Александр Щербин
Тайный смысл

Однажды… Нет. Начну по-другому. Сейчас поймете, почему. Эта история произошла намедни. Да, именно так – намедни. То есть, недавно.

Итак, эта история произошла намедни в одной из самых обычных средних школ в небольшом городе с названием на букву «Н». Знакомьтесь, это герои нашей истории.

Аделаида Гавриловна – учительница младших классов. Интеллигентная женщина бальзаковского возраста с низким голосом и высокой моралью. Одевается элегантно и строго. За модой не следит, но тренды предчувствует. Она принципиально избегает образа синего чулка, однако если бы свои дизайнерские очки заменила на пенсне, то перед нами предстала бы настоящая английская леди: строгая, справедливая, невозмутимая и очень умная… Даже без очков.

Андрюша – не по годам любознательный восьмилетний непоседа. Выглядит по сравнению с мумией Тутанхамона прилично. Школьная форма слегка помята в функциональных местах и пахнет продуктами горения целлулоидных расчесок, использовавшихся в качестве топлива первой ступени самодельной ракеты. Андрюша только что запустил ее на школьном дворе. Такие мероприятия он позволяет себе не часто, но сегодня был особенный день – пуск удался. Андрюша учится в основном хорошо, но иногда позволяет себе бить балду на уроках литературы – там ему всё понятно, от того скучно.

Усилия Аделаиды Гавриловны приобщить одаренного шалопая к миру прекрасного в дружном коллективе класса до сих пор оказывались тщетными, и в этот день она решила попробовать сделать это в индивидуальном порядке – велела нашему герою явиться после уроков.

– Можно, Аделаид Гарилна? – выпалил Андрюша, выдыхая остатки дыма от пафосного пуска ракеты и глотая лишние на его взгляд буквы в столь же пафосном имени учительницы. Аделаида Гавриловна спокойно относилась к трансформации своего отчества. Она знала все свои прозвища, которыми заочно называли ее дети, в том числе и «Горилловна».

– Андрюша? Заходите, молодой человек. Я вас поздравляю с успешным пуском, – невозмутимым голосом произнесла учительница.

Андрюша оторопел. Он не предполагал, что «Горилковна» знает о полете в стратосферу. Скорее он был готов получить тумаков, ведь весь двор был в дыму, как после бомбежки. Однако Аделаида Гавриловна и весь педагогический коллектив школы знали, чего можно ожидать от мальчика-индиго, и были в перманентном тонусе. Пожарных не беспокоили, хотя, и они были начеку. Вундеркинд – что с него взять? Только фотки для «вконтакта».

Андрюша понял, что обошлось, и приблизился к учительскому столу.

– Видите ли, Андрюша, я вижу, что литература вам скучна. У вас другие приоритеты. И всё же я хочу поделиться с вами одним секретом, который может вас заинтересовать.

В андрюшиных глазах появился блеск и чуть вытянулась шея. Аделаида Гавриловна заметила это.

– Дело в том, что в каждом литературном произведении есть тайный смысл, – учительница произнесла слово «тайный» столь загадочно, что Андрюша насторожился. – Скорее всего вы не улавливаете его, этот тайный смысл.

– Да, ну? – удивленно произнес Андрюша.

– Именно. Давайте я вам его покажу. Я уверенна, что вы выучили стихотворение, которое я задавала на сегодня. Полагаю, для вас, мой одаренный друг, это не составляет труда.

– Хе. Конечно. За пять секунд, – обрадовался мальчик.

– Славно. Прочтите, пожалуйста.

Андрюша воодушевленно набрал в легкие побольше воздуху и преобразовал его в пулеметную очередь слов, составляющих знаменитое стихотворение Некрасова:

– Однажды, в студёную зимнюю пору,

Я из лесу вышел; был сильный мороз.

Гляжу, поднимается медленно в гору

Лошадка везучая хворосту воз.

И, шествуя важно…

– Остановитесь, пожалуйста. Я не сомневаюсь, что вы можете произнести весь текст на одном дыхании, но тайный смысл стихотворения так не разгадать. Нужно почесть с чувством. Тогда вы начнете обращать внимание на загадки и тайны. Да… какая это у вас лошадка?

– Лошадка? Везучая.

– Нет, дорогой Андрюша. Она везущая. То есть везет воз. А если бы она была везучей, то ей бы, например, на помощь пришел Человек-паук и дотащил груз до цели. Вот это было бы везение. Итак, Андрюша, пожалуйста, читайте и рассказывайте, как вы понимаете это таинственное стихотворение.

Андрюша задумчиво усомнился в тайнах, но начал:

– Ну… «Однажды, в студеную зимнюю пору…» Ну, однажды, зимой люди веселились…

– Так, поясните, пожалуйста, – удивилась Аделаида Гавриловна столь вольной трактовке. – Почему, собственно, веселились?

– Ну, типа, тут же «пору». Это, типа, они все уже навеселились и были упоротые.

Аделаида Гавриловна чуть не взорвалась от смеха. Сдержалась только по педагогическим соображениям, и стала поправлять:

– Пора – это промежуток времени, или просто время. Это строчка означает – «в холодное зимнее время». Помните, Винни Пух пел: «Пришла вечерняя пора, хозяева зевают, а если гость пришел с утра, такого…

– …не бывает, – продолжил Андрюша с мыслью, что Горилловна впала в детство. – Я понял. И дальше понятно, типа, «я из лесу вышел…». А… нет… Здесь же падеж не тот! Нужно говорить «из леса», не «из лесу». Э-э, Некрасов облажался!

– Вы молодец, что заметили, но в те времена так говорили. Да и сегодня, порой, так говорят в просторечии: из лесу, из виду. К тому же таким способом Некрасов убрал лишнее ударение, чтобы сохранить размер стихотворения. Но это мы будем проходить в старших классах. Замечаете, дорогой Андрюша, всего две строчки – и уже столько сюрпризов. Давайте дальше.

Андрюша продолжил расшифровывать загадку Некрасова:

– «Гляжу, поднимается медленно в гору лошадка, везущая хворосту воз…» Зачем?

– Вопросы – это хорошо. Что вам, Андрюша, не понятно?

– Зачем какому-то хворосту нужен воз? Этот, типа, хворост их коллекционирует?

– Нет, нет, уважаемый Андрюша. Здесь примерно такая же хитрость. Так иногда говорят. Например, принеси мне кефиру стаканчик и кусочек сыру.

– Буфет уже закрыт – принял за чистую монету Андрюша.

– В буфет не надо. Кефир – это просто пример. Или вот другой пример: «Вам меду или сгущенного молока?»

– Лучше пороху и керосину, – сквозь зубы продавил Андрюша, подчеркивая необычные окончания слов, сделал паузу и вдруг недоуменно спросил: – А хворост?

– Что же вам не понятно про хворост? – столь же недоуменно подхватила учительница, полагая, что уж это слово известно всем.

– Кто это?

– Во-первых, это не «кто», а «что». А, во-вторых, хворост – это топливо.

– Топливо!? – многозначительно воскликнул Андрюша и ему опять захотелось керосину. Именно с буквой «у» на конце.

– Хворост – это сухие ветки, – уточнила Аделаида Гавриловна.

– А-а… не. Пролёт. Слишком маленький удельный импульс. Расческа круче, – сказал Андрюша и шепотом добавил: – Или керосин.

На эту реплику Аделаида Гавриловна не стала отвечать. Вовсе не потому, что ее познания в ракетостроении были скудны – она понимала, если продолжить развивать тему удельного импульса и керосина, то Андрюша забудет про тайну «Мужичка», а это не входило в ее план, и она с максимально ненавязчивым эмфазисом произнесла:

– Да. Читайте дальше, дорогой друг.

Андрюша продолжил читать стихотворение:

– «И, шествуя важно, в спокойствии чинном, лошадку ведёт под уздцы мужичок…» Тут мужичок, типа, спокойно ведет лошадку убивать шестом…

– П… почему убивать? – заикаясь от удивления произнесла Аделаида Гавриловна.

– Чё почему? Тут же, как бы это… написано «ведет под уздцы» – всё, лошадке узда. Он ее шестом ка-ак… – копыта в стороны и, типа, эта – уздец.

– Совсем не так, дорогой вы мой Андрюша! Тут другой смысл. Узда – это нечто в роде намордника. С помощью узды управляют лошадью. Узда состоит из разных частей. Например, удила. Это такие железки. Их вставляют в рот лошади, а к ним крепят поводья – такие шнурки. Вести лошадь под уздцы – значит идти рядом или впереди нее и слегка тянуть за поводья. А шествовать – это вовсе не махать шестом, а идти парадным шагом. В этих строках Некрасов показывает, что мужичок идет важно, спокойно, чинно – шествует. Понятно?

– Ну, типа, да. Я-то думал…

– Думать полезно. Молодец. Читайте дальше.

– «В больших сапогах, в полушубке овчинном, в больших рукавицах… а сам с ноготок!» Тут он в большой одежде, типа, в куртке. Походу, не по размеру.

– Да, правильно.

– Но ник у него совсем какой-то не клёвый – Сноготок. Ну, не Элджей, не Могернштейн. Сноготок! Хе. Похду, был в топе. Эх, Аделаида Гарилна, странный народ. Какие-то упоротые сноготки.

«Сноготок! Представляете, Сноготок!» – прокручивала в уме учительница, бесшумно подергиваясь от едва сдерживаемого смеха. Она прикрыла лицо руками, чтобы Андрюша не заметил подергиваний.

– Сноготок – это не ник. Андрюша, разве вы не заметили, что там два слова, написанные с маленькой буквы: предлог «с» и «ноготок» – маленький ноготь. Мужичок был небольшого роста – мальчик.

– Извините, Аделаида Горилна. Ну, с каждым бывает. Погорячился… типа.

Аделаида Гавриловна обрадовалась, что молодой человек умеет признавать свои ошибки. Да еще как изысканно. Однако, внешне это никак не показала.

– Обратите внимание, дорогой Андрюша, что дальше пойдет диалог – разговор автора и мальчика.

– Ок, разберусь, – и Андрюша продолжил читать: – «Здорово, парнище!» – это он его, типа, подкалывает. «Ступай себе мимо!» – мальчик его посылает. Типа, вежливо. Х-м, молодец. «Уж больно ты грозен, как я погляжу!» Автор не хочет катиться колбасой; типа, эта… наезжает и говорит, «откуда дровишки?», а парнище ему, что из… волшебного леса…

– Я думаю, – прервала рассказ учительница. – Некрасов тут не был столь романтичным. Почему же вы, мой милый друг, решили, что лес волшебный?

Андрюша замялся, предчувствуя, что он опять понял что-то не так.

– Ну, как же? Тут же… это: «Из лесу, вестимо». Вестимый лес – значит волшебный. Тут еще и отец, походу, святой, рубит дрова, а они превращаются в хворост и сами складываются в воз. Ну, всё логично.

Аделаида Гавриловна на мгновение была дезориентирована безупречной логикой молодого дарования. «Это же надо так! Поразительно!» – почти вслух подумала учительница, собралась с мыслями и сказала:

– Действительно логично, однако вы, Андрюша, неверно истолковали смысл слова «вестимо». «Вестимо» от слова «весть» – знание, информация. «Вестимо» значит «конечно», «естественно». В стихотворении мальчик говорит: «Из лесу, конечно». От куда же еще? И нет никакого волшебного леса. И романтика тут отсутствует, вестимо.

– Н-да, – задумавшись произнес Андрюша, сделал паузу и серьезным голосом спросил: – А толерантность в те времена тоже насаждалась?

Если бы Аделаида Гавриловна была менее культурной, то она бы тотчас произнесла: «О-па!». «Интересно, откуда у молодого человека такое, мягко говоря, странное мировосприятие?» – думала учительница. «Хотя, понятно – телевизор, интернет… «Вестимо» – не знает, а в толерантности уже спец». Однако, Аделаиду Гавриловну распирало любопытство: куда же в конце концов заведет логика этого юного Аристотеля, этого индикатора цивилизационного развития человечества? И Горилловна пошла на провокацию.

– Толерантность, говорите? Поясните, пожалуйста.

С пресерьезным видом Андрюша начал пояснять:

– Походу, Некрасова для толерантности заставили в скобках написать «(В лесу раздавался топор дровосека.)»

– И что же здесь говорит нам о толерантности?

– То, что в те времена их тоже угнетали.

– Кого угнетали?

– Как кого? Дровосеков и лесбиянок.

– Да вы что, молодой человек! Какие в лесу лесбиянки?

– Такие же, как и дровосеки. Тут же: «семья-то большая, два человека всего мужиков-то» – семья мужиков! Ну, как же это также, Аделаида Горилна? Ясен же пень – дровосеки.

– Дровосек – это не… Дровосек по-нашему – это лесоруб. То есть, он сечёт дрова. От того и дровосек, – Аделаида Гавриловна, внутри раздираемая противоречиями, едва сдерживалась от истерики.

А Андрюша продолжал вопрошать:

– Я что-то не просекаю. Как это: сечь дрова? Вот вы сечете литературу, а он что, дрова?

– Дорогой Андрюша, – едва сдерживаясь от хохота молвила учительница, – изначальный смысл слова «сечь» – это рубить, резать, а еще бить… В основном, по попе. Кстати, во времена Некрасова за невыученные уроки и запуск ракет в околоземное пространство секли розгами по мягкому месту.

Андрюша с негодованием и нарастающим возмущением выпалил:

– Цветами? Розами по жо… по попе? И вы, типа, говорите, что они не дровосеки? – и Андрюша развел руками.

– Не розами, а розгами! Это специально вымоченные в воде прутья! Чтобы больнее было!

– Ну и нравы! – воскликнул Андрюша, сделал станславскую паузу и многозначительно продолжил: – Все-таки хорошо, что мы живем не тогда… а сейчас.

Андрюша и Аделаида Гавриловна еще долго увлеченно говорили о кричащем басом «Сноготке», о мертвой лошади, которую дергают за шнурки, о керосине и о моменте импульса. Он же был моментом озарения, потому что оба до сих пор и не подозревали, что в этом милом стихотворении такой большой тайный смысл.