Глава 1

После обеда, уже ближе к вечеру, Гоша, плотно поевший и отдохнувший, вышел из дому, рассчитывая встретить во дворе своих приятелей, с которыми он планировал приятно и весело провести остаток дня.

Остановившись у подъезда, он медленно, чуть прищурив глаза, огляделся по сторонам. Не заметив вокруг ничего интересного – всё было как всегда, – вздохнул и устремил прямо перед собой томный, скучающий взгляд. Там, в глубине двора, через редкие просветы в густой зелени палисадника виднелись чьи-то стремительно двигавшиеся, мелькавшие то тут, то там фигуры и почти беспрерывно слышались резкие, отрывистые возгласы, пронзительные крики и громкий, заливистый смех. Эти разнообразные звуки, то и дело сливавшиеся в один общий оглушительный гам, сопровождались частыми гулкими ударами мяча о стены сараев и заборы, огораживавшие палисадники, из чего нетрудно было заключить, что там, на обширной площадке между сараями и зелёными насаждениями, был в самом разгаре «большой» футбол.

Послушав несколько мгновений сумбурные, не утихавшие ни на миг звуки невидимой для него игры, Гоша качнул головой и слегка нахмурился. Он сразу же определил, что там, за плотной завесой пышной листвы, гоняют мяч не его друзья, а малышня. Его же приятели, по-видимому, обретались в настоящий момент где-то в другом месте, возможно даже, за пределами двора, и их нужно было ещё поискать.

Чуть пожав плечами и бросив косой взгляд на небольшую группу старушек-соседок, сидевших неподалёку на лавочке и, едва он появился, устремивших на него хмурые, не слишком приязненные взоры, Гоша неспешным шагом, немного вразвалку, двинулся в сторону соседнего дома, продолжая озираться кругом в поисках тех, кто мог бы составить ему компанию и рассеять скуку, начинавшую одолевать его всякий раз, когда он чересчур долго оставался один.

Поиски его не увенчались успехом – возле соседнего дома тоже никого не было, кроме ещё одной группки пожилых обитательниц близлежащих подъездов, также посмотревших на Гошу не очень дружелюбно, если не сказать враждебно. А вот тех, кого он желал бы увидеть и кто наверняка встретил бы его куда более радушно, не было и в помине.

Между тем именно здесь он более всего ожидал повстречать своих товарищей. Тут, в укромном уголке, образованном окаймлявшей палисадник приземистой изгородью, в сумрачной, особенно приятной в летнюю жару тени высоких развесистых деревьев, не пропускавших сквозь свои мохнатые раскидистые кроны солнечных лучей, было обычное место их встреч и времяпрепровождения. Здесь стояли две скамейки и столик, а рядом – беседка, небольшое, довольно ветхое деревянное строение, похожее на избушку, окрашенное бледно-синей, уже изрядно поблёкшей и кое-где облупившейся краской, с чёрной покатой кровлей и занавешенными, грязно-серыми от толстого слоя пыли окошками.

Тёплыми, погожими вечерами Гоша и его приятели (если не было других, более важных дел) обыкновенно коротали время в этом уютном, живописном уголке – болтали о том о сём, обменивались новостями, обсуждали текущие события, а когда иссякали темы для разговоров, предавались азартным играм или просто дурачились и бесились. В непогоду делали почти всё то же самое, но уже в беседке.

Всё ещё надеясь встретить кого-нибудь из своих друзей на этом традиционном месте их вечерних сходок, Гоша постоял минуту-другую возле беседки, дёрнул для верности ручку запертой двери и заглянул внутрь через запылённое, треснувшее поперёк оконное стекло, в узкую щель между неопрятными мятыми занавесками. Лицо его при этом хмурилось и мрачнело всё сильнее, постепенно утрачивая выражение ясности, довольства и ожидания чего-то хорошего и приятного, с которым он вышел из дому. В отсутствие обычных партнёров по играм и развлечениям ничего подобного, вероятнее всего, этим вечером не предвиделось.

Однако окончательно терять надежду ему не хотелось, и он, насупив брови и глухо бормоча что-то себе под нос, продолжал поиски.

Они закончились безрезультатно. Тех, кого он искал, нигде не было, они как в воду канули. Гоша обошёл весь двор, заглянул во все его, даже самые дальние и укромные углы и закоулки, но товарищей своих нигде не обнаружил. То ли они все отсиживались дома, что было маловероятно; то ли спонтанно, не договорившись заранее, отправились куда-нибудь всей компанией, попросту позабыв о Гоше; то ли, наконец, – как стало нашёптывать ему его раздражённое, подозрительное воображение, – приятели отнюдь не случайно, а намеренно, вполне обдуманно оставили его одного, решив таким не слишком остроумным способом подшутить над ним, заставить его рыскать по окрестностям в бесплодных поисках и теряться в догадках.

Но Гоша был не из тех, кто готов терпеть подобные дурацкие розыгрыши и на потеху кому бы то ни было участвовать в них. Убедившись в тщетности своих поисков, он сделал резкое, досадливое движение, пробормотал сквозь зубы короткое ругательство и, бросив последний угрюмый взгляд на широкие просторы двора, где ему сегодня больше нечего было делать, решительным шагом двинулся на улицу.

Выйдя за пределы двора, он на несколько секунд остановился на краю тротуара и мельком огляделся вокруг, словно, несмотря ни на что, всё ещё питал смутную надежду увидеть своих неизвестно куда подевавшихся друзей, различить знакомые фигуры и лица среди двигавшихся по улице прохожих. Но, не заметив никого даже отдалённо напоминавшего его пропавших товарищей, тряхнул головой и, по-прежнему чуть слышно ворча что-то невразумительное, медленно побрёл вперёд, сам не зная куда и зачем, в полном смысле слова куда глаза глядят.

Ушёл, впрочем, недалеко. Пересёкши тротуар и проезжую часть – невзирая на отсутствие здесь пешеходного перехода, – он задержался возле находившегося на другой стороне улицы, рядом с автобусной остановкой, продуктового ларька, пестревшего бесчисленными яркими упаковками выставленных за стеклом товаров. Некоторое время неспешно водил по красочным, забитым сверху донизу всякой всячиной витринам безразличным, рассеянным взглядом, очевидно совершенно не интересуясь тем, на что были устремлены его глаза, и даже не думая ничего покупать. Затем, широко открыв рот, звучно зевнул, передёрнул плечами и тронулся дальше.

Однако почти сразу же вновь приостановился, обратив внимание на единственного сидевшего на остановке человека – грязного, растрёпанного пожилого бомжа, одетого так, словно на дворе была не середина лета, а поздняя осень, – в длинную полурасстёгнутую куртку, свитер с высоким горлом и массивные стоптанные ботинки огромного размера. Излишне говорить, что всё это подобранное явно не по сезону облачение было поношенным, измятым, засаленным и источало к тому же не слишком приятный запах, который Гоша почувствовал, едва приблизился к бродяге.

Тем не менее, хотя и брезгливо морщась и скорчив презрительную гримасу, он остановился в нескольких шагах от ссутулившего спину и уронившего седую косматую голову на грудь – по-видимому, задремавшего – бомжа и некоторое время смотрел на него со смешанным выражением любопытства и гадливости, как смотрят на редкое, отвратительное на вид насекомое, перед тем как раздавить его. И в голову ему внезапно пришла мысль – не сыграть ли со старым бродягой одну из тех жестоких шуток, которые он и его друзья не раз проделывали с подобными субъектами, доставляя себе тем самым немалую потеху, чего совсем нельзя было сказать о тех, над кем они подшучивали. С этим намерением и с ехидной ухмылкой, появившейся при этом на его губах, Гоша, недолго думая, шагнул к спящему, ничего не подозревавшему бомжу…

И тут же пожалел об этом. В нос ему ударила такая ужасная, невыносимая вонь, что он не отважился приблизиться к зловонному старику больше ни на шаг, не говоря уж о том, чтобы прикоснуться к нему. Неожиданно подвергшись такой мощной химической атаке и мгновенно позабыв о задуманной им шутке, Гоша, как ошпаренный, отшатнулся от бомжа, окутанного, точно земля озоновым слоем, густым тяжёлым смрадом, не подпускавшим к нему никакого врага и надёжно защищавшим его от любой опасности.

Покинув отравленную зону, Гоша вернулся к прежней неторопливой, расслабленной походке и снова двинулся в неизвестном ему самому направлении. Путь его пролегал теперь по широкой, обсаженной ровными, аккуратно подстриженными кустами аллее, ведшей к центру небольшого тенистого сквера, под огромными ветвистыми деревьями которого в этот знойный предвечерний час, спасаясь от жары, собралось немало народу, в основном молодых мамаш с маленькими детьми. Эти дети, за исключением разве что тех, что ещё лежали в колясках, вели себя чрезвычайно активно и шумно, находясь в беспрерывном хаотическом движении и оглашая окрестности несмолкающим многоголосым гомоном. Они с весёлыми криками и гиком бегали друг за дружкой по просторным, затенённым пышной листвой дорожкам, катались на сдававшихся напрокат детских автомобилях, визжа от восторга, прыгали и кувыркались на большом надувном батуте, раскинувшемся чуть поодаль, на краю сквера.

Но больше всего отдыхающих, и детворы и взрослых, было на центральной площадке сквера, куда сходились с разных сторон все его дорожки и аллеи. По краям её стояли красные металлические лавочки с невысокими спинками, а в середине находился обнесённый резным каменным бордюром фонтан, выбрасывавший вверх чистые прозрачные струи и обдававший тех, кто приближался к нему, прохладной, освежающей водяной пылью.

Однако даже он не мог охладить пыл разгулявшейся ребятни, весёлой беспорядочной гурьбой носившейся вокруг него и оглашавшей воздух пронзительными воплями и смехом. Её жертвой едва не стал Гоша, в задумчивости подошедший к фонтану и не обративший внимания на близившуюся опасность. Остановившись возле бордюра и чуть склонив голову набок, он устремил безучастный, немного грустный взгляд на воду, взмывавшую ввысь, дробившуюся на тысячи мельчайших брызг, ярко вспыхивавших в солнечных лучах, проникавших сюда через редкие просветы между купами деревьев, и с мягким монотонным плеском падавшую вниз.

Но пребывал он в этом меланхоличном, созерцательном состоянии совсем недолго, спустя несколько мгновений выведенный из него шумной, неудержимой ватагой расходившейся мелюзги, с диким визгом и хохотом налетевшей на него и едва не сбившей его с ног. Никак не ожидавший этого внезапного нападения, Гоша пошатнулся и, не без труда удержав равновесие, ошеломлённо огляделся кругом. И, увидев, что неуёмная вопящая орава, ни на секунду не притормозившая и как ни в чём не бывало понёсшаяся дальше, совершает очередной – который уже по счёту – забег вокруг фонтана и вновь стремительно приближается к нему, он не стал испытывать судьбу и поспешил отойти в сторону, благоразумно уступив дорогу буйной и дерзкой молодости.

Метнув ещё один взгляд вокруг и обнаружив, что все лавочки заняты – на каждой сидело по три-четыре человека, – Гоша недовольно насупился, сердито буркнул что-то и направился прочь из сквера.

Глава 2

Однако покинуть эти края так скоро и в одиночестве ему было в этот день не суждено. Он уже почти оставил сквер позади, достигнув того места, где крайняя его дорожка вливалась в широкий уличный тротуар, – и вдруг резко замедлил шаги и остановился как вкопанный. Обернувшись, он впился внимательным, заинтересованным взглядом в то, что заметил поначалу лишь краем глаза, мимоходом, но что, по-видимому, так мгновенно и властно привлекло его внимание, что он оказался не в силах не остановиться и не рассмотреть это как следует.

«Этим» была одинокая миловидная девушка, сидевшая на крайней лавочке, поодаль от основной массы отдыхающих. Одета она была в… Впрочем, одежды на ней было так немного, что правильнее было бы сказать, что она была скорее раздета, чем одета. На ней были лишь коротенькие шорты, больше похожие на трусы, такая же короткая розовая маечка, или, вернее, узкий лоскут тонкой полупрозрачной ткани, едва прикрывавший грудь, да лёгкие, почти невидимые на ступне босоножки. Дополнением к этой не слишком обременительной сбруе служили многочисленные и разнообразные ювелирные украшения – серёжки, кольца, цепочки, браслетики, – усыпавшие тело девушки с головы до ног и как бы оттенявшие и подчёркивавшие её яркую, соблазнительную наготу. Особенно выделялся довольно крупный гранёный камешек в виде сердечка, висевший у неё на шее на золотой цепочке и то и дело ослепительно вспыхивавший на солнце.

Замерев на месте, мгновенно позабыв о своём намерении поскорее покинуть чересчур людный и шумный сквер, Гоша пристально, не отрываясь и почти не мигая, как заворожённый, смотрел на полуголую, блиставшую драгоценностями незнакомку – и никак не мог насмотреться. Он понимал, что такое настойчивое, довольно бесцеремонное разглядывание глупо и неприлично и может вызвать вполне оправданное недовольство той, на кого оно было направлено. Но ничего не мог с собой поделать и продолжал, застыв на месте и не в силах пошевелиться, пожирать её широко раскрытыми, словно в изумлении, всё более разгоравшимися глазами, точно узрев перед собой какое-то дивное, чудесное видение, от которого невозможно отвести взор, на которое можно смотреть, упиваясь и пьянея, до бесконечности…

Однако девушка оказалась на удивление снисходительной – или, скорее, равнодушной – к выказываемому ей упорному, граничившему с наглостью вниманию. Вероятно, она уже привыкла к то и дело устремлявшимся на неё выразительным мужским взглядам и воспринимала их как должное, как естественную и законную, положенную ей дань восхищения её яркой, неординарной красотой. А потому она лишь однажды скользнула беглым, рассеянным взором по застывшей в нескольких шагах от неё остолбенелой, напрягшейся Гошиной фигуре и больше уже не смотрела в его сторону, будто его и не было рядом.

Гоша же спустя минуту-другую спохватился и сообразил наконец, что ведёт себя смешно и нелепо, что он не может и дальше торчать здесь неподвижным безмолвным истуканом и пялиться на эту аппетитную полуобнажённую девицу (которая неизвестно что может о нём подумать, а возможно, уже и думает), что он должен, и немедленно, сделать одно из двух: либо подойти и заговорить с ней, попытаться познакомиться, либо повернуться и уйти – и, скорее всего, никогда больше не увидеть её.

Но последнего он никак не мог допустить. Сама мысль об этом была ему противна. Он не в силах был покинуть это место, точно пригвождённый к нему какой-то неведомой силой, которой он не в состоянии был – да и не имел особого желания – сопротивляться.

Он ещё продолжал рассуждать обо всём этом сам с собой, не зная, на что же в конце концов решиться, а его ноги между тем, словно независимо от его воли, или, вернее, непроизвольно подчиняясь его тайному, невысказанному стремлению, сами понесли его вперёд, к лавочке с сидевшей на ней прекрасной незнакомкой. И ему, оказавшемуся через мгновение прямо перед ней, не оставалось ничего иного, как взять себя в руки и открыть наконец рот.

– Не помешаю? – приглушённым, чуть хрипловатым голосом произнёс он, уткнувшись глазами в землю.

Девушка немного удивлённо, будто только что заметив его, взглянула на него и, ничего не сказав, слегка пожала плечами.

Гоша, то ли не уловив это её лёгкое, неопределённое движение, то ли не поняв его значения, вскинул на неё глаза и, чуть повысив голос, повторил свой вопрос другими словами:

– Я присяду? Ты не против?

Она вновь едва заметно шевельнула плечом и равнодушно, точно нехотя, обронила:

– Пожалуйста.

Он тут же воспользовался позволением и опустил своё по-прежнему несколько напряжённое, как будто слегка онемелое тело на лавочку, по левую руку от незнакомки, но на некотором расстоянии от неё. Усевшись, протяжно выдохнул, точно сбросив с себя давившую его тяжесть, и провёл ладонью по разгорячённому, раскрасневшемуся лицу.

– Ф-фу… Жарковато сегодня! Прям пекло какое-то…

Сказал – и тут же оборвал сам себя, справедливо рассудив, что начинать разговор с незнакомой девушкой с замечания о погоде – это никуда не годится. К тому же, вопреки его утверждению, сейчас, под вечер, да ещё здесь, в сквере, в тени густых раскидистых деревьев, было не так жарко, как на окрестных, раскалённых за день улицах. А значит, постепенно разгоравшийся и усиливавшийся внутренний жар, который он всё явственнее ощущал последние несколько минут, с того мгновения, как увидел неизвестную красавицу, был, по всей видимости, совершенно иного, отнюдь не погодного, происхождения.

Выдавив из себя эту первую, не слишком удачную реплику, не вызвавшую, как и следовало ожидать, никакой ответной реакции со стороны соседки, Гоша на некоторое время умолк, не зная, что сказать ещё, не находя подходящей темы для разговора. Он вздыхал, отдувался, покашливал, отирал выступившие на лбу мелкие капельки пота, рыскал глазами вокруг, напряжённо соображая и всеми силами пытаясь отыскать так необходимые ему слова.

Но всё было без толку. Нужные, приличествующие случаю фразы не находились, упорно ускользали от него, в последний момент соскакивали с языка и забывались. А вместо них в голову отчего-то лезли и буквально просились на язык совсем другие речи – посторонние, случайные, совершенно не идущие к делу.

Гоша был близок к отчаянию. Такое, на его памяти, с ним происходило едва ли не впервые в жизни. Обычно в подобных ситуациях – при знакомстве и общении с девушками, даже очень красивыми и неприступными – он не терялся, не лез за словом в карман и не ударял в грязь лицом, держался спокойно и уверенно, порой даже нагловато (что, как правило, приносило положительный результат). И вот вдруг ни с того ни с сего такое позорное фиаско! Прям хоть под землю проваливайся от стыда.

Растерянный и сконфуженный, мгновенно утративший свой всегдашний боевой задор, так часто толкавший его на всевозможные сомнительные подвиги и авантюры, он сидел как на иголках, почти не шевелясь и не смея взглянуть на свою соседку, опасаясь увидеть на её лице надменно-презрительное или – что, пожалуй, ещё хуже – снисходительно-жалостливое выражение – и то и другое, увы, вполне заслуженное им. Он лишь сопел, пыхтел и потел, то и дело смахивая рукой бежавшие по его красному, пышущему жаром лицу тоненькие горячие струйки и слегка поматывая, точно китайский болванчик, внезапно отяжелевшей, будто наполненной туманом головой. И всё пытался вспомнить так хорошо известные ему, часто и не без успеха употреблявшиеся им в похожих случаях, обычно буквально отскакивавшие от языка выражения и обороты, уместные при первой встрече и попытке сближения с незнакомыми девицами.

Наконец, потеряв надежду отыскать нужные слова, которые могли бы спасти положение, отчаявшийся и униженный, Гоша подумывал уже сделать то, чего, кажется, никогда ещё не делал в подобных обстоятельствах, а именно: спастись бегством, покинуть поле боя, где он, не сделав ни единого выстрела, потерпел сокрушительное и постыдное поражение.

Однако в самый последний момент, когда он, так и не произнеся ни звука и угрюмо уставившись в землю, собирался молча встать и убраться отсюда не солоно хлебавши, совершенно неожиданно пришла помощь, причём оттуда, откуда он её совсем не ждал. Возле его уха внезапно раздался негромкий, чуть низковатый грудной голос, от которого у него по телу пробежала лёгкая дрожь:

– Хочешь сигаретку?

Чуть вздрогнув от неожиданности и слегка покосившись на нежданно-негаданно подавшую голос незнакомку, Гоша с трудом проглотил застрявший в горле комок и глухо, будто не своим голосом, пробормотал:

– Нет, спасибо… Не курю…

– А что так? – с тонкой усмешкой спросила она, доставая из своей сумочки пачку «винстон» и зажигалку. – Спортсмен, что ли?

Гоша качнул головой, в очередной раз смахнул со лба капельки пота и с запинкой произнёс:

– Д-да, типа того… Балуюсь немного.

Девушка щёлкнула зажигалкой, закурила и, впервые с некоторым интересом, без прежнего равнодушия и холодности, окинув взглядом его крепкую подтянутую фигуру, полюбопытствовала:

– А каким спортом занимаешься?

– Ну-у… раньше боксом, – вполголоса, чуть растягивая слова, ответил он. – Теперь плаванием.

– А с боксом что же? Бросил?

Гоша, под благотворным влиянием своей собеседницы понемногу приходя в себя после недавнего оцепенения и постепенно обретая свою обычную непосредственность и уверенность в себе, решился наконец взглянуть на неё в упор и, стараясь придать голосу твёрдость и силу, проговорил:

– Да, с боксом пришлось расстаться. После боя с одним товарищем, который закончился для меня нокаутом и сотрясением мозга, я понял, что это не моё. И занялся более безобидным спортом… Впрочем, Кличко из меня, скорее всего, всё равно бы не вышло. Так что и жалеть не о чем. – Прибавив это, он вздохнул и немного погрустнел, словно, вопреки своему заверению, всё же жалел о чём-то.

Незнакомка затянулась, выпустила изо рта длинную струю ароматного дыма и, метнув на Гошу ещё один, более внимательный и продолжительный, взор, снова поинтересовалась:

– Ну, а с плаванием как? Есть успехи?

Он пожал плечами.

– Да так, плаваю потихоньку. Ко дну, слава Богу, пока не пошёл.

Она опять, чуть прищурив глаза и затаив в уголках губ едва уловимую усмешку, посмотрела на него и слегка тряхнула своей изящной, как у статуэтки, головкой с густыми каштановыми волосами, туго стянутыми и собранными на затылке в плотный узел.

– Мне нравятся пловцы. У них такие красивые, мускулистые фигуры.

Глаза у Гоши вспыхнули. «Ого!» – подумал он, мельком, как бы невзначай, оглядев себя и тут же с ещё большим вниманием и как будто ожиданием чего-то воззрившись на соседку. – «Да это намёк! И довольно прозрачный… прозрачней некуда. Последним дураком надо быть, чтобы не понять этого!»

И его ожидания не были обмануты. Вновь затянувшись и окутав себя клубами белесого пахучего дыма, девушка устремила мечтательный взгляд вдаль и медленно, делая небольшие паузы между словами, промолвила:

– Я тоже люблю поплавать… На диком пляже… Без купальника.

Гошины глаза широко распахнулись и заблестели ещё ярче. От владевших им только что робости и заторможенности не осталось к этому времени и следа, он вновь обрёл куда более свойственные ему самоуверенность, бесшабашность, настойчивость в достижении поставленной цели. Правда, цель эта до последней минуты была ему не вполне ясна. Но после откровенных, интригующих признаний незнакомки всё сразу встало на свои места, всё будто прояснилось и обрело перспективу. Он мгновенно уразумел, что ему нужно, к чему стремиться и как этого добиваться, и, придвинувшись поближе к соседке, прошептал в её маленькое розовое ушко, на которое ниспадала тоненькая непослушная прядь, выбившаяся из узла на затылке:

– Хотел бы я случайно оказаться на том пляже, когда ты там…

Она покосилась на него с неопределённым – не то насмешливым, не то одобрительным и даже, в чём он попытался уверить себя, ободряющим – выражением и, ничего не сказав, снова обратила взгляд вдаль, в глубь широкой оживлённой улицы.

Он же, восприняв её взгляд и красноречивое молчание как благоприятные для него знаки, почти как согласие и безмолвный призыв действовать в том же духе, воодушевлённый и слегка возбуждённый, придвинулся к незнакомке ещё ближе, практически вплотную, и впился в неё горящим, пронзительным взором.

А посмотреть и впрямь было на что – у неё была тонкая, грациозная, словно выточенная искусным резцом из слоновой кости, фигура с плавными изгибами и соблазнительными округлостями, гладкая, слегка тронутая ровным золотистым загаром кожа, не очень длинные, но стройные и красивые ноги с крошечными, как у ребёнка, ступнями идеальной формы и, наконец, мягкие, правильные черты нежного овального лица, на котором выделялись полные алые губы и огромные зеленоватые миндалевидные глаза, опушённые продолговатыми, загнутыми кверху ресницами.

И именно в эти изумрудные кошачьи глаза, взгляд которых то задумчиво устремлялся в пространство, то искоса, с чуть заметной лукавой усмешкой обращался в его сторону, Гоша глядел пристальнее всего, чувствуя, как проваливается в их тёмный омут всё глубже. Но ему нравилось это, он наслаждался теми ощущениями, что переживал в эти мгновения. По его телу понемногу разливалась приятная расслабляющая истома, сердце билось чаще и взволнованнее, голова, как при лёгком опьянении, наполнялась мутным колышущимся туманом. Эти ощущения обострялись и усиливались исходившим от соседки тонким сладковатым ароматом, который он с удовольствием вдыхал; в этом аромате слились запахи её тела, духов, которыми она была надушена, и терпкого сигаретного дыма, окутывавшего её лёгкой прозрачной пеленой…

Спустя пару минут, сообразив, что молчание чересчур затянулось и что пора наконец действовать, ковать железо, пока оно горячо, он решил, не медля, перейти к делу и воплотить в жизнь нехитрый план, стихийно сложившийся в его голове за то время, что он любовался прекрасной незнакомкой. И в качестве первого шага к этому он протянул ей руку и представился:

– Меня зовут Гоша. Можно Жора, или Гога, или Юра… ну как в кино.

Она улыбнулась, в очередной раз повела на него глазами и, чуть помедлив, будто на секунду заколебавшись, подала ему свою маленькую, по-детски пухлую ручку, каждый палец которой был унизан кольцами различных видов и форм.

– Алина.

– Очень приятно, – сказал он, бережно, точно боясь повредить, пожав протянутую ему нежную кисть и на секунду задержав её в своей руке. – Красивое имя.

– Да, мне тоже нравится, – она улыбнулась ещё шире, обнажив два ряда мелких, ослепительно белых зубов.

– Как странно, – заметил Гоша, откинувшись на спинку лавочки и глядя на свою соседку сбоку, в профиль. – Я никогда тебя здесь не встречал, хотя живу рядом и гуляю тут чуть не каждый день.

Она слегка двинула плечом.

– Может быть, и встречал, да забыл.

Он решительно замотал головой.

– Ну нет! Тебя б я обязательно заметил. И не забыл бы…

Он не договорил, так как в этот миг из глубины сквера донёсся оглушительный многоголосый вопль, заметно отличавшийся от тех, что почти непрерывно долетали оттуда до сих пор. Этот был гораздо более пронзительный, отчаянный и совсем не весёлый.

Обернувшись на крик, не прекращавшийся и не стихавший, а, напротив, усиливавшийся и разраставшийся, Гоша увидел своих недавних знакомых – буйную неугомонную детвору, неудержимой орущей ватагой носившуюся вокруг фонтана и несколько минут назад едва не сбившую его с ног, когда он по рассеянности оказался на её пути. Но теперь, к немалому его удовлетворению и злорадству, большая её часть уже не бежала, как прежде, стремглав, а была распростёрта на земле, у каменного подножия фонтана, и из глубины этой бесформенной, копошащейся груды разгорячённых тел, беспорядочно наваленных друг на друга, раздавались истошные крики, визги и плач, в одно мгновение сменившие бурное веселье и смех. По-видимому, кто-то из этой не на шутку разгулявшейся компании, несясь во весь опор, споткнулся и упал, увлёкши за собой остальных, которые на полном ходу налетели на упавшего и рухнули на него и рядом с ним.

Как ни тешила его взор эта картина, Гоша всё же не стал смотреть на то, как повскакавшие с лавочек мамаши извлекали из плотной визжащей свалки своих растрёпанных, оравших благим матом чад, успокаивали их и пытались привести в порядок. У него сейчас было дело поважнее и поинтереснее, на котором постепенно сосредоточились все его мысли и чаяния и в котором он, – как ему казалось, не без оснований, – ожидал успеха. Он вновь повернулся к соседке и, подождав, когда поблизости понемногу утихли вопли и рыдания, заговорил с ней чуть приглушённым, вкрадчивым голосом:

– Ну что ж, Алина, оставаться здесь дальше, я думаю, не имеет смысла. Тут, сама видишь, слишком беспокойно… никакой интимности… Я предлагаю отчалить отсюда и поискать местечко покомфортнее.

– Например? – промолвила она, сделав последнюю затяжку и выбросив окурок в стоявшую рядом с лавочкой урну.

– Ну-у… например, пойти ко мне домой, – с небольшой запинкой произнёс он, не отводя от неё пристального немигающего взгляда и понемногу склоняя голову к её голове, так что они в конце концов едва не соприкоснулись. Тогда он чуть отстранился и махнул рукой вперёд, в сторону слегка видневшихся сквозь зелень сквера жёлтых трёхэтажных домов с высокими красными крышами. – Это совсем рядом. Вон там, только дорогу перейти.

Девушка рассеянно взглянула в указанном направлении и ничего не ответила, лишь слегка передёрнула плечами. Затем щёлкнула зажигалкой и стала внимательно, будто в раздумье, смотреть на маленький, трепещущий язычок пламени.

– Пойдём, Алин, серьёзно, – вновь придвинувшись к ней вплотную и пытаясь заглянуть ей в глаза, убеждал Гоша. – Совсем ненадолго… ну, или как пожелаешь. Родаков нету, хата свободная. Посидим, пообщаемся… Есть хорошая выпивка, закуска… всё, как положено… Отлично проведём время! Обещаю: скучно не будет…

Он ещё некоторое время говорил что-то в том же духе, склоняя её в пользу своего предложения, представлявшегося ему чрезвычайно привлекательным. Но она, казалось, не слушала его, или, во всяком случае, слушала без всякого интереса, полностью уйдя в созерцание крошечного огненного лепестка, змеившегося у неё между пальцами, и занятая, вероятно, какими-то своими мыслями. А потом, видимо приняв решение, резко выключила огонь и твёрдо, безапелляционно проронила:

– Нет!

Поняв по её тону и выражению лица, что этот отказ окончателен и дальнейшие его уговоры будут пустой тратой времени, Гоша обескураженно умолк и немного растерянно огляделся вокруг, словно в поисках помощи и подсказки, как действовать дальше.

Но его растерянность длилась совсем недолго. Он почти сразу же нашёлся и, метнув на объект своих желаний острый, выразительный взгляд, возобновил свои убеждения:

– Ну, не хочешь ко мне, так давай зайдём в какую-нибудь кафешку. Тут есть одна недалеко – вон там, за углом, – очень уютненькая. Я там частенько бываю. Выпьем чего-нибудь, поболтаем о том о сём.

Однако это предложение, как и приглашение домой, не соблазнило его новую знакомую. Она наморщила лоб, капризно надула губы, – что придало ей сходство с избалованным, своенравным ребёнком, – и категорично заявила:

– Не хочу.

Но распалённый, закусивший удила Гоша не сдавался и не оставлял попыток хоть чем-нибудь заинтересовать несговорчивую, безучастную к его домогательствам красотку. Он не верил, не хотел верить, что может упустить такую великолепную добычу, что эта чудесная, поистине золотая – учитывая количество и блеск усыпавших её драгоценностей – рыбка соскочит с его крючка, – и, опять придвинувшись к ней поближе, страстно зашептал ей на ухо пересохшими, чуть подрагивавшими губами, по-прежнему с наслаждением вдыхая опьяняющий запах её кожи и волос, от которого у него слегка кружилась голова:

– Ну, давай тогда просто пойдём прогуляемся. Чего нам сидеть-то тут сиднем? Скучно ведь… Пошатаемся лучше по городу, может, зайдём куда… Погода отличная, уже не жарко, самое время погулять. Пойдём, а?..

Его продолжавшиеся ещё какое-то время настойчивые призывы остались без ответа – на этот раз девушка даже не потрудилась открыть рот, чтобы отказать ему, а попросту отвернулась и, поджав губы и нахмурившись, с задумчивым и, как ему показалось, недовольным видом снова устремила взор в никуда, машинально теребя пальцами висевшее у неё на груди блестящее «сердечко».

Гоша, видя такую её реакцию, тоже в конце концов умолк, немного отстранился от неё и поник головой. Им овладели невесёлые, унылые думы. Радужные надежды и соблазнительные картины, которые успело нарисовать ему разыгравшееся воображение, стремительно потускнели и рассеялись, как дым Алининой сигареты. Он понял, что, по всей вероятности, не произвёл на свою случайную знакомую должного впечатления, не смог заинтересовать её своими вполне стандартными, банальными предложениями и привлечь её внимание к своей персоне.

«Ну что ж, и на старуху бывает проруха», – со вздохом подумал он и, бросив на свою очаровательную, по-видимому, глубоко задумавшуюся о чём-то соседку грустный, прощальный, как он полагал, взгляд, собирался уже встать, пожелать ей всего самого доброго и с опечаленным, стеснённым сердцем в груди удалиться.

И тут вдруг нежданно-негаданно произошло то, на что он и не рассчитывал, не смел даже надеяться, что значительно превосходило самые смелые его ожидания, то, что мгновенно всё изменило и сулило направить события по совершенно иному, самому желательному и многообещающему для него пути. Девушка внезапно повернулась к нему, окинула его зорким, оценивающим взглядом и произнесла с лёгкой, почти неуловимой полуулыбкой, вновь, после некоторого перерыва, показавшейся на её губах и придавшей её лицу какое-то новое, не то насмешливое, не то ласково-снисходительное, выражение:

– У меня встречное предложение: не пойти ли нам ко мне?

Гоша не поверил своим ушам и несколько секунд удивлённо смотрел на неё, будто не понимая того, что услышал. А когда наконец понял, также слегка, не совсем уверенно улыбнулся и хрипловатым от волнения голосом проговорил:

– Отличное предложение!.. А где ты живёшь?

Она неопределённо махнула рукой.

– Далековато. Отсюда не видать. Придётся подъехать немного на «двойке»… Ну так ты идёшь или как? – Она вдруг, будто в нетерпении, чуть повысила голос и впилась в него цепким, требовательным взором.

«С тобой, краса писаная, хоть на край света!» – едва не воскликнул Гоша, в восторге от такого поворота событий и совершенно не обратив внимания на неожиданную и несколько странную перемену в поведении соседки. Но сдержался и лишь согласно качнул головой.

– Да, конечно. Пойдём.

Они встали и, пройдя через центр сквера, где передохнувшие, набравшиеся сил детишки возобновили свои шумные игры и беготню, двинулись к улице по той самой аллее, по которой недавно, только в противоположном направлении, шёл Гоша. Достигнув остановки, они благоразумно обошли стороной бомжа, по-прежнему дремавшего под навесом и, как и прежде, сильно портившего воздух вокруг себя, и, дождавшись автобуса, уехали.

Глава 3

Они доехали, миновав несколько остановок, до конечной и, выйдя из автобуса, ненадолго приостановились. Гоша бросил взгляд вспять, на оставшиеся позади городские кварталы, озарённые косыми вечерними лучами, а затем перевёл вопросительный взор на спутницу.

– Ну, и где же твоё обиталище? Здесь, у речки?

Она несколько загадочно улыбнулась, мельком огляделась вокруг и мотнула головой.

– За мной.

И двинулась вперёд, к длинному крутому спуску, в который постепенно переходила дорога, сразу же после конечной остановки начинавшая понемногу идти под уклон и, наконец, словно обрывавшаяся в огромную бескрайнюю долину, посередине которой текла широкая полноводная река, окаймлённая с обеих сторон продолговатыми желтовато-серыми полосками пляжей и пышной ярко-зелёной растительностью – деревьями, зарослями кустарника, густыми травяными коврами.

Пляж, находившийся на другом берегу, был практически пуст – там виднелось лишь несколько разрозненных, значительно уменьшенных расстоянием фигур тех, кто решился переплыть реку и позагорать в одиночестве. На берегу же, обращённом к городу, было довольно людно, и хотя на землю кое-где уже ложились сероватые вечерние тени, а над водной гладью проносился порой не слишком приятный для купальщиков сырой ветерок, люди не спешили покидать пляж, не без пользы проводя здесь время и находя для себя всевозможные маленькие удовольствия. Одни купались или просто неподвижно, будто созерцая что-то, стояли в воде, другие неторопливо прохаживались по бережку, вероятно не отваживаясь войти в реку, третьи лежали на своих подстилках или прямо на песке, ловя последние притушенные лучи заходящего солнца. Чуть поодаль группа парней, разделившись на две команды, играла в волейбол; оттуда то и дело доносились глухие удары по мячу и сопровождавшие их отрывистые возгласы. Но самыми оживлёнными и активными, естественно, были дети, ведшие себя так же резво и шумно, как их сверстники в сквере, и так же оглашавшие окрестности пронзительными криками и беззаботным, заливистым смехом.

Почти достигнув пляжа, Гоша, следуя за своей знакомой, свернул налево, на длинную, убегавшую вдаль аллею, обсаженную громадными ветвистыми деревьями, под сенью которых царила чуть мрачноватая, понемногу сгущавшаяся мгла. Идя вдоль пляжа, он поглядывал попеременно то на шедшую немного впереди, вновь как будто задумавшуюся о чём-то девушку, опытным глазом окидывая её изящную, точёную фигурку, то на отдыхавших и развлекавшихся у реки людей, невольно отыскивая среди них знакомые лица – лица своих друзей, частенько, как и он сам, проводивших время в этих краях. Он очень не прочь был бы встретить их тут сейчас, чтобы они посмотрели, какую шикарную, сногсшибательную девчонку ему удалось подцепить в их отсутствие, пока они занимаются всякой ерундой, детскими забавами. Посмотрели и обзавидовались!

Однако приятелей своих он, увы, так и не заметил – они, в самом деле, как будто спрятались от него сегодня, – и ему, за неимением свидетелей, приходилось в одиночестве наслаждаться лицезрением своей очаровательной спутницы, ритмично покачивавшей крутыми бёдрами в нескольких шагах от него, и утешаться мыслью, приятно гревшей его самолюбие, что он так легко и просто, без особых усилий и ухищрений, обычно необходимых в подобных случаях, буквально с ходу сумел привлечь к себе внимание такой яркой, восхитительной девицы и сразу же после знакомства был приглашён ею в гости – со всеми вытекающими отсюда последствиями! И именно эти последствия, рисовавшиеся ему в весьма красочных и выпуклых образах, более всего занимали сейчас его мысли и представлялись ему в этот момент не только вероятными, но и вполне осуществимыми, реальными, уже почти совершившимися, – по крайней мере, в его не знавших удержу фантазиях.

Он был так увлечён и возбуждён этими живописными, почти осязаемыми картинами, проносившимися в его взбудораженном воображении одна за другой, что не заметил, как, непроизвольно ускоряя шаг и чуть обогнав спутницу, миновал мглистую аллею и оставил позади людный, оглашавшийся криками неуёмной детворы пляж. Остановившись и недоумённо оглядев расстилавшееся впереди обширное, поросшее невысокой редковатой травой поле, посреди которого возвышалась одинокая тонкая осина, он с вопрошающим выражением повернулся к Алине.

– А дальше-то куда?

Она, задержавшись рядом с ним, чуть заметно усмехнулась и молча кивнула головой вперёд.

Гоша, по-прежнему слегка недоумевая, перевёл взгляд в указанном ею направлении, на высившиеся в отдалении, на противоположной стороне пустынного поля, частные деревянные дома с высокими двускатными крышами, окружённые кое-какими хозяйственными постройками и ограждённые крепкими заборами.

– Там, что ли?

– Почти, – уклончиво ответила девушка и, продолжая хранить на губах таинственную полуулыбку, двинулась дальше.

Гоша, пожав плечами, последовал за нею, немного заинтригованный и с нетерпением ожидавший, где же закончится их прогулка.

Когда они проходили мимо стоявшей посреди поля осины, со стороны реки подул лёгкий свежий ветерок, и её тонкая трепетная листва, всколыхнувшись, ответила ему тихим печальным шелестом, похожим на невнятное прерывистое бормотание. Гоше даже почудилось на мгновение, что он в самом деле слышит чей-то взволнованный, едва различимый шёпот, как будто предупреждающий его о чём-то, предостерегающий от чего-то. Он скользнул мимолётным взглядом по чуть раскачивавшемуся на ветру, продолжавшему невразумительно бормотать что-то деревцу, а затем посмотрел на свою спутницу. И был немного удивлён, заметив жёсткое, мрачное выражение её лица, плотно сжатые, словно истончившиеся губы и холодный, металлический блеск в глазах.

– Что-нибудь не так? – осторожно осведомился он, внимательно глядя на неё.

Девушка, точно спохватившись, слегка встрепенулась, мгновенно вернула на лицо мягкую небрежную улыбку и передёрнула обнажёнными плечами, будто озябнув от сырого ветра, время от времени дувшего с реки.

– Нет, всё в порядке. Просто здесь немного прохладно…

Гоша, видимо удовлетворённый таким ответом, кивнул и тоже чуть-чуть, краем губ, улыбнулся.

Миновав пустырь и достигнув замыкавшей его небольшой группы деревьев с толстыми кривыми ветвями и плотной, непроницаемой листвой, Алина повернула направо, к берегу.

Увидев, что они удаляются от находившихся рядом, на пригорке, домов, являвшихся, как полагал Гоша, конечным пунктом их путешествия, и идут в каком-то совершенно непонятном ему направлении, он снова поинтересовался:

– А далеко ещё?

– Близко, – успокоила его девушка, махнув рукой куда-то в сторону. – Уже почти пришли.

«Куда пришли-то?» – мысленно спросил Гоша, удивлённо глядя на низкий, заросший пышной ядовито-зелёной травой берег, к которому они приближались. – «Не в реке же она живёт, я надеюсь. На русалку она вроде не похожа…»

Но, не дойдя до утопавшего в густой зелени берега несколько метров, Алина внезапно свернула влево и, нырнув в узкий проход между зарослями высокого колючего кустарника, практически исчезла из вида.

Гоша, словно опасаясь упустить свою юркую спутницу, ускорил шаг и устремился следом за ней. Пробравшись через щель между кустами, он, стараясь не отставать от подруги, хрупкая, будто ускользающая фигурка которой смутно мелькала впереди, шёл некоторое время в плотной тени стоявших здесь мощных кряжистых деревьев, по едва заметной в полумраке извилистой тропинке.

Но буквально через считанные мгновения деревья неожиданно расступились, тропинка оборвалась, и Гоша в лёгком изумлении остановился. Прямо перед ним, на просторной зелёной лужайке, громоздился массивный, чуть вытянутый в длину двухэтажный дом, сложённый из чёрных, будто закопчённых, по большей части искривлённых и потрескавшихся от старости брёвен и увенчанный покатой, местами покоробленной кровлей с острым угловатым коньком и мутным слуховым окошком на убогом «фронтоне». Дом и окружавший его двор были обнесены ветхой покосившейся изгородью, состоявшей из гнилых почернелых жердей, кое-как соединённых одна с другой, точно привалившихся в крайнем изнеможении друг к другу; задняя её часть терялась в глубине двора в буйной, беспорядочно разросшейся зелени. Вросший в землю полуразвалившийся сарай, поленница без дров, кривая завалинка, заросшие крапивой и прочим сорняком грядки, которых уже почти не было видно, и несколько чахлых яблонь и слив, отягчённых никому не нужными гниющими плодами, дополняли безотрадную картину запустения и упадка.

Гоша несколько секунд с удивлённым и разочарованным видом созерцал этот унылый пейзаж, а затем недоумённо воззрился на Алину, как ни в чём не бывало, с довольной улыбкой оглядывавшую свои владения.

– Ты здесь живёшь?

Та ответила ему насмешливым и как будто несколько вызывающим взглядом.

– Да. А тебе что-то не нравится?

Он заколебался с ответом.

– Да нет… ничего…

– Ну, тогда милости прошу к моему шалашу, – она распахнула дряхлую, как и всё вокруг, едва державшуюся на ржавых петлях калитку и качнула головой в сторону дома. – Плиз!

Гоша чуть помедлил, словно не решаясь войти в этот запущенный двор, от которого, точно от кладбища, веяло чем-то безжизненным и затхлым. Но всё же вошёл и, сопровождаемый хозяйкой, неспешно двинулся по узкой утоптанной дорожке к входу в дом, продолжая озираться кругом.

Во время этого короткого перехода от калитки к крыльцу он смог убедиться, что этот заброшенный уголок не так уж безжизнен, как показалось ему вначале: в глубине стоявшей поблизости большой собачьей будки он заметил чьи-то злобно блеснувшие желтоватые глаза и услышал донёсшееся оттуда глухое сердитое рычание.

– Не кусается? – спросил он, с некоторой опаской поглядывая на просторную и, как выяснилось, обитаемую конуру.

– Кто, Мэнсон? Не-ет, – широко улыбнулась Алина, приоткрыв маленькие острые зубки. – Он добрый. Мухи не обидит… Но за хозяйку, за меня то есть, загрызёт кого угодно!

– Приму это к сведению, – шутливо ответил Гоша, одновременно ещё раз опасливо поглядев на будку.

Взойдя на крыльцо, он бросил взгляд в сторону реки, широкая мутно-серебристая лента которой виднелась неподалёку, в паре десятков метров, лишь слегка загороженная росшими на берегу кустами и высокой травой.

– Не заливает вас тут весной?

– Да нет… вроде бы… – рассеянно ответила Алина, остановившись перед дверью и будто прислушиваясь к чему-то.

Гоша, продолжая смотреть на речку, выразительно усмехнулся и скосил глаза на девушку.

– И вот тут, значит, ты и купаешься… без ничего?

– Да, иногда, – безразлично ответила она, не поддержав его игривого тона. И, после некоторой заминки, широко распахнула входную дверь, в отличие от калитки, крепкую и толстую, с двумя замками и внушительным засовом. – Заходи!

Гоша, автоматически вытерев ноги о дырявый половик, лежавший у порога, и сохраняя на лице красноречивую пошловатую ухмылку, вошёл в дом. Девушка, глядя на него с холодным непроницаемым выражением, последовала за ним.

Пройдя тесные тёмные сени и открыв ещё одну, уже незапертую дверь, они оказались в обширном, плохо освещённом помещении, как бы объединившем в себе прихожую и столовую. Сквозь небольшое, засиженное мухами окно сюда вливался тусклый, понемногу затухавший вечерний свет, падавший на громоздкий обеденный стол, застеленный выцветшей клеёнкой, порезанной и прожжённой в нескольких местах, на грязную допотопную газовую плиту, на которой сгрудилось несколько загаженных кастрюль без признаков пищи и высокий чайник с длинным погнутым носиком, на серый от пыли, слегка накренившийся холодильник, покрытый какими-то подозрительными рыжими пятнами вперемежку с наклеенными кем-то аляповатыми, неуместно и нелепо выглядевшими здесь картинками. На облезлых, обшарпанных стенах висели жалкие клочья обоев, сквозь осыпавшуюся кое-где штукатурку проглядывали куски дранки; на голом дощатом полу валялся истёртый, изъеденный молью войлочный коврик с остатками замысловатого орнамента; с низкого потемневшего потолка свисала на коротком кривоватом проводе маленькая запылённая лампочка, очевидно, давно уже, а может быть, и никогда, не знавшая абажура.

«Неужели ты тут живёшь?!» – опять едва не вырвалось у Гоши, поражённого внутренностью дома ещё больше, чем его внешним видом. – «Это ж самый настоящий бомжатник!»

Однако он сдержался и, выдавив на лице натянутую ненатуральную улыбку, сказал то, что принято говорить в подобных случаях, вне зависимости от увиденного:

– Очень мило. Симпатичная хатка… Стиль ретро… местного разлива.

Алина усмехнулась.

– Серьёзно? Тебе нравится? Я очень рада. Приятно слышать. – И махнула рукой вперёд. – Присаживайся.

Не обратив внимания на явную насмешку, прозвучавшую в её голосе, Гоша подошёл к столу и после короткого колебания присел на стул – тот показался ему более надёжным, чем стоявший рядом хромоногий табурет. Усевшись, вновь огляделся и, скромно кашлянув, осведомился о том, что до сих пор почему-то не приходило ему в голову и о чём он вдруг вспомнил:

– А в доме никого больше нет?

Девушка, прищурившись, с тонкой невинной улыбочкой посмотрела на него.

– А что?

Он замялся.

– Да так…

Она исподлобья, слегка усмехаясь, молча глядела на него несколько секунд, а потом лучезарно улыбнулась и с заговорщическим видом подмигнула ему.

– Не беспокойся. Здесь больше никого нет. Мы одни.

И после того как он удовлетворённо осклабился ей в ответ, она, видимо решив показать себя радушной хозяйкой, предложила:

– Может, хочешь выпить чего-нибудь, закусить?

Гоша, мельком взглянув на безобразную, уставленную пустыми кастрюлями плиту и на пятнистый, наклонившийся, точно Пизанская башня, холодильник, вежливо отказался от угощения.

– Ну, как хочешь, – равнодушно сказала Алина, очевидно, ничуть не обиженная отказом. – Тогда посиди тут немного, а я пойду переоденусь. Я быстро. Не скучай. – И, одарив его напоследок ещё одной сияющей, обворожительной улыбкой, от которой у него сильнее забилось сердце, она исчезла за дверью, ведшей в соседнее помещение, вероятно, спальню.

Проводив её восхищённым масляным взглядом, Гоша причмокнул губами, шумно выдохнул и, сладко прижмурив глаза, отдался томным, волнующим раздумьям. Он подумал о том, как на удивление благоприятно и удачно всё сложилось, как легко и быстро, точно по маслу, пошло дело. Выходя сегодня из дому, а в особенности чуть позже, когда, не найдя своих друзей, он пребывал в угрюмом и меланхоличном расположении духа, он и представить себе не мог, что всё вдруг так резко изменится, что события примут такой неожиданный и приятный для него оборот. Что неизвестная красавица, которую он впервые в жизни видел, после минутного знакомства и короткого разговора, немножко, как водится, поломавшись и отвергнув для вида несколько его предложений, внезапно, с места в карьер, пригласит его в гости, в свой дом…

Тут, вернувшись к действительности, он открыл глаза и ещё раз окинул взглядом окружавшую его не слишком приглядную картину. Чуть нахмурился и пожал плечами. Да, обстановка, конечно, оставляла желать лучшего. Было как-то странно, если не сказать больше, что такая красотка, изящная, утончённая, ухоженная, со вкусом одетая (или, вернее, раздетая) и усыпанная драгоценностями – судя по блеску, настоящими, – точно новогодняя ёлка игрушками, может жить в подобной халупе, годной лишь для нищих и алкашей. К тому же эта удалённая безлюдная местность на краю города, уединённый чёрный барак, несколько смахивающий на гроб, приютившийся на отшибе, почти у самого берега, скрытый от посторонних глаз мохнатыми, непроницаемыми купами деревьев и густыми зарослями кустарника. Эта мрачноватая обстановка как-то не вязалась с образом юной полуобнажённой красавицы, в одно мгновение пленившей его и заставившей позабыть обо всём на свете.

Безусловно, всё это немного непонятно. Возможно даже, тут что-то кроется… Однако у него не было сейчас ни времени, ни желания разгадывать загадки. Он был слишком взволнован и возбуждён. Ему, в чём он был почти уверен, очень скоро, вот-вот, предстояло испытать нечто чрезвычайно приятное. Пожалуй, самое приятное, прекрасное и восхитительное, что только есть в жизни, ради чего собственно и стоило, по его мнению, жить. И он, в предвкушении этого, не мог и не хотел думать ни о чём другом. Просто не в состоянии был делать это, весь отдавшись одному-единственному страстному желанию, завладевшему им целиком, без остатка.

Мечтая, он чуть покачивался на стуле и рассеянно водил глазами по помещению, в котором, по мере того как тускнел проникавший через окно закатный свет, постепенно ширился и густел мутный сероватый сумрак, обволакивавший и скрадывавший отдельные предметы. Последний, слабый и бледный, понемногу умиравший лучик задержался рядом с Гошей, застыв на стене над столом размытым белесым пятнышком. И, случайно остановив блуждающий взгляд на этом пятнышке, Гоша разглядел на освещённом им участке стены довольно любопытную картинку, на которую прежде не обратил внимания. Вернее, несколько сюжетно взаимосвязанных картинок, нацарапанных на облупившейся штукатурке чьей-то шаловливой рукой: здоровый лысый мужик с напряжённым, непропорционально огромным инструментом, выписанным особенно тщательно и чётко, имеет в различных, порой самых невероятных и причудливых позах стройную полногрудую девицу, изгибающуюся и извивающуюся, точно змея, в его могучих объятиях. Несмотря на некоторую вполне естественную в данном случае грубость и упрощённость рисунка, изображения были тем не менее довольно живы, достоверны и не лишены своеобразной экспрессии; угадывалась уверенная рука человека с несомненными художественными способностями и глубокими познаниями в избранном предмете.

Пару минут Гоша с неподдельным интересом и похабной ухмылкой на губах изучал произведение неизвестного мастера, строя при этом предположения, кто бы мог им быть и имеются ли у изображённых на стене персонажей реальные прототипы. В девушке, по крайней мере, он сразу же обнаружил определённое сходство с хозяйкой дома, и чем дольше он разглядывал пикантные картинки, тем очевиднее становилось для него это сходство. От этого он почувствовал ещё большее возбуждение, его охватило ещё более развязное и игривое настроение, и он лишь немалым усилием сдерживал растущее волнение и нетерпение.

И когда скрипнула дверь, за которой скрылась недавно Алина, и за его спиной раздались шаги, он радостно перевёл дыхание и, удерживая на лице озорную усмешку, вызванную созерцанием фривольных рисунков, повернулся и открыл было рот, собираясь прояснить возникшие у него в связи с этим вопросы…

Однако не издал ни звука. Лишь слабый короткий вздох сорвался с его искривившихся губ. Улыбка замерла и тут же сползла с вытянувшегося, побледневшего лица, а глаза широко распахнулись от изумления и ужаса при виде того, что он увидел.

Вместо страстно ожидавшейся им прекрасной хозяйки в нескольких шагах от него стоял здоровенный широкоплечий мужик с мощным обнажённым торсом, длинными мускулистыми руками, в одной из которых он сжимал большую, утолщавшуюся на конце дубину, похожую на бейсбольную биту, и бритой наголо головой, крепко посаженной на короткой могучей шее, почти сливавшейся с плечами. Гоша сумел заметить только это, смог окинуть внезапно возникшего перед ним незнакомца лишь самым беглым взглядом, не успев остановиться на подробностях, в частности на чертах его лица. Неизвестный не предоставил ему такой возможности: не дав оцепенелому, застывшему на стуле Гоше опомниться и что-либо сообразить, не говоря уж о том, чтобы успеть что-нибудь сделать, он быстро выступил из окутывавшей его тени, поднял руку с дубиной и, не говоря ни слова, обрушил её на Гошину голову.

Удар был так силён и сокрушителен, что, придись он прямо по голове, она, наверное, раскололась бы, как орех. Но буквально за миг до того, как дубина опустилась на его череп, Гоша успел инстинктивно отпрянуть чуть в сторону, – должно быть, сказались недолгие, но интенсивные занятия боксом и приобретённый навык ухода от ударов.

Однако совершенно избежать удара ему всё-таки не удалось: бита довольно сильно и чувствительно задела его, скользнула по левой стороне головы, содрав кожу с виска, и больно ударила по плечу. Свет мгновенно померк в его глазах. Он рухнул на пол и потерял сознание.

Глава 4

Первое, что ощутил Гоша, когда начал приходить в себя, была тупая, ноющая боль и невероятная тяжесть в голове, – она была словно налита свинцом. Впрочем, такая же тяжесть и слабость были во всём теле: всё оно, вплоть до кончиков пальцев, одеревенело и не желало слушаться его, когда он, едва опамятовавшись, попытался пошевелить конечностями. Но его собственные руки и ноги отказывались повиноваться ему, они будто не принадлежали ему больше, и лишь по прошествии некоторого времени, по мере того как он приходил в чувство, ему удалось хотя бы отчасти овладеть ими и заставить повиноваться ему. Однако это было всё, на что он пока был способен; о том, чтобы подняться с пола, не могло быть пока что и речи: остальное тело всё ещё не принадлежало ему.

К тому же, едва к нему вернулась способность соображать и он понемногу начал припоминать то, что произошло с ним незадолго до этого, он решил не спешить «оживать» и показывать тем, кто находился рядом с ним, что он пришёл в сознание. А то, что поблизости кто-то есть, он уловил сразу же, как только вышел из забытья. Он услышал голос. Или голоса. Правда, они были глухие, невнятные и доносились как будто издалека; непонятно было, кто говорит, невозможно было разобрать отдельные слова: они сливались в частое невразумительное бормотание.

Но спустя какое-то время он сумел сквозь мало-помалу затихавший шум в голове различить то, что говорилось рядом. Сначала обрывки слов, затем отдельные слова и словосочетания, потом относительно крупные куски речи и, наконец, всё то, что произносилось у него над ухом.

– Ох, папка, папка, и тяжёлая же у тебя рука! – говорил приятный, мелодичный голос, с насмешливо-укоризненной интонацией. – Ты, как обычно, немножко перестарался. Чуть-чуть. Не рассчитал сил… Я ж, кажется, раз пять тебе повторила: оглуши его немного, чтоб он вырубился на пару минут. А ты что сделал? Раскроил ему череп, – кровь вон из уха идёт. И вообще, видок у него, как у покойника. Может, загнулся уже, чего доброго? Было бы обидно…

Гоша сразу же узнал этот голос. Неторопливый, чувственный, словно обволакивающий, так волновавший и возбуждавший его не так давно голос красавицы из сквера, приведшей его в свой дом ради какой-то известной только ей цели. Но то, что цель эта ему лично не сулила ничего хорошего, это, судя по происшедшему с ним только что, было несомненно. Его мысль, едва лишь отлетели последние остатки обморока, напряжённо заработала. Он старательно пытался уразуметь, что же с ним случилось, куда и к кому он попал, что с ним собирается сделать эта странная – более чем странная! – девушка? «Судя по всему, я в очередной раз вляпался в какое-то дерьмо», – думал он, уткнувшись лицом в грязный пол и чувствуя щекой его неровную шероховатую поверхность. – «Только на этот раз всё, кажется, хуже… гораздо хуже, чем обычно. Кажется, моё дело дрянь!»

Чтобы побольше узнать из речей незнакомки, и прежде всего о её намерениях в отношении его, он решил как можно дольше притворяться бесчувственным и внимательно слушать всё, что она скажет. Слушать – и соображать, делать выводы, пытаться найти выход из этой непростой, пугавшей его всё больше ситуации.

– Да, папуля, твою бы энергию да в мирных целях, – продолжала между тем выговаривать кому-то Алина, судя по её чуть подрагивавшему голосу, еле сдерживая смех. – Цены б тебе не было! Ну сам подумай: если этот чмошник действительно откинул копыта – а очень похоже на то, – что нам тогда делать? Все мои усилия, получается, насмарку. Псу под хвост! Я поймала его в свои сети, полчаса вынуждена была слушать всякую бредятину – какая я красивая, обворожительная, сексапильная и всё такое (будто я сама этого не знаю!), – привела его сюда, в эту вонючую конуру… Кстати, то, что мужики не сбегают, увидев эту мерзкую гнилую развалюху и эту бомжацкую обстановку, единственно моя заслуга. Я тебе уже не однажды говорила и повторю ещё раз: пора менять хазу, эта не годится…

И только в этот момент, слушая разглагольствования словоохотливой хозяйки, Гоша вспомнил наконец то, что странным образом, – должно быть, под действием страшного удара, обрушившегося на его голову, – на какое-то время выпало из его памяти. Он отчётливо вспомнил того, кто нанёс ему этот удар, – огромного мускулистого мужика с увесистой дубиной в руке, обладавшего, по-видимому, невероятной физической силой, которую Гоше довелось испытать на себе. Теперь несложно было догадаться, с кем разговаривала Алина, кого она называла «папулей». «Неужели этот мордоворот – её отец?» – с сомнением подумал Гоша. Однако ему тут же пришло на ум, что после того, что произошло с ним только что, это было совсем не то, чему следовало удивляться более всего.

– Ладно, хватит базарить по-пустому, – после короткой паузы отчеканила Алина совсем другим тоном – холодным, жёстким, суховато-деловым. – Раз этот сопляк дал дуба, значит, веселья у нас сегодня не будет. Жаль, конечно, я уже настроилась… Но ничего не поделаешь, бывает. Постарайся, папочка, впредь быть поаккуратнее. Не ломай мне кайф… А сейчас займёмся жмуриком. Не очень приятно, конечно, но приходится. Неизбежные издержки нашей работы…

Приблизившись к лежавшему ничком Гоше, она окинула его пренебрежительно-брезгливым взглядом, а затем, видимо не удовольствовавшись этим, пнула его ногой в бок.

Это задело Гошу за живое, и он, тут же позабыв о своём решении как можно дольше изображать бесчувствие, пошевелился, приподнял голову и бросил на свою обидчицу угрюмый взор.

– О-о, какой сюрприз! – заметив в нём признаки жизни, радостно воскликнула она и даже хлопнула в ладоши. – А наш-то покойничек, оказывается, жив! Прекрасно! А я уж начала было его оплакивать… Слышь, фраерок, ты вовремя ожил. Мы с папулей уже собирались предать твои бренные останки земле. Вот была бы умора – похоронили б тебя заживо, прям как Гоголя… или кого-то там, не помню… Хотя, – прибавила она, вдруг мрачно осклабившись, – для тебя, пожалуй, было бы лучше быть погребённым живым, чем… – Тут, словно боясь сказать лишнее, она оборвала себя на полуслове и загадочно усмехнулась.

Гоша, голова которого, как только он оторвал её от пола, вновь разболелась и отяжелела, будто схваченная тесным металлическим обручем, с усилием приподнялся и привалился спиной к стене. Преодолевая слабость, головокружение и лёгкую тошноту, он упёрся затылком в стену и поднял покрасневшие, подёрнутые дымкой глаза на весело ухмылявшуюся, торжествующую девицу, стоявшую, уперев руки в бока и чуть склонив голову, напротив него. Сквозь застилавшую его глаза плотную колышущуюся пелену он видел её черты не очень ясно, как в тумане, но сиявшую на её лице жизнерадостную, ликующую усмешку всё же мог различить: эта широкая белозубая улыбка буквально распирала её и словно озаряла всё вокруг. И именно от этой её светлой, открытой улыбки на милом девичьем лице, так резко контрастировавшей с грозным, непонятным до конца и оттого ещё более страшным смыслом её слов, ему становилось особенно не по себе. Он всё отчётливее начинал понимать, что с ним происходит что-то жуткое, дикое, непоправимое, что он по глупости своей, или по невероятному, несчастному стечению обстоятельств, или, быть может, по чьей-то могущественной, неведомой для него воле, за какие-то неизвестные ему грехи, попал в историю, которая может закончиться для него очень скверно. Настолько скверно, что и подумать об этом страшно…

– Ну что, пловец, ты, надеюсь, окончательно оклемался? – Алина сложила руки на груди и посмотрела на него в упор. – Улавливаешь всё, что я говорю? Отлично. Тогда давай познакомимся поближе, если ты не против… А если против, – добавила она, криво усмехнувшись, – тебе всё равно придётся сделать это, потому что ничего другого тебе не остаётся… Ну, меня-то ты уже знаешь. Хотя, надо сказать, очень поверхностно. Признаюсь тебе откровенно: я не совсем то, чем кажусь со стороны, на первый взгляд. Точнее – совсем не то! Я не та, за кого ты меня принял и на что ты сразу же повёлся… на что все вы, козлы, так легко ведётесь… Ну да, впрочем, у тебя ещё будет возможность, причём в самое ближайшее время, узнать меня получше. Но предупреждаю сразу, – её голос вдруг стал глуховатым и сдавленным, а в глазах блеснул уже знакомый Гоше мрачный огонь, – лучше б тебе не узнавать меня такой, какая я есть на самом деле. Это будет самое страшное – и, кстати, скорее всего, последнее – знакомство в твоей жизни!.. Но, – коротко хохотнула она и задорно подмигнула ему, – как уже было сказано, деваться тебе всё равно некуда. Так что смирись и прими свою горькую участь спокойно и твёрдо, как подобает заслуженному мастеру спорта!

Видимо, довольная своей сомнительной остротой, она сама же ей и посмеялась, после чего, вероятно вспомнив о чём-то важном, легонько хлопнула себя ладонью по лбу и укоризненно покачала головой.

– Ой, какая же я всё-таки эгоистка! Всё о себе да о себе. А о папуле чуть не забыла. А он такой скромник и молчун, что и не напомнит о себе. Познакомься, фраерок, это мой папка, – она кивнула на своего не произнёсшего до сих пор ни единого слова собеседника, стоявшего чуть поодаль, у соседней стены, и молча внимавшего её речам. – С его дубиной ты уже познакомился, и, поверь мне, твоё счастье, что ты выжил после этого. Потому что силища у моего папашки немереная! Бывали случаи, когда он и без биты, просто ударом кулака, отправлял людишек на тот свет. Так что ты ещё легко отделался. Крепкая, видать, у тебя башка. Счастливец!.. Хотя, – прервала она себя, прыснув от смеха, – что это я говорю? Какой ты нахрен счастливец?! Для тебя лучше было бы, пожалуй, испустить дух сразу, без лишних мук. Нас с папулей это, конечно, немного огорчило бы – мы лишены были бы сегодня нашей любимой потехи, – но вот для тебя это был бы, наверно, наилучший исход. Потому что, скажу откровенно, как на духу, ничего хорошего, ничего из того, на что ты, вероятно, рассчитывал, идя сюда, – а на что такие кобели, как ты, рассчитывают, догадаться нетрудно, – тебя здесь не ждёт. А ждёт тебя – уж ты поверь мне! – такое, что ты не раз и не два горько пожалеешь, что не окочурился сразу же, от удара папашкиной биты… О том же, что ты встретил меня сегодня и попал сюда, в этот уютненький домик, ты небось уже пожалел, а? – Она присела на корточки рядом с Гошей и с язвительной усмешкой заглянула в его бледное, осунувшееся лицо.

Гоша не ответил. Он не в силах был пока что – и от пережитого потрясения, и от крайней физической слабости – вымолвить ни слова и только растерянно и недоумевающе смотрел в устремлённые на него широко распахнутые изумрудные глаза, горевшие каким-то странным, как будто безумным огнём. И лишь чувствовал, как вместе с кровью по его венам постепенно разливался холодный липкий страх, от которого замирало сердце, по телу пробегала то и дело мелкая дрожь и, казалось, трудно становилось дышать.

– Что, от страха язык отнялся? – Угадав его состояние, весело воскликнула Алина. Она поднялась и отступила на шаг, по-прежнему не сводя с него сверкающего, насмешливо-пренебрежительного взгляда. – В зобу дыханье спёрло? А ведь совсем недавно, когда убалтывал меня, такой говорливый был, такой красноречивый! Так и сыпал словами, точно горохом… И ведь добился-таки своего, уговорил: я пошла с тобой. Правда, не совсем туда, куда ты хотел. Ты думал попасть в рай, а попал в ад! – Сделав ударение на последнем слове, она с многозначительным видом умолкла, словно давая ему возможность хорошенько уразуметь смысл её речей. Затем снова озорно улыбнулась и тряхнула густыми, рассыпанными волнистыми прядями волосами; за то время, что Гоша был без сознания, она изменила причёску и туалет: распустила волосы по плечам и накинула на себя свободную, чуть широковатую ей голубую футболку с надписью большими буквами «Fuck off!».

– Ну вот, пожалуйста! Я опять заболталась, увлеклась и забыла про своего любимого папочку. А он, мой бесценный молчун, стоит тихонько в сторонке и даже не напомнит о себе. Ну, подойди же сюда, папуля, покажись нашему дорогому гостю. А то он в первый раз наверняка и разглядеть-то тебя как следует не успел. – И она махнула рукой своему безмолвному напарнику, который, повинуясь её жесту, вышел из полутёмного угла на освещённую середину помещения и остановился напротив Гоши.

Тот перевёл на него взгляд и окинул с головы до ног его мощную, по-прежнему обнажённую по пояс фигуру, казалось, загораживавшую собой полкухни. Это был необыкновенно крупный, ширококостный, хотя и не слишком высокий ростом, атлет с яйцеобразной – немного сужавшейся кверху – головой без единого волоса, необъятной грудью, покрытой затейливой татуировкой, и длинными, как у обезьяны, могучими руками, огромные кисти которых то и дело сжимались в пудовые кулаки, точно готовясь нанести удар. При малейшем движении под кожей у него набухали и перекатывались крепкие, как сталь, мышцы, убедительно свидетельствовавшие о его нечеловеческой мощи; нечего было и думать о том, чтобы померяться с ним силами: он без особого труда раздавил бы любого противника обычной комплекции.

Но ещё больше, чем богатырское телосложение, обращало на себя внимание его лицо – почти квадратное, с крупными, резко обозначенными чертами и глубоко посаженными маленькими глазами, неподвижное, лишённое всякого выражения и эмоций, – то ли лицо человека, полностью погружённого в себя и отрешившегося от окружающего мира, то ли, – что, как показалось Гоше, было ближе к истине, – лицо идиота, совершенно неспособного к какой-либо умственной деятельности и годного лишь на то, чтобы беспрекословно исполнять чужие приказы. И исполнял он их – разбитая Гошина голова была ярким тому подтверждением – очень старательно и искусно, порой даже чересчур старательно.

– Вот, познакомься, это мой папка! – с неподдельной гордостью представила его Алина, окинув его громадную монолитную фигуру восхищённым плотоядным взглядом. – Прошу, как говорится, любить и жаловать. Хорош, правда? Настоящий мужик! Сильный, надёжный, любящий. Мечта любой нормальной женщины. С ним я как за каменной стеной… Не чета таким блудливым хлыщам, как ты, думающим только о том, как затащить девчонку в постель, напакостить, а потом слинять.

Полюбовавшись ещё некоторое время своим, как и прежде, безмолвствовавшим, смотревшим в одну точку, будто окаменевшим «папкой», она повернулась к Гоше и, взмахнув тонкими дугообразными бровями, проговорила:

– Но ты не подумай только, что он мой настоящий папик. Не-ет! Я, конечно, немного извращенка, но не до такой степени, чтобы трахаться с родным отцом. Это было б чересчур даже для меня! Своего биологического папашку я знать не знаю и знать не хочу: он, поганец, бросил нас с мамашей, когда я ещё пешком под стол ходила. Так что я его почти не помню… Но моя мамаша, до того как сошла с ума, тоже не промах была: слишком долго без мужика она не могла, – в этом я вся в неё. И вскоре она нашла его – моего любимого папулю, который в тот момент находился в сложной ситуации. Только что освободился – ни денег, ни работы, ни жилья. Ну, мамашка и приютила его, обогрела, обласкала…

Алина вдруг смолкла, точно прислушиваясь к чему-то или, может быть, отдавшись на минуту всколыхнувшимся в ней воспоминаниям о собственном прошлом. Но эта внезапная задумчивость длилась лишь несколько мгновений. Она тряхнула волосами, словно отрешаясь от несвоевременных, возможно, неприятных ей мыслей, и, сложив губы в вызывающе-похабную улыбочку, заговорила вновь:

– Но вскоре выяснилось, что папуля предпочитает молоденьких… ну очень молоденьких девочек! И красивых, конечно. А я как раз такая тогда и была… Ну, красивая я, разумеется, и сейчас. Даже, думаю, ещё красивее, чем тогда. А вот молодость, увы, проходит. Какая жалость! Девятнадцать намедни стукнуло. Уже девятнадцать – это ж ужас просто! Как время летит. Скоро совсем старушкой стану. Поморщусь, сгорблюсь, увяну… фу, гадость какая, даже представить противно… И кто, спрашивается, на меня тогда посмотрит? Кто клюнет на мою удочку? Кого я смогу тогда заманить сюда, вот как тебя сегодня?.. Да-а, для женщины молодость и красота – это самое главное. Это самое убойное её оружие, которое косит мужиков, как траву. Это её основной капитал, который нужно вложить как можно выгоднее, чтобы удвоить, утроить, удесятерить его! И этот капитал у меня, слава богу, имеется. В достатке! Природой я не обижена. Так ведь? – пристально воззрившись на Гошу, спросила она с нескрываемым выражением презрения к нему и уверенности в собственном превосходстве.

Гоша вскинул глаза и несколько секунд исподлобья смотрел на неё. Даже в нынешнем своём положении, после всего того, что произошло и продолжало происходить с ним по её вине, – а о том, что ещё должно было произойти в самом ближайшем будущем, он и подумать боялся, – несмотря на всё это, он по-прежнему не мог не признать, что она необыкновенно хороша. Эти тонкие, изящные черты прекрасного лица, гладкая нежная кожа оливкового оттенка, безупречная точёная фигура, стройная и гибкая, как у лани, плавные, закруглённые движения, мягкий, завораживающий голос не совсем обычного тембра, который приятно было слушать даже тогда, когда она говорила ужасные и отвратительные вещи, а главное – огромные, чуть не в пол лица, лучезарные глаза, упорный, пронизывающий, с лукавой хитрецой взгляд которых проникал, казалось, в самую душу, – всё это, вместе взятое, производило на него непередаваемое, потрясающее впечатление. Да, она действительно была неописуемо, чертовски красива, с этим трудно было поспорить. И не было ничего удивительного в том, что он, едва увидев её там, в сквере, был мгновенно очарован, можно сказать околдован, её прелестью и грацией и готов был идти за ней, как на поводке, куда угодно, хоть в пекло. Именно туда, по иронии судьбы, он и попал!

Но теперь, после всего происшедшего, после всего того, что он узнал о ней с её же собственных слов и о чём он смутно, но небезосновательно догадывался, он смотрел на неё совсем другими глазами. Застилавшая их розовая пелена спала, очарование рассеялось, чувственное возбуждение улеглось. Теперь он знал – или, во всяком случае, был очень близок к этому, – кто на самом деле эта яркая, сияющая, как звезда, красавица, точно сирена, завлекающая неосторожных и легковерных путников, чтобы погубить их.

– Короче, папуля положил на меня глаз, и мы стали любовниками, – чуть закатив глаза кверху, предавалась воспоминаниям, по-видимому, очень гревшим ей душу, Алина. – И это было круто! До сих пор мурашки по коже, как вспомню нашу первую ночь… хотя, может быть, это был день, неважно… Мне было шестнадцать, и хотя целкой я, разумеется, уже не была, всё равно поначалу было немного страшновато. Да и папуля, скажем откровенно, был не особенно нежен – накинулся на меня, как изголодавшийся зверь… Но меня необычайно возбуждала сама мысль, что я трахаюсь с отчимом, с мужем собственной матери, с тем, кого я называла отцом. Это незабываемое ощущение! Это стоит попробовать. Запретный плод, как известно, сладок, – в этом я убедилась на опыте…

В этот миг её сверкавший, беспорядочно бегавший по сторонам взгляд случайно задержался на красовавшихся над столом весёлых картинках, изображавших необузданные плотские утехи двух страстных любовников. Несколько секунд она внимательно рассматривала их, будто видела впервые, а потом кивнула на них Гоше и прищёлкнула языком.

– Да, талантливый человек талантлив во всём! Мой дорогой папуля не только великолепный, непревзойдённый любовник, но и незаурядный живописец. Прям Сальвадор Дали… доморощенный. Вон, вишь, что он тут нацарапал как-то на досуге… благо досуга у него предостаточно… Да ты видел уже, наверно. Себя самого и меня – в очень интересный момент! Конечно, он здесь кое-что приукрасил… преувеличил… Но, в конце концов, настоящий художник – не копиист. Он совершенно не обязан рабски следовать натуре. Он имеет право на своё особое видение, на воображение, полёт фантазии…

Высказав несколько этих соображений искусствоведческого характера, явно где-то услышанных или прочитанных ею и довольно странно звучавших в её устах, Алина, вероятно, поняла, что углубилась не в свою сферу, и, состроив забавную гримаску, вернулась к куда более близкой ей теме и перешла на более привычный и свойственный ей лексикон:

– И потом, гораздо приятнее, по-моему, трахаться с взрослым, опытным, умелым мужиком, чем с таким молокососом, как ты! – И она опять бросила на Гошу уничижительный, почти брезгливый взгляд, примерно такой же, каким он сам не так давно смотрел на старого бомжа, дремавшего на автобусной остановке.

Этот её взгляд, перехваченный Гошей, многое объяснил ему. До него окончательно дошло осознание того, кем на самом деле он являлся в глазах этой самовлюблённой, высокомерной, время от времени обливавшей его своим безграничным презрением девицы. Он был для неё тем же, кем был для него тот самый обтёрханный вонючий бродяга с остановки, то есть вообще не человеком, тем, на кого всегда смотрят сверху вниз, в лучшем случае с пренебрежением и унизительной жалостью, как на дряхлого, беспомощного старика или нищего, в худшем – с омерзением и гадливостью, как на крысу или паука. В данном случае ближе к истине был, очевидно, второй вариант: ни о каком снисхождении и жалости к нему с её стороны не могло быть и речи. В её глазах, когда они обращались на него, сверкала лишь издевательская насмешка, то и дело сменявшаяся лютой злобой и неукротимым садическим желанием раздавить, растоптать, уничтожить его, заставить его страдать, корчиться от боли и ужаса, молить о пощаде, или, скорее, о том, чтобы его убили и тем самым прекратили его муки. Он недоумевал, не в силах понять, откуда взялась у неё эта дикая, бешеная ненависть к нему, совершенно незнакомому ей человеку, в полном смысле слова первому встречному, не сделавшему ей абсолютно ничего – ни хорошего, ни дурного, не причинившему ей никакого вреда, ничем не обидевшему её, не сказавшему ей ни одного худого слова. Это была загадка для него, странная, необъяснимая, головоломная тайна, разгадку которой, – он понимал это всё отчётливее и безнадёжнее, – ему, вероятнее всего, не суждено было узнать.

– Ну, мамашка, понятное дело, не пришла в восторг, когда узнала, чем мы с папулей занимаемся в спальне… и не только там. Помнишь, пап, как она впервые застукала нас… в самый, блин, неподходящий момент! Вот умора была! Жесть! – Обернувшись к своему сожителю, Алина с игривым выражением подмигнула ему и залилась радостным, беззаботным смехом, как если бы речь шла не о чём-то постыдном и гадком, что следует тщательно скрывать от посторонних, а о какой-нибудь невинной детской шалости, о которой приятно и весело вспомнить.

«Папуля», однако, не разделил её веселья. Или, вернее, по его лицу, как обычно, бесстрастному, непроницаемому, неподвижно-сосредоточенному, невозможно было понять, что он думал и чувствовал в этот момент, – если, конечно, предположить, что он вообще способен был думать и чувствовать. Лишь мимолётная смутная тень как будто пробежала по его грубым застылым чертам, и что-то весьма отдалённо напоминавшее улыбку на мгновение показалось на плотно сомкнутых мясистых губах, когда он смотрел на свою заразительно, от души хохотавшую подругу. Показалось – и тут же исчезло без следа, точно он сам понимал, что улыбка совершенно неуместна на его вечно угрюмом каменном лице.

Девушка же, отсмеявшись, чуть сдвинула брови и раздражённо передёрнула плечами, будто опять вспомнив о чём-то неприятном и тягостном. О чём именно, она невольно высказала вслух, хотя, по всей видимости, не собиралась этого делать. Хмуро глядя прямо перед собой, она вполголоса, ни к кому не обращаясь, а разговаривая как бы сама с собой, пробормотала сквозь зубы:

– Старая дура… алкоголичка проклятая… ты вздумала тягаться со мной. Со мной! Отобрать у меня моего мужика. Моего! Только моего!.. Скажи спасибо, что я не сгноила тебя в дурдоме, где тебе самое место. Пожалела. Мать всё-таки, какая никакая… И, возможно, зря пожалела. Ещё неизвестно, что из этого выйдет…

И вдруг, словно в ответ на её обращённые в никуда слова, откуда-то из глубины дома донеслись смутные, приглушённые звуки: не то шорох, не то постукивание. Донеслись – и тут же прекратились, как если бы тот, кто издал их, сам испугался своей дерзости и поспешил затихнуть. Но Гоша, несмотря на не прекращавшийся шум в голове, всё же уловил их. И немедленно сделал вывод: «Возможно, в доме есть ещё кто-то!»

Алина же, которую эти неожиданные звуки вывели из задумчивости, слегка встрепенулась, бросила куда-то в сторону быстрый косой взгляд и, взяв со стола пачку сигарет и зажигалку, немного нервно, как показалось Гоше, закурила, окутав себя сизым колышущимся облаком. Постаравшись вернуть на своё лицо надменную, презрительно-ироничную мину, она вновь обратилась к безмолвному, уныло поникшему Гоше, неподвижно скорчившемуся на полу, рядом с поваленным при его падении стулом, и бессильно привалившемуся спиной к стене:

– А что это ты всё отмалчиваешься, фраерок? Что, не хочешь со мной разговаривать? Папик вон молчит, ты будто язык проглотил, – одна я трещу без умолку, развлекаю вас. Ну, скажи хоть слово, поддержи разговор. Спой, светик, не стыдись!.. Или, может, я тебе уже не нравлюсь? – Её лицо приняло комично-разочарованное выражение, а губы якобы обиженно надулись. – Да-а, наверно, больше не нравлюсь. Разонравилась, какая жалость! Так быстро. Ай-яй-яй… Хотя оно и понятно, – продолжила она через секунду уже совсем другим тоном – ледяным, бесчувственным, с глухой, нараставшей от слова к слову угрозой. – Ты-то, идя сюда, очевидно, рассчитывал хорошо провести время, перепихнуться на скорую руку с красивой девчонкой и похвастаться потом этим подвигом, – естественно, прибавив кое-что от себя и сильно приукрасив, – перед своими друзьями… А тут вдруг такой облом! Такой шок! Вместо мягкой постели и горячей красотки – дубиной по башке… И это ведь ещё ерунда, – она чуть склонилась и выпустила ему в лицо струю дыма, – это только начало… так, разминка. Самое интересное, захватывающее, возбуждающее, – но, не стану скрывать, не очень приятное для тебя, – начнётся потом, чуть попозже… после полуночи…

Приглушая голос всё больше и больше, она произнесла ещё несколько слов почти беззвучно, одними губами, после чего умолкла, точно не желая сказать лишнего, того, что, по её расчётам, ещё рано было говорить. Выпрямившись, она небрежно усмехнулась и метнула беглый взгляд в сторону окна, за которым давно уже погасли последние отблески заката и сгустилась тьма.

Гоша, вслед за ней, тоже мельком взглянул на квадратный оконный проём, на тёмном фоне которого смутно маячила колыхаемая ветром ветка стоявшего рядом дерева, порой с лёгким шорохом касавшаяся стекла, а затем, опять подняв глаза на хозяев дома, нарушил наконец своё затянувшееся молчание, произнеся хриплым, подрагивающим голосом:

– Что вам от меня нужно?

Услыхав его вопрос, Алина весело сверкнула глазами и обернулась к своему недвижимому и немотствующему, будто воды в рот набравшему напарнику.

– Ты слышал, папуль? Он хочет знать, что нам от него нужно. Ему это интересно… А в самом деле, если хорошенько разобраться, что нам надо от этого перца? – Она наморщила лоб и с потешно-сосредоточенным видом приставила к нему пальчик. – Денег у него с собой нету, мобильника тоже, прикид не представляет особой ценности, выкуп за него мы не собираемся требовать, – мы ж не вымогатели какие-нибудь! Получается, что есть у тебя, мил человек, только одно, что можно отнять, – твоя жалкая, никчёмная жизнь. Твоё единственное достояние, всё, чем ты пока ещё владеешь… Однако мы не станем отбирать её у тебя сразу, – она понизила голос и заговорила размеренным, глуховатым полушёпотом, не отрывая от Гоши пронзительного, немигающего взора, от которого, не меньше чем от её слов, ему становилось не по себе. – Это было бы слишком просто. Если б мы собирались прикончить тебя сразу, папка попросту расколол бы тебе череп своей битой – и все дела. Тут много ума не надо. Ради этого не стоило тащить тебя сюда через полгорода… Нет, мы с папулей не обычные, примитивные убийцы, которые стараются покончить со своей жертвой одним махом или, по крайней мере, возможно скорее. Мы получаем удовольствие от самого процесса и поэтому стараемся продлить его как можно дольше. Этот как в сексе – процесс важнее результата. Движение всё, результат ничто… ну, или почти ничто… Так что ты, фраерок, на быструю и лёгкую смерть даже не рассчитывай. Умирать будешь долго! – Заключительные фразы она произнесла, вновь присев на корточки, приблизив своё лицо к Гошиному и заглянув в его глаза.

И, увидев вблизи, в нескольких сантиметрах, её расширенные, потемневшие зрачки, её чуть искажённые, будто сведённые судорогой черты, в которых в этот момент было так мало от её красоты, – они, искривлённые ненавистью и ещё бог знает чем, были сейчас почти безобразны, – почувствовав на своём лице её жаркое, прерывистое, с лёгкой хрипотцой дыхание, Гоша понял наконец то, о чём уже некоторое время смутно догадывался, но во что, не желая убивать в себе последнюю слабую надежду, не хотел верить, во что боялся уверовать окончательно. Он понял, что перед ним – сумасшедшая. Сумасшедшая, с помощью своих неординарных внешних данных заманивающая распалённых особей мужского пола в своё логово, мучающая свои жертвы и получающая наслаждение от их мук. А затем вновь выходящая на охоту, имея в своём арсенале одно-единственное, но зато необыкновенно эффективное оружие – неотразимую, убийственную – в данном случае не только в переносном, но в прямом смысле слова – красоту.

Словно подтверждая его предположения, Алина, подавшись назад и вскочив на ноги, сделала последнюю затяжку, отшвырнула окурок и с увлечением, чуть ли не с гордостью принялась рассказывать о своих «подвигах»:

– Мы уже несколько месяцев развлекаемся таким образом… да, примерно с середины апреля, когда потеплело и можно стало выходить на улицу в мини… Нам с папашкой так скучно порой в этом одиноком заброшенном доме. Живём мы, сам видишь, на отшибе, на самом краю города, вдали от людей. Короче – глушь. Гости к нам не ходят… и, в общем, я их понимаю: я бы тоже не пошла по своей воле в такой свинарник, – она с брезгливым видом бросила взгляд вокруг и передёрнула плечами. Но почти сразу же её лицо, на котором различные, иногда противоположные выражения сменялись с поразительной быстротой, озарилось хитрой лисьей усмешечкой; она подняла указательный палец с длинным наманикюренным ногтем и покачала им, будто грозя кому-то. – И тогда нам в голову пришла очень удачная мысль… Вернее, мне в голову – я ведь не только красивая, но и умная, – а папик одобрил мою идею, – как всегда, не сказав ни слова. Идея была вот какая: раз никто не хочет идти к нам по доброй воле, мы привлечём гостей с помощью моих чар… Ты ведь уже испытал на себе их действие и, надеюсь, не станешь спорить, что это действительно страшная сила!

Сказав это, она пристально уставилась на Гошу, точно ожидая от него немедленного подтверждения её самовосхвалений. Но так как он никак не отреагировал и, казалось, вообще не очень внимательно слушал её – как раз в эту минуту у него сильнее обычного разболелась голова и вновь дала себя знать лёгкая тошнота, – Алина немного разочарованно пожала плечами и продолжала с чуть меньшим воодушевлением, продолжала словно потому, что эти воспоминания, по-видимому, были приятны прежде всего ей самой:

–Так вот, я выходила в город в очень откровенном прикиде, почти голая, – ну, ты видел сегодня, – зависала в каком-нибудь людном месте – на площади, на вокзале, в парке – и ждала, пока на меня не клюнет какая-нибудь стоящая рыба. Ждать, как ты сам понимаешь, приходилось не слишком долго. Этот город просто кишит озабоченными мужиками, готовыми на всё, чтобы переспать с симпатичной тёлочкой. А уж с такой, как я, – и говорить нечего! У меня от них отбою не было! Некоторые норовили залезть мне под юбку прямо на улице, приходилось буквально отбиваться… Но зато у меня была возможность выбирать. Нищебродов, малолеток, барыг я отшивала сразу же, без лишних разговоров, – это я умею. Шла на контакт только тогда, когда клеился серьёзный, солидный мужичок, у которого можно пошарить в карманах, – таких сразу видно. И вот тут уж я промашки не давала, вцеплялась мёртвой хваткой. Это я умею ещё лучше! Нужно ведь, помимо всего прочего, пополнять по мере сил семейный бюджет. А то папик никак работу не может найти (да, вообще, не очень-то и ищет), а вот ест много… Короче, я обольщала этих похотливых козлов, кружила им голову, заставляла забыть обо всём на свете – и уводила с собой…

Девушка остановилась, словно для того, чтобы перевести дух и унять охватившее её при этих воспоминаниях лёгкое возбуждение. Несколько секунд она смотрела перед собой остановившимися, немного сузившимися глазами; лицо её разрумянилось, тонкие ноздри трепетали, через слегка приоткрытые губы вырывалось горячее дыхание. А потом их исказила кривая, циничная ухмылка, и она вполголоса, небрежно отцеживая слова сквозь зубы, проговорила:

– Вот здесь, на этом самом месте, где сидишь сейчас ты, после знакомства с папиком – или, точнее, с его битой – эти горе-любовники, смекнув, куда они попали, валялись у меня в ногах, хныкали, выли, причитали, как деревенские бабы на похоронах. Несли всякий бред – что у них, мол, жёны, дети, родные-близкие… Пытались меня разжалобить этой хренью! Только, мол, отпустите живым-здоровым, я не скажу никому ни слова, немедленно забуду обо всём, что здесь было, навсегда позабуду дорогу сюда. Оставалось только пообещать, что будут верны жёнам и никогда больше не станут ходить налево… Ха-ха-ха! – ненатурально рассмеялась она и обернулась к «папику», как бы приглашая его разделить её веселье; однако тот, как и следовало ожидать, остался бесчувствен и невозмутим, точно статуя командора. – Наивные люди! Они, вероятно, рассчитывали, что раз я молода и красива, то, значит, глупа, как курица… Ну, что касается других девчонок, особенно блондинок, то, наверно, это так и есть. Но я – другое дело… совсем другое… Даже мамашка, хотя терпеть меня не может, но признаёт, что я хитра, как бес. Облапошить меня ещё никому не удавалось, я сама кого хошь облапошу, обведу вокруг пальца… Я же прекрасно понимала, что достаточно кому-нибудь из этих клоунов вырваться отсюда, как они тут же позабудут обо всех своих обещаниях и клятвах и бегом побегут в ментовку. И тогда нам с папулей крышка!.. Точнее – вышка! – сострила она и опять со смехом повернулась к своему молчаливому, безучастному ко всему напарнику.

Однако на этот раз – по всей вероятности, при упоминании о «вышке» – он совершенно неожиданно проявил некоторые признаки неудовольствия и беспокойства. Его низкий, будто скошенный лоб слегка нахмурился, толстые красные губы вздрогнули, словно он, вопреки своему обыкновению, собирался что-то сказать, под кожей заходили крупные желваки. И даже взгляд его маленьких мышиных глазок, пустой и бессмысленный, на мгновение как будто озарился какой-то мыслью. Озарился и тут же потух.

Увидев реакцию сожителя на её последнее замечание, девушка оглушительно расхохоталась и со снисходительно-покровительственным видом, точно принадлежавшую ей, находившуюся в полном её распоряжении вещь, похлопала его по могучему плечу.

– Что, папуль, не нравится? Очкуешь? Боишься вышки? Правильно! Её все боятся. И я тоже… Хотя, учитывая твоё героическое прошлое – тут без обид, папуль, – тебе это всё-таки грозит в гораздо большей мере, чем мне… Короче, как бы там ни было, никто из наших гостей не должен уйти из этого дома живым. Для нас это вопрос жизни и смерти, не меньше!.. Так что извини, фраерок, – она перевела взгляд на Гошу и с притворно-издевательским сочувствием на лице развела руками, – живым тебе отсюда не выйти. Никак. Даже не надейся! Ты последуешь за другими кобелями (четверо их, кажется, было… ну да, четыре, ты – пятый), павшими жертвами моей небесной красоты… А ведь согласись, погибнуть из-за такой девушки, как я… – она сделала паузу и провела ладонями по своему гибкому полуобнажённому телу, вильнула бёдрами и приподнялась на цыпочки, словно желая в очередной раз показать ему себя во всей красе, – в этом что-то есть. Подходящая смерть для настоящего мужика! Надеюсь, что, когда ты будешь подыхать, это тебя немного утешит и хотя бы частично примирит с твоей печальной участью… Хотя, – тут её устремлённый на него взгляд опять сделался холодным и колючим, а лицо презрительно искривилось, – какой ты мужик? Сопляк! Молоко ещё на губах не обсохло… Просто мне сегодня немного не повезло: нормальных клиентов, как назло, не было, только всякая шваль вокруг околачивалась. Просидела полдня без толку, устала, вот и пришлось удовольствоваться тобой… Ну да ладно, не беда, – она подмигнула ему и провела кончиком языка по губам. – Навару от тебя, конечно, никакого, но позабавимся мы с тобой ничуть не хуже, чем с остальными. А может, даже лучше. Это я тебе гарантирую!

От этих слов хозяйки дома, равно как и от предшествующих её откровений, у Гоши мороз пробежал по коже. Сердце замерло в груди и заныло от давящей, смертной тоски. Перед глазами разлилась мутная багровая пелена, сквозь которую всё виделось зыбко и мрачно, будто в страшном сне. Да ведь, если подумать хорошенько, если разобраться как следует, это и было, скорее всего, просто тяжёлое сновидение, ночной кошмар, галлюцинация, которая не может продолжаться слишком долго. И достаточно ему лишь взять себя в руки, встряхнуться, сбросить с себя этот жуткий, неизвестно откуда взявшийся морок – и весь этот ужас закончится, рассеется, улетучится, как дым…

И он, точно в самом деле уверовав в это, весь напрягся, стиснул зубы и зажмурил глаза… Но когда мгновение спустя вновь открыл их, перед ним была всё та же удручающая картина – грязное, тускло озарённое помещение с ветхой допотопной обстановкой, посреди которого стояли легко одетая, злорадно ухмылявшаяся девица, не сводившая с него цепкого, подстерегающего взгляда, и её широкоплечий, глыбообразный напарник с обнажённым татуированным торсом, за всё это время не проронивший ни звука и лишь, как казалось, сосредоточенно, стараясь не упустить ни слова, внимавший своей подруге, готовый, по-видимому, по первому её знаку кинуться действовать и беспрекословно, не раздумывая и не медля, исполнить всё, что ей угодно будет ему приказать.

Очевидно, заметив Гошино движение и словно угадав его мысли, Алина насмешливо поинтересовалась:

– Что, ты, может, вообразил, что всё это не по-настоящему? Что тебе померещилось? Что это страшный сон и он сейчас закончится?

Удивлённый её поразительной, прямо-таки дьявольской проницательностью, Гоша угрюмо взглянул на неё из-под полуопущенных воспалённых век и ничего не ответил.

Грациозно изогнув свою осиную талию, она склонилась к нему и помахала перед его носом указательным пальцем, унизанным толстым кольцом с довольно крупным, чистым как слеза, красиво поблёскивавшим камнем.

– Э-э, нет! И не мечтай! Это не сон… А если и сон, то, поверь мне, самый жуткий, самый кошмарный, самый мучительный сон в твоей жизни, от которого только одно пробуждение – смерть!

Хмуро глядя на маячивший возле его лица пухлый розовый пальчик, украшенный ярко сиявшим камушком, Гоша с усилием сглотнул наполнившую его рот вязкую горьковатую слюну и сдавленным, прерывающимся голосом вымолвил:

– Что вы собираетесь со мной сделать?

Алина качнула головой, выпятила губы и приложила палец, которым только что водила перед Гошиным носом, к своему чуть наморщившемуся, будто в раздумье, лбу.

– Хм, сложный вопрос. Я как-то не подумала ещё об этом. Ничего толкового в голову пока не приходит… Ну, наверно, в основном то же, что и с остальными… Но, с другой стороны, сегодня мне хотелось бы придумать что-нибудь свеженькое, оригинальное, эксклюзивное, чего ещё никогда не было. Специально для тебя, как для самого юного и симпатичного из всех, кто тут был… Вот видишь, ты нравишься мне чуть больше, чем твои предшественники. Счастливчик! – произнесла она таким тоном и с таким выражением, от которых Гошу прошиб холодный пот. Затем она взглянула на крошечные золотые часики, тонкий блестящий браслет которых охватывал её нежное запястье, и зевнула, прикрыв маленький ротик ладошкой. – Ну да ладно, время есть. Ещё успею придумать что-нибудь эдакое… А пока что мне надо отдохнуть пару часиков. Может быть, даже вздремну немножко. Устала я сегодня. Весь день в городе, на жаре. Работаю просто на износ…

Речь её была прервана невнятной глухой вознёй, снова, как и незадолго до этого, донёсшейся из глубины дома. Реакция Алины была примерно такой же, как и в прошлый раз: она нахмурила брови, сделала нетерпеливое движение и метнула в ту сторону, откуда донеслись звуки, сумрачный, раздражённый взгляд.

Эти повторившиеся вновь непонятные шорохи, как и действие, производимое ими на хозяйку, не ускользнули от внимания Гоши. «В доме определённо ещё кто-то есть!» – решил он, теперь уже совершенно уверенный в этом, хотя и не представлявший, чем это может помочь ему в его отчаянном положении.

То ли под влиянием этих загадочных, видимо, явно тревоживших её звуков, то ли ещё по какой-то причине, Алина вдруг резко помрачнела. На лицо её словно легла густая тень, высокий чистый лоб прорезала глубокая складка, в прищурившихся глазах загорелись нехорошие огоньки. Бросив на лежавшего у её ног Гошу злобный взгляд, она резко дёрнула висевшее у неё на шее драгоценное «сердечко», будто хотела сорвать его, и, обернувшись к своему сожителю, коротко приказала:

– Этого – в подвал! И запри покрепче.

Здоровяк-«папик», как будто только и ждал всё это время этого распоряжения, немедленно шагнул к Гоше, схватил его за шиворот и поволок за собой. Тот и не думал сопротивляться, прекрасно понимая, что это абсолютно бесполезно и может лишь ухудшить его и без того далеко не блестящее положение. «Папик» был чудовищно, просто сверхъестественно силён; Гоша имел случай убедиться в этом и тогда, когда этот звероподобный громила одним-единственным ударом биты едва не проломил ему голову, и затем, во время продолжительной Алининой болтовни, когда у него была возможность внимательно, во всех подробностях рассмотреть могучее – сплошное нагромождение выпуклых рельефных мышц – тело её отчима – и по совместительству любовника, и теперь, когда его огромная железная лапа, крепко ухватив Гошу за ворот рубахи, тащила его по какому-то длинному тёмному коридору. Да и сил для сопротивления у Гоши не было: у него по-прежнему раскалывалась голова, перед глазами колыхалась, мешая ясно видеть, густая кроваво-красная муть, тело было словно полупарализовано и практически не подчинялось ему.

Протащив Гошу почти до конца коридора, «папик» открыл какую-то дверь, грубо впихнул его в открывшийся чёрный провал и тут же захлопнул её. Гоша, оказавшийся в полной темноте, кубарем покатился по уходившим вниз невидимым каменным ступенькам и, достигнув дна, больно ударился головой об пол, отчего на какое-то время вновь потерял сознание.

Глава 5

На этот раз Гоша пробыл в беспамятстве совсем недолго. Его быстро вернул в сознание холод, начавший пронизывать его почти сразу же, как только он очутился на дне объятого непроглядной тьмой подвала и растянулся на сыром каменном полу. Почувствовав, что у него понемногу немеют пальцы, а зубы начинают выстукивать мелкую чечётку, он, с трудом преодолевая слабость и ломоту во всём теле, приподнялся и попытался присесть. Это давалось ему поначалу с немалыми усилиями: его несчастная голова, уже дважды – от удара дубиной и от столкновения с подвальным полом – пострадавшая сегодня, едва держалась на плечах и упрямо клонилась вниз, то бессильно свешиваясь на грудь, то запрокидываясь назад. При этом шум в ней стоял такой, что Гоше казалось порой, что на улице бушует страшная буря, отзвуки которой проникают даже в эту тёмную холодную дыру, ставшую на время его узилищем. В иные мгновения эта слуховая иллюзия представлялась ему настолько реальной, что он даже начинал надеяться на то, что этот бешеный, дико завывающий смерч, неизвестно откуда взявшийся после ясного солнечного дня, вот-вот разрушит ветхие стены старого дома и освободит его из плена.

Но по мере того как сознание возвращалось к нему, а головокружение и звон в ушах мало-помалу ослабевали, нелепым фантазиям и пустым надеждам больше не оставалось места и печальная действительность представала перед ним во всей своей суровой и неприглядной наготе. Перед его мысленным взором ясно и чётко, как наяву, возникли две фигуры, два лица: живое, подвижное, беспрерывно меняющее выражения – в зависимости от быстро сменяющихся настроений – женское лицо и недвижимое, застывшее, точно посмертная маска, угрюмое и бесчувственное мужское. Эти столь непохожие одно на другое, не имевшие друг с другом ничего общего лица странным образом слились в Гошином сознании в единое целое; они были для него нераздельны, как сиамские близнецы; одно, в его представлении, не могло существовать без другого. Он не знал эти лица до сегодняшнего дня (и дорого дал бы, чтобы не узнать их никогда!). Не будь этого злосчастного для него знакомства, то, встреть он их случайно в городе, наверное, не обратил бы на них ни малейшего внимания, равнодушно прошёл бы мимо, никак не выделив их в многоголовой, безымянной, вечно движущейся, спешащей куда-то уличной толпе…

Гоша вдруг оборвал свои раздумья и криво усмехнулся, словно невесело посмеиваясь над собой. Он поймал себя на мысли, что пытается обмануть сам себя. Он вспомнил, как «равнодушно» он прошёл сегодня мимо Алины. Достаточно было одного мимолётного взгляда на неё – и он встал столбом, оцепенел, не в силах отвести глаз от прекрасной незнакомки, потеряв дар речи и сразу же позабыв обо всём на свете! И ничто, никакая интуиция, никакие подсознательные инстинкты, порой, как говорят, предохраняющие человека в тяжёлые моменты его жизни, не предупредили его об опасности, не подсказали ему, что может скрываться за этой невинной ангельской внешностью. Ничего не вызвало у него в ту минуту подозрений, никакое беспокойное чувство не шевельнулось в нём, никакие тревожные мысли не пришли ему в голову. Всё было так просто, так обыденно, так заурядно, как бывало с ним не раз. Случайное знакомство, разговор ни о чём, сначала осторожные, а затем всё более настойчивые ухаживания, приглашения погулять или зайти в гости…

Да, всё было именно так. Всё как обычно, как всегда, по шаблону… Но ведь было же при этом, должно было быть что-то не совсем обычное, не как всегда, что-то, на что в тот момент он не обратил внимания, чему не придал значения, что не показалось ему тогда существенным и важным. Гоша принялся тщательно, мгновение за мгновением, восстанавливать в памяти все подробности знакомства и общения с Алиной в сквере и по пути к её дому. Он не смог бы объяснить, зачем ему это теперь было нужно, чем это могло помочь ему в его нынешнем положении? Но он, по странному парадоксу человеческой психики, не задавался сейчас этими и иными практическими вопросами, может быть инстинктивно сознавая, что у него нет на них удовлетворительных ответов. И чтобы хоть на короткое время отгородиться мысленно от страшной реальности, не думать о том, что будет с ним через час или два, – потому что от одной мысли об этом его прошибал ледяной пот и волосы начинали шевелиться на голове, – он усиленно предавался воспоминаниям о том, что было перед тем, как он очутился здесь, до того, как по чьей-то неведомой ему жестокой воле он провалился в эту глубокую чёрную бездну, на дне которой лежал теперь разбитый, бессильный, потерявший надежду.

И он постепенно, шаг за шагом, вспомнил всё. Свою необычную, совершенно не свойственную ему растерянность в первые минуты разговора с незнакомкой, едва не заставившую его в какой-то момент вообще отказаться от идеи познакомиться с ней. Её первоначальную холодность и безразличие, затем вдруг сменившиеся подкупающим радушием и общительностью. Упорное нежелание принять его довольно невинные предложения прогуляться или зайти куда-нибудь, после чего – неожиданное приглашение к ней в гости, приведшее его в бурный восторг. И наконец, – что тогда практически прошло мимо его внимания, – её бесконечные загадочные, двусмысленные взгляды, усмешки, недомолвки. Всё это ничего не значило для него тогда, но сейчас каждая такая мелочь, малейшая неуловимая на первый взгляд деталь приобретала для него огромное значение, многое объясняя и позволяя взглянуть на происшедшее ясными, незамутнёнными глазами, с которых спали наконец розовые очки.

Да, теперь многое было ему понятно. Теперь он знал правду, во всяком случае ту её часть, которая касалась непосредственно его. Но это знание отнюдь не облегчало его положения, оно ничем не могло помочь ему, скорее напротив – своей беспощадностью и беспросветностью оно лишало его последней, может быть, ещё слабо теплившейся в нём надежды – ни на чём, впрочем, не основанной – на спасение. Ныне же от этой надежды, вернее, от её жалких обломков, не осталось ни крупицы. Она угасла, как крошечный огонёк свечи в густой тьме, испарилась, точно капля воды в горячем песке. Раздавленный безнадёжностью и отчаянием, Гоша уронил голову на грудь и застыл в унылом оцепенении. Холодная, смертная тоска стиснула ему сердце. Оно замерло и болезненно сжалось, он едва ощущал его слабое, еле уловимое биение.

И у него мелькнуло вдруг в мозгу, что, быть может, для него было бы лучше, если бы оно остановилось сейчас и он тихо, без борьбы и мучений, возможно, даже не осознавая этого, ушёл бы из жизни, будто уснув покойным, беззаботным вечным сном…

Однако едва эта мысль дошла до его сознания, он испугался её. Он словно почувствовал прикосновение смерти. Он встрепенулся, резко вскинул голову и стал быстрыми движениями, насколько это было в его силах, растирать себе грудь, стараясь вновь заставить биться замершее, схваченное мертвящим холодом сердце.

И только когда ему удалось это и оно, как ему показалось, начало стучать ровнее и чётче, он немного успокоился. И одновременно попытался взять себя в руки, собраться с мыслями, трезво, без нервов и истерик всё обдумать и решить, все ли возможности для спасения исчерпаны, все ли пути к избавлению отрезаны, нельзя ли всё же, несмотря ни на что, ни на какие трудности и препятствия, выбраться из этой передряги, которая грозит, ни больше ни меньше, самой его жизни. На карту поставлено слишком много, чтобы можно было просто поднять ручки кверху и сдаться без всякого сопротивления на милость победителя. К тому же в настоящем случае, – он ясно отдавал себе в этом отчёт и не тешил себя глупыми надеждами, – ни о какой милости, ни о каком снисхождении и пощаде не могло быть и речи.

Гошино лицо при этом слове – «милость» – искривила горькая, ненатуральная улыбка, больше похожая на гримасу. Слишком уж нелепо и абсурдно, как жестокая, издевательская насмешка, звучало оно применительно к данной ситуации. Перед ним снова возникло из ниоткуда злобно ухмылявшееся, искажённое ненавистью лицо Алины, которое он уже совсем не находил красивым и привлекательным; сейчас оно казалось ему почти безобразным, отвратительным, пугающим; это было лицо ведьмы, дьяволицы, какого-то демона в женском обличье. Теперь он просто диву давался, как всего несколько часов назад он мог быть очарован, ослеплён, покорён ею настолько, что, не раздумывая, не сомневаясь, ни на секунду не заподозрив ничего дурного, не задумавшись о возможных последствиях, пошёл – да нет, буквально полетел за ней, точно на крыльях! – по первому её зову, так легко позволив увлечь себя в искусно расставленные для него сети.

Впрочем, эти сети были расставлены не только для него и он был далеко не первый, кто попался в них. Ведь, по уверениям Алины, до него здесь побывало несколько человек, кажется, четверо. Такие же случайные прохожие, как и он, соблазнившиеся броской красотой молоденькой очаровательной незнакомки и отправившиеся по её приглашению, полные самых радужных надежд и ожиданий, к ней в гости, в заброшенный чёрный дом на окраине города. И всех их здесь, по-видимому, ожидал одинаково «тёплый» приём: сначала удар дубиной по голове, потом продолжительный глумливо-насмешливый монолог словоохотливой хозяйки, очевидно, получавшей дополнительное удовольствие от общения с потрясёнными всем происходившим, запуганными, сломленными физически и морально пленниками, которым оставалось только одно – слёзно молить своих мучителей о жалости и пощаде. Мольбы оставались без ответа; по всей видимости, они лишь раззадоривали, распаляли ещё больше Алину и её подельника, усиливая и обостряя испытываемое ими во время этих сцен извращённое наслаждение.

Итак, их было четверо. Его предшественников, его собратьев по несчастью. Любителей красивых доступных девушек и случайных, ни к чему не обязывающих связей, решивших приятно провести вечер в обществе обольстительной юной красотки. И всех их ждало здесь одно и то же. Всех их постигла одинаковая участь. Все они, по словам Алины, погибли. И не просто погибли, а, – она не раз подчеркнула это, с особенным удовольствием возвращаясь к этому снова и снова, – погибли в мучениях, после долгих изощрённых издевательств, моля о смерти как о величайшей милости и избавлении от мук!

Едва подумав об этом, Гоша вздрогнул, как от удара током. На лбу у него опять выступила испарина, а по телу пробежала всё усиливавшаяся дрожь. В глазах у него помутилось – замелькали яркие разноцветные круги и какие-то причудливые, неестественно изломанные фигуры. Мысли в голове начали мешаться, подавленные диким, нечеловеческим страхом. В какой-то момент ему показалось, что он сходит с ума…

Сделав над собой огромное усилие, он снова попытался успокоиться, унять бившую его дрожь и привести мысли в порядок. Охватив голову руками и зажмурив глаза, он принялся слегка раскачиваться взад-вперёд, тихо постанывая и едва слышно бормоча что-то. Он сам не смог бы определить, что именно он говорил себе: это была не связная, осмысленная речь и даже не отдельные слова, а невразумительный, беспорядочный поток звуков и обрывков слов, похожий на лепет младенца или, скорее, на бред мертвецки пьяного. Он как будто заговаривал, гипнотизировал себя этим бессмысленным, нечленораздельным бормотаньем, как мать убаюкивает разволновавшегося или испуганного чем-то ребёнка.

Однако это слабо помогало. Хотя бы немного успокоиться, овладеть собой у него не получалось. Всё его тело по-прежнему сотрясала лихорадочная дрожь, сердце болезненно сжималось в груди, голова то словно горела огнём, то окутывалась ледяным холодом, от которого сводило челюсти и болело в висках. А главное – им безраздельно владел, терзая и сводя с ума, страх, лютый, безумный, пронзающий насквозь страх смерти, притаившейся где-то совсем рядом, в двух шагах от него, и ждущей лишь мгновения – а оно, судя по всему, также было очень близко, – чтобы принять его в свои объятия.

Чувствуя, что он в самом деле близок к безумию, и всерьёз опасаясь за свой рассудок, Гоша, стараясь хоть как-то ослабить это колоссальное нравственное напряжение, которое он уже не в силах был выдерживать, вскочил на ноги и попытался выпрямиться во весь рост. Но потолок в подвале был слишком низок, – чего в царившей здесь непроницаемой тьме Гоша не мог увидеть, – и, резко поднявшись, он сильно ударился макушкой о каменный свод потолка и тут же с глухим стоном вновь опустился на пол. Его многострадальная голова, которую в этот день словно испытывали на прочность, снова и снова обрушивая на неё удары, разболелась с новой силой. Он крепко стиснул её пальцами, точно боясь, что она может расколоться, испустил протяжный стон, несколько раз шмыгнул носом и, не сдерживаясь больше, не стесняясь самого себя, не опасаясь, что его могут услышать, заплакал.

Он плакал от мучительной, щемящей жалости к себе. О своей жизни, только начинавшейся и обещавшей ему впереди столько всего хорошего, весёлого и приятного. И которая должна была так нелепо и страшно оборваться этой ночью. Мысль об этом никак не хотела укладываться в его голове. Ведь это не могло быть правдой! Это было слишком чудовищно, абсурдно, противоестественно, чтобы происходить на самом деле. Это какой-то бред, наваждение, галлюцинация! И он опять, как и недавно на кухне, во время разговора с Алиной, зажмурил глаза в отчаянной, безумной надежде, что, когда через минуту он откроет их, всё вокруг чудесным образом изменится, кошмар закончится и происходящее с ним окажется лишь несколько затянувшимся жутким сном, игрой расстроенного, больного воображения.

Однако неумолимая реальность вновь и вновь разрушала его хрупкие, зыбкие, точно рябь на воде, мечтания, с помощью которых он тщетно пытался укрыться от неё. Когда он открыл глаза, перед ним расстилалась всё та же кромешная тьма, в которой не было видно ни зги; он продолжал дышать застоявшимся, затхлым подвальным воздухом; вокруг по-прежнему стояла мёртвая, давящая тишина, какая обычно бывает в закрытых, изолированных помещениях. Он чувствовал себя словно бы находящимся под землёй – что в какой-то мере и было на самом деле, – заживо погребённым в душном каменном гробу, наполненном густым плотным мраком, где, наедине с самим собой и своими тоскливыми думами, он понемногу начинал сходить с ума, шарахаясь от чёрного, беспросветного отчаяния к наивным, лишённым всякого вероятия надеждам и фантазиям, время от времени вспыхивавшим в нём, подобно последним, затухающим отблескам воли к жизни.

И ещё одна – наверное, действительно последняя – фантазия внезапно возникла в его расстроенном мозгу, уже слабо отличавшем иллюзии от реальности, и на какое-то время захватила его, дав ему короткое обманчивое утешение. Он вдруг вообразил, что всё происшедшее с ним в этот день и продолжавшее происходить сейчас – это просто чья-то злая шутка, жестокий розыгрыш, похожий на те, что он видел по телику. Это предположение, точно яркий солнечный луч, осветило его сознание и вырвало его ненадолго из бездны неутешного горя и безысходности. Он приподнял голову, отёр повисшие на ресницах слёзы, и на губах его впервые за долгое время заиграла слабая, робкая улыбка.

Да-а, как же он раньше не подумал об этом? Неужели так трудно было понять? Это же элементарно! Это просто бросается в глаза! И надо быть последним дураком, тугодумом, кретином, – таким вот, как он, – чтобы сразу же обо всём не догадаться. Его попросту кто-то разыграл! Скорее всего, не кто иные, как его же друзья, совершенно не случайно именно сегодня бесследно пропавшие куда-то, будто сквозь землю провалившиеся. Это было очень на них похоже, это было в их духе, этого вполне можно было от них ожидать. Да, пожалуй, только от них и можно было! Ведь проделывали же они разного рода шутки, порой довольно жестокие и даже опасные для жизни, с другими, чаще всего с бомжами; и он сам не без удовольствия участвовал в подобных специфических развлечениях. А вот теперь, по-видимому, его неугомонным, бесшабашным приятелям, вечно находившимся в поисках новых, всё более оригинальных и экстремальных развлечений, пришло на ум «прикольнуться» на кем-нибудь из своих, и их выбор пал на него.

Гоша не мог бы сказать, зачем они это сделали и каким образом им удалось всё это организовать, его не смущали явные несообразности и нестыковки в этой новой, фантастической версии случившегося, рождённой его воспалённым воображением. Но он в своём добровольном самоослеплении и не задавался этими вопросами, не пытался мыслить логически. Ему удобно и приятно было тешить себя химерами, надеяться, несмотря ни на что, на лучшее, верить в то, что всё будет хорошо, что всё закончится благополучно.

Он чуть не рассмеялся, вспомнив, как Алина запугивала его россказнями о четырёх гостях этого дома, якобы замученных ею и её напарником. Что за вздор! Как он мог в это поверить? В то, что такая милая, приятная во всех отношениях девушка, ослепительная красавица, способная лишь очаровывать и покорять своей неописуемой прелестью всех вокруг, может быть жестокой, хладнокровной убийцей, подвергающей свои жертвы страшным мукам и наслаждающейся этим! Какая чушь! Как он мог повестись на такой грубый, примитивный обман, неспособный ввести в заблуждение даже ребёнка? Ему было стыдно за себя, за своё простодушие и легковерие, граничившие с идиотизмом. Ведь его приятели, когда всё это закончится, проходу ему не дадут, он станет притчей во языцех, главным объектом их бесчисленных насмешек и острот, они будут припоминать ему эту историю и его позорное поведение в ней до конца его жизни! Чтобы избежать этого каждодневного осмеивания и не умереть от стыда, ему, вероятнее всего, придётся сменить место жительства, уехать в другой город, где никто не слыхал ни о нём, ни об этом постыдном для него происшествии…

В этот миг, прервав его радужные, уносившие его всё дальше от грешной земли мечты, откуда-то сверху донеслись глухие стуки и словно чьи-то невнятные голоса. Гоша, которого эти тихие, едва уловимые звуки поразили как гром среди ясного неба, замер, насторожился и, затаив дыхание, прислушался. Немного погодя ему почудились как будто чьи-то шаги. «Идут за мной!» – пронзила его, точно калёным железом, жуткая мысль, мгновенно вернувшая его из светлой, воздушной области фантазий на жёсткую почву безотрадной действительности. Позабыв о своей слабости и не проходящей головной боли, он вскочил и довольно резво бросился вверх по неровным, скользким от сырости ступенькам. Достигнув двери, припал к ней ухом и, стараясь унять бешеное, буквально оглушавшее его сердцебиение, прислушался.

Однако, как ни напрягал слух, ничего не услышал. В коридоре было тихо. Из других частей дома тоже не доносилось никаких звуков. Могло сложиться впечатление, что хозяева его, как и положено в ночную пору, спят глубоким крепким сном.

Послушав ещё минуту-другую и так ничего и не уловив, Гоша отстранился от двери и испустил застрявший в горле тяжёлый вздох. Медленно провёл рукой по влажному, пылавшему от напряжения лицу. Затем приложил её к по-прежнему колотившемуся, будто хотевшему выскочить из груди сердцу. Чувствуя ладонью его учащённый дробный стук, начал плавно водить ею по левой стороне груди, пока оно понемногу не успокоилось. Тогда он вновь протяжно вздохнул, бессильно уронил руки вдоль тела и некоторое время стоял неподвижно, чуть склонив голову и упёршись взглядом в дверь.

Потом вдруг его руки, словно независимо от его воли, зашевелились, задвигали пальцами, вытянулись вперёд и стали осторожно и тщательно ощупывать запертую дверь. Она была сделана из толстых, плотно пригнанных одна к другой досок, между которыми не было ни одной сколько-нибудь заметной щели; лишь в двух-трёх местах виднелись мелкие, будто по недоразумению оказавшиеся здесь щёлочки, – сквозь них из полутёмного коридора в объятый густым мраком подвал проникали слабые, едва уловимые глазом отблески горевшего в отдалении, на кухне, света. Обрывки этого далёкого тусклого освещения, как и услышанные им только что звуки, убедили Гошу в том, что хозяева, скорее всего, не спят, а лишь отдыхают, чтобы чуть попозже – и, вероятно, уже очень скоро! – с новыми, свежими силами, засучив рукава, взяться за дело…

Едва подумав об этом, он плотно, со скрипом, стиснул зубы, напрягся всем телом и шумно, с лёгким хрипом задышал, как если бы ему не хватало воздуха. На него будто повеяло холодом. Перед глазами, как в видеоряде, замелькали чёткие, красочные картины одна мрачнее другой, порождённые не в меру богатой и услужливой фантазией, – картины того, что, возможно, случится с ним вот-вот, через считанные мгновения…

Думать об этом, а тем более видеть это, словно наяву, было невыносимо. Гоша глухо простонал, точно он острой боли, затряс головой, пытаясь стряхнуть с себя это пугающее, чересчур явственное зрительное наваждение, и, забывшись, хватил кулаком по двери.

И тут же пришёл в себя. Обомлев, не смея пошевелиться, он широко раскрытыми, полными невыразимого ужаса глазами уставился на дверь. Он не сомневался, что его стук был услышан и, очевидно, принят за попытку выломать дверь и вырваться на свободу. И сейчас, без сомнения, за ним придут, чтобы жестоко наказать за эту попытку!

Несколько мгновений прошло в напряжённом, томительном ожидании, оказавшемся, впрочем, напрасным. Никто за ним не шёл. В коридоре, как и во всём доме, по-прежнему царила глубокая, никем и ничем не нарушаемая тишина, в которой он вновь мог расслышать неровное, то учащённое, то замиравшее, биение своего сердца.

Тишина эта, однако, не обольщала его. Он понимал, что мёртвый покой и сонное оцепенение, в котором якобы пребывал дом, кажущиеся, обманчивые. Но он не мог и не хотел больше обманываться, тешить себя пустыми, неосуществимыми надеждами, верить в чудо. Он знал, что где-то там, в глубине дома, затаились до поры до времени два чудовища в человеческом образе, в чьей власти он по воле своей несчастной судьбы оказался в этот роковой для него день. И они, по всей вероятности, решают в эти минуты вопрос о том, какой смерти его предать, какой вид казни избрать, как сделать так, чтобы он страдал подольше и доставил тем самым своим мучителям как можно больше дикого, извращённого удовольствия, которое они, по-видимому, способны были получать только таким способом – терзая, мучая и конце концов умерщвляя случайных, ни в чём не повинных людей.

Гоша отступил от наглухо запертой, стоявшей перед ним неодолимой преградой двери, которую нечего было и думать взломать, сделал несколько медленных, нетвёрдых шагов назад и, окончательно обессилев, присел на одной из ступенек. Уронив голову на руки, упёртые локтями в колени, закрыл глаза и застыл, точно холодное, безжизненное изваяние. Состояние, в которое он впал, не было ни задумчивостью – мыслей в его опустошённом, будто выхолощенном мозгу больше не было; ни отчаянием – самые бурные, неукротимые приступы отчаяния остались позади и потеряли свою первоначальную силу; ни даже страхом – он словно устал бояться и стал бесчувственным и безразличным к своей участи. Он будто впал в столбняк, перестал ощущать собственное существование, сделался вялым, апатичным, равнодушным и к самому себе, и ко всему на свете. Его воля, чувства, желания словно бы уже умерли, и лишь практически обездвиженное, анемичное тело ещё продолжало иногда подавать слабые, чисто механические признаки жизни.

В нём продолжали жить лишь воспоминания – единственное, что ещё оставалось в его распоряжении. Неспешной смутной чередой, точно вереница призраков, перед его омрачённым внутренним взором одно за другим, в стройной последовательности, проходили события этого дня, с того самого злосчастного мгновения, когда он вышел из дому и задержался ненадолго у подъезда, шныряя скучающим взглядом по двору в поисках своих товарищей. Он бесконечное количество раз задавался одним и тем же не имевшим ответа вопросом: почему тогда, в самом начале, не обнаружив в пределах видимости своих друзей, он не повернулся и не возвратился домой? Ведь тогда ничего этого – того, что произошло с ним потом, и происходит сейчас, и произойдёт вот-вот, через миг-другой, – не случилось бы! Всё закончилось бы не начавшись, и он был бы теперь у себя дома, спал бы в своей постели и знать бы ничего не знал о чёрном, похожем на гроб доме на окраине города и его мерзких обитателях.

Затем перед ним вновь отчётливо, во всех деталях предстала сцена встречи и знакомства с неизвестной красавицей в сквере. И опять он изумлялся и недоумевал: почему ничто – предчувствие, интуиция, пресловутый «внутренний голос» или что-нибудь ещё в этом роде – не предупредило его о грозившей ему опасности? Почему ничто не насторожило, не встревожило его? Почему ни малейшее подозрение не шевельнулось в нём? Ведь в таком случае, возможно постояв и полюбовавшись ещё немного симпатичной незнакомкой, он, после некоторых колебаний и борьбы с самим собой, подчинившись спасительному внутреннему предупреждению, всё же нашёл бы в себе силы отвести от неё загоревшийся вожделением взгляд и уйти. И тогда он никогда не узнал бы её страшной тайны, остался бы в неведении того, кем она является на самом деле, какая чёрная, поистине демоническая сущность скрывается за ангельской внешностью. А ей пришлось бы в этот вечер дожидаться следующую жертву её чар, другого несчастливца, которому вместо него суждено было бы оказаться сегодня в этом тёмном душном подвале и, как он сейчас, в тоске и муке дожидаться своего смертного часа.

И, наконец, ему вспомнился третий, заключительный эпизод, имевший место перед тем, как случилось непоправимое. Тот момент, когда он в изумлении остановился возле дома, к которому привела его незнакомка, до крайности удивлённый его неприглядным, запущенным видом. Почему же, вопрошал он себя, даже тогда, когда он увидел это убогое заброшенное жилище, годное лишь на то, чтобы быть прибежищем нищих и бродяг, он не засомневался, не насторожился, не догадался, что нормальные люди не станут жить в этой мрачной берлоге и что ничего хорошего его здесь не ждёт? Почему в этот самый последний миг, когда он ещё мог спасти себя – для этого ему нужно было просто повернуться и уйти прочь! – он не сделал этого?

Но он не сделал. Ничего не сделал для своего спасения. Ничто не предостерегло его (кроме разве что внезапно «заговорившей» осинки), ничего в нём не шевельнулось, внутренний голос – если только он вообще есть – молчал. Точно злой рок упорно и последовательно, без труда преодолевая все возможные препятствия, вёл его в западню, из которой, как бы он ни старался, ему уже не вырваться. Чем больше Гоша думал об этом, тем более убеждался, что с самого начала этой истории у него не было шансов на спасение, на благополучный исход. С самого начала он был обречён, словно какая-то могущественная неумолимая сила, противиться которой бесполезно и бессмысленно, на не ведомом никому высшем суде приговорила его к смерти и приговор непременно должен быть приведён в исполнение.

Значит – смерть?! Конец всему! Вечный покой, пустота, небытие… И ему надо спокойно, безропотно принять эту мысль, смириться, покориться непостижимой и непонятной ему высшей воле?.. Да, наверное, именно так. Иного ему не дано. Все пути к спасению для него отрезаны. Осталась лишь одна дорога, на которую, сам того не ведая, не подозревая ничего дурного, он вступил, выйдя сегодня после обеда из дому. Дорога, приведшая его на край пропасти, куда ему суждено низвергнуться спустя минуту-другую…

Чуть приподняв голову и опёршись подбородком на сплетённые пальцы, он устремил пустой, невидящий взгляд в расстилавшуюся перед ним глубокую могильную тьму. Его знобило, кружилась голова, кровь стучала в висках. Ему чудилось порой, что каменные ступеньки, на которых он сидел, проваливаются вниз и он проваливается вместе с ними. Ему казалось, что он умирает…

И в этом разбитом, полубессознательном состоянии, когда он балансировал на тонкой грани между явью и небытием, всё более отдаляясь от первой и неуклонно приближаясь ко второму, последними связными мыслями, слабыми, тускнеющими вспышками озарявшими его истомлённый, расстроенный мозг, были смутные, щемившие сердце воспоминания о близких ему людях, оказавшихся сейчас для него такими бесконечно, безнадёжно далёкими. Родители, родственники, друзья, знакомые – все они остались где-то там, в большом мире, мире живых. В то время как он, по сути, находился уже по ту сторону жизни. Его мир сузился до размеров тёмного сырого подвала, в котором он доживал свои последние, утекавшие капля за каплей мгновения. И в том огромном внешнем мире, в который ему уже не суждено вернуться, никто, ни одна живая душа не знает, не догадывается, даже представить себе не может, где он сейчас. И, вероятнее всего, никто так никогда и не узнает, что с ним случилось этой душной июльской ночью, какая участь его постигла, куда он так неожиданно и непостижимо сгинул. Это навсегда останется тайной – не первой и, возможно, не последней – старого чёрного дома, притаившегося за высокими ветвистыми деревьями у излучины реки…

Унылые, загробные Гошины раздумья были прерваны тихим, едва уловимым шорохом, донёсшимся из коридора. Его безразличие и отрешённость тут же улетучились как дым. Он немедленно обернулся к двери и, замерев, прислушался.

По коридору, очевидно, в некотором отдалении от двери, кто-то шёл – раздавались медленные, осторожные, крадущиеся шаги. По-видимому, кто-то двигался не очень уверенно, словно нащупывая ногой дорогу. То ли шедший был здесь впервые и плохо знал эту часть дома, то ли не хотел быть услышанным. Тем не менее, неспешно, с частыми остановками, неизвестный всё же продвигался всё дальше по коридору, понемногу приближаясь к двери, по другую сторону которой, оцепенев от ужаса, не в состоянии двинуться с места, прирос к ступенькам полумёртвый от смятения и трепета Гоша.

Через несколько мгновений неизвестный достиг запертой двери и остановился. Гоша услышал его хрипловатое, прерывистое дыхание. Потом уловил, как тот шарит рукой по поверхности двери.

Гоша напрягся и непроизвольно начал привставать со ступеньки, не спуская неподвижных, широко распахнутых глаз с двери и чувствуя, как стремительно холодеет у него внутри.

Наконец, неизвестный, видимо, нашёл то, что искал: он вставил ключ в замочную скважину и медленно повернул два раза. Затем осторожно, вероятно стараясь не шуметь, отодвинул засов. Дверь тихо, с еле слышным протяжным скрипом приотворилась. В наполненный непроглядным мраком подвал проникла полоска бледного, едва различимого глазом полусвета.

Гоша, выпрямившись во весь рост, с замершим, почти остановившимся в груди сердцем, не дыша, в упор смотрел на приоткрытую дверь. И, едва не теряя сознание, ждал, кто появится на пороге.

Однако никто не появился. После томительной паузы, показавшейся Гоше бесконечной, в коридоре вновь послышались шаги, но на этот раз удалявшиеся. Вскоре они затихли вдали.

Глава 6

Пару минут Гоша, напрягшись, затаив дыхание, ждал, что будет дальше – не послышатся ли вновь какие-нибудь звуки, не раздадутся ли опять в коридоре чьи-то шаги. Он не сводил при этом пристального, сосредоточенного взора с приотворённой двери, не смея поверить в то, что ещё совсем тихо и робко, едва слышно, начинала нашёптывать ему мгновенно ожившая надежда.

Но наконец, спустя какое-то время, не уловив больше никаких звуков и убедившись, что в коридоре, скорее всего, никого нет, он, с усилием двинувшись с места и медленно преодолевая ступеньку за ступенькой, сделал несколько шагов вперёд. Приблизившись к двери, остановился и снова прислушался. Наряду со всё более разгоравшейся неуверенной, пугливой радостью в нём одновременно родилась тревога – не шутка ли это? Не развлекаются ли таким образом хозяева дома, разыгрывая для своего пленника инсценировку побега, чтобы, подав ему тень надежды, затем, когда он окончательно уверует в своё мнимое спасение, в самый решительный момент закончить игру и снова ввергнуть его в пучину отчаяния и горя, тем более тяжкого и невыносимого, что до этого его на короткий миг озарила вера в чудесное избавление.

Одолеваемый этими внезапно возникшими сомнениями, Гоша задержался возле приоткрытой двери, не решаясь отворить её шире и выйти наружу. Он продолжал напряжённо прислушиваться, ожидая уловить в стоявшем вокруг глубочайшем безмолвии что-то, что могло бы подтвердить его тревожные подозрения.

Но не уловил. Весь дом, казалось, был погружён в мёртвый, непробудный сон. Ни единого шороха не раздавалось ни в глубине его, ни в длинном полутёмном коридоре, ведшем к Гошиному узилищу.

И тогда он наконец решился. Очень осторожно и медленно, стараясь избежать скрипа старых ржавых петель, он приоткрыл тяжёлую толстую дверь ещё немного и, вытянув шею, выглянул наружу.

Коридор, вопреки его опасениям, был пуст. В противоположном его конце виднелась освещённая пустая кухня – место недавнего «общения» Гоши с хозяевами дома. В коридор выходило ещё две двери, а третья, крайняя, служила входом в подвал, выполнявший в этом доме функцию камеры предварительного заключения для его незадачливых гостей.

Но главное и самое полезное открытие ожидало Гошу, когда он повернул голову в другую сторону и увидел в двух-трёх шагах от себя окно. Совсем небольшое квадратное окошко с мутными запылёнными стёклами, сквозь которые внутрь заглядывала угольно-чёрная ночная тьма. Оно находилось довольно высоко от пола, примерно на уровне Гошиной груди, в узком простенке, которым заканчивался коридор.

Едва Гоша заметил это маленькое грязное оконце, больше похожее на форточку, его сердце вздрогнуло и замерло. Но на этот раз не от страха, ставшего за последние несколько часов таким привычным для него, вошедшего, как медленно, но неумолимо действующий яд, в его плоть и кровь, а от так давно – ему казалось, целую вечность – не испытывавшейся им радости. Это залитое непроницаемым мраком окошко было для него, в прямом смысле слова, окном в жизнь, единственной, уже не мнимой, не выдуманной, а вполне реальной, зримой надеждой на спасение. Оно давало ему возможность вырваться из ада, которой он обязан был воспользоваться сейчас же, не медля ни секунды. Потому что другой возможности наверняка уже не будет. Малейшее промедление могло оказаться для него роковым.

И, не думая больше о том, ловушка это или нет, следит ли за ним кто-нибудь с целью жестоко посмеяться над ним в тот самый момент, когда он уже будет мнить себя спасённым, Гоша решительно, но при этом предельно осторожно, мелкими, неслышными шажками, стараясь едва касаться ногами дощатого, слегка поскрипывавшего при каждом шаге пола, двинулся к окну. Приблизившись к нему вплотную, внимательно осмотрел его, стремясь выяснить, можно ли его открыть или же придётся, рискуя быть услышанным и погубить тем самым всё дело, разбить стекло. К счастью для него, рама была чуть приоткрыта, и, потянув её на себя, он распахнул окно настежь.

В лицо ему пахнуло ночной свежестью и прохладой, что составляло резкий контраст с застоявшимся, спёртым воздухом подвала, из которого он только что выбрался, и вообще со всей удушающей, тошнотворной, как будто пронизанной миазмами смерти атмосферой этого дома. Преодолевая лёгкое головокружение от струившегося в открытое окно пьянящего живительного эфира, пропитанного речной сыростью, Гоша уцепился за подоконник и попытался подтянуться на руках, чтобы как можно скорее и тише протиснуться в сравнительно узкий оконный проём и перекинуть своё тело наружу.

В другое время, в своём обычном состоянии он сделал бы это без малейших затруднений, одним махом. Но теперь, после всего пережитого сегодня, он был слишком слаб, очень скверно себя чувствовал, и приподнять своё вялое, отяжелевшее тело на ослабленных, как будто ватных руках оказалось ему не под силу. Вцепившись побелевшими, понемногу немевшими пальцами в подоконник, он раз за разом, напрягая все ещё остававшиеся у него жалкие силы, пытался втащить себя в спасительное оконное отверстие. И каждый раз, слабея всё больше, возвращался в прежнее положение.

Наконец, совершенно измотанный и разбитый, он вынужден был отказаться от своих попыток. Он был в отчаянии. Он готов был завыть волком от тоски и обиды. Как будто в самом деле кто-то решил жестоко посмеяться над ним! Поманить, указать ему путь к избавлению, дать надежду на спасение и свободу – и тут же отобрать её, многократно увеличив тем самым его душевную муку, вновь швырнув его на самое дно, с которого ему, очевидно, уже не суждено было выбраться. И самое обидное, что виной тому была на этот раз не злая воля людей, его врагов, а его собственная немощь, бессилие его истомлённого, измученного тела, отказавшегося служить ему в самый опасный, самый ответственный момент его жизни!

Несколько минут он стоял под окном, уныло повесив голову и судорожно, до боли, стиснув зубы. Мысль о том, что спасение так близко – вот оно, прямо перед ним, достаточно лишь протянуть руку! – и при этом недоступно для него, сводила его с ума. Голова его шла кругом, он был близок к помешательству. Растерянный, в состоянии полнейшего смятения и безнадёжности, не представлявший, что ему теперь делать, что предпринять дальше, он бестолково и бесцельно топтался на месте, переминаясь с ноги на ногу, жадно вдыхая лившийся снаружи ароматный ночной воздух и с невыразимой грустью и тоской глядя в расстилавшуюся за окном глубокую беспредельную тьму.

Это бессмысленное, самоубийственное бездействие могло бы, наверное, продолжаться ещё неизвестно сколько, если бы он вдруг не услышал донёсшихся откуда-то из дома звуков – стука раскрывшейся двери и тяжёлых неспешных шагов. Гоша, точно огретый обухом, резко обернулся и округлившимися полубезумными глазами воззрился в глубь коридора. Шаги приближались и становились всё отчётливее, а через секунду в отдалении, в противоположном конце коридора, показалась чья-то смутная тень…

Этого оказалось достаточно, чтобы его немощь как рукой сняло. Словно некая спасительная чудесная сила подхватила его и швырнула в раскрытое окно. Это произошло в один миг, как будто само собой, помимо его воли, без всякого усилия с его стороны. Он сам не заметил, как оказался вне дома, в густой влажной траве, росшей у подножия его стены. Несколько секунд Гоша лежал в ней навзничь, ошалело глядя на тёмный провал окна, из которого он только что вывалился, и с трудом соображая, как ему это удалось. Одновременно он вспомнил, что стало непосредственным толчком к тому, чтобы он позабыл о своём бессилии и прыгнул в буквальном смысле выше головы. А вспомнив об этом, понял, что у него нет времени валяться в траве и бесцельно глазеть ввысь, что ему необходимо немедленно, не теряя ни мгновения, вставать и бежать отсюда.

Собравшись с силами, он поднялся и бегло осмотрелся, пытаясь понять, где он и в каком направлении ему двигаться. Невзирая на окутывавшую всё вокруг кромешную тьму, в которой сложно было разобрать что-либо, он по некоторым признакам определил, что находится на самом краю окружавшего дом двора, в той его стороне, что была обращена к реке. На это явно указывали по временам доносившиеся с правой стороны всплески, отчётливо слышные в ночной тиши, и прохладный сырой ветерок, то и дело дувший оттуда же.

Отлично понимая, что на пути к спасению сделан только первый, очень маленький шаг, что в любой момент всё мгновенно может измениться для него в худшую сторону, Гоша, едва держась на ногах, шатаясь, с большим трудом преодолевая сильнейшее головокружение, двинулся вперёд. Его ноги скользили и вязли в высокой мокрой траве, которая словно пыталась задержать его, глаза практически не видели, куда он идёт, туловище раскачивалось из стороны в сторону, точно у пьяного. А когда он достиг окаймлявшей двор широкой зелёной изгороди, то чуть не застрял в густом колючем кустарнике, из которого сумел выбраться лишь с немалыми усилиями, порвав футболку и расцарапав в кровь руки. Но подобные мелочи занимали его теперь меньше всего; не обращая на них ни малейшего внимания, не чувствуя боли, он, напрягаясь всем телом, мобилизовав все ещё имевшиеся в его распоряжении скудные силы, шел вперёд, в неопределённом направлении, куда глаза глядят, имея лишь одно стремление, одну цель – уйти как можно дальше от этого страшного места, где он едва не встретил свою гибель, впервые в жизни так близко, так осязаемо, так пугающе явственно ощутив на себе ледяное дыхание смерти…

Внезапно донёсшиеся до него угрожающие звуки заставили его остановиться и насторожённо прислушаться. Этими звуками было глухое хриплое рычание, перемежавшееся тихим, чуть уловимым поскуливанием и звяканьем чего-то металлического. Гоша, замерев, обернулся в ту сторону, откуда, как ему показалось, донеслись тревожные звуки. Он вспомнил то, что мельком увидел и услышал, когда входил вместе с Алиной во двор, – злой блеск собачьих глаз, сверкнувших из будки, и такое же сердитое рычание, что достигло его слуха только что. Он совсем забыл, что, помимо людей, здесь обитает ещё одно живое существо – сторожевая собака, охраняющая вход в дом и отличающаяся, скорее всего, таким же негостеприимным нравом, как и её хозяева. И если, спущенная на ночь с цепи, она разгуливает сейчас по двору и почует беглеца, для него всё будет кончено.

Гошу опять, как уже неоднократно до этого, прошиб холодный пот. Он стоял не шевелясь и напряжённо, до ряби в глазах, вглядывался в тёмную глубину двора, переводя застывший, немигающий взгляд с места на место и каждую секунду ожидая различить во мраке знакомые ему хищные горящие глаза и услышать злобный рык, что означало бы для него полный крах его надежд и его окончательную и неизбежную гибель.

Но так ничего и не увидел. Ничего живого не заметно было в окутывавшей всё окрест непроглядной тьме. Негромкое прерывистое рычание время от времени повторялось, но раздавалось, как и прежде, в отдалении, не приближаясь к нему. Вероятно, к счастью для него, хозяева, чересчур занятые своим гостем, забыли спустить пса с цепи, и он теперь, чуя в зоне своей ответственности чужака, но не имея возможности расправиться с ним, выражал своё недовольство и раздражение приглушённым тревожным рыком. Однако чуть погодя, видимо решив всё-таки дать знать хозяевам, что по двору бродит кто-то посторонний, собака залилась громким заливистым лаем, буквально разорвавшим царившую вокруг глубочайшую первозданную тишину.

Это стало для Гоши сигналом к активному действию. Забыв о смертельной усталости и изнеможении, ощутив внезапный прилив неведомо откуда взявшихся у него сил, он одним прыжком перемахнул через преграждавшую ему путь зелёную изгородь, смял пару невысоких кустов, росших чуть далее, и, в несколько прыжков преодолев маленький лесок, окружавший чёрный дом и скрывавший его от чужих взоров, выскочил на берег реки.

Здесь он на мгновение приостановился и мельком оглянулся назад: нет ли погони? Но покрывавшая землю, будто толстым креповым покрывалом, тьма, ещё более сгущённая нависавшими сверху широкими разлапистыми ветвями деревьев, была так плотна и непроницаема, что различить там хоть что-нибудь не представлялось возможным: всё сливалось в одну сплошную тёмную массу, из которой нереально было вычленить что-то отдельное.

Тогда он прислушался – не достигнут ли его слуха звуки преследования? Но было тихо. Лишь вдалеке уже едва слышно раздавалось тонкое, словно обиженное повизгивание верного пса, настойчивые призывы которого, вероятно, не были услышаны его хозяевами, перешедшее затем в протяжный тоскливый вой, далеко и отчётливо разнёсшийся в разлитой вокруг мёртвой тишине. «Как по покойнику!» – подумал Гоша и, не озираясь больше назад, опрометью бросился прочь отсюда, по той самой дороге, по которой не так давно он шёл, предводимый своей прекрасной спутницей, довольный, счастливый, гордый своей мнимой победой, в ожидании пряных чувственных удовольствий, даже не подозревая, что ожидает его впереди, что суждено ему пережить этой ночью и в каком состоянии, с какими чувствами он будет бежать отсюда несколько часов спустя, напрочь позабыв обо всех удовольствиях на свете и мечтая лишь о том, чтобы как можно скорее оказаться у себя дома.

Однако до дома было далеко; ему предстояло преодолеть немалое расстояние, чтобы добраться с этой отдалённой прибрежной окраины до центра города, где он жил. Между тем сил у него оставалось совсем немного; первоначальное нервное возбуждение, благодаря которому он смог вырваться из заточения и удалиться хоть чуть-чуть от дома, где его едва не настигла смерть, вскоре закончилось, и Гоша почувствовал, что силы его начали стремительно иссякать. Вновь разболелась и закружилась голова, появилась одышка, ослабевшие ноги заплетались и подламывались в коленях. На лбу выступила испарина, пот тонкими горячими струйками полился по лицу, а затем и по всему телу, так что в скором времени Гоша был мокрый, будто попал под дождь. Но особенно мучительна была тошнота, возобновившаяся после некоторого перерыва с новой силой и грозившая, по мере своего усиления, в конце концов совершенно остановить его движение вперёд, которое он продолжал лишь невероятным усилием воли, подгоняемый тягостным, жгучим страхом за свою жизнь, по-прежнему, как он не без основания полагал, висевшую на волоске, готовом оборваться в любой момент.

Надеясь хоть немного облегчить своё состояние, Гоша решил применить старый проверенный способ избавления от тошноты, неоднократно использовавшийся им во время бурных вечеринок с обильными возлияниями, после которых он почти всегда не очень хорошо себя чувствовал. Он засунул два пальца глубоко в рот и нажал ими на основание языка. Эффект был молниеносный: он едва успел выдернуть пальцы из распахнутого рта, откуда бурным потоком хлынула отвратительная зеленовато-серая жижа. В течение минуты или двух его туловище сотрясалось от сильнейших рвотных судорог, которые начали стихать лишь после того, как его желудок полностью опорожнился, а у его ног образовалась мутная вязкая лужа. Гоша ещё некоторое время постоял над ней, отхаркивая и выплёвывая остатки блевотины, а затем, бросив рассеянный невидящий взгляд назад, на пройденный им небольшой участок пути, тонувший в глубокой тьме, поплёлся, пошатываясь и не разбирая дороги, дальше.

Он не очень ясно представлял себе, куда нужно идти, какой путь является кратчайшим или, что было для него сейчас куда важнее, более безопасным, где в случае погони можно спрятаться. Расстроено и до крайности истощено было не только его тело, но – едва ли не в большей степени – разум. Он не в состоянии был думать о чём-то более-менее сложном, соображать, где и как он мог бы укрыться, если бы опасность вновь придвинулась к нему вплотную. Он совершенно не способен был теперь на это. Одна-единственная мысль брезжила в его раскалывавшейся, шедшей кругом голове, одно стремление упорно двигало вперёд его измождённое, вконец обессиленное тело, которое, не будь этого неуёмного, фанатичного стремления, наверное, давно распростёрлось бы бездыханным на земле, не в силах сделать больше ни шагу. Это было страстное, исступлённое стремление оказаться как можно дальше от страшного чёрного дома, обиталища мучителей и убийц, из которого ему только каким-то чудом удалось вырваться. Он сам не мог понять, каким образом, благодаря вмешательству каких покровительствовавших ему сил, земных или небесных, он сумел сделать это; у него не было сейчас ни времени, ни желания, ни сил размышлять об этом. Эту загадку он попытается разгадать потом, когда всё это останется далеко позади, когда этот ужас, равного которому не было и, дай бог, никогда больше не будет в его жизни, закончится, когда он у себя дома, в покое и безопасности, сможет спокойно, размеренно, не спеша вспомнить во всех подробностях, обдумать, проанализировать всё пережитое им в этот день, который, можно не сомневаться, останется в его памяти – тёмным зловещим пятном – до конца его дней.

Дикий, животный страх гнал его вперёд, всё дальше от угрюмого, спрятавшегося за густыми зарослями дома на берегу реки, едва не ставшего для него могилой. После того как его вырвало, он как будто почувствовал себя немного лучше, в течение какого-то времени ему казалось – а может быть, так и было на самом деле, – что у него чуть-чуть прибавилось сил, и, воспользовавшись этим, он попытался прибавить шагу. Одновременно у него слегка прояснилось в голове, и он смог более трезво и взвешенно обдумать маршрут своего возвращения домой. Он перестал бестолково петлять и шарахаться из стороны в сторону, точно слепой котёнок, а, выйдя на тянувшуюся вдоль пляжа просторную аллею, по которой шёл этим вечером вместе с Алиной к ней в гости, осторожно двинулся по ней, на этот раз в противоположном направлении, то и дело насторожённо оглядываясь кругом.

Нервы его были напряжены до предела, голова пылала, точно в горячке, спирало дыхание в груди. Он вздрагивал от малейшего шороха, от любого случайного ночного звука, от тихого всплеска, доносившегося иногда со стороны протекавшей неподалёку реки. В обступавшей его тьме ему чудились пугающие картины; за деревьями и между ними как будто мелькали чьи-то смутные силуэты; порой ему казалось, что из мрака к нему тянутся чьи-то длинные костлявые руки, за которые он принимал ветви деревьев. Он понимал, что эти видения нереальны, что они порождены его расстроенным, перевозбуждённым воображением и не представляют для него никакой опасности, но всё равно то и дело испуганно вздрагивал, останавливался и пятился, пока не удостоверивался в иллюзорности увиденного.

Видения померкли и отступили, когда из-за облака выплыла полная серебристая луна и озарила потонувшую в темноте землю мягким белесым светом. Всё окрест несколько прояснилось и приобрело более чёткие, естественные очертания. Гоша разглядел громадные деревья, необъятные кроны которых терялись в вышине, почти сливаясь с иссиня-чёрным звёздным небосводом; простёршийся слева от него обширный пустынный пляж, выглядевший ночью, при изливавшемся с неба мутноватом мертвенно-бледном сиянии, как лунный пейзаж; широкую реку, неторопливо, с еле слышным плеском нёсшую невдалеке свои чёрные вязкие воды; далёкий противоположный берег, поросший едва различимым отсюда редколесьем и редкими пучками кустарника.

Призраки исчезли, однако на смену им немедленно пришли вполне реальные и обоснованные опасения. В царствовавшем до сей поры непроглядном ночном мраке он не видел почти ничего, но и сам не был заметен. Теперь же, при слабом, рассеянном, но всё же довольно отчётливо озарявшем окрестности лунном свете, его одинокая фигура ясно угадывалась на пустой аллее, и преследователи, в случае, если они идут по его следу, могли бы увидеть его даже издалека. А может быть, уже увидели?

Взволнованный этим соображением, он встал как вкопанный посреди дорожки, которую к этому времени почти миновал, и пристально воззрился вспять, на пройденный им путь. Несколько мгновений внимательно и зорко, не отрывая глаз, всматривался в тёмную даль, затенённую пышными древесными купами и лишь слегка тронутую блёклым сиянием месяца. Не обнаружив ничего похожего на погоню, однако отнюдь не успокоенный этим, он шумно выдохнул, провёл дрожащей ладонью по горячему влажному лбу и, свернув с не внушавшей ему доверия, чересчур открытой аллеи, двинулся прочь от реки, от пляжа, от этих дремучих пустынных мест, где он чувствовал себя одиноким, затерянным, беспомощным, подверженным всевозможным случайностям, где он по-прежнему был слишком близок к тому страшному месту, от которого страстно желал быть как можно дальше.

Спустя минуту-полторы он добрался до просторной асфальтированной дороги, шедшей от города к пляжу в виде просторного отлогого спуска, делавшегося внизу довольно крутым. Днём Гоша со своей спутницей спустился по нему, даже не заметив этого; ныне же, когда ему, изнурённому, обессиленному, еле державшемуся на ногах, предстояло одолеть этот спуск, взобравшись по нему наверх, он понял, что сделать это будет очень и очень трудно. Просто идти по прямой стоило ему сейчас огромных усилий, карабкаться же наверх, в горку, представлялось ему, в его теперешнем состоянии, делом почти невозможным. Другого же, более удобного пути, ведшего из глубокой речной долины в расположенный на возвышенности город, поблизости не было.

Гоша остановился у подножия высокого пригорка, не решаясь начать подъём. Угрюмо, исподлобья глядел он наверх, туда, где виднелись прозрачные, ускользающие отблески, долетавшие сюда с ближайшего перекрёстка. Там были улицы, ночная иллюминация, машины, возможно, поздние прохожие. Оказаться там, конечно, ещё не означало спастись окончательно, но это, по крайней мере, давало серьёзную надежду на спасение, это был бы крупный, может быть, решающий шаг в направлении к нему. И этот шаг нужно было сделать во что бы то ни стало, невзирая ни на какую, даже смертельную усталость, забыв о ней на время, преодолев себя.

Как и недавно, когда Гоша пытался выбраться из дома через окно и не мог из-за крайней немощи сделать это, приступ страха, вызванный внешним источником, и в этом случае помог ему ненадолго позабыть о своём изнеможении и совершить очередной рывок вперёд. Из глубины зелёных насаждений, мимо которых он только что влачился, до него донёсся приглушённый, но отчётливо раздавшийся в ночной тиши хруст ломавшихся сухих веток, которыми густо была усеяна земля под деревьями. Неизвестно было, кто, человек или животное, бродил там, под плотной непроницаемой сенью ветвистых деревьев-великанов, – для Гоши это не имело значения. Ему было ясно одно: там, вполне возможно, совсем близко от него, кто-то есть! И этот кто-то, вероятнее всего, идёт по его следу. И он вот-вот настигнет беглеца, если тот по-прежнему будет торчать на одном месте, предаваясь сумбурным размышлениям и оплакивая собственное бессилие.

Страх за свою жизнь оказался для него спасительным, вновь, как и незадолго до этого, придав ему сил, о наличии которых у себя он и не подозревал, и буквально толкнув его вперёд, на приступ высившейся перед ним и представлявшейся ему неодолимой горки. Согнувшись в три погибели, практически на карачках, вяло перебирая ногами и руками, точно огромное неуклюжее насекомое, напрягаясь всем телом, каждым мускулом, каждой жилкой, он медленно полз наверх, мечтая лишь о том, чтобы этот казавшийся ему бесконечным подъём наконец завершился. Он тяжко, хрипло дышал, пот заливал ему лицо, в глазах темнело, сердце бешено колотилось в груди и, казалось, в любой момент готово было лопнуть от напряжения…

И, наверное, действительно разорвалось бы, если бы подъём не закончился. Достигнув вершины, Гоша с трудом поднялся на одеревенелые, трясущиеся ноги, вздохнул полной грудью и некоторое время стоял замерев, без движения, прикрыв глаза и с наслаждением ощущая всем своим разгорячённым, истомлённым телом дувший из долины прохладный, напоенный едва уловимыми ароматами воздух. Потом обернулся и бросил косой взгляд вниз, на раскинувшуюся у его ног бескрайнюю, погружённую в густой мрак низменность, посреди которой извивалась широкая лента реки, смутно поблёскивавшая в неверном сиянии луны. Окинув беглым взором этот мирный ночной пейзаж, которым в другое время он, пожалуй, мог бы даже залюбоваться, он тряхнул головой и, подождав, пока немного восстановилось дыхание, тронулся дальше, в направлении видневшегося неподалёку освещённого перекрёстка.

Дальнейший свой путь Гоша помнил плохо. Он шёл точно во сне, почти не осознавая самого себя, чисто автоматически двигаясь всё вперёд и вперёд, благо что идти нужно было по прямой, никуда не сворачивая и не петляя. Он сам удивлялся тому, что способен был выдерживать такую длинную, казавшуюся ему нескончаемой дорогу, каждую минуту ожидая, что силы наконец оставят его и его изнурённое, обездвиженное тело беспомощно растянется посреди улицы и, скорее всего, станет добычей вероятных преследователей. Впрочем, и теперь, когда он ещё был на ногах и кое-как продвигался вперёд, у него вряд ли были бы шансы на спасение, если бы враги в самом деле настигли его.

Но погони, на его счастье, не было. Сколько он ни оборачивался назад и ни озирался кругом, он так и не обнаружил знакомые ему фигуры, появление которых в поле его зрения означало было для него крах всех надежд и верную гибель. Несколько раз он замечал в отдалении поздних, как правило, одиноких прохожих и всякий раз замедлял при этом шаг, замирал в тревожном ожидании и напряжённо всматривался в ночных незнакомцев, ожидая и боясь различить до боли знакомые ему черты. И каждый раз с облегчением переводил дух – всё это были совершенно посторонние, не известные ему люди, не имевшие ничего общего ни с ним, ни с теми, кого он больше всего опасался сейчас увидеть.

И силы, как ни странно, всё не покидали его, несмотря на то что были, – он чувствовал это, – на исходе. Его разбитая, неоднократно пострадавшая за истекшие несколько часов голова упрямо клонилась вниз, и он вынужден был почти беспрерывно вздёргивать её, чтобы видеть, куда идти. Его одолевала тяжёлая, свинцовая сонливость, красные, набрякшие веки слипались, и ему стоило большого труда не закрыть глаза и не заснуть прямо на ходу. Переставлять ослабевшие, плохо слушавшиеся его ноги также становилось всё труднее, каждый новый шаг давался с усилием, и только ясное осознание того, что каждый этот шаг отдаляет его от смертельной опасности и приближает к дому, придавало ему сил хотя и медленно, черепашьим темпом, но всё-таки продвигаться дальше.

Под конец своего долгого, неизвестно сколько продолжавшегося – он потерял счёт времени – пути Гоша был близок к обмороку. Он находился в полубесчувственном состоянии и двигался лишь по инерции. Голова шла кругом, в ушах стоял звон, перед глазами колыхалась серая дымчатая муть, как если бы вокруг бушевала песчаная буря. Он мечтал уже даже не о возвращении домой – это стало казаться ему почти несбыточным делом, – а о том, чтобы рухнуть под первый попавшийся куст и, позабыв обо всём, что ещё совсем недавно так волновало, беспокоило и пугало его, отключиться, провалиться, будто в глубокую чёрную яму, в каменный мёртвый сон. Потому что в противном случае, – он не понимал, а скорее ощущал это, – если бы его путь продолжился ещё хоть немного, сердце его в конце концов не выдержало бы и попросту разорвалось бы в клочья от нечеловеческого напряжения, как недавно, во время его заточения в подвале, оно едва не разорвалось от ужаса и тоски.

И, вполне возможно, в итоге так бы и произошло – вконец истощённый и измотанный всем пережитым этой ночью, он, не в состоянии сделать больше ни шагу, свалился бы, как сноп, посреди тротуара, – если бы, случайно бросив вокруг рассеянный, мутноватый взгляд, Гоша не увидел, что он почти дома. Прямо перед ним возвышались, упираясь в ночное небо, огромные деревья, росшие в том самом сквере, где прошедшим вечером он встретил Алину. Пустынные дорожки сквера заливали белоснежные огни фонарей, равномерно разбросанных на всём его пространстве. В этот мёртвый предутренний час здесь было тихо и пусто; сейчас трудно было представить, что днём здесь кипела и била ключом жизнь, толпились люди и раздавались несмолкаемые детские крики.

Впрочем, улица всё же не была совершенно безлюдна. Помимо изнурённого, полуживого Гоши, в изнеможении, чтобы не упасть, привалившегося к толстому шершавому стволу стоявшего возле дороги тополя и устало озиравшегося вокруг, здесь был ещё один персонаж, причём хорошо известный ему. Это был тот самый пожилой растрёпанный бомж, спавший днём на автобусной остановке, с которым Гоша хотел подшутить, но вынужден был отказаться от своей затеи, столкнувшись с надёжной защитной оболочкой старого бродяги – сильнейшей тошнотворной вонью, окутывавшей его и отпугивавшей всех, кто попытался бы приблизиться к нему. Он по-прежнему сидел или, точнее, полулежал на лавке под навесом, но уже не спал, а, словно только что проснувшись, зевал, потягивался и, медленно поводя красными заспанными глазами, поглядывал по сторонам.

В какой-то момент их взгляды встретились, и несколько мгновений они пристально, как будто с интересом, смотрели друг на друга. А потом вдруг коричневое морщинистое лицо бомжа исказила широкая радостно-идиотская гримаса, точно он увидел друга или знакомого; он вскинул руку и вытянул в сторону Гоши корявый палец с чёрным выщербленным ногтем; его скрытый спутанной седой бородой и усами рот раскрылся, и из этой тёмной смрадной пасти, похожей на выгребную яму, вырвался протяжный хриплый смех, напоминавший карканье вороны.

Гоше стало не по себе от этого мерзкого скрипучего смеха, отчётливо раздававшегося в тишине ночной улицы. Он вообразил, что бомжу всё известно – как Гоша пытался приблизиться к нему спящему с недобрыми намерениями и обо всём последующем, о том, что случилось с ним потом. Ему почудились в этом смехе злорадство и месть. Несколько секунд он обалдело смотрел на нежданно-негаданно развеселившегося бродягу, продолжавшего тыкать в него пальцем и раскатисто хохотать, а затем, оттолкнувшись от дерева, довольно поспешно, насколько это было в его силах, поплёлся к своему двору. Но даже скрывшись в его тёмной глубине, он ещё некоторое время слышал как будто преследовавший его по пятам гулкий, дребезжащий хохот бомжа, странно и немного зловеще звучавший в мирной ночной тиши.

Глава 7

Добравшись до дома и войдя в квартиру, Гоша, как подкошенный, свалился прямо в прихожей и отключился. Состояние его было чем-то средним между сном и обмороком, хотя скорее ближе к последнему. Он не видел никаких сновидений, ни хороших, ни дурных, его не мучили воспоминания о недавних событиях, случившихся с ним. Ничего подобного. Лишь блёклая серовато-мутная пелена, похожая на набрякшее дождём облако, медленно колыхалась перед ним, и на её фоне время от времени возникали, точно призраки, какие-то смутные, едва уловимые образы – не то люди, не то ещё что-то, – показывавшиеся на несколько мгновений и растворявшиеся без следа в породившей их колеблющейся дымке.

Провалявшись какое-то время на полу, Гоша пришёл в себя и решил, что следует всё-таки добраться до постели. Шатаясь, натыкаясь в темноте на мебель, хватаясь за что попало, он кое-как прошёл прихожую и соседний с ней небольшой коридорчик и достиг своей комнаты, где, не раздеваясь, рухнул на диван. Долго ворочался с боку на бок, тяжело вздыхал, жалобно постанывал, даже всхлипывал, словно готовясь зарыдать, но в конце концов угомонился и затих, сломленный неодолимым чугунным сном, противиться которому не смогло бы ни одно живое существо.

И едва его утомлённые покрасневшие глаза сомкнулись и он, точно в бездонный тёмный омут, погрузился в сон, перед ним тут же предстала Она. Такая, какой он увидел её днём в сквере. Прекрасная, соблазнительная, желанная, с тонкой загадочной улыбкой на губах и притушенным, затаённым огнём в глазах, казалось, готовым разгореться и вспыхнуть в любой момент. Вот она поднимает голову, обращает на него свои огромные лучистые глаза, прожигает его своим внимательным, пронизывающим взором, от которого по его телу начинают бегать мурашки. Она совсем близко от него, достаточно лишь протянуть руку…

И он протягивает руку, он хочет коснуться её. Однако хватает пальцами лишь воздух, пустоту. А она начинает понемногу отдаляться, её образ бледнеет и рассеивается, взгляд заволакивается и гаснет… И вот её уже нет. Вместо неё – непроницаемый, слегка колеблющийся туман, в котором он долго ещё бродит унылый и потерянный, то и дело робко окликая её и чувствуя, как сердце его наполняется тягучей, неизбывной тоской, горечью утраты и грустью одиночества. Будто что-то очень важное, невосполнимое, единственное в своём роде ушло из его жизни – и никогда больше не вернётся, не коснётся его, не согреет…

Но затем вдруг кто-то или что-то останавливает его бесцельное блуждание впотьмах – он слышит тихий предостерегающий голос, напоминающий шелест осинки, предупреждавший его о чём-то на подходе к чёрному дому. «Не ходи туда – там смерть!» – взволнованно шепчет ему кто-то в самое ухо. «Где?» – недоверчиво спрашивает он, недоумённо озираясь кругом и ничего не видя в окутывающем всё вокруг плотном сером тумане. «Да вот, перед тобой!» – отрывисто произносит неведомый голос – и обрывается, точно онемев от ужаса.

Гоша в очередной раз бросает взгляд окрест, пристально всматривается в обнимающую его со всех сторон мглу – и внезапно отшатывается и в страхе пятится назад. Прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки, из мутной колышущейся дымки выплывает неподвижное мертвенно бледное лицо с застывшими окостенелыми чертами и приоткрытыми, хищно оскаленными зубами, на которых запеклась свежая огненно-красная кровь, резко контрастирующая с неживыми, подёрнутыми синевой губами. Единственное, что продолжает жить на этом мёртвом лице, это большущие широко распахнутые глаза, пронзающие Гошу насквозь ненавидящим, яростно-испепеляющим взором.

Гоша изумлённо, с содроганием всматривается в это страшное, обезображенное смертельной ненавистью лицо и не сразу, с трудом, но всё-таки по некоторым характерным признакам узнаёт Алину. Да, это безусловно она, это её лицо, только что, минуту назад, бывшее прекрасным, просветлённым, ангельски-непорочным, а спустя всего мгновение превратившееся в жуткую, отвратительную маску смерти. Два её облика, нераздельно, неразрывно, слитно существующих в ней, которые она обращает к окружающим в зависимости от обстоятельств: первый – когда нужно кого-нибудь обмануть, обольстить, завлечь, второй – действительный – когда уже нет надобности лицемерить, когда маски сброшены и можно наконец показать своё истинное лицо. Гоша видел оба. Как и другие, прельстился одним и ужаснулся другому, но, в отличие от других, сумел после этого уцелеть. И теперь во сне переживал всё – очарование, тоску, ужас – снова…

Не в состоянии больше выносить впившийся в него, как игла, горящий дьявольский взгляд, Гоша, понимая, что это всего лишь сон и достаточно только небольшого усилия с его стороны, чтобы выйти из него, вздрагивает всем телом и просыпается.

На дворе было уже утро, причём, скорее всего, позднее, – через занавешенное окно в спальню широким потоком вливался яркий солнечный свет. Гоша, прищурив глаза, некоторое время оглядывал свою комнату, словно давно не видел её. Ему и впрямь казалось, что с той поры, как он был здесь в последний раз, прошла целая вечность. А между тем это было только вчера. Вчера после обеда он покинул её, чтобы пойти прогуляться, повидаться с друзьями. Друзей так и не увидел, а вот прогулялся на славу. Надолго запомнится ему эта прогулка…

Гоша вдруг скривился и тихо простонал – снова дала себя знать головная боль. Осторожно ощупав голову, он обнаружил чуть повыше левого уха – в месте, где на его череп, едва не раскроив его, обрушилась «папикова» дубина, – огромную плотную шишку. От неё по всей голове растекалась, то усиливаясь, то временно ослабевая, тягучая ноющая боль, становившаяся порой нестерпимой и заставлявшая его морщиться и глухо постанывать.

Наконец, не в силах больше выдерживать этих тяжёлых болезненных ощущений, Гоша не без усилия поднялся с постели и, хватаясь руками за стены и мебель, потащился на кухню. Добравшись до находившейся в буфете аптечки, он порылся трясущимися пальцами в ворохе хранившихся там лекарств (их основным пользователем была его бабушка) и, выбрав те, которые, как он слышал от неё, помогали при головной боли, жадно выпил их, надеясь, что они облегчат его страдания.

Затем вернулся в спальню, вновь улёгся в постель, укрылся пледом и закрыл глаза. Самочувствие его было из рук вон скверным – его знобило, мутило, раскалывалась голова, шумело в ушах. И невероятная слабость, парализовавшая всё тело, затруднявшая самые простые движения и всё более погружавшая его в состояние анемии, забытья, полной отрешённости от окружающего. В конце концов, незаметно для самого себя, он заснул.

Проснулся он, когда было уже далеко за полдень. Солнечные лучи, проникавшие в комнату, изменили своё направление и лишились прежней яркости. Гоша, не отрывая головы от подушки, рассматривал лежавшие на обоях световые пятна, на фоне которых были заметны плававшие в воздухе мельчайшие пылинки, и на его бледном осунувшемся лице начала вырисовываться так давно не показывавшаяся на нём слабая утомлённая улыбка. Впервые за долгое время у него не болела голова, его не бил озноб, пропала тошнота. Неизвестно, помогли ли ему бабушкины лекарства или оказал целительное действие спокойный крепкий сон в своей постели, но он чувствовал себя почти здоровым. Ощущалось лишь лёгкое недомогание, общая слабость, однако по сравнению с тем, что было с ним совсем недавно, это были пустяки. Главное, что у него ничего больше не болело и никакого серьёзного ущерба его здоровью, очевидно, нанесено не было. А всё остальное, он верил, было поправимо.

Поднявшись с дивана, он более твёрдым шагом, уже не придерживаясь за стены, отправился на кухню. Свидетельством улучшившегося самочувствия был появившийся у него аппетит, который он утолил найденными в холодильнике сосисками. Затем он выпил чаю и, почувствовав после этого лёгкого перекуса новый прилив сил, удовлетворённо улыбнулся.

Потом он открыл окно и выглянул во двор. Там всё было так же, как и за день до этого. Так же, как и всегда. Сидели возле подъездов и обсуждали что-то старушки-соседки, возле сараев с криками и гоготом гоняла мяч малышня, периодически въезжали и выезжали машины. И время было примерно то же, в которое он вышел вчера из дому, – послеобеденное, когда перекатившееся на западную сторону неба солнце посылало на землю свой уже чуть притушенный, как будто немного утомлённый свет, путавшийся и в значительной степени меркший в пышных кронах деревьев, благодаря чему в палисадниках царили лёгкий сумрак и приятная прохлада.

Гоша озирал с высоты третьего этажа этот привычный, знакомый ему до мельчайших подробностей пейзаж, успокаивающе и умиротворяюще действовавший на него, и ему начинало казаться, что всё случившееся с ним предшествующим вечером и ночью было не более чем сном. У него уже возникало пару раз это ощущение там, в чёрном доме, когда он был на волосок от гибели и подобные иллюзии были своего рода защитной реакцией против творившегося с ним и вокруг него ужаса и очень скоро, разбиваясь о действительность, обнаруживали свою несостоятельность и фантастичность. Но теперь, когда всё было позади, когда ночной кошмар закончился и его жуткие призраки, вспугнутые и рассеянные светом дня, отступили и затаились где-то в тёмных, затерянных уголках сознания, Гоша, как ему представлялось, с гораздо большим основанием мог предположить, что всё происшедшее с ним вчера – сон, игра возбуждённой фантазии, временное помешательство, сопровождавшееся необычайно яркими, достоверными, так похожими на реальность видениями, которые, однако, не могли быть реальными, настолько они были невероятными, чудовищными, выходящими за пределы понимания и логики.

Но, раздумывая над этим, Гоша ощутил лёгкое головокружение и, подняв руку, нащупал выше уха громадную, твёрдую, как камень, шишку, крайне болезненно реагировавшую на малейшее прикосновение. Он поморщился и поспешил отдёрнуть руку. И, устремив взгляд вдаль, поверх макушек стоявших напротив окна старых ветвистых акаций, нахмурился и стиснул зубы. Расслабленное, благостное состояние уступило место мрачной задумчивости и внутреннему напряжению. Мгновенно пропало желание обманывать себя и пытаться забыть то, что оставило на нём такие явные, осязаемые отметины. Потому что забыть такое было невозможно, даже если бы у него возникло подобное желание, даже если бы он всеми силами души попытался вычеркнуть из памяти события минувшей ночи, воспоминания о которых отзывались в нём свежей острой болью, и далеко не в первую очередь физической.

Он вскинул глаза кверху и остановил взгляд на полупрозрачных белоснежных облачках, медленно, неуловимо для глаза плывших по чистому лазурному небосводу. Он обратил внимание, что они плыли в сторону реки, туда, откуда он недавно приплёлся полуживой от смертельной усталости и такого же смертельного ужаса, туда, где на берегу, за плотной стеной густой растительности притаился уединённый двухэтажный барак, гостем которого он имел несчастье давеча побывать. Он непроизвольно последовал мыслями за скользившими в небесной вышине облаками, словно обозревая с высоты покинутые им не так давно места и будто воочию видя такие знакомые ему лица…

Но почти сразу же отпрянул от окна и прикрыл глаза рукой, точно не в силах вынести увиденное. Лицо его исказилось, губы задрожали. Он явственно ощутил тоску и одиночество. Он почувствовал, что не может больше оставаться один, что ему необходимо кого-нибудь увидеть, выговориться, излить душу.

Гоша вернулся в комнату, оделся и двинулся к выходу. Но, прежде чем покинуть квартиру, мельком кинул взгляд на висевшее в прихожей большое зеркало. И невольно остановился. Он едва узнал себя. Из зеркала на него смотрело как будто чужое, не знакомое ему лицо. Бледное, измученное, словно постаревшее. Возле серых пепельных губ залегли две глубокие складки, щёки впали, лоб прорезала продолговатая изломанная морщина. Черты заострились и точно одеревенели. Но больше всего обращали на себя внимание глаза – округлившиеся, неподвижные, потухшие; в них – это ясно было видно – застыл стойкий неизбывный страх, взгляд был затравленный и жалкий, как у побитой собаки.

Гоша несколько секунд пристально смотрел на своё неприглядное отражение, затем невесело усмехнулся самому себе и, задумчиво качнув головой, вышел за дверь.

Глава 8

Выйдя во двор, Гоша, не глядя по сторонам, сразу же направился к беседке, словно точно знал, что его приятели там. И не ошибся: возле беседки, у входа в палисадник, расположилось – кто стоя, кто сидя на лавочках – около десяти человек. Центральная группа из четырёх человек сидела за столом и играла в карты. Остальные окружили их и оживлённо комментировали игру, то и дело бросая едкие реплики, пересмеиваясь, подтрунивая, давая насмешливые или, реже, дельные советы. Временами от общей компании отделялось два-три человека, чтобы обсудить какие-то свои вопросы, но ненадолго: в центре внимания по-прежнему оставалась игра, и все старались быть поближе к столу.

Всё изменилось, когда появился Гоша. Как только он подошёл к своим друзьям и, будто смущённый чем-то, остановился чуть поодаль от них, они тут же замолчали и с интересом, как на какое-то чудо, уставились на него. Игра прекратилась. Все внимательно и удивлённо, с головы до ног, разглядывали его, точно видели впервые или дивились его странному, необычному облику. На лицах у некоторых появились усмешки, иные начали переглядываться, перешёптываться и чуть ли не указывать на него пальцем.

Общее, несколько затянувшееся молчание прервал крепкий широкоплечий парень с бритой наголо головой и продолговатым белесым шрамом на левой щеке и подбородке, сидевший за столом с картами в руках. Он выглядел немного старше остальных, был очевидно крепче всех физически и, судя по его внушительному, самоуверенному виду, неторопливым, небрежным движениям и холодным, несколько высокомерным взглядам, бросавшимся им на окружающих, был явным, признанным лидером компании. Он тоже, как и другие, посмотрел на Гошу с лёгкой усмешкой и, тасуя карты, низким басовитым голосом произнёс:

– Ты, я вижу, очень интересно провёл где-то время.

Гоша ответил слабой, вымученной улыбкой и, сделав несколько шагов вперёд, присел на краешек лавочки. Взглянув искоса на не сводивших с него глаз друзей, медленно и глухо, будто не своим голосом, промолвил:

– Привет, Стас… Привет, пацаны… – И, чуть помедлив, спросил: – Где это вы были вчера? Искал, искал вас… не нашёл…

– Чего нас искать-то было? Мы и не думали прятаться, – ответил Стас, со всё большим интересом разглядывая помятую, унылую физиономию новоприбывшего товарища. – Ходили в крепость, как и договаривались позавчера. Ты что, забыл разве?

Гоша, опять помедлив, словно после небольшого раздумья, кивнул.

– А, да, верно… договаривались… Я и забыл совсем… Ходил тут, ходил… искал вас.

Стас удивлённо переглянулся с приятелями и, уже не усмехаясь, поинтересовался:

– А ты-то что поделывал вчера? Где пропадал?

Гоша вдруг помрачнел, нахмурился и опустил голову, охваченный сомнениями. Он колебался – стоит ли рассказывать о том, что произошло с ним? Не поднимут ли его на смех? Он слишком хорошо знал своих друзей, чтобы надеяться на искреннее, человеческое сочувствие с их стороны. Самые серьёзные и даже трагические вещи совершенно не трогали их и обычно служили для них лишь предметом более или менее остроумных шуток, чаще всего похабных и сальных. Так что, как он не без основания предполагал, ему вряд ли стоило рассчитывать на их понимание и поддержку.

Однако, кроме них, ему некому было рассказать обо всём пережитом им за последние сутки, не с кем было поделиться тем, что переполняло его доверху и стремилось выплеснуться наружу. Других друзей, более чутких, отзывчивых, доброжелательных, у него не было. А держать всё это в себе он был не в состоянии, ему необходимо было высказаться, открыть кому-нибудь свою тайну. И, помолчав ещё немного, точно не решаясь начать или собираясь с мыслями, он, уперев угрюмый неподвижный взгляд в землю, заговорил тихим, глуховатым голосом, холодным, безучастным тоном, будто говорил не о себе, а о ком-то постороннем, рассказывал не свою, а чужую историю.

Он поведал всё с самого начала до конца, подробно, обстоятельно, в строгой последовательности, не сбиваясь, не перескакивая с места на место, не повышая голоса и не изменяя тона даже в самых острых, драматических местах, словно читал книгу. Голос слегка изменил ему только один раз – когда он пытался описать свой ужас и отчаяние во время пребывания в подвале, в ожидании мучений и смерти, когда он прощался с жизнью и вспоминал родных и близких, которых, как он полагал тогда, ему уже не суждено увидеть. В этом месте рассказа в горле у него спёрло, а на глаза едва не навернулись слёзы, и лишь немалым усилием, он, кашлянув и проведя рукой по глазам, заставил себя после короткой паузы продолжить свою повесть.

Закончив, он вновь устало провёл ладонью по лбу и, оторвав взгляд от земли, устремил его на приятелей, стараясь определить по выражениям их лиц, какое впечатление произвёл на них его рассказ.

Те какое-то время молчали, словно переваривая услышанное и вырабатывая своё отношение к нему. На некоторых лицах по-прежнему бродили усмешки, точно им рассказали весёлую, захватывающую историю, до которых они были большие охотники; на других было написано сомнение, будто они услышали что-то совершенно невероятное, почти сказочное, чему не стоит придавать веры. И только на лице у Макса, ближайшего друга Гоши, парня с тонкими мягкими чертами и прямым выразительным взглядом, угадывалось наряду с недоумением доверие к словам товарища и явное сочувствие.

Неопределённое выражение сохраняло лицо Стаса. Он словно бы верил и одновременно не совсем верил Гоше. С одной стороны, его рассказ был слишком уж необычен и диковинен, сильно смахивая на мистификацию либо навеянную алкогольными парами (или ещё чем похуже) фантазию. Но с другой – плачевный, убитый Гошин вид, бледное, без единой кровинки лицо, мутный, потухший взор, сразу же бросавшиеся в глаза, красноречиво свидетельствовали, что с ним случилось нечто незаурядное, из ряда вон выходящее, и, вполне возможно, то, о чём он только что так складно, почти в документальной манере, рассказал, – или, по крайней мере, какая-то часть этого, – не так уж далеко от истины. Гоша был явно не тот, каким был всегда, каким все они его знали; его точно подменили; с ним будто произошло что-то такое, после чего человек обычно резко и необратимо меняется и никогда уже не становится таким, каким был прежде.

Стас, мгновенно потеряв интерес к игре, бросил карты на стол и, скрестив руки на груди, вперил в Гошу пристальный, испытующий взор. Затем спросил:

– Гош, всё это реально с тобой было? На самом деле? Ты не гонишь? Не прикалываешься над нами?

Гоша, меньше всего походивший сейчас на человека, готового прикалываться над кем-то, мрачно осклабился и, склонив голову, продемонстрировал аудитории свой разбитый череп. И после того как приятели увидели это материальное свидетельство реальности всего рассказанного им, сомневаться и дальше в правдивости его истории не имело смысла. Огромная лиловая шишка, которую все рассмотрели с напряжённым вниманием и интересом, как некий ценный артефакт, а некоторые даже потрогали, будто не доверяли своим глазам, убедила самых ярых скептиков. После этого все без исключения прониклись к пострадавшему, чудом избежавшему гибели товарищу величайшим сочувствием и даже у самых отъявленных насмешников не возникло желания позубоскалить по этому поводу. А если и возникло всё же у кого-нибудь, они вынуждены были сдержать себя и прикусить языки, потому что подавляющее большинство присутствующих искренне жалели Гошу и шутки были бы теперь совершенно неуместны.

Стас выразил общее настроение компании, с серьёзным и участливым видом посмотрев на Гошу и медленно, с расстановкой проговорив:

– Сочувствую тебе, братан. От всей души, как грится… Как же тебя так угораздило?

Гоша дёрнул плечом и растерянно развёл руками.

– Сам не понимаю. Наваждение какое-то. Морок… Никогда со мной такого не было! Эта тёлка точно околдовала меня, захомутала, как быка, и повела за собой. И я послушно и радостно поплёлся за ней… Как в тумане был, ни хрена не соображал. Будто во сне всё было…

На плотных мясистых губах Стаса появилась лёгкая усмешка. Он кинул быстрый взгляд по сторонам и вновь обратил его на подавленного, поникшего головой Гошу.

– Так, значит, говоришь, она очень хороша собой?

Гоша, подняв на мгновение глаза и бросив грустный взор куда-то вдаль, молча кивнул.

– А мужик этот, папик её, – Стас прищурил один глаз, – что, действительно такой громила, как ты сказал?

Гоша снова утвердительно качнул головой.

– Да, реально здоровый бугай. Такого ещё поискать!.. Нечего и думать тягаться с ним один на один. Задавит, как цыплёнка! Это просто чудо какое-то, что он не убил меня своей дубиной! – И он бережно, точно какую-то драгоценность, потрогал свою шишку, чуть поморщившись при этом.

– И живёт, говоришь, эта сладкая парочка на Береговой, возле пляжа? – по-прежнему не сводя с Гоши острого, проницательного взгляда, продолжал спрашивать Стас. – В большом старом бараке, скрытом за деревьями?.. Странно, что-то не припоминаю я там этого барака… – Он наморщил лоб, будто напрягая память, а затем обернулся с вопросительным выражением к своему соседу по лавочке – Владу, такому же крепкому спортивному парню с хмурым замкнутым лицом и стриженной под ноль головой.

Тот, видимо, понимавший Стаса без слов, в ответ на его молчаливый вопрос едва заметно кивнул.

– Ага, значит есть всё-таки барак. Отлично! – взмахнув бровью, промолвил Стас, как будто довольный этим известием. Взяв в руки карты, он с заинтригованным и сосредоточенным видом снова принялся тасовать их, а потом раскладывать перед собой на столе, беззвучно шевеля губами и чуть-чуть, одними глазами, усмехаясь.

Все в молчаливом ожидании смотрели на своего предводителя, уже догадавшись по его виду, что он, очевидно, всерьёз заинтересовался только что услышанной историей и в связи с этим что-то задумывает. Или уже задумал. А если он что-то задумал, за этим непременно, и в самом скором времени, последуют какие-нибудь поступки, потому что Стас – не болтун, не трепло, а человек действия, решительный и непреклонный в достижении поставленной цели, не привыкший тратить слишком много слов и почти сразу же переходящий от них к делу.

После минутного раздумья он вынул из колоды даму пик и, с улыбкой поглядев на неё, бросил карту на стол. Затем цепким, обволакивающим взглядом окинул столпившихся вокруг него и нетерпеливо ожидавших его слова приятелей и, точно приняв решение, тряхнул головой.

– Ну что ж, друзья мои, – начал он со значительным и важным видом, будто открывая какое-то торжественное мероприятие, – картина происшедшего мне вроде бы ясна. В общих чертах, конечно… Ну да ничего, подробности мы ещё выясним… В то, что нашего Гошу собирались убить, я, честно говоря, не очень-то верю. Как и в россказни этой сучки о четырёх мужиках, которых она якобы замочила со своим папашей. Девочка явно насмотрелась ужастиков и чуток перевозбудилась. Она вообще, судя по твоему описанию, не совсем адекватная. Как тебе показалось?

Гоша, немного помедлив, снова кивнул, правда, не так уверенно, как в первый раз.

– Итак, – продолжал Стас, – насколько я могу судить, тебя просто хотели развести. Попугать маленько. Эта парочка, – у обоих из них, я так понимаю, не всё в порядке с головой, – видимо, отрывается таким нехитрым способом: завлекает к себе в дом всяких придурков… Не обижайся, братан, – оговорился он с тонкой усмешкой, заметив, как насупился Гоша, – но в данном случае это именно так: ты повёл себя в этой ситуации как последний дурак… Так вот, они, пользуясь красотой этой шмары, завлекают к себе озабоченных мудаков и устраивают небольшой самодеятельный спектакль – убьём, мол, замучим, прощайся с жизнью и всё такое… Ну что ж, я их где-то даже понимаю, – лицо Стаса озарилось мрачноватой, недоброй улыбкой. – Пожалуй, это действительно смешно. Мы ведь тоже, чё уж там греха таить, развлекаемся порой таким же образом. А иногда и похлеще…

Он, ухмыляясь, оглядел своих приятелей с озорным, заговорщическим видом, а те в ответ закивали головами и тоже заухмылялись.

Но вслед за тем его лицо вдруг резко изменило выражение – нахмурилось, стало серьёзным, строгим, почти озабоченным. Усмешки, как по команде, сползли и с физиономий его товарищей, которые уставились на своего вождя с напряжённым вниманием, не понимая, чем вызвана перемена в его настроении и чего от него ждать. Тот не стал слишком долго томить соратников неизвестностью: сверкнув глазами и сомкнув крепкие, почти квадратные челюсти, он неторопливо, со значением проговорил:

– Ладно, похохмили и будет. Дело ведь, по сути своей, нешуточное. Одному из нас причинили очень серьёзный ущерб, чуть не убили. Ведь, что ни говори, а Гошина башка могла и не выдержать удара битой и мы теперь не юморили бы, а справляли по нему поминки. И неизвестно, что эти уроды сделали бы с ним, если б ему каким-то чудом не удалось унести оттуда ноги. Убить не убили бы, но поизмывались бы, скорее всего, вволю… Короче, я к чему веду, – он чуть повысил голос и обвёл окружающих твёрдым немигающим взглядом. – Мы не можем, не имеем права никак не отреагировать, оставить это без последствий, спустить на тормозах. Мы наказывали наших врагов и за гораздо меньшие проступки, порой за сущие пустяки, а здесь – прямая, непосредственная угроза жизни! Это серьёзно, очень серьёзно… Я лично не собираюсь оставлять это дело так, как будто ничего не было. Я считаю – и надеюсь, все со мной согласятся, – что необходимо отомстить! И так отомстить, чтобы у всех раз и навсегда пропала охота трогать нас. Чтоб надолго нас запомнили!

Особенно подчеркнув заключительную фразу, он пристально воззрился на своих слушателей, поблёскивая глазами и чуть раздувая ноздри.

Те безмолвствовали, по-видимому обдумывая сказанное Стасом. Переглядывались, покачивали головами, пожимали плечами, не спеша высказывать своё мнение и выдвигать свои предложения.

Наконец, общее молчание прервал Димон, невысокий черноволосый парень с неспешными, размеренными, как будто ленивыми движениями и таким же спокойным, приглушённым голосом, которым он, чуть нахмурив лоб, спросил:

– Что же конкретно ты предлагаешь?

Стас, у которого, очевидно, уже сложился ориентировочный план предстоящих действий, не спешил отвечать, видимо желая на этот раз немного потомить приятелей и возбудить их любопытство. Лишь выдержав длительную паузу, он, в тон спросившему, негромко, но веско произнёс:

– Я предлагаю сейчас же, не откладывая в долгий ящик, отправиться всей шоблой в тот самый дом, где с Гошей так паршиво обошлись, и побазарить с хозяевами по душам. Как вам такая идея?

Идея Стаса вызвала неоднозначную реакцию. Некоторые, прежде всего его ближайшие приятели – Влад и Костик, горячо и безоговорочно поддержали её; другие заняли равнодушно-нейтральную позицию – им, в общем-то, было всё равно, куда идти и чем заниматься, лишь бы как-то скоротать вечер, а о том, что им предстоит делать, они не задумывались, полностью полагаясь в этом вопросе на Стаса, давнего, признанного лидера их компании, главного вдохновителя и организатора их бесчисленных проделок и хулиганских выходок.

Но нашлись и те, кто отнюдь не пришёл в восторг от его проекта. Ими оказались Димон и Макс. Услышав предложение Стаса, они нахмурились и мельком поглядели друг на друга, после чего Димон, в упор посмотрев на Стаса, спросил:

– Ты серьёзно?

Тот ответил ему таким же пристальным, выразительным взглядом и, скупо отцеживая слова, проговорил сквозь зубы:

– Вполне. А что тебя собственно смущает?

Димон, не отводя глаз, спокойно ответил:

– Многое. И прежде всего – что мы будем делать, когда, как ты предлагаешь, заявимся в тот дом?

Стас неопределённо махнул рукой.

– Смотря по обстоятельствам. Там видно будет. Когда придём на место и изучим обстановку, примем окончательное решение.

Димон, явно не удовлетворённый таким расплывчатым ответом, покачал головой.

– Нет, извини, Стас, но так дело не пойдёт. Мы пойдём чёрт-те куда, непонятно зачем, без определённых намерений… А нас там неизвестно что ожидает. Возможно, то же самое, что и Гошу. А может, и похуже…

Стас с едва скрываемым раздражением дёрнул плечом и, метнув на оппонента косой неприязненный взгляд, с показной беззаботностью промолвил:

– А что плохое может нас там ждать? Гоша был один, он ни о чём не подозревал, не ожидал ничего дурного. Вот и попал по неведению под раздачу! А нам обо всём известно, мы ко всему готовы, мы будем начеку. Никакая падла нас не подстережёт и не проведёт… И наконец, нас много – десять рыл! А их всего двое… хотя нет, только один: тёлка не в счёт.

– Ну, во-первых, этот один, судя по всему, стоит многих, – возразил Димон. – По словам Гоши, он реальный амбал, и связываться с ним небезопасно. Так ведь, Гош?

Понурый, казалось, совершенно безучастный к разгоревшемуся спору Гоша, вероятно, услыхавший только последние слова Димона, поднял голову и утвердительно кивнул.

– Да, здоровый бугай, – тихо вымолвил он и невольно вновь потрогал свою шишку. – Вырубил меня знатно. Я его на всю жизнь запомню…

– И мы наверняка запомним, если сдуру попрёмся туда знакомиться с этим мурлом! – с явной иронией подхватил Димон и, сложив руки на груди, прямо взглянул на Стаса.

Тот ответил ему откровенно враждебным, метавшим молнии взором, однако через силу усмехнулся и раздельно, подчёркивая каждое слово, произнёс:

– Но он один. Один! Как бы здоров он ни был, с десятком человек ему не справиться. Тем более что мы сами ребята не слабые… ну, большинство из нас, – и Стас гордо выпятил свою широкую мощную грудь и стиснул кисти рук в довольно внушительные кулаки.

Точно не услышав и не увидев этих достаточно убедительных, с точки зрения Стаса, доводов, Димон, не сводя с него прямого, чуть насмешливого взгляда и как бы продолжая свою прерванную речь, ровным, подчёркнуто безразличным голосом проговорил:

– А во-вторых, не факт, что их там только двое. Насколько я помню, Гоша упоминал о каких-то звуках, доносившихся из глубины дома в то время, когда эти упыри чмырили его. Было это, Гош? – вновь обратился к нему Димон за подтверждением.

Гоша тяжело вздохнул и с угрюмым видом кивнул. А затем, будто внезапно осенённый мыслью, отчего-то не приходившей ему до этого на ум, устремил задумчивый взгляд куда-то вдаль и пробормотал:

– И кто-то ведь всё-таки выпустил меня. Не сама же дверь открылась… Я слышал шаги…

Димон, не дослушав его, подвёл итог:

– Так что извини, Стас, но, как бы ни хотелось нам всем наказать Гошиных обидчиков, придётся, думаю, отказаться от твоего проекта. Нельзя лезть в это осиное гнездо, не разузнав в точности, кто там обитает и что может нас там ожидать…

Стас, в свою очередь прервав его, промолвил с мрачной усмешкой:

– Так, значит, ты предлагаешь оставить всё это без последствий? Будто ничего и не было. Спустить всё этим выродкам? А может, ещё подставить другую щёку?

– Нет, зачем же? – как можно спокойнее и непосредственнее произнёс Димон, выдерживая упорный недоброжелательный взгляд Стаса. – К чему такие крайности? Просто поскольку тут налицо явный криминал, возможно, попытка убийства, пусть этим тёмным делом занимаются менты. А нам, по-моему, соваться в это не стоит.

– По-твоему… ну да, – скрипнул зубами Стас, продолжая ухмыляться и злобно поглядывать на Димона. – Ещё и ментов сюда впутать. Только их тут и не хватало!

Димон пожал плечами.

– А почему нет? Менты нам, конечно, не товарищи, но, как ты сам верно заметил, тут дело нешуточное. Самим нам браться за это рискованно – можем угодить в такую передрягу, что не обрадуемся. Это не над бомжами изгаляться! Тут, похоже, всё очень серьёзно. Вот пусть этой дрянью и занимаются менты. Им в самый раз!

– Менты, говоришь?! – зловещим полушёпотом произнёс Стас, сверкая глазами и едва сдерживаясь, чтобы не взорваться. – Ты вообще соображаешь, чё ты городишь? Какие нахрен менты после того, что произошло на Костиков день рождения? Уже забыл, что ли? Так быстро? Такая короткая у тебя память? А ведь ты тоже в этом участвовал, как и почти мы все. Ты тоже по уши в дерьме! Вспомни, Димон, ту весёлую ночь, вспомни хорошенько. Тогда, может, изменишь своё мнение?

Манёвр Стаса, очевидно, достиг цели, так как после этих его слов Димон слегка изменился в лице и не нашёлся что ответить. Он лишь хмуро поглядел на нагло ухмылявшегося Стаса, потом метнул беглый взгляд на приятелей, тоже отчего-то вдруг погрустневших и словно призадумавшихся о чём-то, и, так ничего и не сказав, опять воззрился на своего оппонента, точно ожидая, что тот продолжит развивать эту, по всей видимости, не слишком приятную для него, как и для большинства присутствующих, тему.

И тот не обманул его ожиданий: по-прежнему с ехидной, издевательской улыбочкой на лице, видимо, очень довольный тем, что нащупал наконец слабое место противника, и понимая, что надо пользоваться этим и бить в это слабое место до полной победы над врагом, он продолжал приглушённым голосом, то и дело озираясь по сторонам, точно опасаясь быть услышанным посторонними:

– Давай начистоту, братан: ты не просто участвовал в этой заварухе, ты, можно сказать, играл там первую скрипку. Ведь именно ты пошёл первым, а потом уж и мы, вслед за тобой, по очереди… – Он остановился и вперил в Димона неподвижный, чуть прищуренный взор, будто желая различить в его облике признаки смущения, волнения или растерянности.

Но не различил: Димон оставался внешне спокоен и невозмутим, ни один мускул не дрогнул на его лице, оно стало лишь ещё более сумрачным и непроницаемым. Он выдержал назойливый, как будто лезший ему в душу взгляд Стаса и так же негромко, но твёрдо, отчётливо выговаривая каждое слово, произнёс:

– Я не знал, как обстоит дело на самом деле. Я думал, что она обычная шлюха. Ведь ты же и привёл её. Ты должен был знать, кто она и чего можно от неё ожидать.

Стас закатил глаза и с недоумённым видом развёл руками.

– Откуда ж я мог это знать? Я тоже, как и ты, как и мы все, думал, что она обыкновенная шлюха и что никаких проблем с ней не будет. Перепихнёмся по-быстрому и разбежимся… А оно вишь как получилось! Она возьми и накатай на нас заяву. Мол, групповое изнасилование. Да ещё и небылиц там всяких насочиняла… А может, и не насочиняла, – обмолвился он, похабно ухмыльнувшись. – Типа, извращения там всякие были, то да сё… Короче, – прервал он себя, внезапно став серьёзным и с важным и чуть озабоченным выражением сдвинув брови, – дело это гадкое, пакостное, и не хочется даже вспоминать об этом. Слава богу, всё вроде улеглось, затихло, и не следует, по-моему, ворошить прошлое.

Димон, заметно обескураженный и, очевидно, потерявший вдруг желание отстаивать свою точку зрения и прекословить Стасу, стоял с несколько отстранённым видом, склонив голову и словно внимательно высматривая что-то у себя под ногами.

Стас же, поняв, что нанёс противнику неотразимый удар, от которого тому уже не оправиться, и стремясь закрепить свою победу, продолжал, оглядывая одного за другим своих товарищей и то и дело останавливая торжествующий взор на поверженном неприятеле:

– Да-а, ребятушки, дорого нам могла бы обойтись та бурная пьяная ночь, если б не помощь Костикового дяди. Век мы его благодарить должны! Если б он не подключил свои связи и не доказал, что эта курва – действительно распоследняя шлюха, пробы ставить негде, и никакого изнасилования не было, а всё произошло по взаимному согласию сторон, и она уже не раз пыталась предъявлять такие обвинения кому ни попадя, – если б он не сделал всего этого, дела наши были бы очень плохи. Даже представить страшно! Вели б мы сейчас беседу не здесь, в нашем дворе, возле родной беседки, а совсем в другом месте, где к насильникам, как известно, отношение очень специфическое!

Выделив последние слова голосом и выразительной мимикой, он в очередной раз обвёл приятелей многозначительным взглядом и остановил его на коренастом плечистом парне с неподвижным туповатым лицом без всякого выражения и пустым взглядом маленьких бесцветных глаз. С улыбкой кивнув ему, Стас поднял руки и сцепил их в приветственном пожатии.

– Костик, при случае ещё раз поблагодари дядьку. Скажи, что и мы, и наши родаки никогда не забудем его услуги. Возможно, только благодаря ему и разгуливаем пока на свободе. Если б не он… – То ли чтобы не повторяться, то ли не желая продолжать эту тему, Стас оборвал сам себя и лишь махнул рукой.

Безмолвствовавший до сих пор Костик, посчитав, вероятно, что ему необходимо высказаться в ответ на похвалу в адрес его родственника, выдавил ненатуральную деревянную улыбку и таким же невыразительным отрывистым голосом, делая большие паузы между репликами и с трудом подбирая слова, выдавил из себя:

– Да, дядька знатный адвокат… Выигрывает практически безнадёжные дела… К нему многие обращаются… Бабки гребёт лопатой…

Но Стас, видимо уже потеряв интерес к Костику и его влиятельному родичу, вновь обратился к своему разгромленному неприятелю, очень быстро утратившему свой недавний боевой задор и впавшему в глубокую задумчивость. Взглянув на примолкшего, понурого Димона, он с выражением явного превосходства и одновременно снисходительности – победителя к побеждённому – промолвил:

– Ну вот, дружбан, ты сам убедился, что в ментовку нам обращаться никак нельзя. У нас и до этого репутация была не ахти. Почти все из нас хоть раз побывали в «обезьяннике» и получили за что-нибудь свои пятнадцать суток. Нас даже здесь, в нашем собственном дворе, не любят – бабки вон, смотри, зверем глядят! – И он указал на группку старушек-соседок, проходивших в этот момент поблизости и крайне неприязненно посмотревших на приятелей. – Нас вообще никто не любит, – произнёс Стас холодно, почти скорбно, и на лицо его легла тень. – Мы одни на всём свете, кругом нас враги, только и думающие о том, чтобы уничтожить нас, унизить, втоптать в грязь. И чтобы не допустить этого, мы должны быть готовы постоянно, чуть ли не каждый день, отстаивать свои права и интересы, биться за них беспощадно, если потребуется – до смерти. И никого не бояться, ничего не забывать и не прощать! – Резко повысив голос на заключительных словах, он внезапно умолк и обвёл слушателей зорким, наблюдательным взглядом, точно проверяя, какое впечатление произвела на них его короткая, но энергичная речь. А затем, мотнув головой и резанув воздух ребром ладони, чёткими, рублеными фразами выговорил: – Короче, тут всё ясно. Дискуссия закончена! Никаких ментовок. Эту проблему мы решим сами. Своими силами! Надеюсь, теперь все за? Возражений нет? – И он вновь окинул окружающих тяжёлым, пронизывающим взором.

Все молчали. Никто больше не возражал. Те, кто был против предложения Стаса, после того как внезапно умолк Димон, лишившись своего предводителя, также смирились и, поддавшись стадному чувству, молча присоединились к большинству.

Стас, поняв, что бунт подавлен, причём без особых затруднений, и власти его ничто больше не угрожает, удовлетворённо усмехнулся и переглянулся с Владом. Тот кивнул и понимающе улыбнулся в ответ. Ещё более широкая самодовольная усмешка озарила лицо Стаса; он решительно тряхнул головой и потёр руки, как делал всегда, когда предстояло интересное, захватывающее предприятие, обдумать, организовать и возглавить которое, естественно, должен был он.

– Ну что ж, ребятушки, – сказал он, быстро взглядывая то на одного, то на другого из обступивших его товарищей, – дело, по-моему, ясно как день. Нашего друга, одного из нас, заманили в западню, оскорбляли, унижали, запугивали и чуть не убили. И если б не счастливый случай, неизвестно ещё, чем бы всё это закончилось. Не исключено, что мы могли бы и не увидеть больше нашего Гошу. Сгинул бы он в этом грязном притоне – и поминай как звали… В общем так, – его голос сделался глуховатым и жёстким, а глаза мрачно блеснули, – член нашей компании едва не погиб сегодня. Мы наказывали наших врагов, вольных или невольных, и за гораздо меньшие провинности. Здесь же речь идёт, ни больше ни меньше, о самой жизни. О жизни одного из нас! Такого мы не можем, не имеем права спускать никому, ни одной живой душе. Мы должны отомстить и мы отомстим, чего бы нам это ни стоило. И, само собой разумеется, сделаем это сами. Ни в чьей помощи мы не нуждаемся, тем более в ментовской! – особо отметил он, искоса взглянув на Димона.

Тот, по-прежнему задумчивый и погружённый в себя, никак не отреагировал на выпад Стаса, лишь слегка передёрнул плечами и отвёл глаза в сторону.

– Тэ-эк… – протянул Стас, кривя губы и раздувая кончики ноздрей, точно в предвкушении чего-то острого и опасного. – Отлично! Раз все согласны и возражений не имеется… не имеется, так ведь? – Он снова обвёл приятелей колючим, пронизывающим взором, внимательно вглядываясь в лицо каждому. И, не встретив возражений, оживлённо и деловито продолжал, как если бы речь шла о предстоявшей им увеселительной прогулке: – Тогда не будем терять времени. Действовать нужно быстро и энергично. Ситуация обязывает. Выдвигаться, я думаю, нужно немедленно, чтобы не дать противнику очухаться и принять меры предосторожности… Хотя, – оговорился он, чуть нахмурившись, будто застигнутый внезапным сомнением, – скорее всего, они уже приняли эти меры. Гошин побег – если только он изначально не входил в их программу – не мог не всполошить их. И, конечно же, они уверены, что, вырвавшись на свободу, он первым делом побежал в ментовку и выложил там всё как на духу. Ну что ж, это логично, – заметил Стас с кривой усмешкой. – Так наверняка поступил бы любой другой человек. Но не мы!.. Ладно, – он резко взмахнул рукой, точно отметая сомнения и пытаясь крепче утвердить себя и других в принятом решении, – как бы там ни было, надо идти. И сейчас же! Каждая минута дорога. Будем надеяться, что эти уроды ещё не успели унести ноги и мы сможем накрыть их на месте и поквитаться с ними как следует…

– А может, всё-таки не стоит так спешить, – раздался неожиданно тихий, не слишком уверенный голос Макса, стоявшего чуть в стороне и всё это время хмуро слушавшего Стаса. – Затем вот так, с бухты-барахты, очертя голову, лезть на рожон? Может, умнее было бы действовать как-нибудь по-другому?

– А как? – резко обернувшись к нему, воскликнул Стас. – Как по-другому? У тебя есть предложения, альтернативные варианты? Если есть, говори, не стесняйся! У нас здесь свобода слова, каждый имеет право на своё мнение, даже дурацкое. Так что давай, предлагай! Мы с удовольствием послушаем.

Однако у Макса, по-видимому, не было никаких предложений. Под пристальным пренебрежительно-насмешливым взглядом Стаса он смутился, порыскал глазами по сторонам, словно в поисках поддержки, но, ни у кого не встретив её, пожал плечами и молча понурился, как бы признавая своё поражение.

Стас презрительно скривился, как будто считал победу над Максом не стоящей внимания, и, отвернувшись от него, заговорил с серьёзным, сосредоточенным видом, точно высказывал свои сокровенные, заветные мысли, внезапно вырвавшиеся у него в порыве откровенности:

– У меня есть одно железное правило, которому я следую всегда и везде, при любых обстоятельствах: я никогда, никому, ничего не прощаю! – отчётливо, тщательно выговаривая каждую букву, произнёс он, и в глазах его вспыхнули холодные злые огоньки. – Оскорбление, нанесённое мне или моему другу – это для меня одно и то же, – всегда жестоко наказывается. Вы это отлично знаете, – он метнул на примолкших, с интересом внимавших ему приятелей красноречивый взор, – сами не раз были тому свидетелями… Но сейчас всё серьёзнее, гораздо серьёзнее. Одного из нас не просто обидели, оскорбили, унизили, – нет, чуть не отправили на тот свет! Всякое, конечно, бывало в нашей нелёгкой жизни. Меня, как вы помните, год назад полоснули пером по лицу, так что я чуть кровью не захлебнулся, – он провёл пальцами по шраму, рассекавшему его щёку и подбородок, и зловещим полушёпотом присовокупил: – Ну да ничего. Те, кто это сделал, сами потом кровью умылись… И я, помнится, как-то раз, немного не рассчитав сил, отключил Гошу на ринге, после чего он почёл за лучшее уйти из бокса… Помнишь, братан? – с улыбкой обратился он к Гоше, как и прежде, сидевшему на краю лавочки с безразличным, отсутствующим видом, как будто всё происходившее и говорившееся вокруг него совершенно не касалось его.

Выведенный обращённым к нему вопросом из состояния прострации, он поднял голову, непонимающе посмотрел на Стаса и, помедлив несколько секунд, машинально кивнул.

– Так вот, сейчас, как я уже сказал, всё намного серьёзнее, – согнав с лица улыбку и чуть нахмурясь, продолжал Стас убедительно и веско. – Какие-то мрази едва не грохнули нашего кореша! Казалось бы, для нас всё должно быть предельно ясно: надо идти и мочить ублюдков! Ведь мы всегда так делали, когда наезжали на кого-нибудь из нашей компании. По-иному и быть не могло… Что же произошло сейчас? В чём дело? Как это понимать? Всё ясно как божий день, не может быть, по-моему, никаких сомнений и колебаний. Надо действовать – и точка!.. А что же мы? – вопросил он и остановил долгий немигающий взгляд на Димоне. – А мы, вместо того чтобы действовать, вместо того чтобы достойно отплатить за друга, рассуждаем, спорим, умничаем, сомневаемся… «А нужно ли? А не опасно ли? А не обратиться ли за помощью к ментам? А не простить ли вообще этих выродков? Может, они ничего плохого Гоше и не хотели сделать? Так, пошутили просто, прикололись…» Правда, чуть голову не проломили при этом! Но это ничего, до свадьбы заживёт… Что же с нами произошло, интересно знать? – воскликнул он прочувствованным, даже несколько выспренним тоном, и на лицо его набежала тень грусти. – Или мы уже не мы? Или мы не стоим больше друг за друга? Не поддерживаем один одного, когда кому-то из нас хреново? Мне бы очень хотелось надеяться, что я ошибаюсь, что всё не так, как мне показалось только что, и мы по-прежнему одно целое, единая сплочённая команда, готовая дать отпор любой твари, пытающейся нам нагадить и мешающей нам жить!

Стас остановился, перевёл дух и внимательно взглянул на товарищей, стараясь определить по выражениям их лиц, какое впечатление произвела на них его непривычно серьёзная, чуть взволнованная речь. И с тайным удовлетворением отметил, что его ораторские усилия не пропали даром. Большинство присутствующих были явно впечатлены его тирадой. Они вздыхали, прятали глаза от устремлённого на них укоризненного взгляда их вождя и украдкой переглядывались, как бы призывая друг друга ответить что-нибудь на его упрёки.

Наконец, один решился. Долговязый, не очень складный парень в очках с редким именем Тимофей, заметно отличавшийся от окружающих своим не слишком спортивным видом и определёнными признаками интеллекта на лице, выступил чуть вперёд и, кашлянув, вполголоса, будто смущаясь, проговорил:

– Да ладно тебе, Стас… чё ты погнал-то на нас? Не так уж мы плохи… Если надо, сейчас же все пойдём туда и отплатим за Гошку по полной программе. Так ведь, пацаны?

Пацаны охотно закивали, как если бы Тимофей выразил их коллективное мнение, которое они всё это время держали при себе и ждали лишь того, кто выскажется о их имени. И только Димон и Макс выглядели на фоне всеобщего единодушия диссонансом, не разделяя общего согласия и явно не выражая восторга по поводу предстоящего предприятия.

Но их мнение уже никого не интересовало. Точка зрения Стаса окончательно восторжествовала. Никто и не помышлял больше перечить ему. Приятели, как это практически всегда бывало в их компании, после некоторых пререканий и споров в конце концов безоговорочно соглашались с ним и готовы были идти за ним куда угодно и делать всё, что он велит. Так случилось и на этот раз.

Стас, чутко уловив это настроение и поняв, что его власти ничто не угрожает, решил ковать железо, пока оно горячо. Поднявшись с лавочки, он строгим, испытующим взором окинул свою команду, словно оценивая её решимость и готовность к не совсем обычному, возможно, чреватому неприятными неожиданностями и непредвиденными опасностями мероприятию. И, видимо, удовлетворённый результатами осмотра, кивнул и коротко подвёл итог:

– Отлично. Тогда выдвигаемся. Немедленно!

После чего повернулся к Гоше:

– Ну давай, Гошидзе, веди нас.

Гоша поднял на него удивлённый, непонимающий взгляд.

– Куда?

– В гости наведаемся к твоим вчерашним хозяевам.

Гоша в изумлении выпучил глаза.

– Зачем?

Стас сделал нетерпеливое движение.

– Ты что, спал всё это время? Не слышал, о чём мы тут базарили? Не тупи, братан, включайся.

Гоша жалобно скривился и охватил голову руками.

– Посмотрел бы я на тебя, если б тебя так по башке огрели! До сих пор гудит… слабость… в глазах муть… Скорее всего, у меня сотрясение мозга!

Стас пренебрежительно отмахнулся.

– Не ной! Всё с твоим бубеном будет в порядке. Поболит и перестанет… Вставай давай и показывай дорогу! Нам время дорого.

Но Гоша не спешил следовать этому властному, не допускавшему возражений призыву. Он поглядел из-под насупленных бровей на Стаса, потом на всех остальных и молча опустил голову.

Стас, в нетерпении притопывая ногой, подождал некоторое время, а затем, видя, что Гоша не торопится с принятием решения, сел рядом с ним и положил руку ему на плечо.

– Гоша, послушай меня, – проговорил он сдержанно, но твёрдо, пытаясь заглянуть приятелю в глаза. – Я понимаю, что тебе крепко досталось, что ты паршиво себя чувствуешь, что силёнок у тебя сейчас маловато. Понимаю, что тебе меньше всего хочется теперь идти куда-нибудь, а тем более туда… Но, братан, надо преодолеть себя. Надо сделать это! По-другому нельзя. Пойми, если мы промедлим, если упустим время, другого шанса, скорее всего, уже не будет. Твоя красотка и её папаша успеют смыться – и поминай как звали! Больше мы их не увидим и не сможем поквитаться с ними. Согласись, это было бы обидно. И несправедливо. Эти твари должны быть наказаны!

Гоша поднял голову и, не глядя на Стаса, обратил рассеянный взгляд вдаль. Его обуревали крайне противоречивые чувства. Вновь оказаться в том месте, где он пережил самые жуткие мгновения своей жизни, и, возможно, увидеть тех, кто совсем недавно издевался и глумился над ним и, вероятнее всего, собирался его убить, – это было бы для него слишком тяжело, страшно, невыносимо. От одной мысли об этом по его телу пробегала дрожь. Это было бы всё равно, что снова сунуться в пасть тигра, из которой только что чудом сумел вырваться.

Но, с другой стороны, рассуждал он, чего ему теперь бояться? Это вчера он был одинокий, слабый, беспомощный, по неведению попавший в западню и оказавшийся во власти маньяков. Сегодня же он не один, с ним целая команда (если не сказать – банда) его друзей, здоровых, крепких парней, спортсменов и опытных бойцов, регулярно применявших и совершенствовавших свои боевые навыки на практике. А главное – сейчас он прекрасно осведомлён о том, куда он идёт, чего ему ожидать, что представляют собой хозяева чёрного дома на берегу реки. И у него есть теперь реальная возможность свести с ними счёты, насладиться местью, увидеть страх в глазах надменной жестокой красавицы, которая сумела унизить и напугать его так, как это не удавалось – и вряд ли удастся впредь – ещё никому.

При воспоминании о ней он вздохнул и опять уронил голову. Лицо его, и до того не слишком жизнерадостное, погрустнело ещё больше. Ещё совсем недавно он и помыслить не мог о том, чтобы вновь увидеть Алину. Эта странная и страшная девушка, яркой зловещей звездой промелькнувшая в его жизни и оставившая в ней глубокий болезненный след, навсегда, как он полагал, осталась в прошлом, где-то там, на далёком пустынном берегу, куда редко забредает посторонний. Мысль о мести ни разу не пришла ему в голову; он не собирался никому жаловаться, заявлять в милицию, даже просто рассказать кому-нибудь о происшедшем. Он предпочёл бы скрыть всё это, сохранить в секрете, похоронить в себе, будто что-то постыдное, не предназначенное для чужих ушей. Но не сумел. С одной стороны, сам его внешний вид выдавал его и красноречивее всяких слов свидетельствовал о том, что с ним стряслось нечто экстраординарное, из ряда вон выходящее. А с другой, – и это было куда существеннее, – он, несмотря на всё желание, не в силах был молчать, держать всё в себе; эта тайна буквально распирала его, так и просилась на язык, оформляясь в связный, полный драматизма рассказ и готовясь излиться на первых попавшихся слушателей.

И вот теперь эти самые слушатели, впечатлённые его остросюжетной повестью, нежданно-негаданно собрались продолжить эту историю, которую он сам считал законченной, и самим стать её героями. И он, никак не ожидавший такого оборота, после предложения Стаса, больше похожего на приказ, вести их к месту событий, пребывал в растерянности и смятении, решая, как ему поступить. Два противоречивых, взаимоисключающих стремления боролись в нём. Разум подсказывал ему, что надо остаться здесь, дома, среди родных стен, и даже не думать о том, чтобы вновь соваться в чёрный дом на побережье, откуда ему лишь по милости каких-то благих, очевидно, сжалившихся над ним высших сил удалось в последний момент ускользнуть. Но одновременно, заглушая голос осторожности и здравого смысла, какой-то другой голос, вкрадчивый, соблазняющий, настойчивый, упорно нашёптывал ему, что не нужно бояться, что надо быть мужчиной и смело идти навстречу опасности. Да и опасности-то особенной нету, – ведь он не один, с ним его друзья, старые, испытанные в боях товарищи, на которых он вполне может положиться, которые не дадут его в обиду и помогут ему отплатить его врагам полною мерой.

А последним, решающим доводом в пользу того, чтобы сдаться на уговоры Стаса и отвести приятелей к месту его вчерашних злоключений, стал вновь явственно возникший перед ним образ Алины. Но не действительный образ свирепой, кровожадной мегеры, мучительницы и садистки, каковой она была на самом деле, а обманчивая, воздушная, обольстительная фигура полуобнажённой загадочной соблазнительницы, случайно встретившейся ему вчера на окраине людного сквера и властно завладевшей его вниманием, воображением, чувствами. Едва лишь этот чистый, сияющий облик явился ему, как сердце его застучало сильнее, дыхание сделалось учащённее, во рту пересохло, будто он испытывал жажду. И все сомнения и колебания тут же исчезли, страха как не бывало. Он готов был идти немедленно, сию же минуту, лишь бы снова – ещё хоть раз – увидеть её! Зачем увидеть, с какой целью? Что после всего происшедшего между ними он мог ей сказать и что она могла ему ответить? На эти вопросы у него не было ответов. Да он и не задумывался сейчас об этом. Одно страстное, всепоглощающее желание, необъяснимое и алогичное, владело им в этот момент: видеть её! Хоть на одно короткое мгновение, хоть краем глаза…

Не пытаясь больше разбираться в своих несколько странных, удивлявших его самого переживаниях, он, чтобы поскорее положить им конец и не терзаться сомнениями, поднял глаза на Стаса и кивнул головой.

– Я согласен.

Стас широко улыбнулся и одобрительно хлопнул его по плечу.

– Молодец, братан! Другого я от тебя и не ожидал.

После чего встал с лавки и весёлым, сверкающим взором оглядел, одного за другим, всю компанию.

– Ну что ж, – проговорил он, удовлетворённо потирая руки, – тогда в дорогу. Сейчас же! Надеюсь, мы успеем и эти уроды не ускользнут от нас…

– Не мешало бы вообще-то прихватить с собой кое-что, – рассудительно заметил Влад. – Биты, кастеты, ещё там что… ну как обычно.

Стас небрежно махнул рукой.

– Нафига? С одним-единственным человеком, пусть даже, если верить Гоше, он здоров, как лось, мы справимся и без этих цацок. Да и некогда идти за ними, времени нет. Со мной мой нож, – он похлопал себя по карману, – этого достаточно. Так что вперёд!

Но прежде чем двинуться с места, он задержал взгляд на Димоне и непринуждённо, как бы между прочим, поинтересовался:

– Ты как, идёшь с нами, или?..

Димон помедлил с ответом, точно раздумывая. Затем, мельком взглянув на Стаса, равнодушно обронил:

– Да, конечно.

Стас слегка, краем губ, усмехнулся и повернулся к Гоше.

– Ну давай, герой-любовник, веди нас к своей красотке. Даст бог, пообщаемся и с ней, и с её папулей.

И, предводительствуемая хмурым, то и дело тяжко вздыхавшим Гошей, компания двинулась прочь со двора.

Глава 9

Всю дорогу до речки, в то время как остальные были веселы и оживлены, Гоша по-прежнему оставался задумчив и хмур. Его преследовали воспоминания о недалёком прошлом, ему всё время рисовалось вчерашнее путешествие в этом же направлении и та, в чьей компании он его совершил. Это было так недавно – и суток не прошло, – а между тем ему казалось, что с той поры минула целая вечность, огромный кусок его жизни. Тот невероятный калейдоскоп событий, что произошли с ним минувшим вечером и ночью, как будто сжал, спрессовал время, заставил его странным образом убыстриться, и то, что было с ним вчера, представлялось ему теперь чем-то бесконечно далёким, подёрнутым мутной дымкой, придававшей всему происшедшему зыбкий, полуфантастический оттенок, точно это были смутные, отрывочные воспоминания раннего детства. Порой он в очередной раз готов был поверить в то, что ничего этого на самом деле не было, что вся эта жуткая история – лишь плод его буйного воображения, причудливая мрачная грёза, воплощение всегда, изначально живших в нём невысказанных, подсознательных страхов, желаний, инстинктов, в один прекрасный день вырвавшихся, точно скопище гнусных безобразных чудищ, на свободу и принявших зримые и осязаемые образы.

Но время от времени напоминавшая о себе головная боль и огромная шишка над ухом, к которой он периодически осторожно прикасался кончиками пальцев, всякий раз возвращали его к действительности, более чем убедительно свидетельствуя об истинности всего случившегося накануне. И тогда он хмурился всё сильнее и ещё больше замыкался в себе, игнорируя шутки и заигрывания приятелей, обративших внимание на его унылый, расстроенный вид и пытавшихся развеселить его. Макс, шедший рядом с ним, несколько раз заговаривал с ним, но он либо отвечал невпопад, либо молчал.

И чем ближе подходили они к дому Алины, тем мрачнее и нервознее он становился. Беспокойно поглядывал по сторонам, поёживался, будто от холода, протяжно вздыхал, будто нёс какую-то тяжесть, и понемногу замедлял шаги. А когда они миновали длинную тенистую аллею, тянувшуюся вдоль пляжа, и вышли на обширный пустырь, на другом конце которого виднелась группа частных домов, он остановился и озабоченно уставился вдаль.

Стас подошёл к нему и посмотрел по направлению его взгляда.

– Это там?

Гоша, с усилием глотнув слюну, кивнул.

Стас перевёл взгляд на него и полминуты всматривался в его напряжённое, потемневшее лицо. Потом спросил:

– Тебе страшно?

Гоша потупился и, чуть помедлив, опять кивнул.

– Да… немного.

Стас положил руку на плечо товарища и, слегка стиснув его, твёрдо и убедительно произнёс:

– Не бойся. Ты не один. Мы с тобой. Сегодня пусть эти выродки боятся – у них теперь для этого гораздо больше оснований! – И он указал пальцем в ту сторону, куда был устремлён неподвижный Гошин взгляд, – на противоположный конец пустыря, где поблизости от берега высились мощные деревья с толстыми стволами и пышными раскидистыми кронами, образовывавшие небольшой густой лесок, выглядевший издали как непроницаемое тёмное пятно, словно таившее что-то в своей чёрной глубине.

Гоша ничего не сказал, продолжая хмуриться и пристально вглядываться в знакомый пейзаж, будто пытался отыскать там ответ на какой-то мучивший его вопрос.

– Ладно, пойдём, – немного подождав, промолвил Стас, слегка подтолкнув Гошу и махнув рукой остальным.

Они двинулись дальше, невольно чуть убавив шаг, оглядываясь вокруг и переговариваясь вполголоса, а иногда и полушёпотом, точно опасаясь быть услышанными. Хотя как раз здесь их вряд ли кто-нибудь мог услышать – людный, шумный пляж остался позади, сменившись широким пустынным пространством, лишённым малейших признаков жизни, по которому свободно гулял порывистый свежий ветер, по временам налетавший с реки. Единственное, за что мог зацепиться взгляд на этом почти идеально ровном травяном ковре, расцвеченном кое-где скромными полевыми цветами, была одинокая тонкая осинка, в шелесте листвы которой Гоше почудился вчера как будто чей-то тихий предостерегающий голос, оказавшийся, как выяснилось вскоре, пророческим. Проходя мимо неё, он чуть приостановился и внимательно вслушался в невнятное бормотание её мелкой трепетной листвы, словно надеясь вновь различить в нём предупреждение о том, что должно случиться в самое ближайшее время.

Но на этот раз он вслушивался тщетно. Он не расслышал ничего, кроме самого обычного монотонного, отчего-то навевавшего грусть шелеста, в котором не улавливалось больше никаких голосов. Гоша погрустнел ещё сильнее и, бросив на онемевшее деревце печальный, будто упрекающий взор, со вздохом тронулся дальше. На ум ему пришла глупая детская мысль – может быть, осинка обиделась за него за то, что он не послушался вчера её предупреждения, и теперь отказывается говорить с ним? Он усмехнулся этому нелепому соображению и, уткнувшись взглядом себе под ноги, побрёл вперёд, навстречу вздымавшимся неподалёку громадным деревьям.

Приблизившись к ним, он на мгновение заколебался, припоминая, где начинается дорожка, ведущая в глубь леска. Сделав несколько шагов по направлению к берегу, он вскоре отыскал едва угадывавшуюся в траве вчерашнюю тропинку, приведшую его к чёрному дому, и, раздвинув кусты, не очень уверенно двинулся по ней, мгновенно исчезнув с глаз спутников. Те последовали за ним, с интересом озираясь кругом, на покрытые мхом и обсыпанные хвоей кочки, лезшие под ноги, на разросшиеся вокруг густые кустарники и нависавшие над головой широкие разлапистые ветви. Немного странно было оказаться в самом настоящем с виду, хотя и совсем крошечном по размеру, словно игрушечном, лесу, нежданно-негаданно вставшем плотной тёмной стеной поблизости от оживлённого пляжа, откуда время от времени долетали слабые отзвуки царившего там шума. Однако по мере того как Гоша и его друзья углублялись всё дальше в эти дремучие кущи, всякие внешние звуки доносились до них всё глуше и, наконец, совершенно заглохли; и вскоре вокруг установилась полная тишина, нарушавшаяся лишь хрустом сухих веток у них под ногами и негромкими репликами, которыми они изредка перебрасывались, обмениваясь впечатлениями от увиденного. Но и говорили они чем дальше, тем тише и сдержаннее, то и дело бегло оглядываясь по сторонам и подталкивая друг друга локтями, как будто окружавшая их необычная, несколько мрачноватая атмосфера, а главное, близость конечной цели их путешествия заставили их позабыть о недавней беззаботности, сосредоточиться и насторожиться.

Миниатюрный лес закончился так же внезапно, как и начался. Заросли вдруг поредели и расступились, и перед спутниками Гоши, как и перед ним за день до этого, предстал массивный двухэтажный барак, за которым раскинулся обширный заброшенный двор с запущенным, разросшимся по своей воле садом и полуразвалившимися постройками, которые при всём желании трудно было назвать хозяйственными, хотя изначально – очевидно, очень давно – они безусловно таковыми являлись. Приятели сгрудились возле ветхой калитки, внимательно и немного удивлённо разглядывая открывшуюся им картину дикости и запустения.

– Ну и халупа! – воскликнул Костик, выразив своим недоумённым возгласом общее мнение пришедших. – Как тут можно жить?

– Можно, – прошептал Гоша, окидывая дом угрюмым взором и почувствовав, как по его спине пробежал холодок. – Ещё как можно…

Стас покосился на него и, мотнув головой в сторону дома, спросил, точно желая окончательно удостовериться:

– Это здесь?

Гоша молча кивнул.

Стас, будто только и ждал этого подтверждения, шагнул вперёд и, пнув ногой гнилую калитку, жалобно взвизгнувшую от этого грубого прикосновения, вошёл во двор. Остановился, упёр руки в бока и, чуть прищурившись, осматривал некоторое время дом и двор. Потом с усмешкой обернулся к товарищам.

– Да, действительно халупа. Тут только бомжам жить… Или маньякам, – прибавил он тише, уже без улыбки. И махнул приятелям: – Заходи давай. Чё встали-то, как на похоронах?

Они один за другим вошли во двор и понемногу разбрелись в разные стороны, с интересом осматривая непривычную обстановку и делая порой короткие саркастичные комментарии по поводу увиденного. И только Гоша неподвижно стоял возле калитки, точно не решаясь войти, и лишь хмуро, с едва сдерживаемым волнением поглядывал на старый, казавшийся совершенно безлюдным барак, об обитателях которого он знал слишком много, чтобы смотреть на этот страшный для него дом безучастно или, подобно своим приятелям, с праздным любопытством.

Серьёзен и будто озабочен чем-то был и Стас. Пристально и тщательно осмотрев окрестности, он в конце концов остановил взгляд на большой собачьей будке, располагавшейся поблизости от входа в дом. Он подошёл к ней и, присев на корточки, заглянул внутрь. Потом взял валявшуюся на траве перед будкой цепь с разомкнутым кожаным ошейником и, взвесив её на ладони, чуть удивлённо вскинул брови.

– Чудеса! Будка есть, цепь есть, а собаки нету.

– А может, и не было никакой собаки? – предположил Тимофей, поправляя очки. – Чего тут охранять-то?

– Или сорвалась с цепи и убежала, – выдвинул ещё более оригинальную версию Костик, как обычно, дурашливо ухмыляясь. – С голодухи. Хозяева ни хрена не кормили.

Стас, по-прежнему сидя на корточках, слегка помахивал ошейником и криво усмехался.

– Ну, ну, давайте. Кто ещё блеснёт остроумием? Мы ведь для этого и пришли сюда, правда? – И так как никто больше не отважился «блистать», отбросил цепь и поднялся. – Собака была тут совсем недавно: будка провоняла псиной насквозь!

– Да, собака здесь была, – как бы в подтверждение Стасова вывода, раздался негромкий Гошин голос. – Я просто забыл упомянуть о ней… Когда мы с Алиной входили в дом, она зарычала на меня… А когда убегал отсюда, её лай напугал меня до смерти. Слава богу, что она была на цепи, иначе…

– Иначе тебе были бы кранты, – закончил за него Стас, досадливо морщась. И, обращаясь к стоявшему рядом с ним Владу, с заметным сожалением проговорил: – Вероятно, мы всё-таки опоздали. Раз нет собаки, значит, скорее всего, нет и хозяев. Обидно!

Влад согласно качнул головой.

Гоша между тем, обратив задумчивый взор на задний двор – туда, где во время своего ночного бегства он плутал в высокой густой траве и зарослях кустарника, – пробормотал себе под нос:

– Кажется, Алина назвала её Мэнсоном… Да, да, именно так: Мэнсон!

– Мэнсон? – услышав его бормотанье, повторил Стас. – Сатана Мэнсон! Ну что ж, подходящая кличка для собачки маньяков-психопатов. Эта девочка, судя по всему, не лишена чувства юмора… Эх, как жаль, что мне так и не удалось познакомиться с ней! – воскликнул он с искренним огорчением. – Думаю, нам было бы о чём поговорить… А может, и не только поговорить…

Он опустил голову и, сдвинув брови, призадумался о чём-то. Затем поднял глаза на приятелей и с разочарованным видом развёл руками.

– Ну что ж, ребятушки, как ни печально это признать, но мы, судя по всему, опоздали. Птички упорхнули из клетки! Да это и неудивительно: слишком долго мы обсуждали, спорили, пререкались, вместо того чтоб дело делать. Вот и дообсуждались! Сами виноваты… особенно некоторые любители подискутировать, – вполголоса процедил он, метнув сердитый взгляд на Димона.

Тот, как и не раз до этого, когда его атаковал Стас, лишь равнодушно повёл плечами и ничего не сказал.

Стас демонстративно отвернулся от него и вновь, с ещё большим вниманием, принялся рассматривать дом, медленно поднимая цепкий, изучающий взгляд от ступенек крыльца до конька высокой двускатной крыши, на котором сидел огромный иссиня-чёрный ворон с длинным острым клювом и небольшой «бородкой» на шее, косивший блестящие глаза-бусинки на бродивших внизу людей. Окончив осмотр, Стас мотнул головой и обернулся к Гоше.

– Слышь, Гош, ставни вчера были закрыты?

Гоша, снова выведенный его вопросом из задумчивости, взглянул на запертые, перекрытые железными завалами ставни на первом и втором этаже и наморщил лоб, припоминая.

– Вроде нет… – не очень уверенно сказал он. Но, подумав ещё минутку, более убеждённо произнёс: – Да, точно, окна были открыты!

– Угу, – промычал Стас, ещё более хмурый и недовольный, чем прежде. – Собаки нет, ставни закрыты… Значит, точно слиняли… Хотя чего я, собственно, ожидал? По-другому и быть не могло. Они ж не идиоты, в конце концов. Поняли, что надо делать ноги. Они, очевидно, теперь уже далеко и больше сюда не вернутся… Ну что ж, братва, – повысив голос, обратился он к приятелям, уже слегка заскучавшим и бесцельно топтавшимся на месте либо слонявшимся вокруг, не зная, чем себя занять, – нам не в чем упрекнуть себя. Мы сделали всё, что смогли! Явились сюда, как только всё узнали… хотя, конечно, могли бы и побыстрее, – опять косой, недоброжелательный взгляд на Димона. – Но сделанного не исправишь. Как случилось, так и случилось… Извини, братан, не удалось нам поквитаться за тебя, – сказал он, подойдя к Гоше и похлопав его по плечу. – Значит, не судьба. Радуйся, что хоть жив остался. Похоже, в рубашке ты родился: выбрался из такой передряги… почти невредимый!

– Я и радуюсь, – проворчал мрачный как туча Гоша, в очередной раз ощупывая свою громадную шишку и заранее, ещё даже не чувствуя боли, страдальчески морщась. – Так радуюсь, что дальше некуда…

Стас ещё раз покровительственно потрепал его по плечу и вновь обернулся к дому, чтобы бросить на него прощальный взгляд.

Однако в самый последний момент, когда все уже собирались, вслед за своим предводителем, покинуть это гиблое, малоприятное место, он, ещё немного подумав, вместо того чтобы двинуться к выходу, шагнул к крыльцу и, поставив ногу на первую ступеньку, обернулся к друзьям:

– Ладно, зайдём всё-таки внутрь… на всякий случай. Что-то интересное мы, конечно, вряд ли увидим, но… – и, не договорив, он поднялся по не очень ровным скрипучим ступенькам.

Приятели, не возражая, последовали было за ним, но вдруг остановились, услышав донёсшееся сверху громкое хриплое карканье. Все, как по команде, задрали головы и уставились на сидевшего на самой верхушке крыши внушительных размеров ворона, до сих пор лишь внимательно разглядывавшего толпившихся внизу людей, а сейчас решившего, видимо, подать голос.

– О, ворона! – радостно, будто увидев старого знакомого, произнёс Жека, плотный неповоротливый парень с круглым малоподвижным лицом и маленькими сонными глазками.

– Сам ты ворона! – хохотнул стоявший рядом с ним Руслан, являвший собой полную противоположность своему соседу – стройный, худощавый, подтянутый, с живым сообразительным лицом и юркими блестящими глазами, находившимися, казалось, в постоянном движении и беспрестанно перебегавшими с места на место. – Это ворон.

– Какая разница? – вяло отмахнулся Жека. – Ворона, ворон – один хрен. Каркают одинаково.

Руслан хотел возразить, но его перебил ворон, вновь огласивший двор протяжным, ещё более гулким и пронзительным карканьем.

– Вот разорался! – пробурчал Макс, передёрнув плечами и тревожно оглянувшись. И присовокупил вполголоса: – Не к добру это…

– Давай только без этого! – одёрнул его Стас, сделав раздражённый жест. – Свои дурацкие комментарии держи при себе! В эту бредятину здесь никто, кроме тебя, не верит.

Однако, вопреки утверждению Стаса, в «бредятину» верил, по всей видимости, не только Макс, так как, после того как голосистый ворон прокаркал в следующее мгновение в третий раз – и прозвучало это как-то особенно мрачно и даже зловеще, так что у некоторых холодок пробежал по коже, – все с явным беспокойством на лицах переглянулись и замерли на своих местах, точно не решаясь следовать за своим предводителем.

Стас при виде этого грозно сдвинул брови и возвысил голос:

– Да вы чё, охренели, что ли?! Как дети малые, в натуре. Хорош пялиться на эту драную ворону и шевелите поршнями. За мной!

Подгоняемые этим и последующими призывами своего вождя, приятели, помешкав ещё немного, перешёптываясь, переглядываясь и подталкивая друг друга, стали подниматься на крыльцо. Костик, шедший последним и по-прежнему не сводивший глаз с расшумевшегося ворона, продолжавшего хрипло каркать в вышине, оторвав наконец от него взгляд, порыскал глазами по земле и заметил валявшийся в траве довольно крупный камень. Недолго думая, схватил его и, хорошенько прицелившись, запустил им в крикливую птицу. Камень едва не достиг цели, пролетев в считанных сантиметрах от ворона, и тот, вынужденный прервать свой мало приятный для человеческого уха концерт, встрепенулся, сделал несколько прыжков по коньку крыши и, взмахнув длинными крыльями, полетел в сторону реки.

Костик, довольный одержанной победой, радостно загоготал и с сияющей глуповатой улыбкой на бездумном лице взглянул на своих товарищей, сгрудившихся у крыльца, словно ожидая от них восхищения зоркостью его глаза и верностью руки. Но ждал напрасно: никто не оценил по достоинству его меткий бросок, лица у всех были озабоченными и напряжёнными, ни один не обронил ни слова похвалы. Только Стас усмехнулся и с явной издёвкой произнёс:

– Молодец! Никогда не сомневался, что из тебя выйдет отличный охотник на ворон. Продолжай тренироваться.

Костик, очевидно не совсем понимая, похвала это или насмешка, немного озадаченно уставился на Стаса, а затем, вероятно, склонившись всё-таки к первому – поскольку всё и всегда привык трактовать в свою пользу, – самодовольно ухмыльнулся и гордо выпятил грудь.

Стас меж тем, мгновение подумав, снова обратился к Костику, на этот раз вполне серьёзно и даже строго:

– Вот что, Костян, ты, пожалуй, останься здесь. На шухере. Пока мы будем в доме, похаживай тут и посматривай. В случае чего подай знак. Всё-таки чужой дом… мало ли что.

Костик, по-видимому, не очень-то и стремившийся оказаться внутри подозрительного дома, с лёгкостью согласился и поспешил отделиться от приятелей.

Стас же, стоявший на верхней ступеньке крыльца, повернулся к двери и окинул её оценивающим взглядом.

– Надеюсь, она не очень крепкая. Возиться долго не хочется.

Он взялся за потемневшую, кое-где тронутую ржавчиной дверную ручку и, полагая, что дверь заперта, резко рванул на себя. Однако она совершенно неожиданно распахнулась. Стас, немало удивлённый этим, заглянул в открывшуюся его взору темную глубину сеней, в углах которых валялось разное барахло – веники, лопаты, сломанные грабли, топор без топорища, помятое жестяное ведро и прочее, – а затем оглянулся на своих спутников, изумлённых ничуть не менее, чем он.

– Вот те раз! А домишко-то, оказывается, открыт! Заходи, как грится, и бери, что хошь.

– Да что здесь брать-то? – презрительно скривился Влад. – В этом бомжатнике!

– А вот не скажи! – внезапно вмешался в разговор обычно безразличный ко всему Жека, и его одутловатое, лишённое всякого выражения лицо ненадолго оживилось. – Часто именно в таких бомжацких на вид домах хранятся охеренные бабки. Какой-нибудь старпёр или старуха живут всю жизнь как нищие, жрут одну картошку, ходят в обносках, а лавандос складывают по копеечке в кубышку. Непонятно для чего! А когда загнутся, наследники находят где-нибудь под матрацем кругленькую сумму. И живут себе припеваючи! Оттягиваются на всю катушку… Вот был тут недавно один случай. На Форштадте, кажется… – И он принялся путано и сбивчиво, то и дело прерывая сам себя и заливаясь без всякого повода тонким пронзительным смехом, рассказывать какую-то длинную несуразную историю.

Стас, послушавший минуту-другую пустую Жекину болтовню, наконец не выдержал и, взяв его за руку, ласково спросил:

– Слышь, братан, ты зачем всё это нам рассказываешь?

Жека, почуяв в этой непривычной ласковости что-то недоброе, недоумённо уставил на Стаса свои крошечные свиные глазки.

– Да так… к слову пришлось, – пролепетал он, тут же утратив свой повествовательный пыл, вообще-то совершенно не свойственный ему и возникавший у него крайне редко и обычно, как и в настоящем случае, не совсем к месту.

– А-а, к слову пришлось, – повторил Стас с нехорошей улыбкой и, вдруг резко стиснув Жекино запястье, так что тот пронзительно взвыл и судорожно дёрнул руку, зашипел в его исказившееся и побелевшее от боли лицо: – Ты что же, недоумок, думаешь, что мы пришли сюда слушать твои идиотские байки? Ты считаешь, что нам нечего больше делать, кроме как выслушивать эту ахинею? Мы собираемся забраться в чужой дом, что вообще-то, если мне память не изменяет, уголовно наказуемо. Но это ладно, это ерунда. Главное – что мы войдём сейчас в дом, где вчерашней ночью едва не замочили нашего друга, где нас самих ещё неизвестно что ожидает… И ты считаешь нужным в этот самый момент молоть своим поганым языком всякую чушь! То, что тебе к слову пришлось, мать твою разэтак…

Гримасничавший и едва не визжавший Жека, несколько раз безуспешно пытавшийся вырвать свою руку из железных пальцев Стаса, сжавших её точно клещами, в конце концов обессилел и с жалобным стоном осел на пол. И только тогда Стас выпустил его руку и спокойно, как ни в чём не бывало обратился к товарищам, абсолютно равнодушно, без всякого сочувствия к пострадавшему, наблюдавшим за этой сценой:

– Очевидно, хозяева так спешили удрать, что даже забыли запереть дверь. Ну что ж, тем лучше: нам не придётся ломать её. Нас словно приглашают в гости! Грех не воспользоваться таким случаем.

И он твёрдой, уверенной поступью вошёл в широко раскрытую дверь и скрылся в тёмных сенях. Остальные гуськом последовали за ним – кто так же отважно и безоглядно, как Стас, кто – и прежде всего Гоша – не очень смело, не без колебаний, опасливо и даже пугливо посматривая по сторонам и насторожённо прислушиваясь к стоявшей вокруг мёртвой, будто таившей в себе что-то тишине. Завершил процессию незадачливый Жека, который, тяжко отдуваясь, кряхтя и потирая пострадавшую руку, с трудом поднялся на ноги и потрусил за уже углубившимися в дом спутниками. Через несколько секунд он, видимо, посланный Стасом, вернулся и прикрыл за собой дверь.

В опустевшем дворе остался один Костик. Сначала он стоял на одном месте, неотрывно глядя на закрывшуюся дверь, за которой скрылись его приятели, потом огляделся вокруг и, наконец, принялся неторопливо прохаживаться туда-сюда, то глядя себе под ноги, то озираясь кругом в поисках чего-нибудь, на чём можно было бы хоть ненадолго задержать взгляд. Но ничего заслуживающего внимания не было в этом запущенном, одичалом дворе, почти сплошь заросшем густым сорняком, пышными кустами и приземистыми кривыми яблонями, усеянными никому не нужными гниющими плодами. Подойдя к одной из них, он сорвал с изогнутой, склонившейся до земли ветви приглянувшееся ему сочное ярко-жёлтое яблоко без единого пятнышка и червоточины и, наспех вытерев его о майку, откусил большой кусок. Но тут же скривился, выплюнул так и не разжёванный кусок и, громко матюгнувшись, отшвырнул яблоко подальше от себя.

Затем вновь бросил взгляд по сторонам. Окружавшая его картина дикости, заброшенности, мёртвого уединения начинала его угнетать. Некстати пришли на память Гошины рассказы о происходивших здесь ужасах, о четырёх человеках, якобы замученных тут за последние несколько месяцев. Это придавало ещё более угрюмый и зловещий колорит и без того не слишком мажорному окрестному пейзажу. Костик, несмотря на то что обладал на редкость жизнерадостным и легкомысленным характером, заметно приуныл, напрягся и стал насторожённо, с опаской оглядываться вокруг при малейшем шорохе. Медленно и осторожно ступая, он обошёл дом кругом и, вновь оказавшись у входа, уставился на дверь, за которой незадолго до этого пропали его друзья. И чем дольше он смотрел на неё, тем более нехорошие мысли начинали роиться в его голове и тем более скверные предчувствия начинали терзать его.

А затем, точно этого было мало, он вдруг услышал знакомое хлопанье крыльев и, вскинув глаза кверху, увидел того самого крупного «бородатого» ворона, который надоедал им недавно своим карканьем, за что едва не был подбит камнем, брошенным меткой Костиковой рукой. Тот уселся на своё прежнее место на коньке крыши и внимательно и как будто чуть насмешливо и едва ли не дружелюбно, словно не помня зла, воззрился на Костика. А потом открыл клюв и протяжно, звучно каркнул.

Костику неизвестно отчего стало не по себе. Ему почудилось, что птица смеётся над ним и пророчит своим упрямым карканьем какую-то беду. Он вообразил, что это не обычный ворон, а, может быть, оборотень в птичьем образе или чья-то чёрная душа, не нашедшая себе после смерти упокоения и обречённая блуждать в обличье ворона в мире живых, предвещая всевозможные несчастья. Ведь не зря же он с таким упорством, даже невзирая на грозившую ему здесь опасность, на брошенный и едва не попавший в него камень, летит именно сюда и садится на крышу этого дома, где уже случились страшные вещи и, возможно, ещё случатся, причём в самое ближайшее время. Не зря же он смотрит на Костика так пристально, как будто осмысленно, почти по-человечески, словно хочет что-то сказать.

Испуг Костика усилился ещё более, когда он краем глаза заметил, как в маленьком чердачном окошке мелькнуло чьё-то лицо. Это длилось лишь одно мгновение, оконце было грязное и мутное и сквозь него, по идее, сложно было что-то разглядеть, однако Костик готов был поклясться, что к нему на пару секунд прильнуло чьё-то лицо. И это, очевидно, не был кто-то из его друзей, находившихся в этот момент в доме: мелькнувшее в окне лицо – он был уверен, что видел это! – было женское и даже как будто миловидное. Показавшись всего на один миг, оно тут же исчезло и больше не появлялось.

Костика подрал по коже мороз. Он понял, что в доме, вопреки предположениям Стаса, кто-то всё-таки есть! По-видимому, кто-то из хозяев. И, вероятно и даже наверняка, он там не один. А значит, его приятели, так необдуманно сунувшиеся в этот дом, хотя отлично знали, чем это может им грозить, подвергаются серьёзной, возможно, смертельной опасности и необходимо немедленно предупредить их о ней. Ведь для того его и оставили здесь на стрёме!

Костик, хотя и не был чересчур сообразителен, на основе увиденного всё же смог сделать кое-какие нехитрые умозаключения и пришёл в конце концов к выводу, что, если он останется в этом опасном и жутком месте, наводившем на него непреодолимый и всё усиливавшийся страх, его жизни, скорее всего, грозит нешуточная, вполне реальная опасность. Вслед за тем ему в голову сам собой пришёл ещё один, окончательный вывод: надо бежать отсюда! Убираться отсюда сейчас же, не медля ни секунды, пока смутная, едва угадываемая пока угроза не приняла более явственные очертания и не стало слишком поздно.

Но когда он уже почти собрался осуществить задуманное и даже отступил на несколько шагов, поближе к калитке, его кольнуло – чуть-чуть, едва уловимо – что-то похожее на угрызения совести. Он вдруг подумал, что бросает своих ничего не подозревающих друзей на произвол судьбы, даже не попытавшись предупредить их о, вполне вероятно, нависшей над ними угрозе. Он в сомнении остановился возле калитки, бросая быстрые тревожные взгляды попеременно то на дом, то на убегавшую в глубь леска тропинку и то и дело делая порывистые движения то в одну, то в другую сторону, но не трогаясь с места.

Колебания его закончились, когда в доме вдруг раздался страшный грохот, беготня, треск ломаемой мебели, душераздирающие крики, стоны и даже, как ему почудилось, собачье рычание. Костик в смятении отшатнулся от калитки и, бросившись по тропинке прочь, через мгновение исчез между деревьями и кустами. А вслед ему неслось отрывистое, будто насмешливое, карканье, которого он, однако, уже не слышал.

Глава 10

Единственное окно было снаружи наглухо закрыто ставнями, и в помещении царил густой сумрак, заставивший Стаса, первым появившегося на пороге, задержаться у входа и внимательно вглядеться в расстилавшуюся вокруг плотную мглу, лишь слегка рассеиваемую тоненькими струйками света, пробивавшимися внутрь сквозь узкие щёлочки между запертыми ставнями. Бесцельно порыскав глазами по объятому тьмой пространству, Стас принялся шарить рукой по стене возле входа, бормоча себе под нос:

– Должен же где-то здесь быть выключатель.

Его поиски, хотя и не сразу, увенчались успехом: поводив пальцами по холодной шершавой стене, к которой пристали кое-где обрывки какой-то бумаги, вероятно, обоев, он нашёл наконец выключатель и нажал на него. Помещение озарилось бледным мутноватым светом, источником которого была висевшая под потолком маленькая, покрытая пылью лампочка.

Стас и вошедшие следом за ним окинули открывшуюся их глазам картину. И почти сразу же на их лицах показались саркастические улыбки, а у некоторых вырвались лёгкие смешки.

– Ну и свинарник! – первым выразил своё мнение Руслан и скорчил забавную гримасу. – Внутренность полностью соответствует наружности. Даже ещё хуже!

– Да уж! – поддержал его Тимофей, покачивая головой. – Не знаю, какие они там маньяки, но свиньи и впрямь порядочные.

– А вы, интересно, чего же ожидали? – холодно прервал их Стас, сделав несколько шагов по скрипучему дощатому полу и остановившись посреди помещения. – Чистоты и опрятности? Порядка и домашнего уюта? А может быть, ещё накрытого стола и радушной хозяйки в придачу? Зря ожидали! Вы не к бабушке в гости пришли, а совсем по другому адресу. И живут здесь совершенно другие люди, очень противные, гадкие и злые… Вернее, жили до сегодняшнего дня, – прибавил он, нахмурясь.

Он подошёл к столу, постоял возле него, затем присел на стул, на котором за день до этого сидел Гоша, и, взглянув на своих спутников, продолжавших толпиться у входа и точно не решавшихся двигаться дальше, махнул им рукой.

– Чё встали-то? Заходите! Хозяев, сами видите, нету. Съехали. Жилплощадь свободна!

– Хреновая жилплощадь! – продолжил шутку Руслан, выходя вслед за Стасом на середину кухни и с брезгливой миной оглядываясь вокруг. – Старая, трухлявая, на краю города. Да ещё и срач такой внутри!

Стас развёл руками.

– Звиняй, ничего лучшего не могу пока предложить. На первое время удовольствуйся этими апартаментами. Как говорится, чем богаты!

– Да нет, спасибо, – осклабился Руслан, делая отстраняющий жест. – Я уж как-нибудь в своей квартирке перекантуюсь. В тесноте да не в обиде… А здесь пожить, может, и без меня охотники найдутся? Хошь, Жек, тут обосноваться? – Он со смехом пихнул локтем случившегося рядом Жеку. – Отличная хибара! Грязноватая, конечно, немного, зато просторная, два этажа, речка рядом, пляж. Чего ещё надо для счастливой жизни?

Жека резко обернулся к Руслану, очевидно собираясь ответить ему в том же духе, но, перехватив устремлённый на него насмешливый взгляд Стаса, ничего не сказал и лишь невольно потёр пострадавшую недавно и всё ещё немного болевшую руку.

Стас же перевёл взор на Гошу, который, в отличие от своих спутников, разбредшихся по помещению и с любопытством разглядывавших окружавшую их экзотическую обстановку, по-прежнему стоял у входа и хмуро глядел перед собой, как будто что-то удерживало его и мешало снова войти в этот дом, в котором всё вроде бы осталось по-старому и в то же время так много изменилось с тех пор, как он побывал здесь впервые.

– Чего это ты, Гош, торчишь на пороге, прям как неродной? – окликнул его Стас. – Заходи, не стесняйся. Тебе здесь ничего больше не угрожает. Хозяева, как видишь, дали дёру… Какая невоспитанность, в самом деле! – промолвил Стас, куражась. – К ним идут гости – аж десять человек! – а им хоть бы хны. Собрали манатки – и ищи свищи! Вот народ! Никаких понятий о приличиях, об элементарной вежливости…

Стас от нечего делать продолжал ещё некоторое время изощряться в сомнительном остроумии, пытаясь скрыть в потоке слов своё разочарование и досаду от неудавшегося предприятия, однако Гоша не слушал ни его, ни других приятелей, бродивших по дому и негромко переговаривавшихся друг с другом. Он медленно, метр за метром, оглядывал кухню, в которой всё было точно так же, как и вчера, когда он валялся на этом грязном полу с разбитой головой и выслушивал многословные горячечные речи полубезумной красавицы, сулившей ему страшные мучения и неминуемую смерть. Где же она теперь, прекрасная снаружи и омерзительная внутри хозяйка чёрного дома? Где её сожитель, безмолвный гориллообразный «папик», готовый по приказу своей «дочки» размозжить голову кому угодно? Куда они вдруг подевались? Неужто в самом деле, как утверждает Стас, перепугались, что он, Гоша, единственный, кому удалось вырваться из их лап, приведёт сюда милицию и им придётся отвечать за свои преступления, за четырёх человек, замученных ими?

Да, это вполне возможно. Это логично. С этой версией трудно поспорить. Он на их месте – если нормальный человек вообще способен представить себя на их месте! – скорее всего, поступил бы именно так: бежал бы отсюда подальше, за тридевять земель, чтобы затеряться без следа в огромном мире, в бескрайнем людском море. И, по всей вероятности, так эти двое и сделали. И теперь они далеко, и он никогда уже не увидит их, отныне они для него – лишь тяжёлое, жуткое воспоминание, которое хотя и останется с ним навсегда, но с течением времени потускнеет и затеряется в гуще иных, более отрадных жизненных впечатлений.

Но если Алины и его «папика» здесь больше нет, если они действительно бежали и опасность встретиться с ними лицом к лицу исчезла, отчего же тогда его упорно не покидает смутное, необъяснимое беспокойство? Почему, несмотря на полное отсутствие оснований для этого, он не чувствует себя в безопасности? Почему ему тяжело дышать в этих стенах и кажется, будто сам воздух здесь напоен атмосферой ужаса и смерти? Что это: отголосок недавних, ещё таких свежих, неизжитых, буквально кровоточащих впечатлений от пребывания в этом доме и близкого знакомства с его обитателями, или же глухое, неосознанное предчувствие чего-то, что вот-вот должно произойти, каких-то новых, ещё неведомых и, возможно, ещё более ужасающих и непоправимых бедствий, поджидающих тут его и всех пришедших с ним?

Не в силах разобраться в этих разноречивых, тягостных ощущениях, переполнявших его и не находивших исхода, Гоша, желая положить конец мучительным сомнениям и страхам, в упор взглянул на Стаса и твёрдо, хотя и не совсем внятно, точно с усилием ворочая языком, произнёс:

– Надо уходить отсюда! Пришли, посмотрели, удостоверились, что тут никого нет… и хватит. Пойдём отсюда!

Стас, несколько удивлённый таким решительным, безапелляционным тоном Гоши, который ещё совсем недавно был так рассеян и безучастен ко всему, хотел было возразить, но, заметив по пасмурным лицам приятелей, что они, вероятнее всего, склонны поддержать скорее Гошу, чем его, да и сам не видя особого смысла оставаться здесь дольше, хлопнул себя по коленям и встал со стула.

– Ну что ж, делать нам здесь, пожалуй, действительно больше нечего. Смотреть в этой халупе особо не на что… Ну, может быть, разве что на эти весёлые картинки! – с наигранным смехом промолвил он, указав на фривольные «папиковы» художества, которые он успел разглядеть, сидя за столом. Но почти сразу же он вновь стал серьёзным и, обернувшись к товарищам, медленно и раздельно произнёс: – Ладно, щас пойдём… Но перед этим всё-таки осмотрим по-быстрому дом. Так, для очистки совести. Авось найдём что-нибудь интересное…

– Ага, например четыре трупа! – сострил Руслан и закатил глаза, изображая покойника – Они, наверно, где-то здесь, в подвале или подполе. А может, в саду.

Компания не поддержала шутника. На лицах у некоторых показались было вялые улыбки, однако тут же исчезли, будто стёртые одолевавшими их тревожными ощущениями. Остальным же и вовсе было не до смеха: на них, как и на Гошу, словно давила тяжёлая, угнетающая атмосфера этого дома, ставшего прибежищем тайных преступлений. Всем хотелось убраться отсюда поскорее, вырваться из этих старых мрачных стен, бывших свидетелями чьих-то страданий и смертей, вдохнуть полной грудью свежий вечерний воздух вместо того, что наполнял внутренности этого тёмного, похожего на гроб барака, – спёртого, затхлого, солоноватого, точно пропитанного запахом крови. Их останавливала только воля их предводителя, очевидно, твёрдо решившего не уходить из дома, не осмотрев всех его помещений, переходов и закоулков. И все, хотя и нехотя, подчинились.

– Значит так, разделимся, – распорядился Стас и, пробежав взглядом по лицам своих подначальных, остановил его на Руслане. – Ты, остряк, пойдёшь на второй этаж. С тобой Жека и Юрчик. Поглядите, только повнимательнее, что там и как. Если заметите что-нибудь интересное или подозрительнее, бегом вниз. Сами ничего не предпринимайте. Ни в коем случае! А мы тут пошуруем.

Руслан, как всегда весёлый и беззаботный, с готовностью согласился и, скомандовав Жеке и Юрчику: «За мной, мои орлы!», немедленно зашагал по скрипучей, подрагивавшей под его тяжёлой поступью деревянной лестнице наверх. Жека и Юрчик, далеко не так бодро, как он, поплелись следом за ним.

– И глядите, поосторожней там! – бросил им вдогонку Стас. – Мало ли что…

– Будь спок, Стас, – успокоил его Руслан, остановившись на верхней площадке и небрежно взмахнув рукой. – Когда за дело берусь я, оно обречено на успех. Всё будет норм!

Стас недоверчиво покачал головой и чуть нахмурился, словно уже пожалел, что поручил такое ответственное дело шалопаю и вертопраху Руслану.

Руслан с двумя своими спутниками, поднявшись наверх, двинулись по узкому тёмному коридору, в который, с одной и другой стороны, выходили две двери. Одна оказалась запертой, вторая, хотя и не сразу, а только когда на неё нажали посильнее, с тонким протяжным скрипом отворилась. Руслан хотел было сразу же войти внутрь, но, вспомнив предостережение Стаса, немного подождал, прислушиваясь к тишине, а потом сунул голову в приотворённую дверь и оглядел комнату. И хотя ничего там толком не разглядел, так как комнату наполнял густой мрак, тем не менее открыл дверь шире и переступил порог, пригласив товарищей следовать за ним.

– Давай, заходь, пацаны. Проверим, что в этой горнице.

Они вошли в помещение, прикрыли за собой дверь и осмотрелись. Впрочем, ничего конкретного разобрать тут по-прежнему не могли: как и на первом этаже, окно было закрыто ставнями, и снаружи проникали лишь слабые отблески затухающего вечернего света. Понадобилось около минуты, чтобы их глаза немного привыкли к темноте и смогли кое-как различить здешнюю обстановку: стоявший возле окна круглый деревянный стол с двумя стульями, расположившуюся у противоположной от окна стены небольшую кровать с примостившейся в её изголовье тумбочкой и возвышавшийся напротив вошедших громоздкий, загородивший большую часть стены и почти достигавший потолка шкаф. Однако всё это было видно очень смутно, скорее угадывалось в заполнявшем помещение плотном сумраке.

– Та-ак, – протянул Руслан, шаря рукой по стене возле двери, – и где же тут выключатель? А то эта темень напрягает меня.

– Слышь, Руслан, – тихо промолвил Жека, уже некоторое время принюхивавшийся к чему-то и тревожно хмуривший брови, – тебе не кажется, что здесь чем-то воняет? Псиной, что ли?

Руслан, прервав свои бесплодные поиски, тоже потянул носом.

– Ну да, – согласился он, уловив резкий, не слишком приятный запах, – вроде того… Странно…

– А мне показалось, что там, за шкафом, какая-то возня, – подал не очень твёрдый голос Юрчик, указывая рукой вперёд. – Слышите?

Все трое прислушались и, действительно, почти сразу же различили доносившиеся из-за шкафа приглушённые звуки – шорохи, прерывистое дыхание, тихое повизгивание.

Остатки всегдашней улыбки медленно сползли с лица Руслана. Он насупился и вперил острый, напряжённый взгляд в глубь комнаты, откуда продолжали доноситься подозрительные звуки.

– Надо сваливать отсюда, – прошептал дрожащим голосом Жека, неотрывно глядя туда же. – Мне что-то не нравится это…

– Да, пожалуй, – пробормотал Руслан, пытаясь разглядеть что-то в тёмном углу между окном и шкафом, где по-прежнему раздавались и даже усилились непонятные звуки и где, как ему показалось, он уловил какое-то смутное, едва различимое движение.

Он уже отступил было назад и потянулся к дверной ручке, как вдруг заметил, что в углу за шкафом, от которого он не отрывал пристального, сосредоточенного взора, обеспокоенный обозначившимся там странным шевелением, что-то задвигалось более явственно. И одновременно там раздалось глухое злобное рычание и блеснули яростные, сверкающие глаза.

– Собака!.. – только и смог вымолвить Руслан и отшатнулся к двери, увидев, как из тёмноты, наполнявшей дальний угол комнаты, отделилась крупная чёрная фигура и стремительно ринулась в его сторону.

Всё произошло так молниеносно, что он успел лишь чисто инстинктивно выставить руки перед собой, как бы защищаясь от неведомой угрозы. Но это не помогло. Мощная тяжёлая масса, вихрем налетевшая на него, сильно толкнула его в грудь, едва не сбив с ног, – он устоял лишь благодаря тому, что, резко подавшись назад, упёрся спиной в дверь. И сразу же вслед за этим острые, как бритва, зубы вцепились ему в горло и вырвали большой кусок плоти и костей.

Руслан пошатнулся, коротко кашлянул и, выпучив глаза, будто в изумлении, огляделся кругом. Потом машинально поднёс руку к груди и почувствовал, что она тут же стала влажной, залитая густой тёплой жидкостью, хлеставшей из его разорванного горла. У Руслана волосы встали дыбом: он понял, что это кровь. Его кровь! Он судорожно прижал руки к большой чёрной яме, зиявшей на его шее в том месте, где мгновение назад был кадык, тщетно пытаясь остановить или хотя бы задержать бившую оттуда фонтаном кровь.

Это было последнее движение, которое он оказался в силах сделать. Он всхлипнул и захрипел, захлебнувшись кровью; дыхание его пресеклось; перед глазами разлилась кромешная тьма. По его телу пробежала слабая судорога, ноги подкосились, и он, теряя сознание, как сноп, рухнул на пол, уже обильно залитый его кровью.

Жека и Юрчик ненадолго пережили своего товарища. Недоумение, непонимание того, что в считанные мгновения произошло у них на глазах, смертельный ужас, сковавший их, не позволили им вовремя сориентироваться и выскочить из комнаты, несмотря на то что они стояли у самой двери. Хотя, пожалуй, даже если бы они и успели опомниться от шока и попытались спастись бегством, их противники, гораздо более ловкие, проворные и осведомлённые о том, что происходит, не дали бы им этого сделать.

Едва лишь уже бездыханный Руслан распростёрся на полу в луже собственной крови, его убийца, клацнув зубами, с хриплым низким рычанием бросился на Жеку, вновь применив только что опробованный наиболее быстрый и эффективный способ убийства: вцепившись жертве в горло. И хотя Жека попытался оказать сопротивление, запоздалое и слабое, это лишь на несколько секунд отсрочило его смерть и к тому же сделало её более мучительной: разъярённый пёс не только разорвал ему горло, но и, пока он был ещё жив, начал грызть его лицо…

В то время как страшная, точно вырвавшаяся из самого ада собака расправлялась с его друзьями, Юрчик, полуживой, обезумевший от страха, но всё-таки сумевший сообразить, что только немедленное бегство – единственный путь к спасению, сделал отчаянную попытку открыть дверь и вырваться наружу.

И, наверное, ему удалось бы это, если бы его противником была только собака. Однако, едва он взялся за ручку двери, кто-то вдруг резко схватил его за плечо, и тут же острое холодное лезвие полоснуло его по горлу. Он недоумённо обернулся и тускнеющим взором увидел перед собой красивое женское лицо с огромными блестящими глазами и кривой усмешкой на губах. И это было последним, что он видел в своей жизни: в следующее мгновение в глазах у него померкло и он, жалобно простонав, упал ничком под ноги своей убийце.

Алина, с весёлой, озорной улыбкой на устах, слегка возбуждённая происшедшей только что короткой схваткой, или, точнее, кровавой расправой, учинённой ею и её псом, некоторое время стояла неподвижно, гордо и победительно возвышаясь над простёртыми у её ног безжизненными телами. Облизывая свои полные чувственные губы и чуть помахивая длинным ножом с широким лезвием, на кончике которого застыла капля крови, она деловито, по-хозяйски оглядела застывшие в разных позах, ещё тёплые трупы, наступила на один из них, Русланов, маленькой изящной ножкой и, едва сдерживая смех, одёрнула собаку, продолжавшую, чавкая и урча от удовольствия, терзать Жекино лицо, уже лишившееся черт и превратившееся в жуткую кровавую маску:

– Ну, ну, Мэнсон, угомонись! Не увлекайся! Ты, конечно, молодец и вполне заслужил свой ужин, но не торопись. Это только начало. У нас впереди ещё много работы. Там, внизу… Так что соберись и покажи своей любимой хозяйке, на что ты способен. А ты ведь способен на многое, мой дорогой зверюга!

Она ласково потрепала пса по загривку, и тот, хотя и без особого желания, вынужден был повиноваться и прервать свою ужасную трапезу. Он ткнулся окровавленной мордой в нежную ручку хозяйки и, чуть приоткрыв пасть, уставился на неё, ожидая дальнейших указаний. Они не замедлили последовать: Алина осторожно, стараясь не скрипеть, отворила дверь и, приложив палец к губам, промолвила, словно разговаривая с разумным, способным понять её существом:

– А теперь вниз, на подмогу папуле! Только тихо, не спеша. Нельзя вспугнуть их раньше времени. Их гораздо больше, чем нас, и внезапность – наше основное преимущество. Вперёд!

Собака, точно в самом деле понимая свою хозяйку, почти неслышно проскользнула за порог и, ни на шаг не отходя от неё, не отставая и не обгоняя, двинулась по коридору, а затем вниз по лестнице. Как только они стали спускаться, Алина, видя растущее нетерпение пса, для верности взяла его за ошейник и, склонившись к нему, прошептала:

– Спокойно, спокойно, Мэнсон! Не спеши. Начнёшь действовать только по моему знаку. Будь готов!

Судя по решительному настрою Мэнсона, он, если бы обладал даром речи, наверняка ответил бы: «Всегда готов!» Но ввиду отсутствия названной способности он ограничился выразительным взглядом, брошенным на хозяйку, щёлкнул зубами и глухо заворчал, точно в предвкушении близкого и желанного для него сражения.

Глава 11

Когда лестница, ведшая на второй этаж, заскрипела под чьей-то неторопливой крадущейся поступью, Стас и остальные, по-прежнему лениво бродившие по кухне в поисках неизвестно чего, тут же устремили взгляды в направлении шагов, ожидая увидеть возвращавшихся товарищей. Но вместо Руслана и двоих его спутников увидели мощного мускулистого боксёра с горящими глазами и окровавленной, хищно оскаленной пастью, из широкой груди которого вырывалось прерывистое хрипловатое дыхание вперемежку с приглушённым рычанием, и державшую его за ошейник невысокую ладную девицу в коротких облегающих шортах и розовой майке с глубоким вырезом, сжимавшую в правой руке длинный нож с запёкшейся на лезвии кровью.

Приятели остолбенели. Несколько секунд они стояли неподвижно, не отрывая округлившихся, немигающих глаз от странной пары, остановившейся на лестнице словно перед решающим прыжком, и ещё не вполне соображая, что произошло и что произойдёт сейчас, хотя и начиная уже понимать, что случилось что-то непоправимое.

Сразу же уразумел всё только Гоша. При первом же взгляде на свою вчерашнюю знакомую, представшую перед ним в новом образе – с ножом в руке и в сопровождении огромного пса, он понял, что его друзья, отправившиеся несколько минут назад на второй этаж, убиты и такая же участь, скорее всего, ожидает в ближайшие мгновения их всех и его в первую очередь. Он понял, что, явившись сюда, они попали в нехитрую ловушку, расставленную им хозяевами дома, для которых жизненно важно сделать так, чтобы ни один из непрошеных гостей не ушёл отсюда, чтобы страшная тайна чёрного барака не покинула его стен.

Но не только эти соображения возникли у него при взгляде на Алину. Едва он увидел её – её стройную точёную фигурку, которую она не имела привычки чересчур скрывать, рассыпавшиеся по плечам пышные шелковистые волосы, красивое выразительное лицо с идеально правильными чертами, полные ярко-красные губы, как обычно, тронутые тонкой усмешкой, и особенно – большие блестящие глаза с поволокой, от взгляда которых его всякий раз бросало в жар, – он уже не в силах был отвести от неё взор. Он отлично понимал, что сейчас произойдёт, какая страшная угроза нависла над ним и его приятелями, что нельзя терять ни секунды и необходимо немедленно что-то предпринять, как-то спасать себя… Но он ничего не предпринимал. Он просто стоял и, не отрываясь, едва не раскрыв рот, оцепенев и затаив дыхание, смотрел, как на какое-то диво, на ухмылявшуюся красавицу с заляпанным кровью ножом в руке.

Всё понял и Стас. Однако, в отличие от Гоши, он не стал бессмысленно пялиться на миловидную незнакомку и млеть от невыразимых, томных ощущений. Его изумление и замешательство длились лишь несколько мгновений, после чего он спохватился и быстро оценил сложившуюся ситуацию. Правда, так и не успел решить, что же предпринять: противник не дал ему на это времени. Алина взмахнула ножом, тускло блеснувшим в слабом свете кухонной лампочки, и, отпустив ошейник, пронзительно крикнула:

– Мэнсон, фас! Рви их! Рви на куски!!!

Собака, из оскаленной пасти которой сочились тонкие струйки розоватой слюны, коротко всхрапнув и щёлкнув зубами, рванулась вперёд и всей своей массой обрушилась на первого, кто оказался на её пути. Это был тщедушный очкарик Тимофей, который, естественно не выдержав такого бешеного напора, даже не охнув, как подкошенный, повалился на пол, смятый мощной рычащей тушей. Его приятели, уже оправившиеся от первоначального смятения, бросились было ему на помощь, но в этот миг прихожая и кухня вдруг погрузились в темноту – Алина, едва выпустив пса, кинулась к выключателю и потушила свет.

В объятом тьмой помещении началось нечто невообразимое. Громкие возгласы, крики, беготня, рычание, звон посуды, грохот опрокидываемой и ломаемой мебели… Внезапно наступивший мрак ослепил присутствующих, они не видели ни зги и метались туда-сюда как полоумные, охваченные паническим, парализующим разум ужасом, не зная, куда бежать и что делать и всем существом, будто самой кожей чувствуя присутствие смерти. Кто-то бросился к входной двери, но она оказалась запертой, и все старания выломать её не дали результатов: дверь стояла как влитая, даже не шелохнулась; кто-то, порезав руки в кровь, разбил окно и попытался вышибить ставни, но также безрезультатно: ставни оказались на удивление крепкими; иные сделали попытку пробиться на второй этаж, однако, встреченные энергичными ножевыми ударами, с проклятиями и матерной руганью вынуждены были отступить.

Димон был одним из немногих, кто в этой жуткой свалке, среди бестолково носившихся, налетавших друг на друга, сталкивавшихся тел, среди диких воплей, стонов и гвалта, сумел сохранить относительное хладнокровие и способность соображать. Быстро оглядевшись вокруг, он подался в сторону, скользнул вдоль стены и юркнул в узкий коридорчик, ведший в глубь дома, – тот самый, на другом конце которого находился подвал, место давешнего Гошиного заключения. Однако, не успел он сделать и нескольких шагов, как из темноты на его голову обрушился мощнейший, сокрушительный удар, и он с проломленным черепом замертво рухнул наземь.

Гоша тоже не остался в стороне от начавшейся суматохи. Едва лишь погас свет и вокруг воцарился хаос, он поневоле вышел из оцепенения, в котором пребывал после появления Алины, и не осознанно, а скорее машинально, подчиняясь властному инстинкту самосохранения, забился под кухонный стол и, точно это могло помочь, зажмурил глаза и заткнул уши. Но это слабо помогало: перед глазами продолжали носиться страшные, не менее яркие, чем наяву, картины резни и кровопролития, творившихся рядом, а слух чутко улавливал душераздирающие крики его гибнувших товарищей. Крики, становившиеся постепенно всё приглушённее, всё тише, крики, понемногу превращавшиеся в стоны и предсмертные хрипы.

Среди всеобщей сумятицы, безумия и паники Стас оказался единственным, кто не пытался бежать, не ломал дверь и не вышибал ставни, а искал возможность оказать сопротивление и нанести врагу хотя бы минимальный урон. Он выхватил свой нож и, крепко сжав его в руке, напрягшись и стиснув зубы, резко поворачивался то в одну, то в другую сторону, каждый миг ожидая нападения невидимого противника и не решаясь пустить своё оружие в ход вслепую, чтобы не ранить кого-нибудь из приятелей, беспорядочно метавшихся вокруг. Враг же, будто нарочно, не спешил атаковать его, словно решил оставить предводителя компании напоследок и расправиться с ним как-нибудь по-особенному.

Но, наконец, Стасу улыбнулась удача. Его глаза, более-менее привыкшие к темноте, различили прямо перед собой неясные очертания огромной собаки, накинувшейся на кого-то из его друзей и пытавшейся, по своему обыкновению, вцепиться ему в горло. Стас не колебался ни секунды: опрометью кинулся на остервенелого, опьяневшего от запаха и вкуса крови пса и всадил нож ему в шею.

Раздался пронзительный, визгливый вой. Собака, почувствовав тяжёлое ранение, оставила свою жертву и бросилась на нового врага. Но Стас опередил её: быстрыми, практически неуловимыми для глаз движениями, явственно изобличавшими его умение и опыт во владении холодным оружием, он несколько раз по рукоять вонзил лезвие в грудь и брюхо пса. Тот жалобно взвизгнул, обмяк, отрывисто, хрипло задышал. Затем в горле у него забулькало, и из пасти хлынула горячая чёрная кровь.

И в тот же миг помещение залил свет, озарив ужасающую картину кровавого побоища. Тимофей и Димон были убиты, Макс и Влад ранены, Гоша в страхе забился под стол и глядел оттуда на происходящее расширившимися, остекленелыми глазами. И только Стас неподвижно, точно изваяние, стоял посреди разгромленной, забрызганной кровью кухни, хмуро глядя на издыхавшую у его ног собаку-убийцу.

– Он убил Мэнсона! – раздался истошный, истерический крик. – Моя собачка… бедненькая!.. Замочи его, папка! Порви эту тварь!

Стас поднял глаза и спокойно, даже как будто равнодушно взглянул на ту, с которой ещё совсем недавно так хотел познакомиться, – на остервенелую, дрожавшую от ярости Алину, стоявшую у стены возле выключателя и потрясавшую ножом. Вперив в него ненавидящий, метавший молнии взор, она осыпала его ругательствами и проклятиями и продолжала призывать «папку» расправиться с убийцей Мэнсона, испустившего к этому времени дух.

Услышав за своей спиной тяжёлые шаги и сиплое дыхание, Стас обернулся и увидел в паре метров от себя могучего, обнажённого по пояс, разрисованного затейливыми татуировками атлета, державшего в руке толстую увесистую дубину и угрюмо, из-под низко нависших бровей глядевшего на него. Стас сразу же понял, кто перед ним, чуть усмехнулся и даже, будто здороваясь, слегка кивнул мощнотелому «папику», взглядом специалиста окинув его впечатляющую, необычайно развитую мускулатуру и отметив про себя, какая, должно быть, силища таится в этом громадном, бугристом, точно обломок скалы, теле. И сразу вслед за этим у него возникло ещё одно, довольно тревожное соображение, от которого по коже его пробежала лёгкая дрожь, а в сердце, словно холодная ядовитая змея, вполз страх. Он понял, что, как бы силён ни был он сам, этот огромный, татуированный, как папуас, громила с застывшим бездумным лицом и тупым, бессмысленным взглядом пустых мутных глаз неизмеримо сильнее его и предстоящая схватка, вероятнее всего, закончится для него печально.

Эта мало обнадёживающая мысль, молниеносно промелькнувшая в его мозгу, заставила его нахмуриться и невольно отступить на шаг. Когда он шёл сюда, полный самых смелых и дерзких планов, окружённый десятком друзей, спокойный и уверенный в себе, ему и в голову не могло прийти, что все его планы так стремительно и бесславно рухнут и он в конце концов окажется с глазу на глаз с грозным безмолвным «папиком», которого им так ярко описал Гоша. Один на один! Только он и этот мрачный звероподобный верзила с выдающимися надбровными дугами, квадратной челюстью, необъятной выпуклой грудью и длинными, как у обезьяны, мощными ручищами, в одной из которых была зажата тяжёлая продолговатая бита, способная раскроить любой, даже самый крепкий череп. Да ещё бешеная, пылавшая к нему лютой ненавистью девица, не спускавшая с него глаз и, очевидно, ждавшая лишь подходящего момента, чтобы вонзить свой уже омоченный в крови нож ему в спину.

Он ещё додумывал эти сумрачные, смятенные думы, когда хозяин перешёл в наступление: быстро шагнув вперёд, он замахнулся дубиной и, по своему обыкновению, попытался опустить её на голову Стаса. Тот увернулся и, почувствовав прилив суровой, отчаянной решимости, которую всегда ощущал в экстремальных ситуациях, взмахнул ножом и резанул противника по руке. «Папик» взревел от боли и ярости и с удвоенной энергией, вновь вскинув дубину, бросился на врага.

На этот раз Стасу не удалось избежать удара: он пришёлся ему по запястью и заставил его невольно разжать кулак и уронить нож. На несколько мгновений пострадавшая рука онемела и утратила способность действовать. Однако Стас в драке одинаково искусно мог орудовать обеими руками: потеряв ненадолго правую, он не растерялся и левой нанёс противнику мощнейший прямой удар в челюсть.

«Папик» вздрогнул и отшатнулся. Дубина выпала из его руки. На его бесчувственном каменном лице показалось что-то похожее на удивление и растерянность. В какой-то момент могло показаться, что он сейчас потеряет равновесие и грохнется наземь. Но он устоял. Смахнув выступившую на разбитых губах густую тёмную кровь и выдавив из себя что-то невразумительно-угрожающее, он весь напрягся, напружинил свои железные мышцы, ставшие от этого ещё более рельефными и внушительными, как бы собрав все силы в комок, и, склонив голову, точно бык, бросающийся на красную тряпку, с глухим утробным рычанием ринулся на соперника.

Стас сумел избежать столкновения с рассвирепевшим громилой. Он резко уклонился в сторону, схватил валявшийся на полу стул и обрушил его на голову неприятеля. Стул разлетелся на куски. Голова же «папика», по-видимому, такая же крепкая, как его дубина, нисколько не пострадала. Он лишь на мгновение замешкался, тряхнул ею, выпучил мутные, налитые кровью глаза и, вновь набычившись и сжав пудовые кулаки, с утроенной яростью кинулся на врага.

И теперь Стасу уже не удалось увернуться. И хотя он смог устоять перед этим могучим, бешеным напором, он сразу же понял, с каким серьёзным и грозным противником столкнула его судьба. Огромные стальные лапы «папика» сжали его, будто тиски, и медленно, но неудержимо сдавливали в нерасторжимых, медвежьих объятиях, из которых не было никакой возможности вырваться. Стас, напрягаясь всем телом, обливаясь холодным потом, изо всех сил пытался разомкнуть их, но каждая такая попытка заканчивалась неудачей, лишь ещё больше изматывая его, лишая последних сил и, что было опаснее всего, постепенно лишая его надежды не только на победу – он с самого начала не очень-то рассчитывал на неё, – но и на избавление от гибели, которая всё более начинала казаться ему неизбежной. И чем сильнее эта мысль овладевала им, тем меньше воли и сил оставалось у него для борьбы, тем менее активно он сопротивлялся, тем большее смятение и отчаяние охватывали его…

Тем временем тяжело раненный, истекавший кровью Влад, лежавший почти под ногами у сцепившихся насмерть противников, увидев своим уже потухавшим взором, что его друг проигрывает в неравной схватке, попытался прийти ему на помощь. Последним отчаянным усилием он подполз к дерущимся и вонзил зубы в ногу «папика».

Тот взвыл благим матом и на секунду ослабил свою мёртвую хватку. Но только на секунду. Без труда стряхнув с ноги изнемогшего, полумёртвого Влада, он вновь охватил Стаса, не успевшего воспользоваться этой слишком короткой паузой, своими звериными объятьями и стиснул его в них ещё сильнее, так что у Стаса заняло дух и потемнело в глазах.

Влад же дорого поплатился за попытку помочь товарищу. Алина, зорко следившая за всем происходящим цепким горящим взглядом, тут же жестоко наказала его за этот благородный порыв. Бросившись на него, как ястреб на мышь, она с явным наслаждением, даже слегка высунув от удовольствия язык, несколько раз погрузила нож в его живот.

Схватка «папика» и Стаса между тем подходила к концу. Ручищи «папика» после непродолжительной борьбы сомкнулись вокруг шеи Стаса и стали понемногу сжиматься. Тот уже не в силах был оказывать сопернику сколько-нибудь серьёзного сопротивления: он лишь беспорядочно и беспомощно махал ослабевшими, постепенно немевшими руками, упираясь ими в широкую грудь противника в тщетных попытках оттолкнуть его и хотя бы немного отдалить роковой момент, близость и неизбежность которого он ощущал всё явственнее.

Сознание его начало мутиться. В ушах стоял шум, сквозь который глухо, будто издалека, долетал ликующий смех Алины и её подбадривающие крики: «Давай, папка, давай! Сделай его! Раздави его, как жабу! Отомсти за нашего Мэнсона!» Перед глазами разлилась серая, постепенно густевшая пелена, в глубине которой угадывалось непроницаемое, каменно-безразличное лицо убийцы, не выражавшее никаких эмоций и переживаний даже в тот момент, когда он убивал.

Стаса охватила тяжкая, мучительная тоска. Он понял, что умирает. Понял, что спасения нет. Что в его распоряжении остались считанные мгновения. В памяти в один миг промелькнули события сегодняшнего дня, с той минуты, когда он решил идти сюда и повёл за собой остальных. Повёл, как оказалось, на смерть. Горькое запоздалое сожаление о принятом тогда сгоряча безумном решении сжало его сердце…

Через секунду его шейные позвонки хрустнули под стальными пальцами «папика», глаза заволокла тьма, а тело, выскользнув из разжавшихся наконец объятий убийцы, распростёрлось на грязном полу.

Глава 12

Всё это происходило на глазах у Гоши. Сидя под столом, не смея высунуть оттуда носа, он видел последний бой Стаса, бой, который едва ли мог закончиться его победой: силы противников оказались слишком неравны. И хотя Гоша понимал, что ему сейчас в первую очередь следовало бы подумать о своей судьбе, которая была весьма туманна, он не мог не отдать должное отваге и стойкости предводителя их уже не существовавшей компании, не отступившего перед убийцами ни на шаг и бившегося как лев. Понимал он и то, что с поражением Стаса его собственные шансы на выживание будут равны практически нулю, а потому наблюдал за схваткой с замиранием сердца, почти не дыша, искренне радуясь первоначальным успехам товарища и с горечью и страхом отмечая его последующее ослабление и конечное поражение. О том же, чтобы покинуть своё укрытие и помочь изнемогавшему в напряжённой борьбе другу, он даже не думал: ни сил, ни мужества для этого у него не было.

Пока Стас сражался, в Гоше теплилась слабая, робкая надежда на спасение; когда же Стас, буквально раздавленный в смертоносных объятиях «папика», со сломанной шеей повалился на пол, вместе с ним умерла и Гошина надежда. Он понял, что теперь его очередь. Что сейчас его выволокут из-под стола и сделают с ним то же, что сделали только что с его несчастными друзьями. И это ещё в лучшем случае. А в худшем – он будет умирать долго и страшно, чем грозила ему вчера на этом самом месте хозяйка дома. А в том, что она способна и готова осуществить свою угрозу, он не сомневался ни минуты. После всего случившегося с ним вчера и сегодня он знал твёрдо: она способна на всё!

Знал он также и то, что бежать ему в общем-то некуда, да ему и не дадут такой возможности. Но сидеть под столом и ждать, пока его выудят оттуда, обомлевшего и полуживого от ужаса, он тоже не собирался. Страшная, но по-своему величественная и даже героическая гибель Стаса заставила и Гошу, хотя и с запозданием, вспомнить о мужестве и чувстве собственного достоинства, сплошь и рядом изменявшим ему за последние сутки.

Он уже собирался выскочить из своего ненадёжного укрытия и прикидывал лишь, куда ему броситься, как вдруг заметил Макса, метнувшегося из кухни в коридор. Гоша, не раздумывая, очертя голову кинулся вслед за ним. Что в это время делали «папик» и Алина, обратили ли они внимание за попытку бегства последних оставшихся в живых гостей – этого он не заметил. Хотя нисколько не сомневался, что они не могли не обратить на это внимания, но, по-видимому, были не слишком обеспокоены этим, понимая, что беглецам негде скрыться, что они в западне и в ближайшие же минуты окажутся в руках хозяев-убийц.

Только теперь Гоша заметил, как тяжело ранен Макс. Он буквально истекал кровью, сочившейся из раны в правом боку, которую он тщетно пытался зажать ослабевшей рукой. Ею были пропитаны его рубашка и брюки, заляпаны кроссовки, кровавые следы оставались на полу. Он тяжело, прерывисто дышал, лицо его было мертвенно бледно, затуманившиеся глаза беспорядочно блуждали по сторонам. Привалившись на несколько секунд к стене, он, заметив рядом дверь, дрожащей рукой приоткрыл её и, шатаясь, словно в забытьи, ввалился в открывшуюся щель. Гоша, тоже, очевидно, не очень хорошо соображая, что делает, действуя как будто по инерции, шмыгнул следом за ним и захлопнул за собой дверь.

Они оказались в совершенной темноте: нельзя было понять, ни где они, ни что вокруг них. Нащупав засов, Гоша задвинул его и, припав к двери ухом, прислушался. Он уловил приглушённый голос Алины, доносившийся из кухни. Он не мог разобрать, что именно она говорила, но по отдельным словам, которые ему удалось различить, догадался, что она со своим безмолвным собеседником обсуждает их дальнейшие действия и, между прочим, судьбу двоих ещё живых пока гостей. Затем он услыхал приближающиеся шаги, грубый кашель «папика», весёлое щебетанье и игривый смех Алины. Гоша отстранился от двери и замер в тревожном, тягостном ожидании.

Он слышал, как колотилось его сердце. Слышал, как рядом в темноте хрипло дышал, стонал и тихо бормотал что-то, как в бреду, Макс. И слышал также, как Алина и её напарник остановились по ту сторону двери. Вот скрипнул под их ногами пол, вот кто-то из них взялся за ручку двери и подёргал её, после чего раздался серебристый Алинин смешок и её мягкий, мелодичный голос:

– А-а, заперлись! Как глупо! Точно дети малые, в самом деле.

Она снова подёргала за ручку и по-прежнему с насмешкой, дурашливо пришепётывая, окликнула его:

– Ау-у, Гоша! И товарищ твой… не знаю, как его звать-величать… Ну, да это один хрен, уже не важно… Короче, хватит Ваньку валять. Открывайте дверь и выходите с поднятыми руками!.. – Договаривая заключительную фразу, она не выдержала и прыснула от смеха.

Гоша не пошевелился. Стоял на одном месте и тупо смотрел на длинные узенькие полоски света, вытянувшиеся между досками двери. Он уже плохо соображал. Голову будто наполнил густой туман. Перед глазами колыхалась мелкая рябь. В груди похолодело, точно вместо сердца образовался твёрдый ледяной комок. До него только сейчас дошло, какую глупость он совершил, бездумно последовав за Максом и нырнув в эту тёмную каморку. Ведь если бы он пробежал ещё несколько шагов, то вполне мог бы выбраться отсюда так же, как и вчера, – через окно в конце коридора. Чем бы в итоге ни закончилась эта попытка, у него в таком случае имелся бы реальный шанс на спасение. Теперь же никаких шансов не было. Ни единого. Он был в ловушке!

Алина тем временем, по-видимому, начинала терять терпение. Она вновь, резко и нетерпеливо, подёргала дверную ручку и, повысив голос, уже без смешков, произнесла:

– Алё, гараж! Я с кем разговариваю? Быстро открыли дверь и вышли! И порезче! Хуже ведь будет. Не надо меня злить. Я и так из-за вас, поганцев, сегодня на взводе!

Гоша и сам понимал, что запертая дверь их не спасёт и что надо открыть её самому, чтобы не разозлить и без того уже раздражённую хозяйку ещё больше и не ухудшить своей участи, если, конечно, что-то ещё способно было ухудшить её. Понимал, но не сделал ни малейшего движения, чтобы отодвинуть засов. Полнейшая апатия, бессилие и равнодушие овладели им, утомлённый мозг отказывался обдумывать и анализировать происходящее, туман, наполнявший его голову, казалось, сделался ещё гуще, и в нём тонули всякие, даже самые простые мысли.

Показное хладнокровие и фальшивая весёлость между тем окончательно изменили Алине. Она стукнула по двери кулаком и с визгливыми, истеричными нотками в голосе воскликнула:

– Да ты что, паршивец, совсем страх потерял?! Ты, может, забыл, с кем имеешь дело? Или ещё на что-то надеешься? Ха-ха-ха! – Она громко, ненатурально рассмеялась. – Зря надеешься, фраерок! Твоих дружков, которых ты привёл сюда, больше нет. Ни одного… Хотя нет, один – тот, что там с тобой, – ещё дышит пока. Но ему, я уверена, недолго осталось. Скоро подохнет! Я так знатно пырнула его в бочину, что жить ему, думаю, осталось всего ничего. Если, конечно, он уже не окочурился…

Она ошибалась, но не слишком. Макс был ещё жив, но, по всей вероятности, доживал последние мгновения. Гоша из-за окутывавшей комнату густой тьмы не видел своего товарища, но всё время слышал рядом его хриплое, неровное дыхание, становившееся всё тише и отрывистее. Наконец, оно почти прекратилось, и наступила тяжёлая, гнетущая тишина, прерванная чуть погодя едва слышным, задыхающимся, жалобным голосом Макса, от которого у Гоши защемило сердце:

– Я умираю, дружбан… умираю… Нет больше сил… Зачем мы сюда пришли? Я как чувствовал, что не надо идти… Я не хотел… Как темно! Я не хочу умирать здесь, в темноте… Выпустите меня на свет… выпустите, прошу вас!..

Его голос, немного усилившись на последних словах, пресёкся, сменившись тихим протяжным стоном. Вслед за тем его тело, судя по звуку, сползло по стене вниз.

Едва умолк Макс, снова заговорила Алина. На этот раз она не кричала – её голос сделался глуховатым, сдержанным, вкрадчивым. И как будто слегка шипящим, – так, во всяком случае, показалось Гоше.

– Слышь, фраерок, ты чё, шутки шутить со мной вздумал? – медленно, чуть растягивая слова, произнесла она. – Так это зря! Ты сейчас не в том положении, чтобы шутить. Тем более со мной. Если ты немедленно, сию же минуту не откроешь эту грёбаную дверь, ты очень пожалеешь об этом… – Но тут нервы её, видимо, сдали, и она, вновь сорвавшись на крик, пронзительно взвизгнула: – Открой сейчас же! Я ж тебя зубами загрызу, падла! Ты захлебнёшься у меня своей поганой кровью, как все твои кореша. Открывай, мать твою!!!

На такой убедительный призыв трудно было не откликнуться. Неизвестно, что стало для Гоши решающим доводом – угрозы Алины или осознание полнейшей безнадёжности своего положения, – но он в конце концов капитулировал. Помедлив ещё какое-то время, он, подгоняемый всё более грубыми и угрожающими окриками девушки, не стеснявшейся больше в выражениях, а возможно, уже не отдавая себе отчёта в своих действиях, шагнул к двери и отодвинул засов.

И тотчас же дверь резко распахнулась, едва не сбив его с ног. Впрочем, устоять ему всё же не удалось: мощный удар «папикового» кулака свалил его с ног и на несколько мгновений лишил сознания. Когда же он пришёл в себя, в помещении горел свет, – как, вероятно, было принято в этом доме, слабый и тусклый, – озарявший небольшую, лишённую всякой обстановки комнатку с дощатым полом и голыми, почернелыми, будто закопчёнными, стенами, испещрёнными кусками дранки и остатками штукатурки.

Посреди комнаты, казалось, занимая чуть ли не половину её и почти упираясь головой в низкий потолок, высился огромный широкоплечий «папик» с неизменной дубиной в руке и невозмутимой, безучастной миной на неподвижном лице. Рядом с ним, тонкая, изящная и хрупкая, особенно в сравнении с этой необъятной мускулистой громадой, стояла Алина – сжав в руке нож, чуть покачивая головой и мило, дружелюбно улыбаясь, отчего на её румяных щёчках образовались, как у маленькой девочки, очаровательные ямочки.

– Ну вот мы и встретились снова, фраерок! – приветливо обратилась она к Гоше и улыбнулась ещё шире. – Вот уж не ожидала! Не думала, не гадала. Я предполагала, что после оказанного тебе здесь вчера горячего приёма ты навсегда забудешь сюда дорогу, даже глядеть не будешь в эту сторону. А ты вон какой дерзкий оказался! Или дурной, что вернее. Явился опять на другой же день, да ещё и друзей с собой приволок… Что, думал посчитаться с нами? – Она сделала шаг вперёд и слегка склонилась к Гоше, лежавшему на грязном полу и растерянно смотревшему на хозяев. – Ну что ж, может и посчитался бы, если б имел дело с лохами. Но нас с папулей так просто, голыми руками, не возьмёшь. Не такие мы люди! Ты сам только что смог в этом убедиться. Ты привёл сюда целую кодлу своих корешей – надеялся, очевидно, задавить нас числом, шапками закидать! – и где они теперь, твои дружки? – Она с наигранно-озабоченным выражением огляделась кругом, словно в поисках чего-то или кого-то. – Никого! Все полегли на поле брани. Вон валяются – там, на кухне и в прихожей. Плавают в собственной крови… На то ли вы надеялись, идя сюда? Не думаю. Вы, вероятно, рассчитывали заставить нас с папкой кровью харкать. Ну да, так бы, наверно, и было, если б ваша взяла. Так бы и было… – повторила она задумчиво и умолкла, бегая глазами по сторонам и нервно теребя пальцами висевший на шее драгоценный камешек в виде сердечка.

Но немного погодя улыбка, правда, более скупая и сдержанная, чем прежде, вернулась на её лицо, и она, склонившись ещё ниже к Гоше, покрутила указательным пальцем возле его лица.

– Вот только не вышло по-вашему. И никогда не выйдет. Никогда! Меня и моего папку никто не сможет одолеть. Все, кто попытаются противостоять нам, обидеть нас, причинить нам вред, жестоко поплатятся за это. Вот как ты и твои дружки. Ведь могли бы жить себе спокойно и радоваться жизни, и всё бы у вас было нормально, всё как у людей… Так нет же! Захотелось вам приключений на свои задницы. Захотелось острых ощущений. Ну вы их и получили! Добились своего! Нахлебались досыта. Можешь радоваться. Торжествовать… Вот только, кроме тебя, некому больше. Какая жалость! Никого не осталось! Никто не уцелел! Ну разве что этот додик, который вот-вот отдаст богу душу… если уже не отдал, – она обернулась и, чуть прищурившись, взглянула на Макса.

Тот сидел на корточках возле двери, бессильно привалившись спиной к стене и уронив голову на грудь. Он будто бы спал, так как совершенно не реагировал на происходящее рядом с ним. И только по мелкой дрожи, пробегавшей время от времени по его телу, и по едва слышным стонам, периодически вырывавшимся из его груди, можно было заключить, что он ещё жив.

Алина некоторое время смотрела на него, словно обдумывая что-то, а затем подошла к нему, схватила за волосы и задрала его голову. Макс, находившийся в полуобморочном состоянии и, очевидно, уже плохо понимавший, что происходит, с трудом открыл воспалённые, мутные глаза и равнодушно, как на пустое место, взглянул на неё. Она же, напротив, очень внимательно, будто изучая, оглядела его мертвенно бледное, без единой кровинки лицо, потянула носом воздух и, скривившись, обернулась к Гоше.

– Глянь-ка, фраерок, а твой кореш, оказывается, ещё дышит! Живучий, зараза… Ну да ничего, недолго ему осталось. Он уже полутруп! От него мертвечиной пахнет.

Она брезгливо поморщилась и отстранилась было от Макса, но, видимо надумав наконец что-то, вновь придвинулась к нему и опять вцепилась тонкими пальцами в его растрёпанную шевелюру. И снова заглянула в его бесстрастное, безжизненное лицо. Её губы приоткрылись и обнажили белоснежно белые, плотоядно оскаленные зубы. Кончики ноздрей раздулись и затрепетали.

– А что, не ускорить ли нам его переход в мир иной? – произнесла она с озорной улыбкой. – Как думаешь, а, фраерок? По-моему, отличная идея! Чего ему мучиться! Облегчим его страдания. Одно лёгкое движение, чик – и он уже на небесах!

Слова не разошлись у неё с делом: ещё договаривая заключительную фразу, она полоснула Макса ножом по горлу и быстро отскочила, чтобы не запачкаться в крови, густой струёй брызнувшей из широкого пореза. Макс, не издав ни единого звука, медленно завалился на бок и замер.

Гоша, сам бледный как мертвец, не дыша и не мигая, смотрел на то, как умирает последний из его друзей. Сердце его болезненно сжалось и точно застыло, на лбу выступила холодная испарина. Он понял, что теперь его черёд. Сама смерть стояла перед ним в образе полуобнажённой девицы с ликующей улыбкой на устах и длинным ножом в руке, обагрённым кровью его товарищей. Спустя минуту-другую, – он не сомневался в этом, – этот нож должен был омыться и в его крови. И, в ожидании неизбежного, он закрыл глаза и опустил голову.

Алина же, видимо взбудораженная тем, что она только что совершила, глубоко дыша и дрожа от возбуждения, окинула сверкающим взглядом мёртвого Макса, истекавшего постепенно густевшей кровью, а затем повернулась к Гоше. Лицо её изменилось. На нём по-прежнему была улыбка, но теперь какая-то странная, неестественная, как будто ненормальная, не красившая, а безобразившая её лицо. Эта улыбка и это выражение были хорошо знакомы Гоше, он уже видел их на её лице во время их давешнего общения. Разница была только в том, что вчера она лишь угрожала и запугивала, сегодня же приступила к делу. В её руках был окровавленный нож, у её ног лежал человек, минуту назад зарезанный ею этим самым ножом, ещё нескольких человек она убила незадолго до этого в тесном взаимодействии со своим сожителем. И, похоже, не собиралась останавливаться на достигнутом; по всей видимости, она собиралась довести начатое до логического итога и расправиться наконец с вчерашним гостем, имевшим неосторожность вернуться туда, куда ему ни в коем случае не следовало возвращаться.

Гоша прекрасно понимал это и ни на что больше не надеялся, не испытывая ни малейших иллюзий относительно того, что неизбежно должно было случиться в ближайшие мгновения. Более того, он считал, что вполне заслужил свою участь. Судьба дала ему уникальный шанс на спасение, благодаря невероятному стечению обстоятельств, можно сказать – чуду, он избежал смертельной опасности, смог вырваться из жуткой западни, в которую угодил, точно заяц в капкан, и добраться целым и почти невредимым до дому. Ну и сидел бы себе дома, зализывая раны и благодаря Бога за чудесное избавление! Так нет же. Словно какая-то тёмная, неведомо за что ополчившаяся на него сила понесла его во двор, заставила рассказать всё приятелям, большим любителям опасных похождений и острых ощущений, поддаться на их уговоры и убеждения и привести их сюда, в этот страшный дом, на их и собственную погибель.

Да, совершив такую неслыханную, чудовищную глупость, погубив и себя и остальных, он не имел больше права на жизнь. Он потерял его окончательно и безвозвратно. И должен уйти в мир иной (как выразилась Алина) вслед за своими друзьями. Должен покорно и безропотно подставить шею под нож сумасшедшей убийцы, которую он по какому-то причудливому, необъяснимому капризу сердца ещё совсем недавно считал очаровательной и неповторимой, на которую готов был смотреть не отрываясь, в которую был почти влюблён…

Услышав её короткий отрывистый смех, он поднял на неё глаза. И невольно содрогнулся, увидев её потемневшее, исказившееся лицо. Её расширившиеся зрачки горели безумным огнём, тело сотрясалось от лихорадочной дрожи, руки находились в беспорядочном движении. Она приблизила нож к своему лицу и несколько секунд пристально, с выражением восхищения разглядывала его, поворачивая из стороны в сторону. Потом лучезарно улыбнулась, шумно выдохнула и, вероятно не в силах противиться соблазну, провела языком по блестящему лезвию, обагрённому Максовой кровью. Зажмурив глаза от удовольствия, чмокнула губами, смакуя.

– Самый лучший в мире вкус! – проворковала она , открыв затуманенные глаза и проведя кончиком языка по припухлым кроваво-красным губам. – Вкус свежей крови! С ним ничто не сравнится. Голова идёт кругом, словно от вина. Это как наркотик: попробовав раз, хочется снова и снова. Невозможно остановиться… Да и зачем, собственно, останавливаться? – спросила она саму себя, сделав удивлённое лицо. – Не нужно. Надо идти вперёд. Только вперёд! К новым наслаждениям, к новым приключениям, к новым опасностям… Чтобы интересно было жить. Чтобы жизнь била ключом. Чтобы праздник никогда не заканчивался…

Всё более понижая голос и перейдя наконец на шёпот, она проговорила ещё несколько слов совершенно беззвучно и умолкла, устремив взгляд куда-то в пространство и точно отрешившись от действительности. По её лицу блуждала мечтательная улыбка, глаза немного сузились и заволоклись дымкой, губы слегка приоткрылись, и из груди вырвался лёгкий, едва уловимый вздох.

Но вскоре, будто спохватившись, она согнала с лица неуместную улыбку и нахмурилась. Плавные полукружия её тонких бровей сделались резкими и угловатыми, полные сочные губы искривились и чуть оттопырились, что придало её облику отлично знакомое Гоше заносчивое, надменно-презрительное, отталкивающее выражение. Приблизившись к Гоше, сидевшему на полу у стены и исподлобья глядевшему на хозяев, она встала перед ним и кивнула ему головой.

– Ну что, фраерок, боишься? Трясутся поджилки? – поинтересовалась она и коротко, сухо рассмеялась. – Хотя чего я спрашиваю? Это и так видно по твоей бледной испуганной роже. Конечно, боишься… И правильно делаешь! – подчеркнула она, и на её губах зазмеилась издевательская усмешка. – Даже вчера, несмотря на то что ты не сделал нам ничего плохого, тебя тем не менее ожидала здесь очень печальная участь. Так, подумай сам, что же может ждать тебя сейчас, после того как ты привёл сюда банду этих ублюдков, ныне покойных, чтобы расправиться со мной и с моим любимым папулей? Понятно, что у тебя и твоих тупорылых приятелей – пусть земля им будет стекловатой! – ни хрена не получилось бы. Но сам факт! Вы ведь собирались сделать это. Вы, очевидно, поставили перед собой такую цель. Вы заявились сюда и проникли в наш дом именно для этого. И ты за это ответишь! По полной программе. Ты будешь страшно наказан! Так страшно, что у меня самой кровь стынет в жилах при мысли об этом. Хотя я вообще-то не из слабонервных, – прибавила она и самодовольно улыбнулась. А затем впилась в Гошу острым, пронизывающим взором, точно ожидая от него ответа.

Не в силах больше смотреть на неё, Гоша отвёл взгляд и уронил голову на грудь. Подождав немного, Алина снова победительно усмехнулась и повела свою речь дальше:

– Когда мы обнаружили, что ты смылся, я очень сильно расстроилась. Просто рвала и метала! И чуть не прикончила ту сволочь, которая помогла тебе сбежать… – Произнеся эту словно против воли вырвавшуюся у неё фразу, она оборвала себя на полуслове и нахмурила брови. Метнула куда-то в сторону мрачно вспыхнувший взгляд, закусила нижнюю губу и после небольшой паузы, видимо справившись с приступом гнева, заговорила вновь подчёркнуто безразличным, ровным голосом, с чуть заметной полуулыбкой на устах: – Но потом успокоилась, взяла себя в руки и начала думать. Я нисколько не сомневалась, что, чудом унеся отсюда ноги, ты побежишь жаловаться в ментовку. И мы с папулей стали готовиться к встрече дорогих гостей. У нас было чем попотчевать их! Правда ведь, папка? – обратилась она за подтверждением к возвышавшемуся рядом с ней, как обычно, безмолвствовавшему и невозмутимому напарнику.

Тот остался верен себе и по обыкновению не проронил ни звука, ограничившись лёгким кивком и едва уловимым движением бровей. Алина, видимо и не ожидавшая большего от своего бессловесного сожителя, удовольствовалась этим более чем лаконичным ответом и, ласково погладив бесстрастного «папика» по могучему плечу, продолжала:

– Мы прождали без толку почти весь день. И только к вечеру увидели тебя и твоих дружков. Это был настоящий сюрприз, на который мы и рассчитывать не могли! Ты даже не представляешь, какой подарок ты нам сделал, приведя сюда не мусоров, а этих клоунов, из которых остался теперь в живых только ты. Ведь, что ни говори, с безоружными молокососами справиться не в пример легче, чем с нашей доблестной ментурой. У тех-то как никак пушки имеются, что могло бы создать непредвиденные проблемы… Но, к счастью, всё обошлось! – она возвысила голос и ослепительно улыбнулась. – Удача, как и положено, была на нашей стороне. Ты, уж не знаю почему, пришёл не с ментами, а со своими корешами. Решили, вероятно, сделать всё сами, на свой страх и риск. А, так ведь?

Она присела рядом с Гошей и, схватив его за подбородок, резко вскинула его понурую голову, в результате чего он поневоле вынужден был заглянуть в её расширенные, сверкавшие лихорадочным блеском глаза. Впившись острыми ногтями в его щёки, она несколько раз тряхнула его безвольную, безропотно подчинявшуюся её движениям голову и прошипела ему в лицо:

– Что, рассчитывал застать нас врасплох? Думал взять нас тёпленькими? Хотел поиздеваться надо мной? Поглумиться? А может, мечтал трахнуть меня? Ты ведь и вчера припёрся сюда именно за этим. – Она громко расхохоталась и, точно расшалившаяся девчонка, показала ему язык. – А вот на тебе, выкуси! Много вас таких. Встань в очередь! Я занимаюсь этим только с тем, кого выбрала я сама, и это, фраерок, явно не ты… Кстати, папочка, я хочу, чтобы ты напоследок оттрахал меня здесь, под крышей родного дома, как последнюю сучку. Ну, как ты умеешь! – обернувшись к напарнику, многозначительно, с намёком произнесла она и подмигнула ему. – Потом, как закончим с этим…

Она встала и со сладострастной улыбкой, покачивая бёдрами и приоткрыв рот, приблизилась к своему сожителю. Тот, не меняя бездушного, каменного выражения лица, чуть склонился к ней, привлёк её к себе, и их губы слились в глубоком, долгом поцелуе. Оторвавшись от любовника, она, раскрасневшаяся, учащённо дышавшая, с горящими глазами и влажными губами, свысока посмотрела на Гошу и указала ему на «папика».

– Вот кого я выбрала. Раз и навсегда. До гробовой доски! Вот мужчина, который полностью меня удовлетворяет, который умеет доставить мне удовольствие. Я за ним куда угодно, в огонь и в воду. И он за мной тоже. Он порвёт за меня любого, глотку перегрызёт, размозжит башку своей дубиной, как твоим дружкам только что. Вот он какой, мой папка! Мой герой! Единственный и неповторимый! Ни на кого его не променяю. Никогда! Даже если золотые горы предлагать будут. Даже под угрозой смерти. Вместе в горе и в радости. До конца!

Закончив на такой патетической ноте, немного взволнованная собственными словами, она ещё раз окинула недвижного, бесчувственного, как чурбан, «папика» влюблённым взором, после чего перевела его на Гошу. И взгляд её, только что нежный и томный, немедленно сделался сухим, жёстким и враждебным.

– А согласись, фраерок, лихо мы с папкой разделались с вами, – заговорила она прежним жизнерадостным, легкомысленным тоном. – В два счёта! Перерезали вас, как стадо баранов. Я, откровенно говоря, сама не ожидала, что всё пройдёт так легко и быстро, прям как в кино. Когда увидела, как вас много, думала, что придётся напрячься, повозиться. Ан нет, всё оказалось гораздо проще. Элементарно! Твои кореша как будто сами подставляли свои шеи под мой нож и головы под папкину дубину. Ну и Мэнсон, конечно, постарался. Молодчина! Отработал на все сто… Бедный Мэнсон! – с искренней печалью в голосе воскликнула Алина, и на глазах её блеснули слёзы. – Бедная моя собачка! Дрался, как лев, и погиб, как герой, за своих хозяев… Я ведь помню его ещё щенком. Маленький такой был, смешной, жалкий! Ползал по полу и скулил, а я поила его молоком и вытирала за ним лужицы. А потом, когда он подрос, папка сколотил для него будку, и он стал охранять дом, превратился в настоящего сторожевого пса. Правда, пришлось посадить его на цепь, а то он несколько раз убегал со двора и нападал на прохожих. Зверюга был тот ещё! Да ты ж сам видел… И это ведь именно он почуял вчера ночью, что ты смылся, и поднял тревогу, а мы не обратили внимания. Никогда себе этого не прощу. Один-единственный неосторожный шаг – и вот какие последствия!

Она сдвинула брови и смахнула с ресниц повисшие на них слезинки. Уткнув в стену, поверх Гошиной головы, твёрдый немигающий взгляд, глухо, сквозь зубы произнесла:

– Ну да ничего, я отплатила как могла этому гаду, что зарезал моего Мэнсона. Искромсала ему рожу, выколола глаза, а потом вырезала сердце. Жаль только, что он был уже дохлый: я хотела бы, чтобы он чувствовал это…

Гоша, в очередной раз убедившись, что перед ним сумасшедшая, уныло уронил голову на грудь и закрыл глаза. Ни смотреть на неё, ни слушать её ему не хотелось. Его охватили невероятная усталость и безразличие. Он внутренне приготовился к смерти, смирился с ней, уверовал в её неотвратимость и, пожалуй, даже благотворность для него в сложившихся обстоятельствах и не имел ни малейшей надежды на спасение. Он хотел лишь одного: чтобы развязка наступила как можно скорее, чтобы закончилось томительное ожидание неизбежного, казавшееся ему мучительнее самой смерти. Неумолчная хвастливая болтовня Алины утомляла и раздражала его, её лившиеся неудержимым потоком словеса, в противоположность вчерашнему вечеру, не производили на него никакого впечатления. Он уже знал, что это прелюдия, видимо, ставший уже привычным ритуал, словесная разминка перед кровавой расправой. И с едва сдерживаемым нетерпением ждал окончания этой явно затянувшейся мрачной комедии.

Но у хозяйки были, по-видимому, другие планы. Она, вероятно, ещё не наговорилась вволю, не сказала всего, что хотела сказать, и продолжала вдохновенно, сопровождая свои речи выразительной мимикой и порывистыми жестами, разглагольствовать перед полулежавшим, привалившимся к стене безмолвным неподвижным Гошей и таким же бессловесным и недвижимым «папиком», которые слушали её примерно с одинаковым – безучастным и отстранённым – выражением, как если бы всё произносимое ею совершенно не касалось их.

– Вот видишь, фраерок, что ты натворил, – немного переведя дух, снова затараторила Алина, укоризненно покачивая головой. – Ты погубил своих друзей! Ты привёл их сюда на смерть. Восемь человек – не шутка! Ты – главный виновник их гибели. Даже не думай отпираться! На тебе их кровь. Не на нас с папулей. Мы только оборонялись, защищали себя и свой дом, в который вы ворвались чёрт знает с какими намерениями. Мы в этой ситуации были абсолютно правы. Любой нормальный человек поступил бы на нашем месте точно так же. И любой суд оправдал бы нас, потому что правда на нашей стороне… Но только никакого суда не будет, – оговорилась она с тонкой улыбкой и пристально взглянула на Гошу. – Никто никогда не узнает, что произошло здесь сегодня… и не только сегодня… Покончив с тобой, мы подожжём дом – эта убогая халупа давно уже осточертела мне, и я с удовольствием пущу её по ветру – и слиняем отсюда. Мир большой, народу в нём много, и мы с папкой без труда затеряемся в нём. И продолжим ту жизнь, которая так нравится нам обоим, – лёгкую, свободную, полную опасностей, риска, адреналина. Потому что, по-моему, только так и надо жить. Я, во всяком случае, не могу по-иному. Спокойное, однообразное, унылое существование, вот как у тебя и тебе подобных, для меня невыносимо. Это не жизнь, а прозябание. Я б, наверно, просто сдохла от такой жизни!

Она вдохнула спёртый, несвежий воздух, наполнявший комнату, огляделась вокруг и недовольно поморщилась. Потом вновь перевела взгляд на Гошу и, широко улыбнувшись, задорно подмигнула ему.

– Ну а пока что сдохнешь ты! Когда разберут обугленные головешки, оставшиеся от дома, – звучно, почти нараспев, будто рассказывая сказку, говорила она, – найдут десяток обгорелых тел, которые, вероятно, очень трудно будет опознать. И среди них и твоё тело, фраерок! – Тут она не выдержала и громко расхохоталась, уперев руки в бока и чуть раскачиваясь корпусом. А отсмеявшись, подняла кверху указательный палец и вскинула брови. – Оу, я, кажется, придумала! Пожалуй, я не стану мучить тебя. Нету ни времени, ни сил. А впопыхах я не люблю этим заниматься: не приносит удовольствия. У нас с папулей сегодня слишком много дел и забот. И, кстати, всё по твоей вине! За это тебя, конечно, следовало бы жестоко наказать. Но так уж и быть, помилую тебя. Ты всего-навсего задохнёшься в дыму в том самом подвале, откуда вчера по дурацкой случайности тебе удалось сбежать… Ну что, ты доволен? Рад? – Она всмотрелась в его белое как полотно измученное лицо, на котором при всём желании трудно было разглядеть признаки радости. – Что ты насупился, надулся и молчишь, как сыч? Что же не благодаришь меня за такую неслыханную милость? Ты пойми, голова садовая, твоя ничтожная, поганая жизнь в моих руках. Вся без остатка! Я для тебя сейчас как Господь Бог! Я могу сделать с тобой всё что угодно, всё, что взбредёт в мою прекрасную взбалмошную головку. А мне, поверь, приходит туда иной раз такое, что самой не по себе становится! – Она передёрнула плечами и зажмурила глаза. А открыв их, опять с кривой усмешкой уставилась на Гошу. – Ну ладно, несмотря на то что ты, судя по всему, неблагодарная свинья и даже не удосужился раскрыть рот, чтобы сказать мне «спасибо», я всё равно не изменю своего решения. Мучить тебя не буду. Ты умрёшь относительно лёгкой смертью – задохнувшись в дыму. Заметь, это гораздо более безболезненная кончина, чем та, которую приняли твои дружки. А ведь они были куда менее виновны, чем ты… Да-а, ты всё-таки счастливчик! Мало того что пережил всех своих приятелей, так ещё и подохнешь не от ножа или дубины, а от дыма. То есть просто тихо заснёшь. Наверно, даже и не заметишь, что умираешь. Вот лафа! И всё это благодаря моему хорошему настроению. Сама удивляюсь, какая я сегодня добрая. Просто не узнаю себя! Очевидно, всё это потому, что мы уезжаем из этой грязной нищей хибары, от которой меня давно уже тошнит. Как говорится, не было счастья, так несчастье помогло. Благодаря тебе, фраерок, я наконец-то покину этот порядочно опротивевший мне родовой замок и начну новую – не сомневаюсь, прекрасную и головокружительную – жизнь, которой я безусловно достойна!

Она вскинула голову, радостно улыбнулась и устремила сияющий взор в никуда, точно уже угадывая где-то вдалеке смутные очертания этой новой чудесной жизни, которая мнилась ей впереди. Но поскольку пока что её взгляд упёрся в тёмную облупленную стену, у которой, скорчившись, прикорнул онемелый, полубесчувственный Гоша, и эта убогая картина явно не соответствовала её радужным мечтам, она насупила брови, капризно надула губки и, небрежно ткнув пальцем в пленника, коротко распорядилась:

– В подвал его! С глаз моих долой.

«Папику» не нужно было приказывать дважды; он, очевидно, привык исполнять повеления своей юной властной любовницы молниеносно и беспрекословно. Подступив к Гоше, он сгрёб его в охапку и поволок из комнаты. Алина помахала ему на прощание ручкой и послала воздушный поцелуй.

– Гуд бай, май дарлинг! – пропела она ему вослед. – Извини, если что было не так. Мы не были созданы друг для друга. В подвале тебя ждёт хорошая компания, – надеюсь, это немного скрасит твои предсмертные мгновения…

Гоша, влекомый железной папиковой рукой, повторил, в несколько сокращённом варианте, свой вчерашний путь – по длинному полутёмному коридору до толстой дубовой двери, ведшей в подвал. Движения могучего Алининого сожителя, так же как и за день до этого, были уверенными, размеренными и чёткими. Быть может, лишь немного более нетерпеливыми, чем накануне. Малейшая попытка сопротивления, несомненно, была бы подавлена быстро и предельно жёстко. Гоша отлично понимал это и старался не делать лишних телодвижений, покорно и безразлично предавшись чужой воле.

Когда через несколько секунд они достигли входа в подвал, практически зеркально повторилась вчерашняя сцена: распахнулась дверь, и Гоша под действием мощного толчка в спину покатился по уходившим вниз крутым ступенькам, больно ударяясь об их углы всеми частями тела, пока не достиг пола.

Глава 13

Едва оказавшись на дне подвала, Гоша сразу же почувствовал, что он здесь не один. Он, естественно, ничего не мог рассмотреть в царившей тут кромешной тьме, никаких звуков тоже не улавливал, но, несмотря на это, был уверен, что рядом с ним кто-то есть. Помимо этого смутного, неведомо откуда взявшегося ощущения, в его ушах ещё стояли прощальные слова Алины о том, что в подвале его ждёт хорошая компания. Какая компания? Кто это может быть? На миг у него промелькнула надежда, что, быть может, это кто-нибудь из его друзей, как и он сам, чудом уцелевший в недавней бойне и очутившийся в подвале раньше его? Промелькнула и тут же угасла: ведь Алина ясно сказала ему, что он единственный выживший из числа тех, кто пришёл с ним сюда. А уж в чём, а в этом ей можно верить! Тут уж она не обманет. Кого, когда и скольких она убила со своим «папиком» – это она, очевидно, знала совершенно точно, и бахвалиться ей было незачем: всё совершённое ею говорило само за себя.

В то время как Гоша думал об этом, его предполагаемый сосед по заключению подал, наконец, признаки жизни – со стороны противоположной стены раздался тихий шорох, за которым последовали стоны и невнятное бормотание. Гоша внимательно вгляделся в расстилавшийся вокруг мрак, надеясь различить в нём что-нибудь, хоть какие-то зримые проявления присутствия чего-то живого. Но ничего не разглядел: перед его глазами, как и за день до этого, застыла чёрная непроницаемая пелена, разобрать в которой что-либо не представлялось возможным. И он решил не напрягать попусту зрение и немного подождать, отчего-то уверенный, что его собрат по несчастью не станет чересчур долго сохранять своё инкогнито и в конце концов заявит о себе.

И оказался прав: у дальней стены снова послышались шорохи, возня, затем сопение, покашливание, шёпот и, наконец, хриплый, надтреснутый голос, донёсшийся словно из глубины колодца:

– Это кто это здесь? Кого ещё чёрт принёс?

Голос был как будто женский, но такой низкий, грубый, дребезжащий, что нетрудно было принять его за мужской. Из возникших по этому поводу сомнений Гошу вывела сама обладательница этого не слишком дамского говора, которая, не дождавшись от него ответа, через несколько секунд заговорила вновь:

– Ну, что ты молчишь-то? Я ж не глухая – слышу, что ты здесь? Отвечай давай, кто ты такой?

Гоша в общем-то не собирался отмалчиваться, он и рад был бы вступить в разговор с незримой собеседницей, но не находил, что ответить на её вопрос, как представиться. А потому не нашёл ничего лучшего, как ответить вопросом на вопрос:

– А вы кто?

– А это не твоё собачье дело! – прокаркала в ответ соседка, явно не удовлетворённая его встречным вопросом. – Кто ты такой, чтоб расспрашивать меня? Я здесь хозяйка! Я тут задаю вопросы.

Гоша, несмотря на то что ему было совсем не до смеха, не удержался и сыронизировал:

– Где здесь? В подвале, что ли?

Соседка, видимо задетая за живое, задохнулась от ярости.

– Ах ты паршивец! – возопила она пронзительным скрипучим голосом, ещё более противным и режущим уши, чем прежде. – Дрянь такая! Шваль подзаборная! Ты ещё будешь мне тут язвить… Вот до чего я дожила, до чего довела меня родная доченька и муженёк, – чтоб им, гадинам, ни дна ни покрышки! В моём же собственном доме, где я родилась и выросла, какой-то приблудный гопник хамит мне. И я ничего не могу ему сделать! Не могу вытурить его взашей. Не могу спустить на него пса, чтоб он перегрыз ему глотку… Я ничего больше тут не могу! Всё захватила в свои руки она, дочурка моя ненаглядная, Алинушка… пропади она пропадом, змея подколодная!.. – Её возмущённая речь, перемежаемая проклятиями и жалобами, прервалась, сменившись продолжительным натужным кашлем.

Гоша, поняв из услышанного, с кем имеет дело, напряжённо всматривался в темноту, туда, откуда доносился до него хрипатый скрежещущий голос, гневно поносивший ту, которая и в его жизни сыграла роковую роль. Только теперь он окончательно уразумел, кто издавал звуки, время от времени раздававшиеся в глубине дома во время его вчерашнего «общения» с Алиной и вызывавшие у неё крайне раздражённую реакцию. Так вот какую компанию посулила она ему на прощание – свою собственную мать, которую она за какие-то неизвестные ему прегрешения засадила, как и его, в подвал.

За какие именно, он вскоре узнал. Невидимая соседка, откашлявшись и разговорившись, сообщила ему в своём сбивчивом, полугорячечном монологе и это, и ещё многое другое, не менее интересное:

– Вчера вечером эта сучка привела какого-то очередного кобеля… Опять позабавиться ей захотелось! Кувыркаться в постели с отчимом ей, вишь, мало, это её уже не заводит, ей хочется погорячее. Вот и нашла себе потеху: приводит сюда мужиков, издевается, глумится над ними, а потом перерезает им глотки, как баранам… Да они вообще-то и есть бараны… нет, хуже: они свиньи! – почти выкрикнула она, после чего смолкла, тяжело дыша и скрипя зубами. Потом, видимо, успокоившись, заговорила опять: – Да, именно свиньи! Как их ещё назвать? Им только одно надо, только это у них на уме. Готовы бегом бежать за первой попавшейся юбкой, за любой смазливой рожицей… Вот только с моей дочуркой ничё у них не выгорело! Не на ту напали! Шли сюда за удовольствиями, а нашли адские муки и смерть. И поделом! Так им и надо, блядунам проклятым! Рвать их надо на куски, жечь калёным железом за всё, что они вытворяют! Я, если б могла, с моим поганцем-муженьком то же самое сделала б… Хотя, как знать, может ещё и сделаю, если Бог даст… – добавила она вполголоса и резко оборвала себя, будто испугавшись, что сказала при постороннем лишнее.

На некоторое время в подвале вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь неровным шумным дыханием и едва слышным ворчаньем Гошиной товарки по заключению. Но молчать чересчур долго она, по-видимому, была не в состоянии. Вероятно, в течение очень длительного времени она вынуждена была держать свои мысли, обиды и претензии при себе и теперь, пользуясь присутствием случайного слушателя, который при всём желании не мог никуда уйти и поневоле принуждён был внимать ей, спешила высказать ему всё, что было у неё на душе, что буквально рвалось с её языка, очевидно не слишком заботясь, интересно это её соседу или нет:

– Алинка вся в папашку своего пошла. Серёгу, моего бывшего… Такая же ладная да видная… И по характеру точь-в-точь: такая же сволочь и такая же потаскуха! Тот ни одной юбки не пропускал, и эта лет с тринадцати загуляла, по подворотням да притонам шляться начала… Да и ладно, гуляй себе на здоровье, путайся с кем попало, мне до этого дела нет… Ан нет, ей этого мало показалось. Она, блядь малолетняя, чего удумала – с отчимом, мужем собственной мамки, снюхалась! Срам-то какой! Стыдно сказать кому… До сих пор не пойму, что она нашла в этом немом уроде? И я-то на него позарилась только потому, что ничего лучшего не нашлось, – потеряла я от такой гнусной жизни товарный вид, а мужикам молоденьких да гладеньких подавай, на старух и не смотрят… Хотя какая я старуха – мне только-только за сорок пять перевалило! Но выгляжу, конечно, не ахти, признаю. Очень уж бурная жизнь у меня была! Слишком много водки я выпила на своём веку, слишком много сигарет выкурила, а уж сколько мужиков у меня было, особенно по молодухе! Не перечесть! Я ведь ничего себе была с лица, и телом богатая, и голосок был тоненький, нежный… не то что щас!..

Её голос опять оборвался, прерванный гулким, бухающим кашлем. Справившись с ним, она повозилась на месте, словно устраиваясь поудобнее, и продолжила рассказ о своей нелёгкой жизни:

– Серёга, Алинкин-то папашка, как напивался, бил меня смертным боем. Хорошо хоть слинял в конце концов к чёртовой матери! Знать не знаю и знать не хочу, где он сейчас. Наверняка у бабы какой-то, где ж ему ещё быть… А то, если б и дальше так пошло, не ровён час убил бы меня… И эта маленькая дрянь взяла такую же моду. Раньше-то огрызалась только, а как подросла и особенно как спуталась с немым, – осмелела, обнаглела вконец и начала поднимать на меня руку. На мать! Ни стыда ни совести… А потом ещё и сумасшедшей меня ославила! Раззвонила всем, что я окончательно спилась, рехнулась и уже не отвечаю за себя… Ну да, может я и впрямь в последнее время заливать стала поболе, чем раньше, – с глубоким вздохом признала она. Но тут же нашла для себя оправдание: – Так и немудрено ведь забухать от такой скотской жизни! Дочка в открытую, чуть ли не на глазах у меня, трахается с моим собственным мужем, шпыняет меня походя, обзывает по-всякому, да ещё и рукам волю даёт. Где ж это видано такое?! И кому мне жаловаться? К кому обратиться за помощью? Не к кому! Одна я осталась. Одна-одинёшенька… на всём белом свете… Как перст одна… Никому я не нужна! Я всем только мешаю, заедаю чужой век…

Её голос сделался жалобным и плаксивым и, наконец, прервался от едва сдерживаемых рыданий. Пару минут она тяжело вздыхала, всхлипывала, сопела носом и сморкалась. Затем, судя по звуку, стукнула в стену кулаком, грязно выругалась и с ожесточением и злобой в голосе просипела:

– Скорей бы подохнуть! Чем так жить, так лучше уж околеть, как собаке… То-то они тогда обрадуются! То-то праздник у них будет! Никто им больше не будет мешать, не будет у них каждый день перед глазами живого укора… Так нет же, мать вашу! – взвизгнула она, задыхаясь и скрежеща зубами. – Не бывать этому! Я вам назло не подохну! Не доставлю вам такой радости… А если и подохну, – примолвила она совсем тихо, так что Гоша едва расслышал её, – то уж точно не одна. Постараюсь прихватить с собой кого-нибудь из вас…

Её еле слышный говор, содержавший глухую угрозу, замер, и в объятом мраком подвале снова установилась мёртвая тишина. И на этот раз сравнительно надолго, как, во всяком случае, показалось Гоше. Он уже подумал было, что Алинина мама, очевидно, такая же любительница поговорить, как и её дочь, высказала всё, что хотела, и больше не подаст голоса. Но ошибся: это была лишь небольшая передышка. Видимо, успокоившись после приступа ярости, она продолжила вскоре в прежнем исповедальном тоне, перемежаемом по временам то новыми вспышками гнева, то жалобными и слезливыми интонациями:

– Да, пожалуй, это верно: на меня и впрямь находит порой что-то такое… сама не могу понять что… Помутнение какое-то, или затмение… не знаю, как и назвать… Это и раньше случалось, но нечасто… да, очень редко… А вот после того как доченька моя, шалава блудливая, снюхалась с моим же муженьком, вот тут уж не выдержала, видать, моя бедная головушка! Поехала моя крыша… И самое интересное, что после этих приступов я совершенно не помню, что со мной было, что я делала… Ну а Алинка, понятное дело, расписывает это потом яркими красками! Наверняка половину выдумывает, чтоб сумасшедшей меня представить. Мол, посуду я бью, мебель крушу, и по полу катаюсь с пеной у рта, и криком кричу, и на людей кидаюсь… И пару раз якобы пыталась поджечь дом… Ну, не знаю, не знаю… – с сомнением протянула она. – Может, оно, конечно, что-то такое и было… А может, и не совсем… Моя бесценная дочурка и не то ещё может сочинить, чтоб избавиться от меня и упечь в дурдом. И развлекаться с моим мужиком на свободе!.. Но только ничё у них не выгорит! – прошипела она и язвительно захихикала. – Если уж мне суждено подохнуть, я подохну в своём доме, в своей постели… А для этих гадин у меня приготовлен сюрприз. Отличный сюрприз! Им понравится… Такого они наверняка не ожидают. И будут приятно удивлены…

Она опять ехидно рассмеялась, но почти сразу же смех перешёл в продолжительный удушливый кашель. Несколько раз он вроде бы утихал, но вскоре возобновлялся с ещё большей силой. Когда же наконец прекратился, она ещё какое-то время хрипела, отхаркивалась, стонала и, тяжело дыша, бормотала что-то невразумительное. Гоша смог разобрать лишь некоторые отрывочные фразы.

– Ох, хреново мне… совсем хреново… – шептала она, задыхаясь и хрипя. – Чую, недолго мне осталось… отнесут мои косточки на погост… А всё она, змея, шваль подзаборная… Она меня загубила, поедом съела… Ну, ничё, ничё… отольются тебе, доченька, мои слёзы… Мне б только добраться до тебя… до твоей лебединой шейки… Уж я б маху не дала… Рассчиталась бы с тобой за всё…

Минуло несколько минут, прежде чем она совершенно пришла в себя и смогла говорить более громко и связно. И на этот раз она обратилась наконец к тому, с чего незадолго до этого начала и что представляло особенный интерес для её единственного слушателя, – к событиям вчерашнего дня и своей роли в них:

– И вот вчерась с утреца нацепила, значит, моя дочурка свои побрякушки (уж не знаю, где она их раздобыла, не иначе ворованные) и отправилась, как обычно, в город. На охоту, как она говорит… И приволокла к вечеру какого-то пацанёнка. Совсем зелёный ещё, студент, наверно. Те, которых она раньше приводила, постарше были, посолиднее… Один, помню, даже с бородой… он-то, кажись, громче всех визжал, когда она ему уши отрезала… А этот, вчерашний, совсем не то, молокосос какой-то. С такого много не возьмёшь. Видать, привела его чисто для того, чтоб поизмываться. Потерзать молодое мяско! – И, с особенной интонацией произнеся слово «мяско», она рассмеялась глухим гортанным смехом, доносившимся как будто из глубокой ямы.

Гошу и этого смеха, и от того, что он только что услышал, мороз подрал по коже. Наверное, он действительно счёл бы себя счастливцем, – как, насмехаясь, назвала его недавно Алина, – если бы ему, по её же предсказанию, суждено было умереть, задохнувшись в дыму пожарища. Пожалуй, для него это в самом деле был бы наилучший исход. Раз уж не было ни малейшей надежды на спасение, оставалась только одна надежда – на относительно лёгкий уход из жизни. Он предпочёл бы сейчас всё что угодно, лишь бы не оказаться опять в руках этой безумной фурии и не испытать перед смертью то, о чём с таким смаком рассказывала её такая же полоумная, только на свой лад, родительница.

А последняя между тем продолжала вещать из темноты грубым лающим голосом, напоминавшим скрежет железа:

– А я, значит, в своей комнате была, на втором этаже. И через щёлку в полу наблюдала за всем. Как она его, значит, привела, парнягу-то этого, как оставила на кухне одного, как ввалился потом муженёк мой со своей дубиной и по башке его – хвать! – Тут она не удержалась и снова злорадно хохотнула. – Ну, а дальше уж не очень интересно было – как Алинка часа два лясы точила. Она всегда так делает – страх, значит, наводит. А потом уж за дело берётся… Но вчера что-то пошло не так, не как обычно… уж не знаю почему… Парнишку этого она немому велела оттащить в подвал, посулив заняться им попозже…

На губах у Гоши появилась невесёлая улыбка. Занятно было слушать собственную историю из чужих уст. Он словно бы – в который уже раз за истекшие сутки – переживал всё это заново, раз за разом возвращаясь на одну и ту же исхоженную дорогу, с которой ему, видно, не суждено было сойти…

– И тогда я подумала: а не изгадить ли дочурке потеху? – прохрипела Алинина матушка и засмеялась противным крысиным смешком. – Она-то мне, почитай, всю жизнь испаскудила, мужа увела, шкура малолетняя, – не шутка! Изгаляется надо мной каждый день, тиранит, просто со свету сживает, гадюка! Надеется, видать, что я не выдержу и сама руки на себя наложу… Зря надеешься, дочушка моя ненаглядная, кровинушка! Ничего-то у тебя не выгорит. Я если и буду подыхать, так и тебя, и хахаля твоего тупорылого, муженька моего паршивого, с собой постараюсь прихватить. Там, в пекле, нам втроём веселее будет. Тёпленькая компания! Таким, как мы, там самое место. Заживём своим домком, как и здесь!

Выкрикнув последнюю фразу, она громко, визгливо расхохоталась. Однако её хохот, как обычно, был недолог – мгновение спустя он был прерван сухим, трескучим кашлем, всякий раз словно подстерегавшим её смех и обрывавшим его в самом начале.

Оправившись после этого очередного тяжёлого приступа кашля, она некоторое время молчала, точно потеряв нить своих мыслей и с трудом припоминая, о чём она говорила только что. Но в итоге, по-видимому, вспомнила, потому что продолжила свой рассказ как раз с того места, на котором прервала себя:

– Так вот, решила я, значит, изгадить моей доче малину… И самое смешное, что она сама мне в этом помогла! Обычно-то она запирала меня в моей комнате, а вчера, вишь, забыла. Случай! Ну, я и вышла… постояла, значит, прислушалась… Потом прошмыгнула потихоньку мимо ихней спальни… Они там как раз трахались в это время, грязные скоты! Кровать ходуном ходила, скрипела, а эта лярва стонала и материлась… Ну, я подумала: трахайтесь, трахайтесь, голубчики, щас я устрою вам такую подлянку, что надолго запомните! И устроила: прокралась к подвалу и открыла дверь. А парнишка-то, что там парился и уже, видать, к смерти готовился, не будь дурак, взял да и смылся. Только его и видели…

– Так это были вы?! – вырвалось у Гоши, уже и до этого, по ходу её рассказа, начавшего догадываться о том, кто был его вчерашней спасительницей, но лишь после её заключительных слов удостоверившегося в этом окончательно. – Значит, это вы выпустили меня отсюда…

Его собеседница на мгновение смолкла, вероятно, крайне удивлённая услышанным. Затем с недоверием в голосе спросила:

– Так это ты тут чалился вчерась?

– Я, – тихо ответил Гоша.

Она вновь немного помолчала, по-видимому пытаясь осмыслить полученную информацию. После чего, с ещё большим удивлением и лёгкой насмешкой, задала следующий вопрос:

– Как же ты тут опять очутился? Понравилось, что ль?

Гоша ничего не сказал. Лишь вздохнул и понурил голову.

Установилось недолгое молчание, прерванное насмешливым хохотком Алининой мамы.

– Эх, дурачина ты, дурачина! – просипела она сквозь смех. – На кой же чёрт ты вернулся сюда? Ты что, не понял, куда ты попал? Ты совсем тупой? Сидел бы себе дома под мамкиной юбкой и не рыпался. Второй раз ведь так не повезёт, как вчера!

Гоша продолжал хранить безмолвие. Сказать ему было нечего. Глупость, совершённая им сегодня, была настолько велика, необъятна, просто чудовищна и фатальна по своим последствиям, что у него не хватило бы духу оправдываться даже перед самим собой. Его друзья уже заплатили за неё своими жизнями, ему ещё предстояло это сделать. И он желал теперь лишь одного: чтобы это случилось как можно скорее, без лишних проволочек, так как ожидание неизбежного и страшного конца становилось уже невыносимым.

Соседка меж тем покинула насиженное место и подобралась поближе к Гоше, – он услышал её скрипучий, хрипящий голос возле своего уха и почувствовал на своём лице её несвежее прокуренное дыхание.

– А что это за шум был там недавно наверху? – поинтересовалась она. – Крики, вопли, грохот… до меня сюда донеслось… А потом вскорости и тебя ко мне подкинули… Что там стряслось-то? Опять убивали кого-то?

Гоша мотнул головой и тихим, сдавленным голосом, будто ему тяжело было говорить, выдавил из себя, почти выдохнул:

– Да.

– Угу… Значит, дочурка моя не уймётся никак, продолжает дурить. Ну да горбатого могила исправит… А ещё лучше – родная мама! – прибавила она, громко расхохотавшись прямо в Гошино ухо, отчего тот непроизвольно отшатнулся от неё. Но она вцепилась в его руку крепкими костлявыми пальцами, притянула его к себе и проговорила серьёзно и строго, без всякой примеси шутовства, как будто не своим голосом: – Слушай меня внимательно, парень! Слушай и запоминай. Ты уже, наверно, понял, что ты попал. Так попал, как редко кто попадает в своей жизни. Твоя жизнь висит на волоске. Ты почти труп… Вчера я спасла тебя… Ты б видел, что сделала со мной моя доченька, когда обнаружила, что ты слинял, и поняла, что это я тебя отпустила. Чуть не убила меня! Ногами топтала, за волосы таскала… добрую половину выдрала… На мне живого места нет, всё тело болит… – Её голос задрожал и ненадолго прервался. Но, когда она снова заговорила, опять сделался твёрдым, будто стальным, лишь слегка подрагивавшим от едва сдерживаемой ненависти: – Но это ничего. Это ерунда. Мне не впервой. Не привыкать. И не такое моя шкура выносила… Щас важно другое… Когда она устала меня колошматить, то оставила валяться всю в крови на полу… там, на кухне, возле стола… Думала, наверно, что всё, каюк мне, что загнулась я… Ан нет, не тут-то было! Не так быстро, доченька! Так легко ты от меня не отделаешься… А я, значит, отлежалась чуток, опамятовалась потиху, огляделась… И смотрю: на краю стола нож лежит! Большой такой, с деревянной рукояткой… лезвие широкое… мясо резать удобно… Ну я, недолго думая, хвать его – и под рубашку, за пояс… Вот он, родимый мой! На, потрогай.

Она достала что-то из-за пазухи, и Гоша почувствовал прикосновение к своей коже холодного острого лезвия. Он инстинктивно отдёрнул руку. Соседка разразилась ликующим задыхающимся смехом.

– Не бойся, дурень! – горячо зашептала она, по-прежнему обдавая его тяжёлой смесью перегара и крепкого дешёвого курева. – Этого ножичка тебе не надо опасаться. Он – наша единственная надёжа! Если всё получится так, как я задумала, – ты свободен. Только боле уж не ворочайся сюда никогда. Забудь дорогу сюда… А я… – тут голос её стал глухим и невнятным, и каждое слово давалось будто с трудом, – я попытаюсь сделать то, что давно уже должна была сделать… Да духу не хватало… Коли знала бы, что будет, как жизнь сложится, удавила б её ещё в колыбели… пока змеёныш не стал змеёй… Ну да ничего, попытаюсь теперь. Авось получится! – совсем тихо закончила она, и из её горла вырвался не то смех, не то рычание, не то стон, – или, скорее, всё вместе.

Она, судя по подготовительному покашливанию, собиралась продолжить свои излияния, но вдруг затихла и напряглась, будто прислушиваясь к чему-то. А затем вновь схватила Гошу за руку и произнесла приглушённым, изменившимся голосом:

– Слышишь… идёт!

Гоша тоже прислушался и тут же уловил доносившийся сверху, из-за запертой двери, звук шагов. Неспешных, тяжёлых, твёрдых. Вот они стихли возле двери. После короткой паузы звякнули ключи. Последовала небольшая возня с ними, – очевидно, хозяин искал нужный ему. Затем отодвинулся засов, и дверь медленно, с протяжным скрипом отворилась…

Глава 14

Гоша, затаив дыхание, с сильно бьющимся сердцем, воззрился наверх. Туда же, вся напрягшись, точно изготовившись к прыжку, и судорожно стиснув в кулаке нож, устремила пристальный, цепкий взгляд Алинина мать.

В открывшемся дверном проёме, почти загородив его, показалась громадная фигура «папика», как всегда, державшего в руке неизменную дубину. Прищурясь и чуть поводя головой, он внимательно вглядывался вниз, в глубину подвала, наполненную непроницаемой тьмой, которую не в силах был рассеять мутный сероватый полусвет, проникавший из коридора.

Гоша, застыв, почти не чувствуя собственного тела, впился остановившимся взором в замершего на пороге подвала громилу. Внутри у него похолодело. У него мелькнула мысль, что Алина передумала, что относительно лёгкую смерть в дыму пожара, к которой она в порыве «великодушия» приговорила его, она всё же решила заменить более привычным и излюбленным ею способом умерщвления своих жертв. Он понял, что настал момент, которого он так долго и мучительно ожидал, который он даже торопил, полагая, что лучше уж ужасный конец, чем ужас без конца. Но теперь, когда смерть пришла за ним самолично, в образе неумолимого немого убийцы, ощутив на себе её леденящее дыхание, он затрепетал, как лист на ветру, пал духом, сник. Жалкие остатки решимости – решимости отчаяния – покинули его. Сейчас он предпочёл бы ещё хотя бы несколько мгновений неизвестности, изматывающего ожидания, душевных терзаний, только бы продлить ещё немного, ещё чуть-чуть свою жизнь, ценность которой он вполне уяснил только теперь, в этот страшный миг. Безумная, исступлённая жажда жизни мгновенно пересилила и заставила умолкнуть все остальные чувства и соображения, тут же показавшиеся ему мелкими, ничтожными, смешными.

Совсем по-иному повела себя его напарница. В отличие от оцепеневшего, будто пригвождённого к стене Гоши, деморализованного и явно не способного на решительные действия, она ещё крепче, до боли, сжала его вялую, бессильную руку, взмахнула ножом и весело проговорила:

– Ну что, дружок, начинается потеха! Гляди в оба! Жизнь твоя зависит от того, как щас пойдёт дело у тётки Вали… – И, вдруг вся напружинившись и вскочив, она ринулась наверх с истошным, надсадным криком: – Ну, муженёк мой дорогой, встречай свою жёнушку! Чай, соскучился, падла?!

«Папик», никак не ожидавший такой стремительной атаки и не предвидя для себя ни малейшей угрозы, не успел принять никаких мер предосторожности. Впрочем, его благоверная, которой, вероятно, придала сил снедавшая её лютая ненависть, и не дала ему времени на то, чтобы он смог оценить всю степень грозившей ему опасности и хоть в какой-то мере нейтрализовать её: она налетела на него как вихрь, как рассвирепевшая дикая кошка, и с пронзительным визгом всадила нож ему в живот.

«Папик» испустил страшный, душераздирающий рёв, от которого, казалось, содрогнулись стены старого дома. Он отшатнулся назад, покачнулся, опустил голову и даже не со страхом, а скорее с изумлением уставился на свой живот, распоротый чуть ниже пупа. В горле у него как будто что-то булькнуло, обычно застылые, бесчувственные черты лица исказились болью и яростью. Вытянув вперёд свои огромные мощные руки, похожие на медвежьи лапы, он схватил жену-убийцу за горло и стал душить её.

Будь он в прежней своей несокрушимой, нечеловеческой силе, тётка Валя была бы обречена: вырваться из этих железных лап было нереально. Она почти сразу же захрипела, лицо её посинело, глаза выкатились из орбит, голова с беспорядочно рассыпанными седыми космами запрокинулась назад и моталась туда-сюда. Через несколько секунд она была уже на грани жизни и смерти. Ещё совсем немного – и её позвонки хрустнули бы под стальными пальцами разъярённого мужа…

Но они не хрустнули. Могучие ручищи «папика», никогда ещё не выпускавшие свою добычу, – или, точнее, выпускавшие её только мёртвой, – внезапно ослабили хватку, разомкнули свои смертоносные объятия и медленно опустились. Его полузадушенная жертва, по-прежнему с выпученными глазами, хватая широко раскрытым ртом воздух, сползла по стене вниз и на какое-то время, казалось, потеряла сознание.

«Папик» же неуверенными, неумелыми движениями немеющих рук тщетно пытался запихнуть обратно в живот скользкие синеватые кишки, показавшиеся в страшной ране с кровавыми краями. Но его движения становились всё более нечёткими, расслабленными, вялыми, голова упрямо клонилась вниз, ноги подгибались. Лицо его покрылось холодным потом, тело содрогнулось от дрожи, из широкой груди вырвался низкий протяжный стон. Ещё мгновение-другое он из последних сил сохранял равновесие, затем грузно упал на колени и, наконец, не издав больше ни звука, рухнул лицом вниз на уходившие вниз ступеньки, едва не придавив своей массой лежавшую рядом в полуобмороке жену.

Та, впрочем, вскоре отдышалась, пришла в себя и, придерживаясь рукой за стену, медленно поднялась. Голова её тряслась, из горла вылетало тяжёлое свистящее дыхание. Безумным блуждающим взором она огляделась вокруг и остановила его на распростёртом у её ног огромном неподвижном теле, по которому пробегали предсмертные, постепенно замиравшие судороги. Несколько мгновений она немного удивлённо, точно не веря своим глазам, смотрела на него, после чего неожиданно взрыднула и скороговоркой запричитала, прям как убитая горем жена над покойником-мужем:

– Вот жалость-то, вот беда-то нежданная! Сокол ты мой ясный! На кого ж ты меня покинул, горемычную? На кого оставил, бесталанную, жену свою верную? Как же я жить-то без тебя буду? Пропаду ведь, совсем пропаду! Наложу на себя руки от тоски… Бедная моя головушка! Сирота я теперь, сиротина убогая, никому не нужная… Умер мой защитник, оборона моя, надёжная опора… Каждый теперь обидеть может, куском хлеба попрекнуть… Да и из дома, пожалуй что, выгнать могут, – кто им теперича помешает?..

Приступ бреда прекратился так же внезапно, как и начался. Тётка Валя вздрогнула всем телом и, словно очнувшись, вновь огляделась кругом, но на этот раз прояснившимся, почти осмысленным взором. И снова задержала его на распластанном на ступеньках бездыханном теле убитого ею мужа. Вслед за чем её бледное одутловатое лицо озарила торжествующая усмешка.

– Ну, вот и всё, муженёк мой дорогой, – проговорила она слабым, придушенным голосом. – Отгулялся! Не пить тебе больше моей кровушки, не трахать моей доченьки… Наконец-то, падаль, ты получил своё. Сполна! – гаркнула она вдруг с потемневшим, исказившимся от злобы лицом и пнула труп ногой. – Тварь поганая! Рыло каторжное! Подох так же, как и жил. Собаке собачья смерть! Гореть тебе теперь в аду… Но не только тебе! Я и твою полюбовницу, дочурку мою бесценную, отправлю щас следом за тобой. Чтоб вам там не скучно было. Чтоб миловаться могли так же, как и здесь… Вишь, какая я добрая! Как забочусь о тебе, хотя ты, погань, и не стоишь этого…

Говоря это, она нагнулась и подобрала нож, оброненный ею в тот момент, когда смертельно раненный муж схватил её за горло. Стиснув его в худом костлявом кулаке, она двинулась было в коридор, но, видимо вспомнив о своём недавнем собеседнике и молчаливом очевидце всего происшедшего, обернулась к Гоше и бросила ему на прощание:

– А ты, малый, вали отсюда, пока цел. Вон, через окно, как и вчера… И век помни тётку Валю, которая дважды спасла твою никчёмную жизнь!

Затем, повернувшись к выходу, она вскинула тонкую иссохшую руку с зажатым в ней ножом и, угрожающе потрясая им, воскликнула:

– Ну, доча, где ты там? Мама идёт к тебе! Муженёк уже получил своё, теперь твой черёд, гадюка!

И, продолжая размахивать ножом и выкрикивать нечленораздельные угрозы, она выскочила из подвала и стремительно бросилась по коридору в глубь дома.

Гоша, слегка обалдевший от всего, что произошло только что у него на глазах, вопреки разумному совету своей спасительницы, некоторое время не трогался с места, по-прежнему вжавшись в стену и из глубины подвала ошалело глядя на распахнутую настежь дверь, за которой скрылась неуёмная старая фурия. Но состояние отупения и бессилия постепенно стало проходить, способность здраво рассуждать и действовать понемногу возвратилась к нему, и он, хотя и медленно, не без усилий двигая онемелыми членами, оторвался от насиженного места и, пошатываясь, точно пьяный, и держась руками за стены, стал подниматься по лестнице.

Через несколько шагов дорогу ему преградил мёртвый «папик». Гоша остановился и окинул хмурым взглядом это громадное, необыкновенно мощное тело, даже теперь, безжизненное и недвижимое, внушавшее ему страх. Он невольно представил себе, что мог бы сделать с ним этот не рассуждающий, ни о чём не задумывавшийся, ни в чём не сомневавшийся, исполнительный и невероятно точный во всех своих действиях гигант, беспрекословно подчинявшийся своей властной юной любовнице и слепо, как автомат, выполнявший все её приказы. У него возникло сильное желание последовать примеру тётки Вали и пнуть ногой убийцу своих друзей. Но он сдержался и, переступив через покойника, двинулся дальше.

Выйдя в коридор, он на мгновение замер и прислушался. Однако ожидавшихся им звуков борьбы, криков и воплей не услыхал. В доме царила тишина. Единственное, что уловило его ухо, были едва различимые осторожные, крадущиеся шаги и сопровождавшее их тихое поскрипывание пола, донёсшееся со второго этажа.

Всё это немного удивило его, но у него не было больше ни малейшего желания разгадывать тайны этого дома. Он стремился лишь к одному: как можно скорее оказаться за его стенами, подальше от этого жуткого места, заваленного трупами и залитого кровью. К тому же он чувствовал, что – очевидно, от всего пережитого им и как следствие вчерашней травмы, вновь давшей о себе знать, – состояние его ухудшается. Его знобило, начала кружиться голова, появилась тошнота. Он приблизился к окну, благодаря которому выбрался отсюда вчера, и, преодолевая нараставшую слабость, с трудом подтянулся на руках, протиснулся в узкий проём и вытолкнул себя наружу. Но, оказавшись на земле, подняться уже не смог: голова закружилась ещё сильнее, всё поплыло перед глазами, и он лишился чувств.

Он пробыл без сознания, как ему показалось, всего несколько минут, но и за это короткое время перед ним успели промелькнуть смутные, тревожные видения: искорёженные ненавистью лица, сплетённые в смертельной схватке напрягшиеся тела, взметнувшиеся для удара руки с зажатыми в них ножами, разлетающиеся брызги крови. И в качестве звукового фона к этим пугающим картинам – долетавшие как будто издалека обрывки пронзительных криков, ругательств, дикого дьявольского хохота…

Стараясь избавиться от этого тяжёлого кровавого сна, точно продолжавшего не менее тягостную явь, Гоша попытался проснуться и, сделав над собой усилие, открыл глаза. Поводил ими по сторонам, испустил глубокий вздох и, чуть приподнявшись, опять бросил вокруг рассеянный, мутноватый взгляд. Он лежал там же, где приземлился, вывалившись из окна, – на сочной, немного влажной траве возле задней стены дома, чёрные потрескавшиеся брёвна которой кое-где были покрыты пятнами мха и плесени. Вечерело, сгущались сумерки, и вздымавшаяся напротив дома буйная зелень постепенно окутывалась серой мглой, понемногу густевшей и скрадывавшей листья и ветви. Со стороны реки доносились время от времени тихие всплески и прилетали прохладные, освежающие дуновения, смешанные с запахом дыма, становившимся всё более ощутимым и едким.

Удивлённый этим, Гоша стряхнул себя остатки обморока и внимательно огляделся кругом. И заметил тянувшуюся из раскрытого им окна струйку прозрачного беловатого дыма, быстро рассеивавшегося и растворявшегося в полумраке. Но дым продолжал валить из окошка, постепенно густея, плотнея и растекаясь вокруг уже не жидкими белыми струями, а бесформенными, наползавшими друг на друга грязно-серыми клубами.

– Пожар, – прошептал Гоша, едва шевельнув бледными губами. Он плохо понимал, что происходит, и не имел ни желания, ни сил выяснять это. Но в то же время совершенно точно представлял себе, что ему нужно было сейчас делать: найти в себе силы встать и, не задерживаясь здесь больше ни на мгновение, преодолевая слабость и скверное самочувствие, сию же минуту убираться отсюда, уйти подальше от этого места, пока не случилось чего-нибудь такого, о чём ему пришлось бы очень пожалеть.

И, напрягшись, упираясь в землю руками, он уже немного приподнялся и огляделся, высматривая удобный путь для отступления, как вдруг над ним, точно выстрел, раздался резкий стук оконной рамы, посыпались осколки разбитого стекла, и через секунду на него обрушилось сверху что-то ревущее, вопящее, скользкое и горячее. Ошеломлённый внезапным нападением, он опрокинулся на спину и почти автоматически упёрся ладонями в отвратительное рычащее существо, свалившееся на него как будто с неба, словно для того, чтобы остановить его в тот самый момент, когда он собирался встать и уйти.

Поневоле внимательно всмотревшись в этого нового странного врага, он, хотя и не сразу, с изумлением узнал его. Несмотря на сумрак, несмотря на то, что облик противника изменился до неузнаваемости с тех пор, как Гоша видел его в последний раз. Это была Алина! Но распознать в этом безобразном окровавленном чудовище прежнюю ослепительную красавицу было очень трудно. Прекрасного ангельского лица с безупречно правильными чертами, огромными лучистыми глазами и милыми ямочками на щеках больше не было. Вместо него гримасничала, дёргалась, кривлялась жуткая кровавая маска с безумно выпученным глазом – на месте второго зияла пустая тёмная впадина, – длинным кровоточащим порезом через всё лицо и перекошенным, раззявленным в нескончаемом истошном крике ртом, из которого на Гошу лилась горячая вязкая слюна вперемешку с кровью.

Оправившись от первоначального шока и начиная понимать, в чём дело, он попытался сбросить с себя эту мерзкую гарпию, обливавшую его своими ядовитыми выделениями и оглушавшую его пронзительными утробными воплями. Но не тут-то было. Он был слишком слаб и измождён, её же силы, напротив, как будто удесятерились. К тому же она почти сразу вцепилась ему в горло и стала душить его. Он постарался отодрать её пальцы от своей шеи, но тщетно: они словно приросли к ней и сжимались всё сильнее.

Вскоре Гоша почувствовал, что теряет сознание. Он задыхался, в глазах у него потемнело, из стеснённой груди вырвался сдавленный хрип. Он совершил последнюю безнадёжную попытку вырваться из смертельных объятий, но смог сделать лишь слабое судорожное телодвижение, похожее на предсмертное содрогание. После чего ощутил, как тонкие пальцы с отточенными ногтями ещё глубже впились в его горло. Затуманенным, меркнущим взглядом он видел, как к нему – совсем близко, почти вплотную – склонилось страшное изуродованное лицо, искажённое гримасой страдания и бешеной злобы, с расширенным тёмным зрачком уцелевшего глаза и оскаленными, как у хищника, острыми мелкими зубами, с которых капала кровавая слюна.

И вот, когда ему казалось, что всё уже кончено, когда его голова беспомощно откинулась назад, дыхание пресеклось, а взор окончательно померк, её пальцы вдруг стали понемногу разжиматься. Воспользовавшись этим, Гоша тут же вздохнул всей грудью, чуть приподнял голову и, широко распахнув глаза, попытался всмотреться в лицо убийцы. И хотя перед его взором по-прежнему колыхалась густая мутная пелена, он, благодаря тому, что Алинино лицо было буквально в нескольких сантиметрах от него, сумел разглядеть, как резко оно изменилось. Оно внезапно обмерло, напряглось и стало покрываться мертвенной синевой. Единственный глаз потух и остекленел. Губы вздрогнули и застыли, точно сведённые судорогой. В горле послышалось какое-то бурление, и через секунду изо рта хлынула кровь.

Стараясь избежать этого кровавого дождя, Гоша, сделав усилие, сбросил с себя обмякшее, потяжелевшее тело Алины, приподнялся и взглянул на неё. Она лежала на боку, уткнувшись левой стороной лица в землю, так что вытекшего глаза не было видно, и смежив уцелевший. По её лицу были разлиты спокойствие и умиротворение, так не похожие на ярость и клокочущую злобу, искажавшие его за минуту до этого. Она как будто спала. Она была мертва.

Переведя взгляд – он к этому времени прояснился – на её спину, Гоша заметил то, что стало причиной её смерти: между лопаток у неё торчал нож. Длинный нож с деревянной рукояткой. Тот самый, которым незадолго до этого был зарезан её отчим-любовник. Их постигла одинаковая участь. Дерзкий план тётки Вали удался: она, как и предполагала, прикончила обоих, и мужа и дочь, своих близких, ставших для неё кровными врагами, с которыми её могла примирить лишь смерть. Что сталось при этом с ней самой – жива ли она ещё или погибла в последнем беспощадном противоборстве с дочерью, – было неизвестно, да это и не интересовало уже Гошу.

Он медленно, не без усилия, встал. Дрожащей рукой вытер с лица Алинину кровь. Потрогал пальцами шею, на которой остались кровавые следы её ногтей. Попытался глубоко вздохнуть, но тут же закашлялся, втянув в лёгкие едкий удушливый дым, которым к этому моменту был наполнен весь двор. Густой дым лез в нос, в рот, в глаза, от горевшего дома исходил сильный жар, из окна уже вырывались языки пламени. Однако Гоша не спешил уходить. Что-то удерживало его. Что-то мешало ему повернуться и, как он мечтал совсем недавно, бежать отсюда без оглядки.

Он пристально, не отрываясь, смотрел на лежавшую в траве мёртвую девушку. Смерть сделала с ней то же, что она делает со всеми: успокоила, смирила, утихомирила бушевавшие в ней дикие страсти. Ёе лицо не было больше обезображено ненавистью и злобой. Черты её смягчились, и в них появилось что-то жалкое, трогательное, почти детское. Морщины на лбу разгладились, но нижняя часть лица, наоборот, будто немного нахмурилась, а губы обиженно выпятились, точно она собиралась заплакать. И всё её и без того миниатюрное, хрупкое тело, со склонённой на грудь головой и подогнутыми голыми коленями, стало как будто ещё меньше, усиливая сходство с ребёнком.

Жар от раскалённых, вот-вот готовых вспыхнуть брёвен становился нестерпимым. Дым ел глаза и не давал вздохнуть. Но Гоша, задыхаясь и обливаясь потом, продолжал, точно прикованный, стоять на месте и покрасневшими, слезящимися глазами, сквозь всё больше застилавшую их дымовую завесу, упорно, не в силах оторваться, смотрел на Алину. Но видел её уже не столько нынешнюю – недвижную, безмолвную, безучастную, объятую смертным сном, а ту, что он увидел вчера в сквере, – яркую, сияющую, ослепительно прекрасную, словно лучившуюся красотой и очарованием. Именно такой, вечно юной, обольстительной и загадочной, она запечатлелась в его памяти навсегда. Именно этот её образ, – он уже точно знал это, – останется в его сердце навечно…

Вскоре дым закрыл её окончательно, будто плотным пологом, а одежда на нём начала куриться и тлеть от близости бушующего пламени, и Гоша, очнувшись от тяжкой, угрюмой задумчивости и сообразив, что оставаться здесь и дальше опасно, тронулся наконец с места и, не глядя под ноги, чуть пошатываясь и то и дело спотыкаясь, поплёлся прочь с охваченного пожаром двора. На его бледном, измученном лице застыло холодное, безразлично-усталое выражение, красные, воспалённые глаза были устремлены в одну точку – или, вернее, в никуда, – а сухие, потрескавшиеся губы беззвучно шевелились, словно он продолжал вести с кем-то бесконечный разговор. Проходя небольшой тёмный лесок, примыкавший к двору, он, плутая в сумраке по бездорожью, пару раз упал, но, не произнося ни слова, не выказывая ни малейшего недовольства и раздражения, поднимался и с прежним равнодушным, бесстрастным видом шёл дальше сквозь густые заросли, путаясь ногами в высокой траве, натыкаясь на кусты, петляя меж толстых древесных стволов, похожих на колонны.

Выбравшись на открытое пространство, он ещё какое-то время брёл куда глаза глядят, пока не заметил краем глаза тонкую стройную осинку, предупредившую его вчера своим шелестом о грозившей ему опасности и обиженно умолкшую сегодня, когда он пришёл сюда опять, на этот раз в сопровождении друзей и с совершенно иными намерениями. Она и теперь стояла в безмолвии, словно в глубокой печали; ни один листик не шевелился на уныло поникших ветвях.

Гоша остановился и минуту-другую задумчиво смотрел на одинокое, точно объятое грустью деревце, очевидно, замолчавшее навсегда, во всяком случае для него. Потом, услыхав раздавшийся за его спиной смутный гул голосов, медленно, будто нехотя, обернулся и устремил пустой, рассеянный взгляд вдаль. На обычно пустынном поле было в этот вечерний час довольно людно. Привлечённые непривычным для этой тихой местности экстремальным событием – пожаром, люди, по-видимому жители окрестных частных домов и просто зеваки, стекались с разных сторон, и их становилось всё больше. Гоша различал в густевшем мраке маленькие человеческие фигурки, сбегавшиеся, группами и поодиночке, отовсюду и маячившие в отдалении, на противоположном краю поля, там, где, сцепившись мощными купами, высились огромные деревья, за которыми укрылся чёрный дом.

Но теперь, когда он был объят огнём и пылал как факел, ему трудно было спрятаться даже за этими кряжистыми великанами с пышными раскидистыми кронами. Яркие, извивающиеся языки пламени с шипением и свистом, точно живые, взмывали далеко ввысь, гораздо выше самых рослых деревьев, и озаряли тревожными красноватыми отсветами низко нависшее над землёй хмурое небо, покрытое чёрными клубами дыма.

Первой не выдержала крыша: минуты через две она надломилась и с грохотом и треском провалилась, взметнув в небо мириады искр и горящих обломков. Затем медленно накренились и вскорости рухнули старые ветхие стены, хороня под своими обломками и обитателей дома, и их жертв, известных и неизвестных…

Вдали послышался пронзительный вой пожарных сирен. Люди понемногу начали расходиться. Гоша, повесив голову и еле передвигая ноги, побрёл дальше и вскоре исчез в темноте.