровинки лицо друга с заострившимися чертами и померкшими, остекленелыми глазами. Это было лицо мертвеца!

– Потом… – произнёс он, едва шевельнув серыми, пепельными губами. – Потом для меня начался ад… Я, как наяву, видел, слышал, чувствовал такое, чего не дай бог пережить никому на земле… Эти твари являлись мне постоянно, днём и ночью, дома и на улице. От них нигде нельзя было укрыться, они преследовали меня по пятам, настигали повсюду… Я видел их гнусные, кривляющиеся чёрные образины, тянущиеся ко мне когтистые лапы, слышал их невнятный говор, хохот, хлопанье крыльев, ощущал их близость, их присутствие, их мерзкий серный запах… А ещё видел её! – примолвил он, чуть помолчав и судорожно сжав голову руками, точно боясь, что она расколется от терзавших и изводивших его кошмаров. – Она всегда стояла чуть поодаль, отдельно от всей этой погани, и смотрела на меня. Причём без всякой ненависти и злорадства. Даже как будто с жалостью, с состраданием. И с лёгким укором в глазах… Кто знает, может быть, она всё ещё любит меня… Может, она спасёт…

«Да уж, любит! Пропади она пропадом, такая любовь», – подумал Сергей, отведя взгляд от страшного, действительно как у покойника, лица Олега и приоткрыв калитку. Но опять задержался и задал ещё один вопрос:

– А меня ты зачем вызвал? Я-то чем могу тебе помочь?

Олег пожал плечами и грустно улыбнулся, словно каким-то далёким, светлым, гревшим душу воспоминаниям, чудом прорвавшимся сквозь плотную завесу позднейших жутких впечатлений.

– Ты знаешь, в детстве я часто видел падающие звёзды. И загадывал желания… А когда вырос, перестал видеть. Наверное, потому, что гораздо реже стал смотреть на небо.

Сергей уставился на него как на помешанного.

– Какие ещё звёзды? Что ты несёшь?

Олег махнул рукой и вернулся к предыдущему вопросу приятеля:

– Ну, всё-таки мы друзья как-никак. Ещё пацанами корешили… Захотелось рассказать кому-нибудь всё… напоследок…

– Что значит напоследок? Ты что, помирать собрался? – насторожился Сергей, косо поглядев на товарища и невольно отметив, что тот и вправду уже мало похож на живого. – Пример сумасшедшей подружки оказался заразителен?

– Для меня сейчас смерть – избавление! – проговорил Олег, чуть повернув голову и пристально вглядываясь в глубь кладбища, как раз туда, куда уже не раз сегодня не менее пристально всматривался Сергей. – И я приму её с радостью, как щедрый подарок.

– Ну и на здоровье, – тихо проворчал Сергей, с растущим беспокойством наблюдая за обращённым в темноту взором приятеля, делавшимся всё более сосредоточенным и напряжённым. – Что же, ты покончить с собой сюда пришёл? Удавишься или вены себе вскроешь?

Лицо Олега, по-прежнему неотрывно смотревшего вдаль, болезненно исказилось и дёрнулось, как от тика.

– Нет, зачем же? – с трудом выдавил он из себя совершенно изменившимся, чужим голосом, подняв дрожащую руку и указывая ею вперёд. – Обо мне сейчас позаботятся!

Сергей резко обернулся и метнул взгляд в отлично известном ему направлении. И увидел то, что и ожидал увидеть. Красные мерцающие глаза, горевшие на этот раз ещё ярче и яростнее, точно налившись кровью, как если бы они узрели наконец то, чего так долго ждали.

Однако это было не всё, что пришлось ему увидеть. В блеске вспыхнувшей молнии он на один краткий миг, но зато достаточно явственно различил то, что прилагалось к этим глазам. И это была даже не человеческая фигура, что естественно было бы ожидать, а нечто совершенно невообразимое, невероятное, чудовищное. Будто порождение больной, распалённой, свихнувшейся фантазии. Что-то гигантское, бесформенное, глыбоподобное, напоминавшее огромный зазубренный обломок скалы, грузно привалившееся к толстому стволу рослой сосны и обхватившее её длинными мохнатыми лапами, точно собираясь вырвать её из земли, на что у него, вполне возможно, хватило бы сил. Но было очевидно, что не сосна интересовала неведомое чудище, словно вынырнувшее из самой преисподней к ужасу всего живого. Глаза, мрачно и зловеще сверкавшие на его непропорционально маленькой, сравнительно с громадным туловищем, угловатой шишкообразной голове, будто наспех привинченной к могучему торсу и, казалось, сидевшей на нём не очень крепко, были совершенно определённо устремлены на находившихся в ограде приятелей и теперь уже не исчезали, как прежде, уловив встречный взгляд, а сияли неугасимо и разгорались всё сильнее, кровавее и плотояднее.

– От же ж мать твою… – только и смог пролепетать Сергей, чувствуя, как волосы у него на голове встали дыбом, а сердце зашлось от ледяного, пронизывающего холода, залившего ему грудь.

И в тот же миг прогремел такой мощный трескучий раскат, словно там, в вышине, разом ударили в тысячи барабанов. Небеса разверзлись, и так долго собиравшийся, будто копивший силы ливень обрушился на землю сплошной серой массой, в одно мгновение покрыв всё вокруг движущейся шумящей пеленой.

Но Сергей ничего этого не видел и не слышал. Вернее, не обратил на это ни малейшего внимания, так как бежал без оглядки – или, точнее, летел, почти не чуя под собой земли, – прочь из этого проклятого места. Деревья, кусты, памятники, ограды, струи дождя, заливавшие ему лицо, – всё стремительно мелькало и мешалось у него перед глазами, перед которыми продолжало стоять жуткое порождение мрака, на миг увиденное им при вспышке молнии. И он готов был бежать бесконечно, куда глаза глядят, хоть на край земли, лишь бы оказаться как можно дальше от этого кладбища и никогда больше не увидеть эту неслыханную адскую тварь, непостижимым образом выползшую на поверхность земли для какой-то определённой цели. И Олег совершенно чётко указал, для какой именно…

От этих мыслей липкий, животный ужас охватывал Сергея с новой силой и ускорял его бег по предела физических возможностей. Правда, этот же неимоверный, умопомрачительный страх помешал ему правильно сориентироваться и выбрать кратчайший путь, ведший к выходу. Вместо этого, миновав боковую дорожку и достигнув центральной аллеи, он повернул в другую сторону и, очертя голову, вне себя, устремился в глубь кладбища, в самую гущу могил и надгробий. И в результате вскоре, когда аллея заметно сузилась и превратилась в конце концов в едва различимую извилистую тропинку, петлявшую среди бесчисленных оград, он вынужден был, запутавшись и сбившись с дороги, резко сбавить скорость и перейти почти на шаг. Но, невзирая на это, он, поворачивая то туда, то сюда, задевая углы оград, больно ударяясь об их острые выступы, поскальзываясь на размокшей, превратившейся в грязь земле, спотыкаясь и порой чуть не падая, упрямо двигался вперёд, не совсем представляя себе, куда он идёт и как выберется отсюда. Его уже начинало одолевать сомнение, выберется ли вообще? Чем дольше он плутал в этом бесконечном лабиринте, тем сильнее росло в нём абсурдное вроде бы убеждение, что с этого кладбища нет и не может быть выхода, что оно охотно и гостеприимно принимает всех без исключения, но никого не выпускает, и кто в недобрую минуту забрёл сюда, тот обречён остаться тут навеки, обрести здесь свой дом – мягкую, тёплую, уютную могилу. Однако и на этом его взбудораженная, горячечная фантазия не останавливалась, и вскоре ему стало казаться, что кладбище беспредельно, не имеет ни начала, ни конца, что весь город, а может быть, и весь мир – это одно сплошное кладбище, усеянное бессчётными захоронениями и заваленное неизмеримым множеством истлевших трупов. И у него есть все шансы пополнить своим бренным телом это множество, приклонив тут голову и обретя вечный покой.

Но такая перспектива совершенно не устраивала Сергея. Его жажда жизни была безгранична и всепоглощающа, и он не собирался сдаваться так легко. А потому, отбросив все сомнения и упорно лезшие в голову вздорные мысли, встряхнувшись и собрав волю в кулак, он настойчиво пробирался всё дальше сквозь густые, перепутанные заросли и беспорядочное и бескрайнее скопище надгробий, выраставших перед ним одно за другим и казавшихся неисчислимыми.

И тут вдруг прямо перед ним возникла, будто выросла из-под земли, плотная, коренастая человеческая фигура. Едва не налетев на неё в своём неудержимом движении, Сергей, и без того возбуждённый и наэлектризованный, в ужасе шарахнулся в сторону и, упёршись в какую-то решётку, расширившимися, выпученными глазами уставился на этот новый отделившийся от кладбищенской тьмы призрак. А тот стремительно метнулся к нему, вцепился в его плечи толстыми заскорузлыми пальцами и, приблизив свою сморщенную обрюзгшую физиономию к его лицу, быстро, скороговоркой захрипел, обдавая его вонючим кисловатым перегаром:

– Ну шо, паря, видал красу мою ненаглядную? Мою заступу, мою единую радость и надёжу… Которая одна меня понимает, жалеет, боронит от всех врагов… И карает, коли надо, всяких супостатов! Таких вот примерно, как ты. Безжалостных, бессердечных, бесстыжих. Которым всё мало, которые ненасытны, которые бога забыли…

Сергей, оправившись от неожиданности и узнав в призраке деда Ерёму, который, узрев недавнего знакомого, видимо, решил продолжить общение, недолго думая, отпихнул от себя сумасбродного бродягу, не перестававшего лепетать свою ахинею, и устремился было дальше. Но почти сразу же остановился, услыхав донёсшийся из глубины кладбища страшный душераздирающий крик, прорвавшийся сквозь шум дождя и глухими, замиравшими отзвуками разлетевшийся по округе.

Сергей, будто оглушённый этим диким, леденящим кровь предсмертным воплем, замер и, медленно обернувшись, взглянул в ту сторону, откуда тот принёсся. Откуда сам он только что едва унёс ноги. И смотрел – испытующе, хмуро, неподвижными, потемневшими глазами – несколько мгновений, словно мог различить что-то сквозь черноту ночи и пелену дождя. Точно ожидая, не раздадутся ли в беспросветной угрюмой дали ещё какие-нибудь звуки.

Но больше никаких звуков не было. Только немолчный шум ливня и периодически сотрясавшие землю удары грома. И ехидный надтреснутый смешок невменяемого бомжа, тыкавшего пальцем в темноту и с выразительной ухмылкой на счастливом, блаженно сиявшем лице бормотавшего:

– Ну во-о, ещё один грешник наказан! Вот она, божья кара! Всех рано или поздно настигает… все-е-эх! Это уж как пить дать…

Сергей мрачно посмотрел на него, качнул головой и, не говоря ни слова, повернулся и с бледным, окаменевшим лицом поплёлся вперёд, с трудом переставляя вдруг онемевшие, будто ватные ноги.

Вскоре в отдалении мелькнули огни уличных фонарей. Сергей, завидев их, почувствовал примерно то же, что ощущает моряк, возвращающийся после длительного плавания в родную гавань. Его сердце, оледенелое после всего увиденного и пережитого этой ночью, встрепенулось и радостно забилось, а негнущиеся ноги сами понесли его к долгожданному выходу, который он уже не чаял отыскать.

Через пару минут он стоял на тротуаре, возле уходившей вдаль ажурной металлической ограды – тонкой грани, отделявшей залитую ровным белесым светом улицу от объятого непроглядным мраком кладбища. Некоторое время он стоял как очумелый, бессмысленно отирая с мокрого лица бежавшие по нему струи, на смену которым немедленно приходили новые, и, жмурясь от яркого света, немного недоумённо глядел по сторонам, будто не узнавая раскинувшуюся перед ним округу. Но вот его неуправляемый, блуждающий взор опять окунулся в кладбищенскую глубь, перед ним вновь, как в сонном мареве, поплыли могильные холмики, кресты, обелиски с застывшими на них холодными, бескровными, мёртвыми лицами. И вот ему уже кажется, что среди этих лиц он угадывает знакомые ему прекрасные и одновременно пугающие его черты и устремлённые на него огромные сверкающие глаза, в которых читаются и желание, и томление, и призыв, и глухая угроза. А затем к этому прибавляется и голос – мягкий, ласковый, проникновенный, очаровывающий и завлекающий, как пение сирены. Она как будто приглашает его побыть с ней ещё немного, послушать её, поговорить с ней. А может быть, и остаться тут навсегда. Ведь здесь так хорошо, тихо, покойно…

И тогда, поняв, что, пока он находится тут, вблизи кладбища, это безумие не закончится, что таинственные роковые силы по-прежнему довлеют над ним и их разрушительное действие продолжается, он, сделав над собой ещё одно, последнее усилие, метнулся к проезжей части, пересёк широкую пустынную мостовую и быстро зашагал по противоположному тротуару. Не оборачиваясь, не глядя назад и по сторонам, уткнув пустой, бездумный взгляд себе под ноги и не обращая никакого внимания на извергавшиеся на него потоки воды, от чего на нём давно уже не было ни одной сухой нитки. И чем дальше он отходил, тем тише и глуше делался звучавший в его голове нежный, вкрадчивый, зовущий голос, тем бледнее становились носившиеся перед его мысленным взором обольстительные, неотразимые – и оттого ещё более жуткие и опасные – черты, врезавшиеся в его память, очевидно, на всю жизнь, отпечатавшиеся в ней, как след молнии на дереве.

И только когда голос окончательно стих и истаяли последние тусклые чёрточки безжизненного призрачного лица, он отважился чуть приостановиться и бросить вспять беглый опасливый взгляд. Кладбище, полускрытое густой сеткой проливного дождя, сливавшееся с ночным мраком и лишь слегка тронутое уличным освещением, было похоже на сплошную, монолитную чёрную громаду, как бы зримое, осязаемое воплощение ночи и тьмы, хранящее в своих бездонных глубинах страшные, несказанные тайны, которые не дано – да и не нужно – знать человеку. К одной из этих тайн совершенно случайно прикоснулся только что стоявший посреди улицы насквозь промокший, смертельно уставший, дрожавший человек, которому это едва не стоило рассудка, а возможно, и жизни.

И, кроме того, прикоснулся ещё к чему-то. С чем он никогда прежде не сталкивался. Чего он не знал и не понимал. Что было странно, чуждо, даже, пожалуй, враждебно ему. Чему он не мог дать названия, так как в его лексиконе не было подходящих для этого слов. Что удивляло, раздражало, чуть ли не пугало его. С чем он не хотел иметь ничего общего… И то, что случилось сегодня, чему он стал свидетелем, лишь утвердило его в этом убеждении, укрепило его уверенность в правильности и непогрешимости его позиции. Жить, чувствовать, мыслить можно и нужно только так, как это делает он. Потому что иначе нельзя, невозможно, бессмысленно и бесперспективно. Потому что правда, опыт, здравый смысл на его стороне. А всё остальное…

Мысли смешались в его отяжелевшей, отупевшей, гудевшей от утомления голове, и он, не додумав, лишь махнул рукой и, повернувшись, побрёл, едва волоча ноги, в мутную городскую даль.