Уильям Шекспир
Король Генрих IV

Зинаиде Венгеровой принадлежит перевод прозаической части «Генриха IV», Н. М. Минскому – стихотворной.

* * *

Король Генрих IV

Время написания и первого появления в печати обеих частей «Генриха IV» определяется довольно точно: так как они по содержанию представляют прямое продолжение «Ричарда II», то a priori вероятно, что они возникли непосредственно после этой драмы, которая была напечатана впервые в 1597 г. без имени автора. Заканчивая «Ричарда II», поэт уже задумал «Генриха IV»: это видно из разговора только что коронованного Генриха с молодым Перси в первой из названных драм (V, 3), разговора, показывающего, что фантазия поэта уже была занята разработкой типа его любимого героя, принца Уэльского, впоследствии Генриха V. Та же хронологическая связь доказывается, наконец, и имеющимися в нашем распоряжении внешними фактами, относящимися к истории занимающих нас драм. Мы знаем, что первая часть Генриха IV появилась в печати уже в 1598 г. без имени автора, которое было прибавлено лишь ко второму изданию 1599 г.; вторая же часть, возникшая не позже 1599 г., напечатана впервые лишь в 1600 г. Попытка более точного хронологического приурочения, сделанная Кольером (Collier, 1835), желавшим доказать, что работа над второй частью была закончена еще до 25 февраля 1598 г., основана на недоразумении. Впрочем, более точная датировка в данном случае и не важна; гораздо важнее факт, что как «Ричард II», так и обе части «Генриха IV» далеко не первые драматические «хроники» Шекспира. Все три части «Генриха VI», a также «Ричард III» написаны лет на 6–7 раньше (т. е. около 1592–1593 г.), хотя по изображенным в них событиям они следуют за ними, обнимая время от 1422 до 1485 гг. Между ними и нашими драмами лежат, по-видимому, еще «Бесплодные усилия любви», «Два Веронца», «Ромео и Джульетта», «Сон в Иванову ночь» и, вероятно, «Король Джон».

Эти годы, проведенные в непрерывной работе, не пропали даром для поэта; хронологическому отличию вполне соответствует отличие художественное и техническое. Прогресс в росте Шекспировского гения бросается в глаза даже при беглом сравнении «Ричарда III» с «Ричардом II» или первой частью «Генриха IV»; там многое еще напоминает его предшественников, в особенности Марло; здесь, наоборот, гений Шекспира окончательно выбрался на свободу, далеко оставив за собою всех, кто до него брался за исторические темы. И превосходство Шекспира бросается в глаза, несмотря на то, что его «Ричард II» во многих частностях художественной композиции сильно напоминает «Эдуарда II» Марло. Значительный шаг вперед представляет в особенности первая часть «Генриха IV», которая была своего рода откровением в истории английской драмы, вызвавшим всеобщий восторг. Мы приведем ниже несколько фактов, доказывающих, какою широкою популярностью эта «хроника» пользовалась среди современников. Ограничимся пока указанием, что при жизни Шекспира вышло в свет, кроме указанных уже двух изданий 1598 и 1599 гг., еще три: в 1604, 1608 и 1613 гг.

Гораздо меньшим успехом пользовалась вторая часть. До смерти поэта она вышла в одном лишь издании в 1600 году, что служит неоспоримым доказательством меньшей её популярности. Действительно, и теперь еще, когда мы вспоминаем напр. о «толстом рыцаре» Фальстафе, нам припоминаются, прежде всего, чудные сцены первой части (I, 2; II, 2. 4, V, 4 и другие). Тем не менее, мы не решились бы повторить приговор современников поэта без оговорок и должны, во всяком случае, признать обе части необходимыми звеньями одного целого; они дополняют друг друга и немыслимы одна без другой; во второй части завершается то, что начато в первой, а первая – необходимое основание второй. они так тесно связаны между собою, что характеристика как композиции, так и отдельных типов должна иметь в виду одновременно обе части.

Исторический материал, которым воспользовался Шекспир, сводится к следующему:

Действие, изображенное в первой части «Генриха IV», обнимает очень незначительный промежуток времени: от битвы при Гольмдоне (14-го сентября 1402 г.), о которой королю приносят весть в первой же сцене первого действия, до сражения при Шрюсбери (Shrewsbury, 21-го июля 1403), в котором пал Гарри Перси и изображению которого посвящены последние сцены драмы. В общем, драматическое действие здесь не расходится с историей, если не считать некоторых мелких отступлений.

Сильнее отклоняется от исторических фактов вторая часть. Поэт значительно сдвинул события, так что факты, между которыми на самом деле были промежутки в несколько лет, представляются здесь совершающимися непосредственно друг за другом.

Самые события, легшие в основу этой второй части, обнимают время от 1405 г. до смерти Генриха IV, т. е. до марта 1413 г.

То было время, полное тревог и сильных потрясений, время переходное от средневекового феодального строя к новому, столь своеобразно сложившемуся в Англии. Началось оно уже при Иоанне Безземельном (1199–1216 гт.), даровавшем своему народу Великую хартию вольностей (1215 г.). При его сыне и наследнике Генрихе III (1216–1272 гг.), мы впервые встречаемся в истории Англии с «парламентом».

Этим словом на первых порах обозначалось, впрочем, лишь собрание баронов – политический фактор, возникший за долго до этого. И только через 50 лет после Великой хартии, в 1265 г., к совещаниям были привлечены и представители других сословий, т. е. возникло то, что впоследствии получило название нижней палаты. Во время войн при сыне Иоанна – Эдуарде I (1272–1307 гг.), в особенности же вследствие смут при его внуке, несчастном Эдуарде II (1307–1327 гт.), значение парламента в государственной жизни Англии все усиливается, что выразилось особенно ярко в статуте 1322 г., дающем уже нечто в роде конституционного правления. Развитие это не прерывается также и бесконечными войнами с Францией, начавшимися при сыне Эдуарда II – Эдуарде III (1327–1377 гг.), и делает значительные успехи особенно при внуке последнего, слабом и бесхарактерном Ричарде II (1377–1399). Это движение, приводившее постепенно к значительному ограничению королевской власти, отнюдь, однако, не ослабило значения феодальных баронов, которые, опираясь на свои традиционные права и пользуясь весьма значительными материальными средствами, находившимися в их распоряжении, приобретали временами решающее значение в государстве, в особенности после того, как со смертью Ричарда II прервалась линия прямого престолонаследия и на престол вступила младшая линия Плантагенетов, дом Ланкастер, в лице Генриха IV. Борьба последнего с непокорными баронами составляет главное содержание наших драм, и лишь войны Алой и Белой Розы между домами Ланкастер и Йорк (1452–1485 гг.), кончившиеся восшествием на престол новой династии Тюдор, родственной Ланкастерам, настолько ослабило феодальное дворянство, что короли могли, опираясь на нижнюю палату, с более прочным успехом продолжать борьбу с баронами, и постепенно лишить их прежних политических прерогатив.

В момент, когда открывается действие наших драм, до этого еще очень далеко. Борьба лишь началась, и Генриху IV пришлось вынести на своих плечах первые удары её.

Перед нами в его лице в высшей степени сложный и интересный тип. Сын Иоанна Ганта, герцога Ланкастерского, родной внук короля Эдуарда III и, стало быть, двоюродный брат короля Ричарда II, с которым он был одних лет (оба родились в 1367 г.), он рано пострадал от смут, возникших в царствование этого слабого короля. Последний, боясь своего умного и энергичного родственника, успевшего, несмотря на свою молодость, приобрести громкую военную славу, и предчувствуя в нем соперника, изгнал его из Англии в 1398 г., а когда отец Генриха, герцог Ланкастерский, в 1399 г. умер, то король объявил его сына лишенным наследства. Это послужило поводом к открытому восстанию. Генрих Болингброк (так он был назван по месту своего рождения; официально он носил титул герцога Герфордского) высадился в Англии с небольшим отрядом, быстро разросшимся, так как со всех сторон к нему стекался народ, недовольный правлением Ричарда. Высланное против него войско было разбито и, благодаря измене со стороны графа Нортомберлэндского, играющего видную роль и в нашей драме, сам король вероломно был схвачен. Дальнейшие события быстро следуют одно за другим: 29-го сентября того же 1399 г. несчастного Ричарда заставляют отречься от престола, 30-го сентября королем провозглашается Генрих IV, Ричард же отводится в замок Помфрет, где уже через несколько недель он умирает, вероятно насильственною смертью, причем народная молва указывала, конечно, на Генриха, как на виновника её. Так оно, вероятно, и было; во всяком случае, Шекспир становится именно на эту точку зрения: ему нужен был данный мотив столько же для окончания драмы «Ричард II», сколько для обрисовки объяснения и дальнейшего развития типа Генриха IV.

Последний, прежде всего, умный, дальновидный и энергичный политик, быстро схватывающий суть положения, быстро и хладнокровно принимающий решения и затем уже ни перед чем не останавливающийся при их проведении. Но, вместе с тем, эта натура не вполне цельная; честолюбивыми замыслами и безжалостным их выполнением далеко не исчерпывается его внутренний мир и ими он не удовлетворяется. Оказавшись, силою внешних обстоятельств, во главе восстания против законного короля, он, влекомый честолюбием, не отказывается от последствий этого положения и смело берет на себя ответственность за все, что отсюда вытекало. Но вместе с тем ему всегда присуще сознание незаконности его действий. Достигнув престола незаконным путем, он не только боится потерять свою власть, отлично понимая, как умный политик, что его ближайшие друзья и помощники при государственном перевороте, возведшем его на престол, необходимо должны явиться и наиболее опасными его врагами, когда он захочет не только называться, но и быть королем. Не даром он пользуется первым же случаем, чтобы унизить опаснейших из них – старика Нортомберлэнда и его сына Перси. Но не в этом одном дело. К лихорадочно-энергичной деятельности, которую он проявляет во время борьбы с бунтовщиками, примешивается нота скорби и нравственного удручения от сознания собственной вины. Это не угрызения совести: такие натуры, как Генрих, раскаяния не знают; попади он вновь в те же условия, в каких он находился в 1399 г., он повторил бы свои действия, не отклоняясь ни на йоту от того, что им было сделано тогда. Итак, пред нами не угрызения совести, а удрученность, с которою он справиться не может; сознание разлада между тем, что сделано, и тем, что надлежало сделать по чувству нравственного долга, которое глубоко заложено в его душу.

Таким был Генрих, по-видимому, в истории, таковым же понял его и Шекспир, заинтересовавшись, конечно, именно этой человечной чертой в нравственном облике своего героя. И эта черта, лишь несколько более точно развитая им, дала ему возможность создать из него почти трагический тип. На ней Шекспир исключительно и останавливается. Политика короля, помимо борьбы его с бунтовщиками, его нисколько не интересует, хотя она стоила того, чтобы в нее всмотрелись. Дело в том, что правление Генриха IV знаменует собой своего рода переворот во внутренней государственной жизни Англии. Генрих IV – первый король которого можно было бы назвать конституционным правителем, идущим на встречу желаниям страны и парламента, тогда как его предшественники уступали им обыкновенно лишь поневоле, по принуждению. Так, он предоставил в 1404 г. парламенту право контроля над расходованием податных сумм и т. под. Лишь в церковных делах он вел независимую от парламента политику – и в этом одна из темных сторон его правления. Желая привлечь на свою сторону высшее духовенство – все по тому же желанию упрочить свою власть – он не только отказался принять предложение парламента о секуляризации некоторых частей церковного имущества, но в угоду духовенству принялся за истребление учения Виклефа и подверг жестокому гонению огнем и мечем последователей его, так называемых лоллардов[1]. В этом отношении его примеру последовал и его сын, любимец Шекспира, Генрих V.

Но Шекспира указанная сторона деятельности Генриха не интересует и интересовать не могла. Он останавливает внимание исключительно на борьбе из-за династических интересов, вокруг которой он искусно группирует всех действующих лиц, лишь слегка видоизменяя ход исторических событий.

Последних немного. Генрих Перси, сын графа Нортомберлэнда, пока еще сторонник короля, одержал блестящую победу при Гольмдоне над шотландским графом Дугласом и захватил много знатных пленных, которых он, однако, отказывается выдать королю, за исключением одного Мордака, графа Фейфского. Король был прав, усмотрев тут открытое пренебрежение к своей власти и воспользовался этим случаем, чтобы энергично отстоять королевские права перед своими прежними союзниками. Против короля в северных провинциях образовалась сильная дворянская коалиция, душою которой был Генрих Перси. Но в самый решительный момент Перси был покинут частью своих союзников – между прочим собственным отцом. Приняв тем не менее сражение, он потерпел сильное поражение и сам пал в битве при Шрюсбери.

Таковы факты, легшие в основу первой части драмы Шекспира. Он нашел их в хронике Голиншеда, которая является его главным, если не единственным источником для всех частей драмы. Правда, уже раньше, т. е. в начале 80-х годов XVI века, личность принца Уэльского, позднейшего Генриха V, послужила предметом драматической обработки в пьесе «The famous victories of Неnry V»; но драма эта до-нельзя груба и лишена всяких художественных достоинств. Шекспир ее наверное знал, но воспользоваться ею он мог только в некоторых незначительных частностях, намеках и именах.

Рассказа же хроники Голиндшеда он придерживается строго, позволяя себе лишь незначительные отступления от него в интересах художественных. Так напр. Генрих Перси (род. 1367), у него ровесник принца Уэльского, тогда как на самом деле он был на 20 лет старше последнего (род. 1387). Но зависимость Шекспира от хроники сказывается напр. в том, что он, как последняя, смешивает двух одноименных лиц, слив их воедино: – Эдмунда Мортимера, сына Филиппы, внучки Эдуарда III, зятя предводителя уэльского восстания Оуэна Глендовера, и младшего Эдмунда Мортимера, графа Марчского.

Таковы источник и материал. Что же сделал из него Шекспир?

Выше я назвал первую часть «Генриха IV» своего рода откровением в истории английского театра. По новизне и смелости композиции и типов она действительно была таковым. По композиции это, строго говоря, вовсе не драма, так как драматического действия в ней очень мало, и то немногое, что заслуживает этого названия – бесхитростная завязка, заговор, и быстро следующая за нею развязка, поражение бунтовщиков – так мало привлекает внимание читателя или зрителя, что он подчас совершенно забывает о нем, отвлекаясь от него эпизодическими вставками, которые по существу ничего общего с главным действием не имеют.

Последнее простой предлог, дающий поэту возможность сгруппировать вокруг одного центра ряд блестящих живых типов. Лишь в очень незначительной степени развитие их обусловлено действием, и наоборот – действие приводится в движение и поддерживается в нем лишь отчасти характером этих типов. Внутренней, необходимой связи между ними не чувствуется.

С точки зрения общепринятой теории драматической композиции, такая постановка дела не может не быть признана грубым нарушением основных принципов драматического искусства.

Но поэт идет еще дальше: он сознательно и намеренно раздваивает интерес, сосредоточивая его то на одном, то на другом. Главный герой драмы, конечно, не Генрих IV, давший ей имя; важнейшее, в смысле интереса, действующее лицо без всякого сомнения – Фальстаф. А что общего между ним и главным действием? Он стоит совершенно в стороне от него, и в тех немногих случаях, где он входит с ним в соприкосновение, он одним своим появлением нарушает производимое этим действием впечатление.

«Генрих IV», конечно, вовсе не драма, а лишь ряд драматических сцен, точнее – эпос в драматической форме. Действительно, тут все дышит эпосом: полное почти отсутствие драматического развития; спокойствие, с которым поэт, не спеша, отделывает мельчайшие детали в портретах своих героев, и многое другое. Никогда никто ни до, ни после Шекспира не посмел так беззаботно-самоуверенно, как бы свысока, отнестись к законам драмы, и уж во всяком случае это никогда никому так не удавалось, как ему.

В этом отношении «Генрих IV» – единственное в своем роде произведение всемирной литературы; в этом – и еще в другом: в создании того типа, которому наша драма главным образом обязана своей славой – в создании великого бессмертного толстого Фальстафа, все просветляющего – и все уничтожающего своей бездонно глубокой житейской философией. Кто устоит перед обаянием этой безобразной личности? Мы любим его с первого момента появления его на сцене, и любим, как следует любить – с тоской при разлуке. Перед нами совершаются великие дела, выступают настоящие герои, но нет Фальстафа – и все нам кажется постылым. Где же Фальстаф? Скоро-ли будет Фальстаф? Но вот он явился – и все озарилось, и мы с глубоким наслаждением любуемся красотой этого безобразного тела. Его одного было бы достаточно, чтобы заставить нас забыть о всех изъянах драмы как таковой – если б мы их замечали при чтении. Но в том-то же и дело, что мы их не замечаем: так властно овладевает нами поэт с первых же слов. В редких драмах Шекспир достиг такого мастерства в обрисовке мельчайших деталей при полном отсутствии того, что мы могли бы назвать напряжением творческой силы. Говорят, что все произведения Шекспира в большей или меньшей степени импровизации, плод счастливой минуты, результат таинственного наития, которое дается без труда и напряжения. Так ли это или нет – вопрос по меньшей мере спорный; но во всяком случае нет другой драмы его, в которой впечатление беззаботного творчества получалось-бы так ясно, как именно в «Генрихе IV», не смотря на то, что Шекспир несомненно чувствовал себя связанным исторической традицией.

Выше уже было указано, что заглавный герой – сам Генрих IV – прямо перенесен Шекспиром из хроники в драму. Он только перевел его на свой родной художественный язык, вследствие чего стиль, если можно так выразиться, получился иной чем в хронике Голиншеда. Фактически нового он к нему ничего не прибавил, развив его лишь в известном направлении. Так, ему одному принадлежит характеристика отношения Генриха к сыну, отношения, бросающегося из одной крайности в другую. Неудовольствие сыном, однако, преобладает, и он завидует старику Нортомберлэнду, сын которого – знаменитый Перси: «О, если б можно было доказать, что эльфы ночной порой подменили наших сыновей в пеленках, что мой сын – Перси, а его – Плантагенет» (1-ая ч., I, 1). Этим усугубляется трагизм его положения: несмотря на весь свой ум, он не разглядел сына, хотя последний неоднократно дает ему к тому возможность. Моментами в его душу входит иное чувство к сыну (напр. 1 часть III, 2), но эти моменты редки и сменяются часами недоверия.

Впрочем, принц Уэльский действительно на столько сложная натура, что разглядеть и понять ее даже отцу было не легко. Исходная точка и здесь также хроника Голиншеда, которая дает несколько намеков на распутную жизнь молодого принца в бытность его наследником престола. Из хроники они перешли и в упомянутую выше до-шекспировскую драму о Генрихе V. Весьма вероятно, что в них есть некоторая доля правды. В драме – это одна из важнейших черт, на которой поэт останавливается с особенной охотой не потому только, что каждая подобная сцена приводила к Фальстафу, но и ради самого принца. Это любимейший его герой, его идеал, если у него вообще был таковой в обычном смысле слова. Давно уже была высказана догадка, что мы имеем здесь дело с автобиографическим элементом, т. е. что Шекспир изобразил в лице принца самого себя в известную пору своей жизни. Многие соображения говорят в пользу этой догадки. Мы знаем также, что поэт не любил отказываться от хорошей компании и что он был желанным гостем в кабаке «Морской девы» (Mermaid), в котором собиралась литературная и театральная молодежь Лондона. Существует также предположение, что Фальстаф с внешней стороны не что иное как портрет одного из членов кружка, – толстяка Четля (Неnry Chettle). Так-ли это или нет, мы проверить не можем; да это и не нужно для уразумения данных типов.

В особенности принц представляется нам в изображении Шекспира вполне ясным. Это великая по своей нравственной силе личность, цельная, правдивая, прямая и как-то самоуверенно, но искренне скромная. В компанию Фальстафа и его собутыльников принц попал совершенно сознательно; он относится к ней трезво, нисколько не обманывая себя относительно нравственной её чистоплотности. Не избегает он её, как следовало-бы ожидать, а ищет. И не то, чтобы распутная жизнь и оргии его привлекали: привлекает его неистощимое остроумие Фальстафа и тот дух абсолютной свободы, нестесняемой никакими социальными или иными предрассудками, который исходит от толстого рыцаря. Правда, отсутствие предрассудков сопровождается полнейшим отсутствием каких бы то ни было нравственных устоев. Но принц достаточно знает себя, чтобы понять, что с этой стороны не грозит опасности заразы. При дворе отца ему делать нечего: отец, прежде всего, хитрый дипломат, и при всей искренней любви они друг друга понять не могут. A заискивать перед отцом он тоже не может. И вот он самоуверенно удаляется от двора, зная, что час настанет, когда он будет нужен. А что о нем пока говорят, это ему безразлично: сильной натуре не приходится считаться с тем, какова её слава, она прокладывает себе дорогу, не оглядываясь боязливо на других.

В данном случае дорога эта ведет через кабак и пьяную компанию Фальстафа, и первая же сцена, в которой мы с ним знакомимся (I, 2), вводит нас в самую суть дела. Сцена превосходная, рисующая нам наших любимцев не в разгар веселой пирушки, а скорее после весело проведенной пьяной ночи. Оба, как принц, так и Фальстаф, как будто устали; правда, шутки и каламбуры сыпятся по обыкновению со всех сторон, но они как то не так веселы и свежи, как всегда. Всех давит свинцовая атмосфера, обычная в подобных случаях, и ею, вероятно, следует объяснить и знаменитый краткий монолог в конце этой сцены, в котором принц характеризует свое отношение ко всей этой компании:

Я всех вас знаю, но хочу на время
Потворствовать затеям вашим праздным,
И в этом стану солнцу подражать.
Оно злотворным тучам позволяет
От мира закрывать свою красу,
Чтоб после, становясь самим собою,
Прорвавши дым уродливых туманов,
Который задушить его грозил,
К себе тем больше вызвать удивленья,
Чем дольше мир его лишен был света.
Будь целый год из праздников составлен,
Досуг-бы так же скучен был, как труд,
Но тем желанны праздники, что редки;
Случайная же радость всех сильней.
Так, от разгульной жизни отрешившись
И уплатив, чего не обещал,
Тем выше буду всеми я поставлен,
Чем больше всех надежды обману.
Как блещущий металл на темном фоне,
Мое перерождение затмит
Своим сияньем прежние ошибки
И взоры блеском привлечет сильней,
Чем если б мишура его не оттеняла.
С искусством подведу своим ошибкам счет
И вдруг их искуплю, когда никто не ждет.

Монолог этот несколько странен и хвастливый его тон, строго говоря, совсем не подходит к скромному веселому принцу: словно он сознательно ищет Фальстафа только для того, чтобы потом блеснуть перед светом неожиданно сохраненной невинностью. Он этим оскорбляет не столько своего приятеля-толстяка, сколько самого себя, ибо это была бы игра в прятки, недостойная принца. Некоторые комментаторы, также чувствовавшие диссонанс, который заключается в этом монологе, пытались объяснить его тем, что, поэт хотел как можно скорее выяснить зрителям истинную натуру принца, во избежание недоразумения. Но прием все-таки остается грубым; и в особенности в этой драме нам пришлось бы признать спорный монолог единственным местом, в котором звучал бы расчет на известного рода эффект, совершенно притом ненужный. Ведь если принц хотел поразить людей неожиданностью своей нравственной силы и чистоты, то тот же эффект он конечно произвел бы и на зрителей, если бы впоследствии вдруг оказалось, что он совсем не такой распущенный человек, каким он казался раньше. Становясь же на нашу точку зрения, мы услышим в этом монологе лишь понятную в таком положении ноту досады на самого себя и желание хотя сколько-нибудь утешить себя и подбодрить.

Личность принца единственная в драме, которая до известной степени развивается. Правда, конец развития лежит вне границ двух наших драм: лишь король Генрих V «исполняет то, что обещал принц»; в этом отношении обе части «Генриха IV» лишь пролог к «Генриху V»; но самая интересная и важная часть этого развития происходит именно здесь. Она рисует нам постепенное – шаг за шагом – отчуждение принца от Фальстафа, и нигде, может быть, искусство психологической мотивировки, обычное у Шекспира, не сказалось так блестяще, как здесь. Принца, с одной стороны, отвлекают заботы об отце и государстве; в нем проснулся наследник престола и рыцарь, сохранивший в неприкосновенной полноте чувство долга и понимающий всю серьезность положения.

Внимательный читатель легко заметит постепенное усиление этой ноты и, в зависимости от неё, охлаждение к Фальстафу, с которым принц во второй части сходится уже гораздо реже. Мастерски поэт сумел подготовить полный разрыв после восшествия на престол; он совершается не разом, a подготовлен всем предшествующим развитием, и всякий из нас чувствует, что он необходим. Наша симпатия к Фальстафу, правда, не легко мирится с этим фактом, который, по крайней мере в такой форме, кажется нам слишком жестоким.

Когда старик, над которым только что пронеслась длинная поучительная речь молодого короля, возвращающегося с коронации (2 ч. V, 5), находит в ответ только грустную шутку, с которою он обращается к своему соседу: «Мистер Шалло, я вам должен 1000 фунтов!» – то нами невольно овладевает чувство глубокого сострадания. И напрасно поэт, подготовляя эту сцену в предыдущем, старался ослабить производимое ею впечатление, намеренно выставляя на показ все худшие и худшие стороны старого грешника, – впечатление остается все то же, и виноват тут сам поэт, сумевший придать этой безобразной фигуре неотразимую прелесть.

Процесс отчуждения от Фальстафа есть вместе с тем процесс очищения молодого принца и подготовки его к великому призванию. С этой точки зрения Фальстафиада представляется необходимым элементом нашей драмы. Целям всесторонней характеристики Генриха служат и все остальные действующие лица, и на первом плане – Генрих Перси, его соперник по храбрости, блестящий, мужественный, но по уму – недалекий. Все его любят за то, что он, герой, при одном имени которого все враги дрожат, беспомощен как ребенок, как только дело коснется чего иного, чем войны и боя. Аристократ до мозга костей, он ставит честь выше всего, честь рыцарскую, довольно своеобразно и узко понимаемую. Спокойная рассудительность ему совершенно чужда; он либо молчит и бездействует, либо увлекается, да так, что никто и ничто уже не может его удержать. Это человек импульса, олицетворение известного темперамента, без участия в нем рассудка. В конце концов он губит себя и дело своих друзей, столкнувшись с человеком не менее храбрым и сильным, но более умным, чем он, с принцем Генрихом. При всей цельности и даже при всем величии этого типа, он в своих увлечениях доходит, сам того не замечая, до той черты, за которой уже начинается смешное. Очень меткую, хотя и карикатурную характеристику его дает принц Генрих (1-ая часть, II, 4): «Перси как ни в чем не бывало убивает к завтраку 6–7 дюжин шотландцев, умывает руки и говорит жене: „экая скучная жизнь! Надо придумать себе работу“». «Сердечный мой, отвечает она, скольких же ты сегодня убил?» «Напойте моего коня», говорит он, и через час лишь отвечает: «Штук четырнадцать. Сущие пустяки!»

К характеристике некоторых из других действующих лиц «Генриха IV» и к Фальстафу мы еще вернемся в предисловии к «Виндзорским проказницам». Ср. также предисловие к «Генриху V».

События, легшие в основу второй части «Генриха IV», обнимают время от 1405 г. до смерти Генриха IV, т. е. до марта 1413 г. Что и здесь фактическая сторона играет второстепенную роль, явствует уже из того, что она является до известной степени повторением фабулы первой части. Мы и здесь имеем дело с баронами, восставшими против короля, и все сводится к подавлению их бунта. Едва-ли Шекспир счел бы нужным посвятить этим событиям новую драму, если б ему не предстояла необходимость довести до конца развитие принца Уэльского, будущего Генриха V. Само действие здесь еще менее интересно, чем в первой части, так как среди врагов короля нет уже могучих фигур Перси и графа Дугласа, нет и жалкого, но интересного по типу Глендовера. Да и сам король менее энергичен и деятелен, действие подвигается медленнее и однообразнее. Наконец, Фальстаф и его сподвижники спустились ниже и поэт намеренно, как мы видели, сгущает темные краски. Очевидно, что и в глазах Шекспира эта вторая часть самостоятельного значения не имела. Она служит лишь переходом от первой части к «Генриху V», которым завершается трилогия.

В виду этой служебной цели, Шекспир намеренно сократил действие, сильно сдвинув события. Старик Нортомберлэнд, отец убитого Перси, не поднял восстания немедленно после битвы при Шрюсбери, в несчастном исходе которой он отчасти сам был виноват. Наоборот, он без сопротивления покорился победителю-королю, и лишь через два года он собрался с духом, чтобы отомстить за смерть сына, и возвел на английский престол молодого Эдмунда, графа Марчского, который, будучи по бабушке правнуком герцога Кларенсского, второго сына Эдуарда III, имел, казалось, более прав на престол, чем династия Ланкастеров. Снова образовалась коалиция против короля, к которой, кроме целого ряда феодалов, примкнул и архиепископ Йоркский. Заговор окончился плачевно: важнейшие заговорщики, между прочими и архиепископ, были вероломно схвачены и казнены. Старик Нортомберлэнд спасся бегством в Шотландию, но и он пал в 1408 г. во время нападения на английские пограничные области. Принц Генрих в этих делах участия не принимал: он был занят в Уэльсе борьбой с Глендовером.

Король Генрих пережил свою победу над бунтовщиками еще на целых 5 лет, тогда как у Шекспира он умирает непосредственно после победы.

Ф. Браун.

Часть I

Рамка, составленная из гербов действующих лиц И-ой части «Генриха IV» (из изд. Найта)

Действующие лица I части «Генриха IV».

Король Генрих IV.

Генрих, принц Уэльский; Джон, принц Ланкастерский – сыновья короля.

Граф Вестморлэнд.

Сэр Вальтер Блент.

Томас Перси, граф Ворчестер.

Генрих Перси, граф Нортомберлэнд.

Генрих Перси, по прозвищу Готспурь, его сын.

Эдмунд Мортимер, граф Марч.

Скруп, архиепископ Иоркский.

Арчибальд, граф Дуглас.

Овен Глендовер.

Сэр Ричард Вернон.

Сэр Джон Фальстаф.

Сэр Микаэль, друг архиепископа Иоркского.

Пойнс.

Гэдсгиль.

Пето.

Бардольф.

Лэди Перси, жена Готспура, сестра Мортимера.

Лэди Мортимер, дочь Глендовера и жена Мортимера.

Мистрисс Квикли, хозяйка таверны в Истчипе.

Лорды, офицеры, шериф, старший трактирный слуга, младший трактирный слуга, мальчики, извощики, путешественники, свита.

Действие происходит в Англии.

Действие первое

Сцена I

Лондон. Комната во дворце.

Входят король Генрих, Вестморлэнд, сэр Вальтер Блент и другие.

Король Генрих.

Истомлены, в заботах побледнев,{1}
Мы все-ж нашли, что вспуганному миру
Пора вздохнуть, чтоб вскоре прозвучали
Прерывистые клики новых войн,
Которые в странах начнутся дальних.
Пусть жадный прах земли родной отныне
Не обагряет больше уст в крови
Своих детей{2}. Пусть острый меч войны
                   её полей не бороздит глубоко,
Пусть тяжкие копыта вражьей рати
                   её цветов не топчут. Те бойцы,
Что, обратив друг к другу взор враждебный,
Как метеоры в бурных небесах,
Родные все по духу и по крови,
Еще недавно сталкивались в шуме
Гражданских сечь и внутренних усобиц, –
Пускай согласно, стройными рядами
Одним отныне шествуют путем,
Родным, друзьям, знакомым не на встречу.
Клинок войны, как нож, что плохо спрятан
В ножны, пускай хозяина не ранит.
Итак, друзья, туда, где гроб Христа, –
Под сенью же Его креста честного
Призванье и обет влекут нас биться, –
Хотим подвигнуть рать из англичан.
Еще в утробе матери их руки
Сложились, чтоб язычников прогнать
С земли святой, к которой прикасались
Стопы благословенные Того,
Кто ради нас, четырнадцать столетий
Тому назад{3}, был пригвожден к кресту.
Но эти мысли мы уж год лелеем, –
Излишне повторять, что их свершим.
Не с тем сошлись мы. Но хотим услышать
От вас, кузен любезный Вестморлэнд,
Как наш совет решил вчерашней ночью,
Чтоб дело, дорогое нам, ускорить.

Вестморлэнд.

Вопрос об ускореньи, государь,
Был обсуждаем горячо, расходов
Утверждены различные статьи,
Как вдруг, уж поздней ночью, из Валлиса
С недобрыми гонец вестями прибыл.
Вот худшая: отважный Мортимер,
Ведя на бой мужей из Герфордшейра
С неистовым Глендовером сражаться,
Попался в руки грубые валлийца.
До тысячи изрублено солдат,
И трупы их столь скотски поруганью
Со стороны валлийских жен подверглись,
Увечьям столь бесстыдным, что нельзя
О том поведать слово, не краснея.

Король Генрих.

И кажется, что весть об этой битве
Заботы о Святой земле прервала?

Вестморлэнд.

Да, добрый государь, в связи с другими.
Еще тревожней весть и злополучней
К нам с севера пришла и так гласит:
Сошлися в день Воздвиженья креста
Под Гольмедоном младший Гарри Перси,
Блестящий Готспур, с доблестным шотландцем,
Прославленным и храбрым Арчибальдом,
И завязался тяжкий бой кровавый.
Об этом заключают по пальбе
Орудий их и признакам другим.
Гонец же сам, принесший нам известье,
Вскочил в разгар сраженья на коня
И ничего не знает об исходе.

Король Генрих.

Вот дорогой и деятельный друг,
Сэр Вальтер Блент. Он только что с коня
На землю спрыгнул и еще покрыт
Весь брызгами разнообразных почв
Меж Гольмедоном и жилищем нашим.
Отрадна весть его: разбит граф Дуглас.
Он видел на равнине гольмедонской
Рядами легших в собственной крови
Шотландцев храбрых десять тысяч, двадцать
Двух рыцарей. А в плен Готспуром взяты
Мордэк, граф Файфский, старший сын Дугласа{4},
Разбитого им тут же, также графы
Атоль и Муррей, Ангус и Ментейт.
Ужели не почетная добыча,
Не славная награда? Что, кузен?

Вестморлэнд.

Да, принц бы мог такой победой хвастать.

Король Генрих.

Вот ты меня поверг в печаль, а вместе
И согрешить заставил тем, что к лорду
Нортомберлэнду зависть возбудил, –
К отцу такого доблестного сына,
Чье имя на устах всегда у славы,
Кто, возносясь, как ствол стройнейший в роще,
Стал баловнем и гордостью судьбы.
Меж тем как я, свидетель славы чуждой,
Взираю, как бесславье и распутство
Чело пятнают Гарри моего.
О, еслиб верить, что, скитаясь ночью,
Еще в пеленках фея подменила
Малюток наших{5}, моему названье
Дав Перси, а его – Плантагенета.
Тогда-бы мне его достался Гарри,
А мой – ему. Но прочь такие мысли.
Что скажете, кузен, вы о подобном
Высокомерьи Готспура? Всех пленных,
Им взятых в битве, хочет удержать
В свою он пользу, мне же слово шлет,
Что только графа Файфского мне выдаст.

Вестморлэнд.

Подучен дядей Ворчестером он,
К вам всячески враждебным. Оттого
Топорщится и гребень молодой
Подъемлет против вашего он сана.

Король Генрих.

Но я к нему послал, зовя к ответу.
Итак, на срок откажемся от наших
Священных сборов в Иерусалим.
Совет мы держим в будущую среду
В Виндзоре. Так оповестите лордов,
А сами возвращайтесь к нам скорей.
Сказать и сделать многое осталось,
К чему не должно в гневе приступить.

Вестморлэнд.

Я все исполню, государь.

(Уходит).

Сцена II

Там же. Другая комната во дворце.

Входят Генрих, принц Уэльский, и Фальстаф.

Фальстаф. Послушай, Галь, какое теперь время дня, братец?

Принц Генрих. У тебя мозги так заплыли жиром от питья старого хереса, расстегивания жилета после ужина, и дрыханья по скамейкам после обеда, что ты разучился спрашивать о том, что в самом деле хочешь знать. На кой черт тебе справляться о времени дня? Другое дело, если-бы часы были бокалами хереса, минуты каплунами, маятники языками сводень и циферблаты вывесками публичных домов{6}, а само солнце на небе красивой, горячей девкой в огненно-красном шелке, – а то я не вижу причины, зачем бы тебе спрашивать о времени дня.

Фальстаф. Печальную ты правду сказал, Галь. Мы, обиратели кошельков, живем по луне и семизвездию, а не по Фебу, этому «прекрасному странствующему рыцарю»{7}. И я прошу тебя, голубчик, когда будешь королем, – да сохранит Господь твою милость, – я хотел сказать твое величество, потому что милости тебе не будет.

Принц Генрих. Как, совсем не будет?

Фальстаф. Верно говорю, не будет – даже на молитву перед завтраком из яиц и масла{8}.

Принц Генрих. Ну, так что-ж ты хотел сказать? Валяй без околичностей.

Фальстаф. Так вот, голубчик, когда ты будешь королем, пусть нас, рыцарей ночи, не зовут дневными грабителями; пусть мы считаемся лесничими Дианы, кавалерами ночного мрака, любимцами луны; пусть говорят, что мы люди правые, потому, что нами, как и морем, правит наша благородная и целомудренная повелительница – луна, под покровительством которой мы грабим.

Принц Генрих. Хорошо сказано, и совершенно верно, потому что у нас, служителей луны, счастье имеет свой прилив и отлив, как море. Нами, как и морем, управляет луна. И вот пример: в понедельник ночью золото приливает после отважного грабежа, а во вторник утром отливает после беспутного кутежа. Добыто оно грозным окликом «отдавай»; пропито с криками «подавай». То счастье убывает ниже первой ступени лестницы, a то, гляди, и приливает до верхнего края виселицы.

Фальстаф. Верно, братец, ей Богу. А неправда ли, моя трактирщица объядение?

Принц Генрих. Сладка, как мед, старый хвастун. А не правда ли, буйволовая куртка очень прочная штука{9}?

Фальстаф. Ну тебя, сумасшедший. Что это за остроты и шутки? какое мне, черт возьми, дело до буйволовой куртки?

Принц Генрих. А на кой дьявол мне трактирщица?

Фальстаф. Ты ведь ее не раз звал, чтобы сводить счеты.

Принц Генрих. Разве я когда-нибудь требовал, чтобы ты уплатил свою часть?

Фальстаф. Нет, отдаю тебе справедливость, ты всегда там за все платил.

Принц Генрих. И там, и везде, пока у меня были деньги; а когда не хватало, я пускал в ход мой кредит.

Фальстаф. Да, и так им пользовался, что из этого следовало, что ты наследник{10}. Но прошу тебя, голубчик, скажи мне, неужели в Англии будут еще виселицы, когда ты станешь королем, неужели ржавые цепи дедушки Закона{11} будут, как и теперь, сковывать храбрецов? Пожалуйста, когда будешь королем, не вешай ни одного вора.

Принц Генрих. Нет, это будешь делать ты.

Фальстаф. Я? Чудесно. Клянусь Богом, я буду славным судьей.

Принц Генрих. Вот ты уже и неверно рассудил: я хотел сказать, что тебе будет предоставлено вешать воров, и что ты сделаешься таким образом отличным палачом.

Фальстаф. Хорошо, брат, хорошо; это мне так же по душе, как служба при дворе, уверяю тебя.

Принц Генрих. Тебя прельщает плата?

Фальстаф. Да, меня прельщает платье – a y палача запас его не малый{12}. Черт возьми, и я сегодня печален, как старый кот, или медведь на цепи.

Принц Генрих. Или как старый лев? или лютня влюбленного?

Фальстаф. Да, или как сопение линкольнширской волынки.

Принц Генрих. Можно еще сказать, как заяц, или как мрачный Мурский ров{13}.

Фальстаф. Ты любишь самые неприятные сравнения; право, ты самый несравненный, самый негодный и самый милый молодой принц на свете. Но, пожалуйста, Галь, не искушай меня более суетными благами. Хотел бы я знать, где нам с тобой купить доброе имя. Меня недавно на улице один старый член Совета бранил за вас, сэр; но я не слушал его; а он говорил очень умно; я не обращал на него внимания – а он говорил очень мудро, и притом на улице.

Принц Генрих. Так оно всегда бывает – ведь сказано, что мудрость кричит на улице, и никто ее не слушает.

Фальстаф. Какая у тебя нечестивая страсть к текстам; право, ты можешь совратить и святого. Ты прямо таки загубил мою душу, Галь, – да простит тебя Бог. До моего знакомства с тобой, Галь, я был невинен; а теперь я, говоря по правде, немногим лучше самого большего нечестивца. Мне необходимо изменить свой образ жизни и я изменю его, клянусь честью; пусть меня назовут мерзавцем, если не изменю; я не хочу погубить душу ни из-за какого королевского сына во всем мире.

Принц Генрих. Где бы нам завтра стащить кошелек с деньгами, Джэк?

Фальстаф. Где хочешь, братец, я буду заодно с тобой; назови меня подлецом и наплюй мне в глаза, если я отрекусь от тебя.

Принц Генрих. Хорошо же ты каешься – от молитв к грабежу.

(Вдали показывается Пойнс).

Фальстаф. Что же делать, Галь, таково мое призвание: не грешно следовать своему призванию. Ба, Пойнс! – Теперь мы узнаем, выследил ли Гэдсгиль что-нибудь. Да, еслибы спасение людей зависело от их добродетелей, в аду не нашлось-бы достаточно жаркого места для него. Он величайший плут из всех, когда либо останавливавших на дороге честных людей криком: стой!

Принц Генрих. Здравствуй, Нед.

Пойнс. Здравствуй, милый Галь. Ну, что поделывает синьор Раскаяние? Как поживает сэр Джон Сладкий Херес?{14} Джек, как ты столковался с дьяволом относительно твоей души, которую ты ему продал в последнюю Страстную пятницу за рюмку мадеры и кусок холодного каплуна?

Принц Генрих. Сэр Джон сдержит слово: черт не будет обманут. Сэр Джон никогда не нарушал верности пословицам, а пословица говорит, что черт всегда получит свое.

Пойнс. Так ты погубишь свою душу тем, что сдержишь слово черту.

Принц Генрих. А иначе он погубит свою душу тем, что обманет черта.

Пойнс. Слушайте же, братцы мои: завтра утром, в четыре часа, нужно быть в Гэдсгиле{15}. Там проедут богомольцы в Кентербэри, с богатыми дарами, и купцы, едущие в Лондон с набитыми кошельками. Я приготовил для всех вас маски, а лошади у вас самих есть. Гэдсгиль ночует сегодня в Рочестере. На завтра ужин заказан в Истчипе{16} – вся эта затея так же безопасна, как сон после обеда. Если вы отправитесь со мной, я вам набью кошельки кронами; если нет – оставайтесь дома, и желаю вам быть повешенными.

Фальстаф. Помни, Эдуард: если я замешкаюсь дома и не пойду с вами, я вас повешу за то, что вы пошли.

Пойнс. Неужели, мясная туша?

Фальстаф. Галь, а ты с нами?

Принц Генрих. Чтобы я стал грабителем? Чтобы я воровал? Клянусь честью, ни за что.

Фальстаф. Где же твоя честность, твое мужество и чувство дружбы? Не знаю, есть ли в тебе королевская кровь, если ты не можешь добыть десяти шиллингов королевского чекана{17}.

Принц Генрих. Ну хорошо, буду сумасбродом раз в жизни.

Фальстаф. Вот это хорошо сказано.

Принц Генрих. Нет, будь что будет, я остаюсь дома.

Фальстаф. Клянусь честью, если так, то я сделаюсь государственным изменником, когда ты вступишь на престол.

Принц Генрих. Как хочешь.

Пойнс. Сэр Джон, прошу тебя, оставь меня наедине с принцем: я ему приведу такие доводы в пользу нашего предприятия, что он согласится участвовать в нем.

Фальстаф. Хорошо. Да ниспошлет на тебя Господь дар убеждения, а ему откроет слух, чтобы твои слова подействовали на него, и он мог поверить, что истинный принц может ради забавы сделаться поддельным вором; в наше печальное время нужно чем-нибудь поднять дух. Прощайте: вы найдете меня в Истчипе.

Принц Генрих. Прощай, запоздалая весна. Прощай, бабье лето.

(Фальстаф уходит).

Пойнс. Послушай, милый дорогой Галь, поезжай с нами завтра: я придумал шутку и один не могу выполнить ее. Фальстаф, Бардольф, Пето и Гэдсгиль ограбят тех людей{18}, которых мы уже высмотрели: нас с тобой при этом не будет; а когда они захватят добычу, то я даю голову на отсечение, что мы отнимем ее у них.

Принц Генрих. Но как же мы отделимся от них?

Пойнс. Мы выедем или раньше, или позже, назначим место встречи, куда, конечно, можем не явиться; они решат сделать нападение без нас, и как только покончат с делом, мы бросимся на них.

Принц Генрих. Да, но они наверное узнают нас по нашим лошадям, по платью и по всяким другим приметам.

Пойнс. Ничуть. Наших лошадей они не увидят, потому что я привяжу их в лесу; маски мы переменим, как только уедем от них, и я нарочно заготовил клеенчатые плащи, под которыми не видно будет нашего знакомого им платья.

Принц Генрих. Да, но я боюсь, что нам их не одолеть.

Пойнс. Двое из них самые настоящие трусы, и сейчас же покажут нам спины; что касается до третьего, то я готов никогда больше не носить оружия, если он будет противиться дольше чем следует. Вся потеха будет заключаться в невообразимом вранье этого жирного плута, когда мы встретимся за ужином. Он будет рассказывать, что дрался один против по крайней мере тридцати, будет говорить об опасностях, которым подвергался, о нанесенных и парированных ударах и в изобличении его и будет состоять потеха.

Принц Генрих. Хорошо, я согласен; приготовь все нужное, и мы встретимся завтра вечером в Истчипе; там я ужинаю. Прощай.

Пойнс. До свиданья, принц. (Уходит).

Принц Генрих.

Я всех вас знаю, но хочу на время
Потворствовать затеям вашим праздным,
И в этом стану солнцу подражать.
Оно злотворным тучам позволяет
От мира закрывать свою красу,
Чтоб после, становясь самим собою,
Прорвавши дым уродливых туманов,
Который задушить его грозил,
К себе тем больше вызвать удивленья,
Чем дольше мир его лишен был света.
Будь целый год из праздников составлен,
Досуг бы так же скучен был, как труд.
Но тем желанны праздники, что редки,
Случайная же радость всех сильней.
Так, от разгульной жизни отрешившись
И уплатив, чего не обещал,
Тем выше буду всеми я поставлен,
Чем больше всех надежды обману.
Как блещущий металл на темном фоне,
Мое перерождение затмит
Своим сияньем прежние ошибки
И взоры блеском привлечет сильней,
Чем если-б мишура его не оттеняла.
С искусством подведу своим ошибкам счет
И вдруг их искуплю, когда никто не ждет.

(Уходит).

Сцена III

Другая комната во дворце.

Входят король Генрих, Нортомберлэнд, Ворчестер, Готспур, сэр Вальтер Блент и другие.

Король Генрих.

Умеренной, холодной чересчур,
Вскипеть от оскорблений неспособной
Была доныне кровь моя. И видя
Меня таким, вы топчете ногами
Мое терпенье. Знайте-ж, что решив
Самим собою стать, – могучим, страшным, –
Я изменю свой нрав. Он был к вам нежен,
Как юный пух, и ласков, как елей,
И право потерял на уваженье,
Что только к гордым гордые питают.

Ворчестер.

Наш дом, о государь, не заслужил
Чтоб на него поднялся бич величья,
Величья, что своими же руками
Мы сделали столь пышным.

Нортомберлэнд.

                          Лорд мой добрый…

Король Генрих.

Прочь, Ворчестер, отсюда, ибо вижу
В твоих глазах угрозу и мятеж.
Сэр! Слишком дерзко ваше обращенье.
Величье королевское не терпит
Угрюмой тучи на лице слуги.
Даем вам разрешенье нас покинуть.
Коль ваш совет иль помощь будут нужны,
Вас призовем. (Ворчестер уходит).
(К Нортомберлэнду). Вы говорить хотели?

Нортомберлэнд.

Да, государь. Отказ тех выдать пленных,
Потребованных именем же вашим,
Которых Гарри взял под Гольмедоном,
Не так был, говорит он, сделан резко,
Как вашему величеству сказали.
Лишь только зависть или заблужденье
Виновны в том проступке, – не мой сын.

Готспур.

Я в пленных, государь, не отказал вам.
Но, помнится, по окончаньи битвы,
Когда, томимый жаждой от волненья
И напряженья крайнего, усталый,
С трудом дыша, на меч я опирался,
Какой-то подошел тут лорд опрятный,
Щеголеватый, свежий, как жених.
Сверкал недавно бритый подбородок,
И был похож на жниво в праздник жатвы.
Как продавец нарядов надушенный,
Коробочку с душистым порошком
Большим и указательным перстами
Держал он, часто к носу поднося
И отнимая прочь. И нос во гневе
Сопел, когда коробка приближалась,
А сам он улыбался и болтал.
Когда-ж солдаты трупы проносили,
Он их бранил невежами за то,
Что смеют проходить с нечистой ношей
Меж ветром и его высокородьем.
Он в женственных и праздничных словах
Мне предлагал вопросы, между прочим
Для вашего величества просил
Мной взятых пленных. И терзаем болью
Холодных ран{19} и этим попугаем,
От ярости терпенье потеряв,
Небрежно я ответил, что – не помню:
Что он получит пленных или нет.
Но я был близок к исступленью, видя
Его столь чистым, пахнущим столь сладко,
Болтающим, как фрейлина, о пушках,
О барабанах, ранах (сжалься, Боже!).
Он сообщил, что нет верней лекарства,
Чем спармацет при внутренних ушибах,
Потом он стал жалеть, – и вправду жаль, –
Зачем из безобидных недр земли
Выкапывают мерзкую селитру,
Сгубившую немало статных парней
Столь гнусно. А не будь презренных пушек,
Он, может быть, пошел бы сам в солдаты.
На этот вздор бессвязный, государь,
Я, как сказал, уклончиво ответил.
И вас молю, не дайте вы рассказу
Его, как обвиненью, проскользнуть
Меж вашим саном и моей любовью.

Блент.

О, добрый государь мой, если дело
Все обсудить, то сказанное Гарри
В таком-то месте и в такое время
Лицу такому, с прочим донесеньем
Должно по справедливости считаться
Умершим и уж больше не воскреснут
Ему во вред или в помеху, лишь-бы
От прежних слов он ныне отказался.

Король Генрих.

Однако, он согласен выдать пленных
Лишь только с оговоркой да с условьем,
Чтоб выкуп мы немедленно внесли
Из наших средств за шурина его,
За Мортимера глупого{20}, кто предал
Умышленно, – клянуся в том душой, –
Солдат, которых сам он вел сражаться
С кудесником, с проклятым Глендовером, –
На чьей, как слышно, дочери недавно
Граф Марч женился. Неужель должны мы
Опустошить казну, чтобы вернуть
Предателя? Чтоб выкупить измену?
За труса хлопотать, кто сам себя
Сгубил, отдавшись в плен? Нет, пусть исчахнет
Он на горах бесплодных. Человека
Того во веки другом не сочту я,
Язык чей повернется попросить,
Чтоб я хоть пенни внес за Мортимера
Крамольника.

Готспур.

      Крамольник Мортимер!
Коль он теперь не с вами, государь,
Случайности войны тому виною.
Об этой правде языком единым
Свидетельствуют раны все его,
Подобно ртам зияющие раны,
Полученные в доблестном бою
Там на красивых берегах Северна,
Осокою поросших, где друг с другом
В единоборстве чуть не целый час
Он простоял, ударами меняясь
С великим Глендовером. Трижды оба,
С взаимного согласья, отдыхали,
Из быстрых струй Северна трижды пили.
И, устрашась их взоров кровожадных,
Поток бежал меж камышей дрожащих
Под обагренной кровью тех бойцов
Нависший берег. Подлое коварство
Свои дела не наряжает в раны
Смертельные. Так много их принять
Не мог бы благородный Мортимер
Умышленно. Пускай же не клеймят
Изменником его.

Король Генрих.

                Ты лжешь, о Перси,
Лжешь на него. Он никогда не бился
С Глендовером. Я говорю тебе:
Он дьявола не с большею охотой
Наедине противником бы встретил,
Чем Овена Глендовера. Стыдись.
Но знайте: впредь прошу о Мортимере
Не говорить. Скорей пришлите пленных,
Иль я вам так напомню о себе,
Что будет вам не по-сердцу. Милорд
Нортомберлэнд, теперь мы отпускаем
Вас вместе с сыном. Пленных нам пришлите,
Не то o них услышите.
(Уходят король Генрих, Блент и свита).

Готспур.

         И если-б
Сам черт ревущий требовать их стал, –
Не выдам их! Пойду за королем
И так скажу, чтоб сердце облегчить,
Хотя-б пришлось мне жизнью поплатиться.

Нортомберлэнд.

Что? Желчью опьянен? Постой. Ваш дядя
Идет.

Готспур.

   Не говорить о Мортимере?
Нет, черт возьми, я буду говорить.
И пусть моей душе грозит погибель,
Коль с ним не стану вместе. За него
Я жилы все готов свои открыть
И дорогую кровь за каплей каплю
Пролить в песок, лишь только-б Мортимера,
Затоптанного в грязь, мне вознести
На ту же высоту, где блещет этот
Забывчивый король, неблагодарный,
Зловредный, как отрава, Болингброк.

Нортомберлэнд (к Ворчестеру).

Брат! Обезумел из-за короля
Племянник ваш.

Ворчестер.

      Кто по моем уходе
Раздул в нем это пламя?

Готспур.

         Он не в шутку
Желает получить моих всех пленных.
Когда же я потребовал опять,
Чтоб выкуплен был брат моей жены,
Вдруг по щекам его разлилась бледность,
И на меня взглянул он взором смерти,
Дрожал, услышав имя Мортимера.

Ворчестер.

Я не виню его. Не Мортимера ль
Ричард покойный объявил ближайшим
По крови?

Нортомберлэнд.

             Да, я слышал объявленье.
То было в дни, когда король несчастный, –
Прости нам, Боже, все пред ним вины, –
С войною на Ирландию пошел,
Его-ж назад заставили вернуться,
Чтобы с престола свергнуть и убить.

Ворчестер.

И в этой смерти нас, покрыв бесчестьем,
Винят уста широкия молвы.

Готспур.

Постойте. Вправду ль брата моего
Эдмунда Мортимера объявил
Король Ричард наследником престола?

Нортомберлэнд.

Его. Я слышал сам.

Готспур.

                          Ну, если так,
Могу-ли короля винить за то,
Что пожелал кузену он исчахнуть
Средь гор бесплодных? Но неужто-ж вы,
На этого забывчивого мужа
Надевшие венец, чтоб за него
Самим покрыться гнусным подозреньем
В подкупленном убийстве, – о, неужто-ж
Вы на себя проклятья навлечете
Лишь в качестве пособников его,
Второстепенных, низменных орудий, –
Веревок, лестницы иль палача?
Простите, что я так спускаюсь низко,
Чтоб указать на ваше положенье
И роль при этом хитром короле.
О, стыд! Ужели скажут в наши дни
И в летопись внесут для дней грядущих,
Что люди рода вашего и сана
Себя связали с делом непристойным
(Как вы, прости вам Бог, и поступили),
Исторгнув розу нежную – Ричарда,
И посадив терновник – Болингброка?
Ужель – к стыду тягчайшему – прибавят,
Что вас презрел, прогнал, отринул прочь
Тот, для кого вы этот стыд прияли?
Но нет. Еще не поздно вам вернуть
Утраченную честь и вновь подняться
Во мненьи добром света. Отомстите
За все пренебреженье, за обиды
Вы этому спесивцу королю,
Кто день и ночь о том лишь помышляет,
Как бы за все услуги вам воздать
Кровавою расплатой вашей смерти.
Еще скажу…

Ворчестер.

                       Молчи, кузен. Ни слова.
Раскрыть пора таинственную книгу
Пред быстрым взором гнева твоего
И об опасном деле и глубоком
Тебе прочесть, – рискованном и трудном,
Как переход через поток гремящий
По древку шаткому копья.

Готспур.

         А если
В поток свалился, – то покойной ночи!
Тонуть иль плыть. Когда опасность мчится
С восхода на закат, ей честь дорогу
Пересекает с севера на юг.
Пусть сцепятся! Волнует кровь сильнее
На льва охота, чем гоньба за зайцем.

Нортомберлэнд.

Одна лишь мысль о подвиге опасном
Его за грань терпенья унесла.

Готспур.

Не трудно-б подскочить, – клянусь в том небом, –
Чтоб светлый образ чести с бледноликой
Сорвать луны, не трудно бы нырнуть
В пучину глубочайшую, где лот
Еще не трогал дна, чтобы за кудри
Извлечь на берег тонущую честь,
Лишь только-б тот, кто спас ее, был вправе
Присвоить без соперников себе
Все почести её. Но половинный
С товарищем дележ я презираю.

Ворчестер.

Он целый мир здесь образов увидел,
Но то, что должен видеть, проглядел.
Кузен добрейший, миг один вниманья.

Готспур.

Прошу пощады.

Ворчестер.

      Взятых вами в плен
Шотландцев благородных…

Готспур.

  Всех оставлю.
Ни одного шотландца, – Бог свидетель, –
Ему не видеть. Если-б от шотландцев
Зависело души его спасенье,
Он все-ж их не получит. При себе
Оставлю всех, клянусь своей рукой.

Ворчестер.

Вы вновь помчались, слов моих не слыша.
Тех пленных удержите при себе.

Готспур.

И удержу. То решено. Сказал он,
Что выкупить не хочет Мортимера,
Мне имя Мортимера запретил
Произносить. Приду-ж к нему, как спит он,
И закричу над ухом: Мортимер!
Скворца я научу твердить одно
Лишь слово: Мортимер! и королю
В дар поднесу, да бередит в нем злобу.

Ворчестер.

Одно, кузен, лишь выслушайте слово.

Готспур.

Торжественно отныне отрекаюсь
От всех стремлений, кроме одного:
Злить вечно Болингброка и щипать.
И этот безобразник принц Уэльский
Отравлен был бы мною в кружке эля,
Но, кажется, отец его не любит
И будет рад, коль с ним беда случится.

Ворчестер.

Прощай, племянник. Я вернусь к беседе,
Когда ты будешь слушать расположен.

Нортомберлэнд.

Зачем ты, как ужаленный осой,
Иль как безумец буйный, иль как баба,
Свой слух к своей лишь речи приковал?

Готспур.

Мне, видите-ли, каждый раз, как слышу
О гнусном интригане Болингброке,
Сдается, будто розгой иль крапивой
Избит я иль искусан муравьями.
Во дни Ричарда, – как зовут то место? –
Чума там поселись, – то в Глостершире,
Где дядя жил его, безумный герцог
Иоркский, – там я в первый раз колени
Согнул пред этим королем улыбок,
Пред этим Болингброком, в день, как вы
Вернулись вместе с ним из Равенспорта.

Нортомберлэнд.

То в замке Беркли.

Готспур.

                          Совершенно верно.
Каких лишь слов засахаренных, нежных
Мне не поднес сей льстивый пес борзой.
«Когда, мол, счастье юное мое
Взрастет с годами» и «кузен любезный»
И «милый Гарри Перси». Черт побрал-бы
Обманщиков таких{21} – прости мне, Боже!
Я кончил. Говорите, добрый дядя.

Ворчестер.

Коль нет, мы подождем.

Готспур.

         Я кончил вправду.

Ворчестер.

Итак, вернусь к шотландцам вашим пленным.
Без выкупа всех тотчас отпустите,
Чтоб сын Дугласа, вашим став орудьем,
Набрать войска в Шотландии помог вам.
Есть много оснований полагать –
Я изложу их письменно – что дело
Удастся нам легко. (К Нортомберлэнду).
                          А вы, милорд,
Пока ваш сын Шотландией займется,
Вы тайно попытайтесь вкрасться в душу
К прелату благородному, к тому
Архиепископу, кого все любят.

Готспур.

К Иоркскому, не правда ль?{22}

Ворчестер.

  Да, к нему.
Он гнев таит за брата своего,
Казненного в Бристоле лорда Скрупа.
Я это говорю не в виде мненья
О том, что лишь возможно. Все, я знаю,
Обдумано, условлено подробно,
Предвидено и мановенья ждет
Лишь случая, чтобы на свет родиться.

Готспур.

Я чую дело. Жизнью клянусь,
Оно удастся.

Нортомберлэнд.

      Дичи не подняв,
Уже спускаешь свору.

Готспур.

         Заговор,
Я вижу, неудачным быть не может,
Когда войска Шотландии и Иорка
Пристанут к Мортимеру.

Ворчестер.

                   Так и будет.

Готспур.

По истине, затеяно отлично.

Ворчестер.

Причины не пустые заставляют
Теперь спешить. Чтоб головы снести нам,
Должно восстанье голову поднять.
Как мы себя спокойно ни держали-б,
Король все-ж будет помнить, что у нас
В долгу он и считать, что мы считаем
Себя не получившими уплаты,
Пока не улучит он час, чтоб с нами
Все счеты свесть. Уже он, примечайте,
Стал отвращать от нас приветный взор.

Готспур.

Да, верно, верно, только месть за нами.

Ворчестер.

Кузен, прощайте. Не стремитесь дальше
Границ, что я вам в письмах укажу.
Когда созреет время, – ждать недолго, –
К Глендоверу украдкой проберусь
И к лорду Мортимеру. Там устрою,
Чтоб вы с Дугласом и войсками всеми
Сошлись благополучно. И тогда
В свои возьмем окрепшие мы руки
То счастье, что теперь так держим слабо.

Нортомберлэнд.

Прощайте, брат. Надеюсь на успех.

Готспур.

Прощайте, дядя. Играм нашим бранным
Земля пусть вторит стоном непрестанным.

(Уходят).

Действие второе

Сцена I

Рочестер. Двор гостиницы.

Входит извощик с фонарем в руках.

1-ый извощик. Ого! Я дам себя повесить, если теперь не четыре часа. Медведица уже стоит над новой трубой, а наша лошадь еще не навьючена. Эй, конюх!

Конюх (за сценой). Иду, иду.

1-ый извощик. Пожалуйста, Том, поправь седло у лошади и подложи под луку пакли, a то она, бедная, ужасно как натерла себе загривок.

(Входит второй извощик).

2-ой извощик. Горох и бобы здесь совсем подмоченные, чтоб их черт побрал, и того и гляди у бедной скотины черви заведутся: все в этом доме пошло вверх дном со смерти конюха Робина.

1-ый извощик. Бедняга! Он загрустил с тех пор, как вздорожал овес. Это свело его в могилу.

2-ой извощик. Ни в одном доме на всем лондонском тракте нет такого количества блох: я от них весь в пятнах, что твой линь.

1-ый извощик. Что твой линь! Клянусь обедней, ни одного короля в христианском мире нельзя было бы старательнее искусать, чем меня сегодня после первых петухов.

2-ой извощик. Ну да, нам не поставили горшка, и пришлось облегчаться в камин, а от мочи блохи плодятся, как гольцы.

1-ый извощик. Эй, конюх, иди сюда, висельник, иди сюда!

2-ой извощик. Мне нужно доставить окорок ветчины и два тюка инбиря в самый Чэринг Кросс{23}.

1-ый извощик. Проклятие! Мои индюшки совсем околели с голода в корзине. Эй, конюх! Напади на тебя чума! Что, у тебя глаз нет во лбу? Оглох ты, что-ли? Будь я подлец, если разбить тебе башку не такое же хорошее дело, как выпить. Иди сюда, висельник! Где твоя совесть?

(Входит Гэдсгиль).

Гэдсгиль. Здравствуйте, братцы. Который час?

1-ый извощик. Кажется, два часа.

Гэдсгиль. Одолжи мне пожалуйста свой фонарь, мне нужно в конюшню – на мерина взглянуть.

1-ый извощик. Эй, полегче. Я знаю штуки похитрее, которые двух таких стоят.

Гэдсгиль (другому извощику). Так одолжи мне хоть ты.

2-ой извощик. Черта с два. Одолжить тебе фонарь… как бы не так! я раньше погляжу, как тебя повесят.

Гэдсгиль. Скажи, к какому часу думаешь поспеть в Лондон?

2-ой извощик. Достаточно рано, чтобы лечь спать еще при свече, ручаюсь тебе. Идем, сосед Мукс, пора будить господ. Они хотят ехать в компании – ведь у них много поклажи. (Извощики уходят).

Гэдсгиль. Эй, кто там? Человек!

Слуга (за сценой). Я тут как тут – как сказал вор.

Гэдсгиль. Или как сказал трактирный слуга – это одно и тоже. Разницы между ним и тобой не больше, чем между подстрекателем и исполнителем: ты показываешь нам, как надо грабить.

(Входит слуга).

Слуга. С добрым утром, мистер Гэдсгиль. Все, что я вам вчера вечером сказал, подтверждается: один из путешественников богатый кентский землевладелец; он везет с собой триста марок золотом. Я сам слышал, как он вчера за ужином говорил об этом одному из попутчиков. А тот нечто вроде сборщика податей – у него тоже много поклажи – но что он везет, неизвестно. Они уже встали и потребовали себе яиц и масла – сейчас двинутся в путь.

Гэдсгиль. Не миновать им встречи с прислужниками Старого Ника{24} – даю тебе голову на отсечение.

Слуга. Не надо мне твоей головы, побереги ее для палача, ведь я знаю, ты верный слуга Старого Ника – насколько может быть верным плут и мошенник.

Гэдсгиль. Что ты мне мелешь про палача? Если меня повесят, то потребуется пара крепких виселиц. Ведь со мной в компании должны будут вздернуть и старика сэра Джона, а он, как тебе известно, не заморыш. Да что говорить! Заодно с нами такие троянцы, о каких тебе и не снилось; они ради развлечения оказывают честь нашему ремеслу своим участием, и поэтому, если бы нас накрыли, они все уладят, заботясь о собственной шкуре. Мои союзники не какие-нибудь проходимцы, не бродяги, которые выходят с дубинами грабить на шесть пенсов, не сумасбродные красноносые пьянчуги, а люди знатные и степенные, бургомистры и богачи; люди, которые умеют постоять за себя, больше дерутся, чем говорят, больше говорят, чем пьют, больше пьют, чем молятся. Нет, вру – они постоянно молятся своей святой заступнице – чужой мошне; или вернее не молятся ей, а заставляют ее самое взмолиться{25}, обирая ее; они помыкают ею, они на ней выезжают и топчут ее, как старые сапоги.

Слуга. Как? чужая мошна их сапоги? а выдержат ли эти сапоги грязь, в которой они топчутся?

Гэдсгиль. Выдержат. Правосудие их смазывает. Мы грабим с полной безопасностью – как за каменной стеной. При нас такое зелье – папоротниковый цвет{26}, и мы ходим невидимками.

Слуга. Ну, а я полагаю, что если вас не видно, то этим вы больше обязаны ночной темноте, чем папоротникову цвету.

Гэдсгиль. Дай мне руку. Ты получишь свою долю в добыче, клянусь тебе, как честный человек.

Слуга. Нет, поклянись лучше, как мошенник и вор.

Гэдсгиль. Да ну тебя. Homo – общее название для всех людей. Вели конюху вывести моего мерина из конюшни. Прощай, грязный плут.

Сцена II

Дорога близ Гэдсгиля.

Входят принц Генрих и Пойнс; Бардольф и Пето вдали.

Пойнс. Скорее, спрячемся! Я увел лошадь Фальстафа, и его коробит от злости, как новый бархат.

Принц Генрих. Спрячемся.

(Входит Фальстаф).

Фальстаф. Пойнс, Пойнс, чтоб тебя на виселицу вздернули! Пойнс!

Принц Генрих. Молчи, ожиревшие почки. Что это ты за шум поднял?

Фальстаф. Где Пойнс, Галь?

Принц Генрих. Он поднялся туда на пригорок – пойду приведу его.

(Делает вид, что ищет Пойнса).

Фальстаф. Чистое проклятие отправляться грабить в компании такого вора. Негодяй увел мою лошадь и черт его знает, где привязал ее. Сделай я еще пешком четыре меряных фута – и я испустил бы дух. Право, я еще могу умереть порядочным человеком, если меня не повесят за убийство этого бездельника. Я ежечасно отрекаюсь от сообщничества с ним вот уже двадцать два года, и точно заколдованный не отстаю от него. Пусть меня повесят, если этот негодяй не приворожил меня к себе каким-нибудь зельем. Иначе быть не может – мне дали приворотного зелья. Пойнс! Галь! Чума на вас обоих. Бардольф! Пето! Пусть я умру с голода, если я хоть раз еще пойду на грабеж. Будь я презреннейшим холопом, когда либо жевавшим пищу, если не лучше стать опять честным человеком и уйти от этих негодяев. Восемь ярдов по неровной почве для меня то же самое, что для других пройти семьдесят верст и эти бессердечные подлецы это хорошо знают. Проклятие, когда воры нечестно поступают друг с другом. (Слышен свист). Фью-ю! Чума вас всех срази! Приведите мне мою лошадь, бездельники. Лошадь мне, висельники!

Принц Генрих. Замолчи, жирное брюхо. Ложись на землю. Приложи ухо к земле и прислушайся, не едут ли путники.

Фальстаф. А есть у тебя рычаги, чтобы потом поднять меня? Черт побери! Я еще раз не потащу так далеко свое тело за все деньги в казне твоего отца. Затем это вы, негодяи, так меня подвели?

Принц Генрих. Врешь, никто тебя не подводил – нет у тебя ни подводы, ни лошади{27}.

Фальстаф. Прошу тебя, добрый принц Галь, помоги мне найти мою лошадь, милый сын нашего короля.

Принц Генрих. Убирайся, бездельник! Что я тебе конюх дался?

Фальстаф. Так иди повесься на своей собственной подвязке, которая тебе дана, как наследнику престола. Если меня накроют, вы за это поплатитесь. Если про вас не сочинят песни на самые гнусные мотивы, пусть я отравлюсь стаканом хереса. Когда шутка так далеко заходит, да еще пешком, я ее терпеть не могу.

(Входит Гэдсгиль).

Гэдсгиль. Стой.

Фальстаф. Я и так стою, хотя против желания.

Пойнс. А, это наш разведчик. Узнаю его по голосу.

(Входит Бардольф).

Бардольф. Что слышно?

Гэдсгиль. Становитесь на места, надевайте маски. С горы везут королевские деньги в королевскую казну.

Фальстаф. Врешь, плут, их везут в королевский кабак.

Гэдсгиль. Их хватит на то, чтобы всех нас вывести в люди.

Фальстаф. Вернее привести к виселице.

Принц Генрих. Вы четверо нападете на них на узкой тропинке; Нед Пойнс и я будем стоять внизу. Если они улизнут от вас, то попадутся прямо нам в руки.

Пето. Сколько их?

Гэдсгиль. Восемь или десять человек.

Фальстаф. Черт возьми, а не ограбят ли они нас?

Принц Генрих. Что, струсил, сэр Джон Толстое Пузо?

Фальстаф. Я, конечно, не такой сухарь, как твой дед, Джон Гант{28}, но я не трус, Галь.

Принц Генрих. Это видно будет на деле.

Пойнс. Эй, Джэк, твоя лошадь стоит за забором, когда она тебе понадобится, ты ее там найдешь. Прощай, и держись крепко.

Фальстаф. Теперь уж я не могу приколотить его, хотя бы мне грозила виселица.

Принц Генрих (тихо Пойнсу). Где же наши плащи, Нед?

Пойнс. Здесь поблизости. Спрячемся.

(Уходят принц Генрих и Пойнс).

Фальстаф. А теперь, кому счастье улыбнется, тот добычу и возьмет. Все по местам.

(Входят путешественники).

1-ый путешественник. Идем, сосед. Мальчик спустится с нашими лошадьми с горы, а мы пройдемся пешком, чтобы размять ноги.

Воры. Стой!

Путешественники. Господи Иисусе!

Фальстаф. Бейте, валите их; перережьте бездельникам горло. А, ублюдки гусениц, упитанные ветчиной, мерзавцы! Они ненавидят нас, молодеж. Валите их на землю, общипайте их.

Путешественники. Мы погибли, разорены в конец – мы и наши семьи.

Фальстаф. Повесить бы вас, толстопузых негодяев. Разорены? Нет, жирные скряги, жаль, что не все ваше добро с вами. Шевелитесь, окорока, шевелитесь! И нам, молодым людям, жить надо, негодяи. Может быть, вы к тому же присяжные судьи, – так мы же вас рассудим.

(Уходят Фальстаф и другие, уводя с собой путешественников).

(Входят принц Генрих и Пойнс).

Принц Генрих. Грабители связали честных людей. А если бы мы с тобой могли теперь обобрать воров и весело отправиться в Лондон, было бы о чем толковать целую неделю, над чем хохотать целый месяц и что запомнить, как хорошую шутку, навсегда.

Пойнс. Спрячемся, я слышу их шаги.

(Возвращаются воры).

Фальстаф. Идем, голубчики. Давайте делить добычу, а потом на лошадей, пока не занялся день. Если принц и Пойнс не два величайших труса – то нет справедливости на свете. Пойнс этот не храбрее дикой утки.

Принц Генрих. Деньги давайте!

(Бросается на них).

Пойнс. Негодяи!

(В то время как они занялись дележом, принц и Пойнс кидаются на них. Все они бегут, и Фальстаф, после двух-трех ударов, тоже убегает, бросая добычу).

Принц Генрих.

Легко досталось. Живо на коней.
Воришки разбежались, перетрусив
Так сильно, что не смеют повстречаться,
Подозревая стражника друг в друге.
Вперед, мой добрый Нед. Теперь Фальстаф
Бежит, потея до смерти, и землю
Сухую утучняет вдоль дороги.
Не будь он так смешон, он был бы жалок.

Пойнс.

Как громко негодяй ревел!

Сцена III

Варкворт. Комната в замке.

Входит Готспур, читая письмо.

– «Что касается меня, милорд, то из любви, которую питаю к вашему дому, я был бы счастлив, если бы мог примкнуть к вам». Он был бы счастлив – так почему же его нет здесь? Из любви, которую он питает к нашему дому – он однако доказывает своим письмом, что его собственный сарай ему дороже нашего дома. Посмотрим, что он пишет дальше. «Ваше предприятие очень опасное»; конечно, опасное: опасно также простудиться, спать, пить; но я могу вас уверить, милорд дурак, что среди этой крапивы, которую называют опасностью, мы сорвем цветок, называемый безопасностью. «Предприятие, которое вы затеяли, опасно; друзья, которых вы называете, ненадежны; время неподходящее, и весь ваш заговор слишком легковесен для борьбы с таким сильным неприятелем». Так вы думаете? А я вам на это скажу, что вы пустоголовый трус и что вы лжете. Что за дурак! Клянусь Господом, наш заговор не хуже всякого другого. Наши друзья верны и надежны; хороший заговор, хорошие друзья и очень надежные; великолепный заговор, очень хорошие друзья. Что за холодный, как лед, негодяй! Архиепископ Иоркский одобряет и заговор, и весь ход дела. Черт побери! Если бы он мне теперь попался, я бы пришиб его веером его жены. Разве в этом предприятии не участвуют мой отец, мой дядя и я? Лорд Эдмунд Мортимер, архиепископ Иоркский и Оуэн Глендовер? Да еще и Дуглас? Разве не получил я от всех письма, с условием встретиться со всеми войсками девятого числа следующего месяца, и разве некоторые из них уже не выступили в поход? Что за язычник! Нечестивец! Окажется еще, что в своей искренней трусости и ограниченности он отправится к королю и откроет ему все наши замыслы. О, я готов надавать себе пощечин за то, что предложил такому молокососу участие в столь почетном предприятии. Черт с ним! Пусть расскажет королю. Мы готовы. Я отправлюсь сегодня в ночь.

Входит лэди Перси.

Здравствуй, Кэт!{29} я должен покинуть вас через два часа.

Лэди Перси.

Зачем, супруг мой добрый, ты всегда
Уединенья ищешь? За какую
Вину отлучена я две недели
От ложа Гарри моего? Скажи,
Мой милый, отчего ты отвратился
От пищи, смеха, золотого сна?
Зачем глаза ты в землю опускаешь
И вздрагиваешь часто, оставаясь
Один? Что молодую кровь согнало
Со щек твоих? Зачем мое блаженство
И право на тебя ты уступил
Угрюмым думам и проклятой грусти?
Твой чуткий сон я часто сторожила
И слышала, как ты шептал о битвах
Железных, правил скачущим конем,
Кого-то ободрял: «смелее в битву»,
О вылазках твердил и отступленьях,
О рвах, о частоколах, о палатках,
O брустверах, окопах пограничных,
О базилисках, пушках, кулевринах,
Солдатах мертвых, выкупленных пленных
И всех других подробностях войны.
Твой дух во сне так поглощен был битвой,
Так возбужден, что у тебя на лбу
Пот бисером стоял, как пузырьки
На только что встревоженном потоке.
И странное являлось на лице
Волненье, как у тех, кто вдруг дыханье
В поспешности великой затаил
Что эти все приметы знаменуют?
Супруг мой трудным делом озабочен.
Я знать хочу, иль он меня не любит.

Готспур.

Эй, кто там? (Входит слуга).
                       Что, ушел с пакетом Вильям?

Слуга.

Так точно, с час тому назад.

Готспур.

            А Бутлер
Привел-ли от шерифа лошадей?

Слуга.

Одну, милорд, он только что привел.

Готспур.

Какую? Чалой масти? Корноушку?

Слуга.

Ее, милорд.

Готспур.

                       Конь чалый – вот мой трон[2].
Немедленно сажусь. О, Esperance![3]
Скажи, чтоб Бутлер в сад его привел.

(Слуга уходит).

Лэди Перси.

О, выслушай, супруг мой!

Готспур.

                   Что, супруга?

Лэди Перси.

Как от меня уедешь ты?

Готспур.

                   Верхом,
Дружок, верхом.

Лэди Перси.

                          Ты – глупая мартышка.
Хорек таким причудам не подвержен,
Как ты. Без шуток, Гарри. Знать хочу я
Твои дела, я так хочу. Боюсь,
Что брат мой Мортимер, восстановляя
Свои права, твоей просил поддержки
В том предприятьи. Если-ж ты пойдешь…

Готспур.

Так далеко пешком? Устану, друг мой.

Лэди Перси.

Ну, полно, полно, попугай мой. Прямо
Ответь на мой вопрос. Без шуток, Гарри,
Сломаю твой мизинец, если правды
Не скажешь мне.

Готспур.

                Прочь, баловница, прочь.
Любовь? Я не люблю. Мне до тебя
Нет дела, Кэт. Играть не время в куклы
Иль губные устраивать турниры.
Носов разбитых нужно нам побольше,
Дырявых черепов{30}. Вот нынче наша
Ходячая монета. Эй, коня!
Что ты сказала, Кэт? Что нужно?

Лэди Перси.

Так ты меня не любишь? Вправду, нет?
Ну, хорошо. Но если ты не любишь,
И я любить не стану. Так не любишь?
Скажи хоть: это шутка или правда?

Готспур.

Идем, коль хочешь видеть, как поеду.
Чуть на коня вскочу, я поклянусь,
Что я тебя люблю и беспредельно.
Но слушай, Кэт. Отныне не должна
Ты спрашивать, куда я отправляюсь
Или зачем. Спешу, куда мне нужно.
А в заключенье, дорогая Кэт:
Я вечером сегодня вас покину.
Я знаю, ты умна, но не умнее
Супруги Гарри Перси, – постоянна,
Но все же женщина, а что до тайн,
Нет лэди боле скрытной. Оттого-то
Охотно верю, что не передашь
Всего того, чего еще не знаешь.
Так велико, о дорогая Кэт,
Мое к тебе доверье.

Лэди Перси.

         Неужели
Так велико?

Готспур.

      Не больше, ни на дюйм.
Но слушай, Кэт. Куда теперь я еду,
Поедешь ты. Сегодня я, ты – завтра.
Довольна ты?

Лэди Перси.

      Довольна поневоле.

(Уходят).

Сцена IV

Истчип. Комната в таверне «Кабанья голова».

Входят принц Генрих и Пойнс.

Принц Генрих. Нед, прошу тебя, выйди из этой грязной комнаты, и посмейся вместе со мной.

Пойнс. Где ты был, Галь?

Принц Генрих. С тремя или четырьмя болванами, среди трех или четырех дюжин бочек. Я спустился на самую низшую ступень плебейства. Да, голубчик, я побратался со всеми трактирными мальчишками, и могу их всех назвать тебе по именам – Том, Дик и Фрэнсис. Они клянутся спасением своей души, что хотя я еще только принц Уэльский, но уже король по учтивости, и открыто говорят мне, что я не спесивец, как Фальстаф, а настоящий коринфянин{31} – весельчак добрый малый (клянусь Богом, так они меня называют) – и что когда я буду английским королем, то все истчипские молодцы будут готовы служить мне. Напиваться значит по ихнему «нарумяниться», а если хочешь во время питья перевести дух, они кричат: «живей, живей, осуши до дна!» Словом, в какие-нибудь четверть часа я сделал такие успехи, что всю жизнь могу пить с любым медником, говоря с ним на его языке. Уверяю тебя, Нед, ты потерял случай отличиться, не побывав со мной в этом деле. Но, сладкий друг мой Нед, – а чтобы еще больше подсластить твое имя, даю тебе этот кусок сахару на пени, его только что сунул мне в руку один из трактирных мальчишек, который во всю свою жизнь не говорил других слов по английски, как: «восемь шиллингов, шесть пенсов» и «милости просим!», всегда добавляя тонким голосом: «сейчас, сейчас, сэр! Бутылку сладкого вина в комнату с полумесяцем»{32} или что-нибудь в этом роде. Так послушай, Нед, чтобы скоротать время до прихода Фальстафа, пойди ты в соседнюю комнату, а я буду спрашивать мальчишку, зачем он мне дал сахар; ты же поминутно кричи «Фрэнсис!», так чтобы он не мог отвечать мне ничего другого, кроме словечка «сейчас». Ступай, и я тебе покажу, как это устроить.

Пойнс. Фрэнсис!

Принц Генрих. Вот так, отлично!

Пойнс. Фрэнсис! (Уходит).

Входит Фрэнсис.

Фрэнсис. Сейчас, сейчас, сэр!.. Ступай вниз в комнату Гранатового яблока, Ральф.

Принц Генрих. Ступай сюда, Фрэнсис.

Фрэнсис. Милорд.

Принц Генрих. Долго-ли еще тебе служить здесь, Фрэнсис?

Фрэнсис. Да, еще пять лет осталось, столько же как…

Пойнс (за сценой). Фрэнсис!

Фрэнсис. Сейчас, сейчас, сэр!

Принц Генрих. Пять лет! Долгонько же тебе еще придется греметь посудой, черт возьми! Но скажи, Фрэнсис, хватило бы у тебя храбрости разыграть труса относительно твоего контракта с хозяином и показать ему пятки, удрав отсюда?

Фрэнсис. О, Господи, сэр! Я готов поклясться на всех библиях в Англии, что у меня хватит смелости…

Пойнс (за сценой). Фрэнсис!

Фрэнсис. Сейчас, сейчас, сэр!

Принц Генрих. Сколько тебе лет, Фрэнсис?

Фрэнсис. Дайте подумать – в Михайлов день мне исполнится…

Пойнс (за сценой). Фрэнсис!

Фрэнсис. Сейчас, сэр! Пожалуйста, милорд, подождите, я сейчас вернусь.

Принц Генрих. Нет, скажи мне еще, Фрэнсис – сахару, который ты мне дал, было на один пенс, неправда ли?{33}

Фрэнсис. Ах, сэр, я хотел бы получить за него два пенса.

Принц Генрих. Я тебе дам за него тысячу фунтов: попроси их у меня, когда захочешь, и ты получишь их.

Пойнс (за сценой). Фрэнсис!

Фрэнсис. Сейчас, сейчас!

Принц Генрих. Сейчас, Фрэнсис? Нет… Но если хочешь завтра, Фрэнсис, или в четверг, или же, Фрэнсис, когда хочешь. Но, Фрэнсис…

Фрэнсис. Милорд?

Принц Генрих. Согласишься ли ты ограбить этого человека в кожаной куртке{34} с хрустальными пуговицами, со стриженой головой, с агатовым перстнем на пальце, в темных шерстяных чулках с подвязками, с вкрадчивым голосом и испанской сумкой…

Фрэнсис. О ком это вы говорите, сэр?

Принц Генрих. Ну, да я вижу, что тебе пристало только пить сладкое вино. Смотри, Фрэнсис, чтобы твоя белая куртка не запачкалась. В Берберии, сэр, этого бы не случилось.

Фрэнсис. Чего не случилось бы, сэр?

Пойнс (за сценой). Фрэнсис!

Принц Генрих. Да иди же, бездельник. Не слышишь ты что-ли, что тебя зовут? (Они начинают оба звать его. Фрэнсис стоит растерянный и не знает, куда идти).

(Входит старший трактирный слуга).

Слуга. Что это такое? Ты тут стоишь и не слышишь, что-ли, что тебя зовут? Поди туда к гостям. (Фрэнсис уходит). Милорд, старый сэр Джон с полдюжиной других господ стоят у ворот. Прикажете их впустить?

Принц Генрих. Пусть они немного подождут, а потом впусти.

(Уходит слуга).

Пойнс!

(Входит Пойнс).

Пойнс. Сейчас, сейчас, сэр!

Принц Генрих. Послушай, Фальстаф и остальные воры у дверей. Ну что ж, выйдет потеха?

Пойнс. Еще бы, Галь, нам будет весело, как сверчкам. Ловко однако ты одурачил мальчишку. Что же будет дальше?

Принц Генрих. Я теперь готов на все шалости, которые когда-либо проделывались со времен старика Адама до этой юной полуночи. (Входит Фрэнсис с вином). Который час, Фрэнсис?

Фрэнсис. Сейчас, сейчас, сэр! (Уходит).

Принц Генрих. И этот мальчишка, который знает меньше слов чем попугай, рожден от женщины! Все его занятие исчерпывается беганием по лестницам вверх и вниз, а все его красноречие итогом трактирного счета. – Да, а я все-таки еще не в таком настроении, как Перси Готспур; он убивает каких-нибудь шесть или семь дюжин шотландцев перед завтраком, умывает руки и говорит жене: – «Надоела мне эта спокойная жизнь, мне нужна работа». – «О, милый Гарри», спрашивает она, «сколько человек ты убил сегодня?» – «Напоите моего чалаго», говорит он и отвечает через час: «Штук четырнадцать, пустяки, пустяки!» Пожалуйста, позови Фальстафа. Я буду играть Перси, а эта жирная туша – лэди Мортимер, супругу его. «Rivo!» как восклицают пьяницы{35}. Позови же этот окорок, позови кусок сала!

Входят Фальстаф, Гэдсгиль, Бардольф и Пето.

Пойнс. Здравствуй, Джэк. Где ты был?

Фальстаф. Чума на всех трусов, говорю я, чума и проклятие, говорю я, и прибавляю «аминь». – Эй, малый, дай мне стакан хереса. – Чем вести дольше такую жизнь, я лучше готов вязать чулки, штопать их и чинить пятки. Чума на всех трусов! Дай же мне стакан хереса, бездельник. – Неужели на земле нет более добродетели? (Пьет).

Принц Генрих. Видал-ли ты когда-нибудь, как бог солнца (этот сострадательный Титан) целует тарелку с маслом, которое тает от его ласки? Если не видал – то взгляни вот на эту тушу.

Фальстаф. Ах ты, мерзавец! В херес подмешана известь. Да чего и ждать кроме плутовства от мошенников. Но трус еще хуже, чем стакан хереса с примесью извести. Ступай своей дорогой, старый Джек! Умри, когда хочешь. Пусть меня назовут выпотрошенной селедкой, если неправда, что мужество, истинное мужество исчезло с лица земли. Во всей Англии не осталось более трех не повешенных порядочных людей, и один из них разжирел и начинает стариться – да помилует нас Бог! Нет, говорю я, свет стал никуда не годен. Хотел бы я быть ткачем{36} – распевать псалмы и все такое. Чума на всех трусов, повторю я.

Принц Генрих. Что ты так ворчишь, мешок, набитый шерстью?

Фальстаф. И это сын короля! Пусть у меня на лице не останется ни одного волоска, если я не выгоню тебя из твоего королевства деревянной шпагой, и не погоню перед тобой всех твоих подданных, как стадо диких гусей. И ты – принц Уэльский!

Принц Генрих. Это еще что такое, поганый брюхан?

Фальстаф. Разве ты не трус? Отвечай… Да и Пойнс также.

Пойнс. Ах ты, жирное пузо, я тебя заколю, если еще раз назовешь меня трусом.

Фальстаф. Разве я назвал тебя трусом? Будь ты раньше проклят, чем я назову тебя трусом. Но я бы дал тысячу фунтов, чтобы уметь бежать так быстро, как ты. У вас прямые плечи, так вы и не боитесь показать свои спины – но разве это значит быть опорой друзьям? К черту такую опору! Настоящие друзья не показывают тыла, а прямо в глаза смотрят. Дайте мне стакан хереса. Будь я подлец, если у меня хоть капля была во рту.

Принц Генрих. Ах, негодяй – у тебя еще губы не обсохли от последнего стакана.

Фальстаф. Не все ли равно. (Пьет). Проклятие всем трусам! говорю я.

Принц Генрих. В чем дело?

Фальстаф. В чем дело? В том, что вот мы четверо сегодня утром добыли тысячу фунтов.

Принц Генрих. Где ж деньги, Джэк?

Фальстаф. Где? Их у нас отняли. На нас несчастных четырех напало сто.

Принц Генрих. Как, неужели сто?

Фальстаф. Будь я подлец, если я не сражался с целой дюжиной их два часа под ряд. Я спасся каким то чудом. Мой камзол продырявлен в восьми местах, штаны в четырех, щит мой весь изрублен, меч иззубрен как пила: ессе signum. С тех пор как я стал взрослым мужчиной, я лучше не дрался – но все напрасно. Чума на всех трусов! Пусть вот они расскажут: если они что-нибудь прибавят к правде, или убавят из неё – значит они подлецы, исчадия тьмы.

Принц Генрих. Расскажите, господа, как было дело.

Гэдсгиль. Мы, четверо, напали человек на двенадцать.

Фальстаф. Шестнадцать по крайней мере, милорд.

Гэдсгиль. И связали их.

Пето. Нет, нет, мы их не связали.

Фальстаф. Ах ты, бездельник, конечно связали каждого в отдельности: будь я еврей, жид-еврей, если это не так.

Гэдсгиль. Когда мы стали делить добычу, на нас напали еще шесть или семь человек…

Фальстаф. Они развязали первых; а тут подоспели и другие.

Принц Генрих. Как, и вы со всеми бились?

Фальстаф. Со всеми? Я не знаю, что ты называешь всеми; но если я не дрался с пятьюдесятью из них, ты можешь меня назвать пучком редьки. Если на бедного, старого Джэка не напало пятьдесят два или пятьдесят три человека – то я после этого не двуногая тварь.

Принц Генрих. Господи помилуй! Надеюсь, ты никого не убил из них.

Фальстаф. Ну, брат, об этом поздно молиться. Двух я зарубил, с двумя наверное все счеты покончены – с двумя негодяями в клеенчатых плащах. Говорю тебе, Галь – если я солгал, плюнь мне в лицо, назови меня клячей. Ты ведь знаешь мой обычный фехтовальный прием; вот так я стал, так держал шпагу. Четверо негодяев в клеенчатых плащах кинулись на меня…

Принц Генрих. Как четверо? ведь ты только что сказал, что двое?

Фальстаф. Четверо, Галь, я тебе сказал четверо.

Пойнс. Да, да, он сказал четверо.

Фальстаф. Эти четверо выстроились рядом и сразу направили на меня свои шпаги. Я, не долго раздумывая, подставил щит и все семь клинков воткнулись в него.

Принц Генрих. Семь? Ведь их было только-что четверо?

Фальстаф. В клеенчатых плащах?

Пойнс. Да, четверо в клеенчатых плащах.

Фальстаф. Семеро, клянусь рукоятью этой шпаги; будь я бездельник, если это не так.

Принц Генрих. Пожалуйста, не мешай ему, число их скоро еще возростет.

Фальстаф. Ты слушаешь, Галь?

Принц Генрих. Слушаю и отмечаю, Джэк.

Фальстаф. То то же – стоит послушать. Так вот, эти девять человек в клеенчатых плащах, как я тебе сказал…

Принц Генрих. Ну вот, уже двумя больше стало.

Фальстаф. Так как острия их шпаг отломились…

Пойнс. То штаны с них свалились?{37}

Фальстаф. То они стали отступать; но я бросился за ними, и в одно мгновение ока уложил семерых из одиннадцати.

Принц Генрих. Какой ужас! Одиннадцать человек в клеенчатых плащах выросло из двух.

Фальстаф. Но тут черт вмешался в дело – на меня наскочили сзади трое проклятых негодяев в зеленых куртках из кендальского сукна, и стали колотить меня, а было так темно, Галь, что не видать было собственной руки.

Принц Генрих. Эти выдумки похожи на своего родителя – огромные, точно горы, явные, осязательные. Ах, ты грязный обжора, безмозглый чурбан, грязный ком сала, потаскушкино отрод…

Фальстаф. Что с тобой? Ты с ума сошел? Что правда, то правда, ведь!

Принц Генрих. Как ты мог знать, что эти люди были в зеленых куртках из кендальского сукна, если было так темно, что ты не мог видеть своей руки? Объясни нам это. Ну, что ты скажешь?

Пойнс. Объясни, Джек, объясни!

Фальстаф. Как, по принуждению? Нет, если бы меня на дыбу вздернули, или чем угодно пытали, я бы ничего не сказал по принуждению. Давать вам объяснения по принуждению! Если-б у меня было столько же объяснений, сколько бывает ежевики летом, то я бы никому ничего не объяснил по принуждению.

Принц Генрих. Не хочу я больше иметь этого греха на душе: этот налитой кровью трус, этот лежебока, этот ломатель лошадиных хребтов, эта огромная гора мяса…

Фальстаф. Отстань, заморыш, шкурка от угря, сушенный коровий язык, хвост бычачий, треска – о, если бы я мог, не переводя дух, назвать все, на что ты похож – портняжный аршин, пустые ножны, колчан, дрянная шпага!

Принц Генрих. Отдышись немного, а там опять начни; а когда ты устанешь от своих скверных сравнений, выслушай только вот это…

Пойнс. Слушай, Джэк, внимательно.

Принц Генрих. Мы двое видели, как вы напали вчетвером на четверых, связали их и забрали их имущество. Ты только заметь, как простая правда сразу вас обличит. Затем мы вдвоем напали на вас четырех и в одну минуту прогнали вас от добычи, которая теперь у нас; мы можем показать ее – она здесь же в доме. А ты, Фальстаф, быстрехонько и проворно понес свое брюхо, и так ревел, моля о пощаде, так бежал и ревел, как настоящий теленок. Какая подлость иззубрить свою шпагу, и уверять, что это произошло в бою! Что же ты можешь придумать, какую хитрость, какую уловку, чтобы прикрыть свой явный и очевидный позор?

Пойнс. Говори, Джэк, посмотрим, как ты выпутаешься!

Фальстаф. Клянусь небом, я узнал вас – узнал, как родной отец. Послушайте же, господа. Разве я смел убить наследного принца? Неужели бы я стал сражаться с настоящим принцем? Ведь ты знаешь, я храбр, как Геркулес – но все дело в инстинкте: лев не тронет истинного принца. Инстинкт великое дело, я вел себя трусом – следуя инстинкту. Я отныне буду еще лучшего мнения и о себе и о тебе – о себе, как о храбром льве, о тебе, как о храбром принце. Но, братцы, я чертовски рад, что деньги у вас. Хозяйка, двери на запор: сегодня будем кутить, а молиться завтра. Храбрые ребята, молодцы, золотые сердца – вы заслуживаете всяческих похвал за доброе товарищество. Ну что-ж, будем веселиться? Не сыграть ли нам комедию экспромтом?

Принц Генрих. Согласен – и содержанием её будет твое бегство.

Фальстаф. Нет, уж об этом ни слова, Галь, если ты меня любишь.

(Входит хозяйка).

Хозяйка. Господи Иисусе! милорд принц…

Принц Генрих. Что тебе, милэди хозяйка? Что скажешь мне?

Хозяйка. Ах, милорд, там у дверей какой-то придворный, который хочет вас видеть – он говорит, что пришел от вашего отца.

Принц Генрих. Дай ему крону, если он от короля{38}, и отошли его обратно к моей матушке.

Фальстаф. Каков он из себя?

Хозяйка. Старый человек.

Фальстаф. Зачем почтенная старость в этот полуночный час не в постели? Не пойти-ли мне переговорить с ним?

Принц Генрих. Пожалуйста, Джэк.

Фальстаф. Я сумею его спровадить. (Уходит).

Принц Генрих. Да, господа, вы славно сражались – и ты, Пето, и ты, Бардольф. Вы тоже львы и убежали только по инстинкту, чтобы не тронуть истинного принца. Стыдитесь!

Бардольф. Клянусь Богом, я тогда побежал, когда увидел, что другие бегут.

Принц Генрих. А теперь, скажите по правде – как случилось, что шпага Фальстафа так иззубрена?

Пето. Он иззрубил ее своим кинжалом, и сказал, что если бы даже ему пришлось божиться до тех пор, пока он не выгонит правду из Англии – он заставит вас поверить, что это случилось в сражении; и нас он уговорил следовать его примеру.

Бардольф. Да, и уговорил нас расцарапать себе носы колючей травой до крови, испачкать платье кровью и потом божиться, что это кровь честных людей. Со мной случилось то, чего не бывало последние семь лет – я краснел, слушая его чудовищное лганье.

Принц Генрих. Негодяй, ты восемнадцать лет тому назад украл стакан хереса, и был схвачен с поличным, – с тех пор, ты постоянно краснеешь будто невзначай. – В твоем распоряжении был огонь и меч, – а ты все-таки убежал. Это какой же инстинкт тобой руководил?

Бардольф. Милорд, видите вы эти метеоры? Видите-ли эти вулканические извержения?

Принц Генрих. Вижу.

Бардольф. Как вы думаете, что они предвещают?

Принц Генрих. Пьянство и пустые кошельки.

Бардольф. Нет, милорд, если их верно толковать, – то гневный нрав.

Принц Генрих. А вернее всего петлю. (Входит Фальстаф). А, вот и тощий Джэк, вот он – скелет. Ну, что, ватное чучело? Сколько лет, Джэк, ты не видел своих собственных колен?

Фальстаф. Моих собственных колен? Когда я был твоих лет, Галь, я был в обхвате не толще орлиной лапы; я бы мог пролезть сквозь перстень с большего пальца любого альдермэна. Черт бы побрал печаль и вздохи! от них человек раздувается, как пузырь. Скверные вести, Галь. Тут был сэр Джон Брэсси с поручением твоего отца: тебя требуют ко двору завтра утром. Этот северный сумасброд, Перси, и тот валлиец, который отколотил Амемона{39}, наставил рога Люциферу, и заставил дьявола присягнуть ему в верности на кресте валлийской алебарды – этот, черт его побери, как его зовут?

Пойнс. Глендовер?

Фальстаф. Овен Глендовер, он самый – и его зять Мортимер, и старый Нортомберлэнд, и отважный шотландец из шотландцев Дуглас, – тот, который въезжает верхом на отвесную гору.

Принц Генрих. Тот, который мчится во всю прыть, и на скаку стреляет из пистолета в воробья?

Фальстаф. Именно он, ты попал в самую точку.

Принц Генрих. Лучше, чем он в воробья.

Фал ьстаф. Ну, этот плут не из трусливых; он не убежит.

Принц Генрих. Что же ты, плут эдакий, хвалил его за проворство?

Фальстаф. Верхом – кукушка, а пешком он не отступит ни на шаг.

Принц Генрих. Ну, a по инстинкту, Джэк?

Фальстаф. По инстинкту, может быть. Ну так вот, и он там и еще какой-то Мордэк, и тысяча других шотландских синих шапок. Ворчестер удрал ночью; у отца твоего борода поседела от этих новостей; теперь можно покупать землю дешевле тухлой макрели.

Принц Генрих. Значит, если будет жарко в июне, и эта междуусобная драка не прекратится, то девственниц можно будет покупать сотнями, как гвозди для подков.

Фальстаф. Верно, голубчик, клянусь обедней. Кажется, что этот товар нам не дорого обойдется. – Но скажи мне, Галь, ты, я думаю, сильно напуган? Для тебя, наследного принца, нельзя было бы выискать во всем мире трех более страшных противников, чем этот черт Дуглас, злой дух Перси, и дьявол Глендовер. Разве ты не страшно испуган? Я думаю, у тебя кровь стынет в жилах.

Принц Генрих. Ничуть, уверяю тебя – мне недостает твоего инстинкта.

Фальстаф. А ведь завтра, когда ты явишься к отцу, тебе страшно достанется. Прошу тебя, из любви ко мне, приготовь ответ; сделаем репетицию.

Принц Генрих. Хорошо. Представь ты моего отца, и расспроси меня о подробностях моей жизни.

Фальстаф. Согласен. Пусть этот стул будет моим троном, этот кинжал моим скипетром и эта подушка моей короной.

Принц Генрих. И впрямь тебе троном послужит скамья, золотым скипетром кинжал из жести, и драгоценной короной жалкая лысина.

Фальстаф. Если только в тебе не угасла хоть искра благодати, ты увидишь, как я тебя теперь растрогаю. Пусть мне дадут стакан хереса, чтобы глаза у меня были красные, как будто я плакал. Я должен говорить с чувством – и я это сделаю не хуже короля Камбиза в трагедии{40}.

Принц Генрих. Хорошо. Вот я отвешиваю тебе поклон.

Фальстаф. А вот я начинаю свою речь. Отойдите в сторону, знатные лорды.

Хозяйка. Господи Иисусе! вот так славная потеха!

Фальстаф. Не плачь, супруга, токи слез напрасны.

Хозяйка. О, Боже, какую он на себя важность напустил!

Фальстаф. Уйдите, лорды, с грустной королевой;

её глазные шлюзы полны слез.

Хозяйка. Ах, Господи Иисусе! он говорит, точь в точь как эти поганые комедианты.

Фальстаф. Молчи, добрая пивная кружка, молчи, славная наливка! – Гарри, меня удивляет не только твое времяпрепровождение, но и общество, в котором ты живешь. Хотя ромашка тем быстрее ростет, чем больше ее топчут, но молодость тем скорее изнашивается, чем больше ею злоупотребляют. Что ты мой сын, в этом меня отчасти убеждают уверения твоей матери, отчасти мое собственное мнение, но в особенности плутовской взгляд твоих глаз и дурацкая отвислость нижней губы. Если же ты мой сын – и к этому я речь веду – почему же на моего сына все указывают пальцами? Неужели благодатное солнце может стать праздношатающимся и есть ежевику? Вопрос, который излишне предлагать. Неужели сын английского короля может стать вором и похищать кошельки? Вот вопрос, который приходится ставить. Есть одна вещь на свете, Гарри, о которой ты часто слышал, и которая известна у нас в стране под названием дегтя. А деготь, по свидетельству старинных писателей, марает – и точно так же марает человека твое общество. Я говорю тебе это, Гарри, не с пьяных глаз, а со слезами на глазах, не шутя, а скорбя, не только словами, а и болящим сердцем. Все таки есть один хороший человек, которого я часто замечал в твоем обществе, но я не знаю, как его зовут.

Принц Генрих. Каков он собою, ваше величество?

Фальстаф. Это внушительный и довольно плотный человек, с веселым лицом, приятными глазами и очень благородными манерами. Я думаю, ему лет около пятидесяти, или даже, пожалуй, ближе к шестидесяти, и теперь я припоминаю, что его зовут Фальстафом. Если бы этот человек оказался распутным, то его наружность очень обманчива, потому что во взоре его отражается добродетель. Если же дерево узнается по плодам, как плоды по дереву, то я с уверенностью говорю, что Фальстаф хороший человек. Его общества держись, а всех остальных прогони. Теперь, скажи мне, бездельник, где ты пропадал целый месяц?

Принц Генрих. Разве королю подобает так говорить? Стань ты теперь на мое место, а я представлю моего отца.

Фальстаф. Меня свергают с престола? Посмотрим. Если ты сумеешь быть хоть на половину столь величественным и внушительным, как я, в словах и движениях, пусть меня повесят за ноги, как кролика или зайца у продавца дичи.

Принц Генрих. Ну вот, я сел.

Фальстаф. А я стал. Судите, господа.

Принц Генрих. Ну, Гарри, откуда ты?

Фальстаф. Из Истчипа, государь.

Принц Генрих. До меня дошли очень серьезные жалобы на тебя.

Фальстаф. Это все вранье, милорд. Покажу я тебе принца, увидишь!

Принц Генрих. Ты ругаешься, скверный мальчишка? Прочь с глаз моих! Тебя насильно совращают с пути добродетели. Ты одержим дьяволом в образе жирного старика. Твой товарищ бочка, а не человек. Зачем ты водишь дружбу с этим тюком гнусностей, этим мешком скотства, с этой вздутой водянкой, с этой огромной бочкой хереса, с этими набитыми грязью кишками, с этим жареным маннингтрийским невыпотрошенным быком{41}, с этим дряхлым Пороком, седым Безбожием, с этим старым негодяем, с этим престарелым Тщеславием? На что он годен? Разве только на то, чтобы пробовать и пить херес. В чем он аккуратен и опрятен? Только в разрезывании и еде каплунов. В чем ловок? – Только в обмане. В чем расторопен? – В плутовстве. В чем презренен? – Во всем. В чем порядочен? – Ни в чем.

Фальстаф. Я бы хотел, чтобы ваша милость объяснила мне, о ком идет речь, a то я не могу понять ваших слов.

Принц Генрих. Я говорю об отвратительном совратителе юности, о Фальстафе, этом старом белобородом дьяволе.

Фальстаф. Милорд, я его знаю.

Принц Генрих. Не сомневаюсь в этом.

Фальстаф. Но если бы я сказал, что знаю за ним больше дурного, чем за самим собой – я бы солгал. Что он стар – к сожалению – об этом свидетельствуют его седины, но что он был, простите, ваше величество, распутником, это я совершенно отрицаю. Если пить херес с сахаром преступление – то да поможет Бог преступникам. Если быть веселым на старости лет грех, то многие знакомые мне старые трактирщики станут добычей дьявола. Если тучных людей следует ненавидеть, то значит, тощие коровы Фараона достойны любви. Нет, добрый государь: прогоните Пето, прогоните Бардольфа, прогоните Пойнса; но что касается милого Джэка Фальстафа, доброго Джэка Фальстафа, верного Джэка Фальстафа, храброго Джэка Фальстафа, и тем более храброго, что он старый Джэк Фальстаф – не разлучайте его с Гарри, не отнимайте его у вашего Гарри: прогнать толстого Джэка – все равно что прогнать весь мир.

Принц Генрих. Я хочу прогнать его, – и прогоню. (Слышен стук в двери. Уходят хозяйка, Фрэнсис и Бардольф).

(Снова вбегает Бардольф).

Бардольф. О, милорд, милорд! у дверей шериф и с ним грозная стража.

Фальстаф. Убирайся, плут. Нужно закончить представление. Я еще многое имею сказать в пользу Фальстафа.

(Входит хозяйка).

Хозяйка. О Господи Иисусе! Милорд, милорд!

Принц Генрих. Ну, что там такое? Уж не дьявол-ли приехал верхом на смычке? Что там случилось?

Хозяйка. Шериф и стража у дверей. Они пришли обыскать дом. Впустить их?

Фальстаф. Слышишь, Галь? Никогда не считай настоящий золотой фальшивым. Вот ты в самом деле с ума сошел, хотя и не кажешься сумасшедшим.

Принц Генрих. А ты природный трус и помимо инстинкта.

Фальстаф. Я отрицаю твою главную посылку{42}. Если ты не впустишь шерифа, хорошо. Если впустишь, пусть войдет. Если я не сумею держаться не хуже всякого другого, когда меня на телеге повезут на виселицу, то к черту все мое воспитание. Я надеюсь, что петля меня также скоро удавит, как и всякого другого.

Принц Генрих. Поди спрячься за занавеску{43} – а вы все ступайте наверх. Ну, а теперь, господа, нужно принять вид честных людей со спокойной совестью.

Фальстаф. Была у меня и честность, и спокойная совесть да теперь сплыли и потому я спрячусь. (Уходят все, кроме принца и Пето).

Принц Генрих. Позовите шерифа.

(Входят шериф и извощик).

Принц Генрих.

Что, господин шериф, угодно будет
Вам от меня?

Шериф.

      Сперва, милорд, прощенье.
Народ кричит, что проследил каких-то
Людей вот в этот дом.

Принц Генрих.

         Каких людей?

Шериф.

Светлейший лорд, один из них известен:
Мужчина очень жирный.

Извощик.

         Точно масло.

Принц Генрих.

Его, я уверяю вас, здесь нет.
Он только что мной послан с порученьем.
Но слово я даю тебе, шериф,
Его доставить завтра, в час обеда.
Пусть держит пред тобою иль другим
Ответ во всем, в чем будет обвиняем.
Итак, прошу покинуть этот дом.

Шериф.

Я слушаю, милорд. Два джентльмена
Ограблены на триста были марок.

Принц Генрих.

Быть может. Коли их ограбил он,
То будет отвечать. Итак, прощайте.

Шериф.

Покойной ночи, благородный лорд.

Принц Генрих.

Вернее, утра доброго, не так-ли?

Шериф.

О да, милорд. Теперь уж третий час.

(Шериф и извощик уходят).

Принц Генрих. Этот жирный мошенник всем известен, как церковь св. Павла. Поди, позови его.

Пето. Фальстаф! Спит мертвецким сном, и храпит, как лошадь.

Принц Генрих. Смотри, как он тяжело дышит. Обыщи его карманы. (Пето обыскивает). Что ты нашел?

Пето. одни бумаги, милорд.

Принц Генрих. Посмотрим, что в них такое; прочти.

Пето. (читает) Item, каплун – 2 шил. 2 пенса; item – соус – 4 пенса; item – хересу, два штофа – 5 шил., 8 пенсов; item – анчоусы и херес после ужина – 2 шил., 6 пенсов; item – хлеб – пол-пенса.

Принц Генрих. Возмутительно! Только на пол-пенса хлеба при таком невероятном количестве хереса. Все остальное спрячь – мы прочтем на досуге. Пусть он тут спит до рассвета. Я с утра отправлюсь ко двору. Нам всем нужно отправиться на войну, и ты получишь почетное назначение. Этому жирному мерзавцу я доставлю место в пехоте, и я знаю, что для него пройти сто двадцать футов – смерть. Деньги мы вернем с избытком. Приходи ко мне завтра пораньше, а теперь прощай, Пето.

Пето. Прощайте, добрый лорд.

Действие третье

Сцена I

Бангор. Комната в доме архидиакона.

Входят Готспур, Ворчестер, Мортимер и Глендовер.

Мортимер.

Друзья верны, блестящи обещанья,
Начало полно радужных надежд.

Готспур.

Лорд Мортимер и вы, кузен Глендовер,
Не сесть-ли нам? И дядя Ворчестер.
Будь проклята она, – забыл я карту!

Глендовер.

Нет, вот она. Садитесь, Гарри Перси,
Кузен наш добрый Готспур. Всякий раз,
Как вас в беседе так зовет Ланкастр,
Бледнеет он и, подавляя вздох,
Желает вам скорее быть на небе.

Готспур.

А вам – в аду, как только слышит имя
Он Овена Глендовера.

Глендовер.

                   Винить
Его не стану: при моем рожденьи
Среди небес вдруг образы явились
Из пламени и факелы пылали.
И чуть на свет пришел я, вся земля,
Как трус, трястись до оснований стала.

Готспур.

В ту пору было-б то же, если-б кошка
У матушки у вашей окотилась,
Хотя-бы вы совсем не родились.

Глендовер.

Я говорю вам: при моем рожденьи
Земля тряслась.

Готспур.

                А я вам говорю,
Что чувств моих земля не разделяла,
Когда тряслась из страха перед вами.

Глендовер.

Земля тряслась и небеса пылали.

Готспур.

О, если так, земля тряслась, пугаясь
Огня небес, не вашего рожденья.
Нередко у природы заболевшей
Престранные бывают изверженья.
Чреватая земля страдает часто,
Терзаемая внутреннею резью
От ветров злых, в её утробе скрытых.
Они-то, вон стремясь, вдруг затрясут
Старушку землю так, что колокольни
И башни, мхом покрытые, валятся.
В день вашего рожденья, заболев
Недугом тем, прабабушка земля
Тряслась от боли.

Глендовер.

                          Не от многих снес-бы,
Кузен, я эти все противоречья.
Позвольте-ж повторить, что при моем
Рожденьи в небесах огни пылали,
Бежали козы с гор, и ревом стада
Луга, объяты страхом, оглашались.
Те знаменья отметили меня
Отличным от других. И все теченье
Моей дальнейшей жизни подтвердило,
Что я не из людей обыкновенных.
Где тот, в пределах, морем окруженных,
Всей Англии, Шотландии, Валлиса,
Кто мог-бы поучить меня иль звать
Учеником? Кто, женщиной рожденный,
Последует за мною по крутым
Путям искусств, в глубь опытов научных?

Готспур.

Я верю, лучше вас здесь по валлийски
Никто не говорит. Иду обедать.

Мортимер.

Ну, брось, кузен. С ума его сведешь.

Глендовер.

Я духов вызывать могу из бездны.

Готспур.

И я могу, и каждый это может.
Вопрос: придет-ли дух, кого зовете?

Глендовер.

И вас, кузен, могу я научить,
Как чертом управлять.

Готспур.

                   Я-ж научу вас,
Как черта посрамлять: посредством правды.
Лишь правду реж, и черта посрамишь.
Коль в силах вы, так вызовите черта.
Клянусь, его смогу погнать со срамом.
Не лги всю жизнь, и черта посрамишь.

Мортимер.

Довольно. Будет праздно вам болтать.

Глендовер.

Три раза Генрих Болингброк тягался
Со мною силой. Трижды с берегов
Уэя и песчаного Северна
Он налегке был прогнан в непогоду.

Готспур.

И нагишом, и в бурю? Черт возьми!..{44}
Как лихорадки не схватил он?

Глендовер.

            Полно.
Вот карта. Как, согласно договору,
Владенья на три части мы разделим?

Мортимер.

На три участка, совершенно равных,
Архидиакон так их разделил:
Вся Англия, от Трента и Северна
На юг и на восток – участок мой.
Глендоверу принадлежит весь запад
С той стороны Северна и Валлис,
И весь богатый край в пределах этих,
А вам, кузен, – все к северу от Трента.
Готовы три условья. Нам осталось
Взаимно их печатями скрепить, –
Мы с этим нынче-ж вечером покончим,
А завтра, Перси, вы и я, и добрый
Лорд Ворчестер, – все выступим в поход,
Чтоб вашего отца с шотландским войском,
Как мы решили, в Шрюсбери встречать.
Мой тесть Глендовер не готов, но помощь
Его нужна нам лишь чрез две недели.

(К Глендоверу).

За этот срок успеете собрать
Друзей, вассалов и дворян соседних.

Глендовер.

Я в более короткий срок явлюся к вам
И ваших жен с собою привезу.
От них теперь тайком и не простившись
Уехать вы должны. Не то их слезы
Зальют весь мир потопом при прощаньи.

Готспур.

Участок мой, на север от Бортона,
Мне кажется обоих ваших меньше.
Взгляните, как поток, змеясь, проходит,
Ужасный клок моих владений лучших
Отрезав полумесяцем огромным.
Я в этом месте реку запружу,
И в новом потечет русле спокойно
Прекрасный, серебристо-светлый Трент.
Не будет он излучинами виться,
Меня земель лишая богатейших.

Глендовер.

Не будет виться? Будет. Посмотрите,
Как вьется он.

Мортимер.

                Да, только проследите,
Как дальше он меняет направленье.
И от меня уходит, в вашу пользу
Вот с этой стороны земли прирезав
Не меньше, чем с другой он вас лишил.

Ворчестер.

Да, но легко плотину здесь устроить,
И этот мыс на север отойдет,
И прямо потечет река и ровно.

Готспур.

Я так хочу. Расходов будет мало.

Глендовер.

Я против изменений всех.

Готспур.

                   Вы против?

Глендовер.

Да, их не будет.

Готспур.

                Кто-ж мне скажет: нет?

Глендовер.

А я скажу.

Готспур.

                       Скажите-ж так, чтоб я
Не понял вас: скажите по валлийски.

Глендовер.

Я говорить умею по английски
Не хуже вас, милорд. Я при дворе
Воспитан был английском. Много нежных
Английских песен там сложил для арфы
Я в юности, язык приукрашая.
Такого дара в вас не примечали.

Готспур.

Чему, клянусь, я рад от всей души.
Я-б предпочел быть кошкой и мяукать,
Чем быть одним из этих виршеплетов,
Торгующих балладами. Приятней
Вертящийся подсвечник медный слушать,
Иль визг сухого колеса вкруг оси.
Все это боль зубную причиняет
Не так легко, как приторные вирши.
Я их люблю, как вынужденный бег
Разбитой клячи.

Глендовер.

                Хорошо, для вас
Пускай река течение изменит.

Готспур.

Мне все равно. Услужливому другу
Земли дам втрое больше, но заметьте,
Едва дошло до торга, буду спорить
Из-за девятой доли волоска.
Готовы-ли условья? В путь пора.

Глендовер.

Луна сияет, – можно ехать ночью.
Пойду писца поторопить и вместе
К отъезду приготовить ваших жен.
Боюсь, что дочь рассудок потеряет:
Так нежно в Мортимера влюблена.

(Уходит).

Мортимер.

Фи, Перси, можно ль тестю моему
Перечить так?

Готспур.

      Я не могу иначе.
Порой меня он бесит, повествуя
О муравьях, кротах, о духовидце
Мерлине и пророчествах его{45},
Иль о драконе, о бесперой рыбе,
                   бескрылом грифе, вороне слинявшем,
Лежащем льве и крадущейся кошке
И прочей тарабарщине, способной
Меня лишить рассудка. Вот послушай,
Вчера меня держал часов он девять,
Перечисляя имена чертей,
Ему служивших. Я ворчал: «гм», «вот как»,
Не слушая ни слова. Он скучней
Коня хромого и сварливой бабы,
Несносней дымной хаты. Предпочту я
На ветряной жить мельнице, и сыром
Да чесноком питаться, чем пышнейший
В крещеном мире занимать дворец
И лакомств объедаться, но его
Имея собеседником своим.

Мортимер.

По-истине, он человек достойный.
Он крайне сведущ в книгах и причастен
Наукам тайным, доблестен, как лев,
На диво обходителен и щедр,
Как рудники индийские. Кузен,
Сказать-ли вам? Ваш дух ценя высоко,
Он собственный природный нрав смиряет,
Когда ему перечите. Клянусь вам,
Нет в мире человека, кто бы мог
Его дразнить, как делаете вы,
Опасности себя не подвергая.
Позвольте-ж вас просить его терпеньем
Не злоупотреблять.

Ворчестер.

                          Милорд, вы вправду
Достойны порицанья. Вы с тех пор,
Как здесь живете, сделали довольно,
Чтоб из терпенья вывести его.
От этого должны вы недостатка
Избавиться, милорд. Хоть в нем порой
Видны величье, доблесть и порода, –
Все лучшее, чем вы украшены, –
Но часто он свидетельствует также
О вспыльчивости грубой, самомненьи,
Надменности, отсутствии манер
И самообладанья, о презреньи
Или высокомерьи, – недостатках,
Малейший из которых отвращает
От рыцаря, страдающего им,
Сердца людей, все доблести пятнает,
Лишая их похвал.

Готспур.

                          Я снова школьник.
Да здравствуют хорошие манеры!
Вот наши жены. Скажем им прости.

(Возвращается Глендовер, в сопровождении лэди Мортимер и лэди Перси).

Мортимер.

Смертельная досада. По английски
Не говорит жена, я – по валлийски.

Глендовер.

Вот дочь моя льет слезы, не желая
                   расстаться с вами. Хочет быть солдатом
И на войну поехать.

Мортимер.

         Объясните,
Любезный батюшка, ей с тетей Перси,
Что вскоре под охраной вашей обе
Последуют за нами.

(Глендовер говорит с лэди Мортимер по валлийски, она на том же языке ему отвечает).

Глендовер.

         Безутешна.
Да, словом убежденья не проймешь
Упрямой, своевольной этой бабы.

(Лэди Мортимер обращается к мужу на валлийском языке).

Мортимер.

Я понял взор твой. Тот язык валлийский,
Что льется с этих вот небес припухших,
Я знаю слишком хорошо. Лишь стыд
Мешает мне на нем же отвечать.

(Лэди Мортимер снова обращается к нему по валлийски).

Твои я поцелуи понимаю,
Как ты мои, и это я зову
Прочувствованным диспутом. Но, друг мой,
Не успокоюсь раньше, чем язык твой
Не изучу. Валлийской речи звук
В твоих устах чарует, точно песня,
Которую прекрасная в саду,
Поет под рокот лютни королева.

Глендовер.

Как таять ты начнешь, она совсем
                   рассудок потеряет.

(Лэди Мортимер опят обращается к мужу по валлийски).

Мортимер.

                          О, я в этом
Само невежество!

Глендовер.

                Она вас просит
Прилечь на эти пышные цыновки,
К ней на колени голову склонить,
Она вам будет петь напев любимый,
Пока бог сна вам веки не смежит
И кровь заворожит истомой сладкой, –
Чтоб разница была меж сном и явью
Не больше, чем меж днем и ночью в час,
Как в упряжи небесной колесница
С востока в путь выходит золотой.

Мортимер.

От всей души я буду слушать пенье;
Тем временем нам списки приготовят.

Глендовер.

Ты так и сделай. Те же музыканты,
Что вам должны играть, теперь витают
За тысячу отсюда миль. Но вскоре
Услышите вы их. Присядь и жди.

Готспур.

Поди сюда, Кэт. Ты в совершенстве изучила искусство лежать. Скорей, скорей, дай мне положить голову тебе на колени.

Лэди Перси.

          Поди прочь, вертопрах.

(Глендовер произносит несколько слов по валлийски, и немедленно раздаются звуки музыки).

Готспур.

Знать, дьявол понимает по валлийски.
Коль так, не диво, что причуд он полон.
Клянусь Пречистой Девой, музыкант
Он превосходный.

Лэди Перси.

В таком случае ты более всего музыкален, потому что вечно одержим причудами. Лежи смирно, воришка, и слушай, как лэди будет петь по валлийски.

Готспур.

Я предпочел-бы слушать, как моя собака «Лэди» воет по ирландски.

Лэди Перси.

Хочешь, чтобы тебе разбили череп?

Готспур.

Нет, не хочу.

Лэди Перси.

В таком случае лежи смирно.

Готспур.

Зачем? Это – недостаток женский.

Лэди Перси.

Да поможет тебе Бог!

Готспур.

Пробраться в постель к валлийской лэди?

Лэди Перси.

Это еще что такое?

Готспур.

Молчи, она собирается петь.

(Лэди Мортимер поет валлийскую песню).

Теперь, Кэт, я хотел-бы послушать твое пенье.

Лэди Перси.

Я-то? ни за какие коврижки.

Готспур.

«Вы-то? Ни за какие коврижки». Дружок мой, вы выражаетесь сладко, как жена кондитера. «Я-то, ни за какие коврижки». Или: «так же верно, как то, что я живу». Или: «да поможет мне Бог». Или: «это ясно как божий день». Ты божишься так шелково-мещански,

Как будто не гуляла никогда
Ты дальше Финсбери{46}. Как лэди, Кэт,
Должна ты рот набить божбой отборной,
«Коврижки» – же и пряничные клятвы
Мещанкам разодетым предоставить
И щеголям воскресным. Спой, прошу.

Лэди Перси.

Я петь не стану.

Готспур.

Петь – это самое верное средство сойти за портного или за дрессировщика снигирей. Условия будут скоро готовы, и я через два часа еду. Итак, приходи ко мне, если хочешь. (Уходит).

Глендовер.

Лорд Мортимер, идем. Вы так же вяло
Относитесь к отъезду, как лорд Перси
Пылает нетерпеньем. Договор,
Должно быть, переписан. Остается
Печати приложить – и на коней.

Мортимер.

Я с радостью готов. (Уходят).

Сцена II

Лондон. Комната во дворце.

Входят король Генрих, принц Генрих и лорды.

Король Генрих.

Оставьте нас, милорды. Принц Уэльский
И я поговорим наедине.
Но будьте все поблизости. Вы вскоре
Понадобитесь нам. (Лорды выходят).
                          За что, не знаю,
За грех какой мой тяжкий Бог решил
В совете тайном из моей же крови
Создать мне отомщение и бич.
Но знаю то, что весь твой образ жизни
Мне доказал, что ты назначен быть
Бичем небес, орудьем жгучей мести
И карой за грехи мои. Иначе
Как объяснить, что цели столь пустые
И грубые, столь гнусные дела,
Столь жалкия, позорные затеи,
Столь пошлые забавы, круг столь низкий
Товарищей, где корни ты пустил, –
Что все это могло ужиться с кровью
Твоей высокой, с сердцем королевским?

Принц Генрих.

Коль вашему величеству угодно,
Хотел-бы быть я в силах оправдаться
Во всех проступках так же, как могу
От множества взводимых на меня
Себя очистить ложных обвинений.
Позвольте-ж мне молить о снисхожденьи;
Коль обнаружу лживость многих сказок,
Которым слух правителя порой
Не может не внимать из льстивых уст
Вестовщиков и сплетников презренных, –
Простите мне, хотя-б за то, что каюсь,
Действительно свершенные ошибки,
В которые обманно вовлечен
Я молодостью был своей беспутной.

Король Генрих.

Прости тебя Господь. Но все же, Гарри,
Дивлюсь твоим наклонностям, ушедшим
Так далеко от гордого полета
Твоих всех предков. Ты в совете места
Лишился из-за грубости, – его
Твой младший занял брат. Сердцам придворных
И принцев крови чужд ты совершенно.
Надежды, ожиданья прежних дней, –
Все рушились. Нет больше человека,
Кто-б о твоем паденьи не пророчил.
Ведь если-б я присутствие свое
Так расточал, как ты, собой пресытив
Глаза народа, если-б в дружбе с чернью
Изнашивал себя и дешевел, –
То никогда общественное мненье
Надеть не помогло-бы мне венец,
А, к прежней власти верность сохраня,
Оставило-б меня в изгнаньи темном,
Как мужа низкой пробы, без цены.
Но, редко появляясь, каждый раз
Я возбуждал вниманье, что комета.
Показывали детям: «это он».
Вслух вопрошали: «где? кто Болингброк?»
Тогда, рядясь в смиренье, похищая
Всю ласковость, какая есть лишь в небе,
В сердцах людей я преданность рождал,
А в их устах – приветственные клики
В присутствии хотя-бы короля.
Так пребывал всегда я свеж и нов.
Народ меня мог видеть, точно ризу
Первосвященника, лишь с изумленьем.
И столь же редким будучи, сколь пышным,
Мое явленье праздником казалось,
Тем более торжественным, что редким.
А ветренный король повсюду рыскал
С толпой шутов, чьи шутки, точно хворост,
Сгорали, еле вспыхнув; принижал
Свой сан высокий; остряков вертлявых
Призвал в свой двор и царственное имя
Их смехом осквернял; забыв свой сан,
Насмешки поощрял над молодыми
Повесами и подвергался сам
Глумленью безбородых шутников;
Являлся среди улиц многолюдных,
Прислушиваться стал к молве народной
И так глаза людей собой мозолил,
Что от его присутствия тошнило,
Как человека, кто объелся меда,
Тошнит от сладости: немножко больше,
Чем мало, и выходит слишком много.
Являясь пред толпой, он был похож
На крик кукушки в дни июня: слышишь,
И забываешь. На него глядели
Тупым, усталым от привычки взглядом,
Не взорами восторга, как взирают
На солнце королевского величья,
Когда оно глаза ласкает редко.
Но, опустив ресницы, в полусне
Смотрели на лицо его, как смотрит
Угрюмый человек в лицо соседа,
Чьим пресыщен присутствием давно.
На той же, Гарри, ты стоишь дороге.
Лишился королевских преимуществ
Ты из-за низких связей. В тягость всем
Стал вид твой, кроме лишь меня, кто чаще
Тебя хотел-бы видеть и чьи взоры
Ослеплены, наперекор желанью,
Безумной нежностью.

Принц Генрих.

                          Я постараюсь,
О, трижды благосклонный государь,
Быть более самим собой отныне.

Король Генрих.

Таким, как ты теперь в глазах людей,
Ричард был в дни, как на пути обратном
Из Франции я прибыл в Равенспург.
Каким я был тогда, теперь стал Перси.
Клянусь своим я скиптром и душой,
Он больше прав имеет на корону,
Чем ты, лишь тень наследника престола.
Не приобрев намека на права,
Уж он войска без счета вывел в поле,
Вооруженной пасти льва на встречу.
И, будучи пред возрастом в долгу
Не более чем ты, он старых лордов,
Епископов почтенных за собою
Ведет в кровавый бой на звон мечей.
Какую славу вечную стяжал он
Победой над Дугласом знаменитым,
Кто бурными набегами своими
И доблестью бойца себе снискал
Средь всех солдат в державах христианских
Первейший сан и воинский почет.
Три раза Готспур, этот Марс в пеленках,
Дитя-герой, усилья все разбил
Великого Дугласа, самого же
Взял в плен, освободил, обрел в нем друга,
Чтобы наполнить бездну старой розни
И потрясти наш трон и наш покой.
Что ж вы об этом скажете нам? Перси,
Нортомберлэнд, архиепископ Иоркский,
Дуглас и Мортимер соединились
И против нас восстали. Но зачем
Тебе я сообщаю эти вести?
Зачем я о врагах своих толкую
С тобой, врагом и злейшим, и ближайшим?
С тобой, кто вдруг, из рабского-ли страха,
В постыдном увлеченьи, иль со скуки
Способен, как наемник Перси, против
Меня-ж сражаться, следуя за ним
И перед гневом Перси пресмыкаясь,
Чтоб доказать, как выродился ты.

Принц Генрих.

Не думайте о том, чего не будет.
И Бог пусть всех простит, кто от меня
Так отклонил расположенье ваше.
За это все своею головой
Заплатит Перси мне. Когда-нибудь,
Под вечер дня, отмеченного славой,
Я с гордостью скажу, что я ваш сын.
В доспехах к вам приду окровавленных,
Лицо под маской спрятавши кровавой,
Но, смыв ее, позор свой вместе смою.
То будет день, – пусть только он заблещет, –
В который этот баловень молвы,
Блестящий Готспур, многославный рыцарь,
Сразится с вашим сыном позабытым.
О, если-б разрослись до легиона
Те доблести, что шлем его венчают,
Позор же над моею головой
Стал больше вдвое! Ибо будет время,
Когда позор на славу обменяем
Мы с этим юным северным вождем.
О, добрый государь, ведь этот Перси –
Прикащик мой, кто для меня обязан
Как можно больше славы накопить.
Отчета я потребую так строго,
Что до последней он вернет крупицы
Все почести, все доблести свои,
Иль вырву тот отчет я вместе с сердцем.
Я именем вам Бога в том клянусь.
И если Бог мне даст исполнить клятву,
Молю вас, государь, бальзам прощенья
Пролейте на зияющие раны
Моей беспутной жизни. Если-ж нет,
То смерть все договоры разрешает.
Но умереть сто тысяч раз мне слаще,
Чем свой обет нарушить хоть в малейшем.

Король Генрих.

В нем смерть ста тысячам бунтовщиков.
Ты получаешь главное начальство.

(Входит Блент).

Что, добрый Блент? В твоих глазах поспешность.

Блент.

Не терпит отлагательств мой доклад.
Лорд Мортимер шотландский извещает{47},
Что в Шрюсбери, в одиннадцатый день
Теперешнего месяца, сошлись
Мятежники английские с Дугласом.
Коль все взаимно сдержат обещанья,
Сберется рать столь грозная, какая
Еще не угрожала королевству.

Король Генрих.

Пять дней назад узнал я вашу новость.
Граф Вестморлэнд уж выступил сегодня,
А с ним лорд Джон Ланкастерский, мой сын.
Ты, Гарри, едешь в среду, мы – в четверг.
Пусть местом нашей встречи будет Бриджнорт;
На Глостершир отправишься туда.
На мой расчет, – через двенадцать дней
Все наши силы в Бриджнорте сойдутся.
Не станем медлить. Жизнь готовит нам труды.
Покуда ждем, растут мятежников ряды.

(Уходят).

Сцена III

Истчип. Комната в таверне «Кабанья Голова».

Входят Фальстаф и Бардольф.

Фальстаф. Бардольф, неправда-ли, я возмутительно опустился со времени последнего нашего дела? Я худею, сохну. Кожа висит на мне, как распущенное платье на старой женщине. Я сморщился, как печеное яблоко. Надо мне покаяться, и как можно скорее, пока я еще хоть на что-нибудь похож. А то я скоро совсем ослабею, и у меня не хватит силы на покаяние. Пусть я буду перечным зерном, или лошадью на пивоваренном заводе, если я не позабыл, какой вид имеет церковь внутри. Общество, дурное общество погубило меня.

Бардольф. Да, сэр Джон, вы так расстроены – вам недолго жить.

Фальстаф. В том-то и дело. Спой же мне поскорее разгульную песню, развесели меня. Я был настолько порядочен, насколько подобает дворянину, т. е. в меру порядочен: мало бранился, не играл в кости более семи раз в неделю, ходил в публичные дома не более чем один раз в четверть часа; платил долги – три или четыре раза; жил хорошо, в границах, а теперь я живу беспорядочно, и вне всяких границ.

Бардольф. Да ведь вы так разжирели, сэр Джон, что, конечно, вышли из всяких границ, из всяких мыслимых границ.

Фальстаф. А ты исправь свою рожу, тогда я, пожалуй, исправлю свою жизнь. Ты наш адмиральский корабль с фонарем на носу, вместо кормы. Ты рыцарь горящей лампы.

Бардольф. Мой нос вам вреда не причинил, сэр Джон.

Фальстаф. Клянусь, он мне полезен, и я пользуюсь им, как другие черепом или memento mori. Каждый раз, когда я гляжу на твое лицо, я думаю о пламени в аду, о том богаче, который при жизни всегда одевался в пурпур. Вот он тут сидит в своем платье, и горит, горит. Если бы в тебе было хоть немножко добродетели, я бы клялся твоим лицом и говорил: «клянусь этим огнем, который и есть ангел небесный». Но ты человек совсем погибший, и если бы не светоч у тебя на лице, ты был бы совсем сыном мрака. Когда ты ночью бегал по Гэдсгилю и ловил мою лошадь, клянусь деньгами, ты казался блуждающим огнем или огненным шаром. Да, ты постоянное факельное шествие, вечный фейерверк. Ты спас мне тысячу марок на свечи и факелы, когда мы ходили с тобой ночью из таверны в таверну. Но ты выпил столько хереса на мой счет, что за эти деньги можно бы купить свечей в самой дорогой лавке в Европе. Вот уже тридцать два года, как я питаю огнем эту саламандру – да вознаградит меня за это Бог.

Бардольф. Черт побери! я бы хотел, чтобы мой нос очутился у вас в животе.

Фальстаф. Сохрани Боже, я бы умер от изжоги. (Входит хозяйка). Ну-с, милейшая курочка, разыскала-ли ты того, кто шарил в моих карманах?

Хозяйка. Да что это вы, сэр Джон, что вы выдумали? Неужели вы полагаете, что у меня в доме воры? И я, и мой муж искали, допрашивали всех по одиночке, каждого мальчика, каждого слугу. В моем доме до сих пор десятой доли волоска не пропадало.

Фальстаф. Вранье! Бардольф здесь брился, да и кроме того много волос потерял, и я клянусь, что у меня обчистили карманы. Так уж ты молчи, баба.

Хозяйка. Кто, я? Нет, я не позволю тебе ругаться. Меня никто так не называл до сих пор в моем доме.

Фальстаф. Оставь, я тебя отлично знаю.

Хозяйка. Нет, сэр Джон, вы меня не знаете, сэр Джон, а я вас знаю. Вы задолжали мне, сэр Джон, и теперь нарочно затеяли ссору, чтобы не заплатить. Я купила для вас дюжину рубашек.

Фальстаф. Из негодной гнилой холстины. Я их отдал булочницам на сита.

Хозяйка. Клянусь честью, это было голландское полотно, по восьми шиллингов за локоть. Вы еще мне должны, кроме того, сэр Джон, за еду и питье во всякое время, да и кроме того деньгами вы взяли у меня двадцать четыре фунта.

Фальстаф (указывая на Бардольфа). Он тоже всем этим пользовался, пусть заплатит.

Хозяйка. Он? Да ведь он беден, у него ничего нет.

Фальстаф. Как беден? Взгляни на его лицо. Кто-ж тогда богат? Пусть вычеканят деньги из его носа, из его щек. Я не заплачу ни гроша. Ты, кажется, считаешь меня молокососом? Как, мне уже в своей харчевне и заснуть нельзя без того, чтоб не обобрали карманы? У меня украли дедовский перстень, которому цена сорок марок.

Хозяйка. Ах, Господи Иисусе! Сколько раз я сама слышала от принца, что перстень медный.

Фальстаф. Принц твой шут гороховый и дармоед. Черт побери, будь он здесь, я бы его отколотил, как собаку, за такие слова.

Входят принц Генрих и Пойнс, маршируя. Фальстаф идет навстречу принцу, играющему на своем командирском жезле, как на флейте).

Фальстаф. Ну что, голубчик? Значит вот откуда ветер подул? Неужели нам всем придется маршировать?

Бардольф. Да, попарно, как колодники в Ньюгетской тюрьме.

Хозяйка. Милорд, ради Бога, выслушайте меня!

Принц Генрих. Что тебе нужно, мистрисс Квикли? Как поживает твой муж? Мне он нравится, он честный человек.

Хозяйка. Добрый принц, выслушайте меня.

Фальстаф. Плюнь на нее, пожалуйста, и выслушай меня.

Принц Генрих. Что скажешь, Джэк?

Фальстаф. Вчера вечером я заснул здесь за занавеской, и у меня очистили карманы: эта харчевня стала непотребным домом, здесь грабят людей.

Принц Генрих. Что же у тебя пропало, Джэк?

Фальстаф. Поверишь-ли, Галь, три или четыре билета в сорок фунтов, и дедовский перстень с печатью.

Принц Генрих. Ну, это пустяковина, вся-то цена ему пенсов восемь.

Хозяйка. Так и я ему говорила, милорд, и сказала, что слышала это от вашей милости. А он, милорд, сквернослов этакий, стал бранить вас и даже похвалился, что отколотит вас.

Принц Генрих. Не может быть!

Хозяйка. Не будь я честной женщиной, если это не правда.

Фальстаф. На тебя так же можно положиться, как на вываренный чернослив; правдивости в тебе не больше, чем в травленной лисице, а что касается женской чести, то в сравнении с тобой плясунья Марианна – честная жена околодочного надзирателя{48}. Убирайся, тварь!

Хозяйка. Как тварь? Какая такая тварь?

Фальстаф. Ну да, тварь, такая, что не дай Бог.

Хозяйка. Вовсе я не такая тварь, что не дай Бог, заметь себе это. Я жена честного человека. А ты, несмотря на свое рыцарство, подлец, если меня так честишь.

Фальстаф. А ты, несмотря на то, что женщина – животное, и больше ничего.

Хозяйка. Скажи-ка, подлец, какое я животное?

Фальстаф. Какое? Выдра.

Принц Генрих. Выдра? Почему же выдра, сэр Джон?

Фальстаф. Почему? Потому, что она ни рыба, ни мясо, – неизвестно, как за нее взяться.

Хозяйка. Лжешь, ты и всякий другой отлично знаете, как взяться, подлец!

Принц Генрих. Ты права, хозяйка. Он грубо на тебя клевещет.

Хозяйка. И на вас также, милорд. Он сказал, что вы должны ему тысячу фунтов.

Принц Генрих. Вот как! это я тебе должен тысячу фунтов?

Фальстаф. Какое тысячу, Галь – миллион! твоя любовь стоит миллиона, a ты мне должен свою любовь.

Хозяйка. Он еще назвал вас шутом гороховым, и сказал, что отколотит вас.

Фальстаф. Разве я это сказал, Бардольф?

Бардольф. Да, сэр Джон, вы сказали.

Фальстаф. Ну да, если он станет утверждать, что мое кольцо медное.

Принц Генрих. Я и говорю, что оно медное. Что-ж, ты теперь посмеешь выполнить свою угрозу?

Фальстаф. Поскольку ты только человек, Галь, я посмею, но ты принц – и я тебя боюсь, как боюсь рычащего львенка.

Принц Генрих. А почему же не как льва?

Фальстаф. Как льва, нужно бояться самого короля. Неужели ты полагаешь, что я боюсь тебя, как твоего отца? Пусть мой пояс лопнет, если это так.

Принц Генрих. О, если бы он лопнул, твое брюхо упало-бы до колен! В утробе твоей, негодяй, нет места для верности и честности – все в ней набито кишками и потрохами. Обвинять честную женщину в обирании твоих карманов! Ах, ты ублюдок, бесстыдный, вздутый мерзавец. Будь я подлец, если в твоем кармане было что-нибудь, кроме трактирных счетов, адресов публичных домов и жалкого грошового леденца против одышки – ничего, кроме этой дряни, там не было. А ты все-таки стоишь на своем и не хочешь сознаться. Не стыдно тебе?

Фальстаф. Послушай, Галь, ты знаешь, что наш праотец Адам пал во дни невинности; как же бедному Джэку Фальстафу не пасть в наши дни скверны? Ты видишь, на мне больше плоти, чем на других, поэтому и слабости во мне больше. (К хозяйке). Так ты, значит, сознаешься, что обобрала мои карманы?

Принц Генрих. Так оно оказывается, по ходу дела.

Фальстаф. Хозяйка, я прощаю тебя. Пойди, приготовь завтрак, люби своего мужа, смотри за слугами, угождай гостям. Ты видишь, я сдаюсь на разумные доводы – я умиротворен. Как, опять? нет уж, пожалуйста, уходи (хозяйка уходит). А теперь, Галь, скажи, что слышно при дворе? А наш грабеж – как ты это уладил?

Принц Генрих. О, мой милый бифштекс, мне опять пришлось быть твоим ангелом-хранителем. Деньги возвращены.

Фальстаф. Не люблю я, когда возвращают деньги – только двойная работа.

Принц Генрих. Я помирился с отцом, и могу теперь делать, что хочу.

Фальстаф. Так прежде всего с места в карьер ограбь казну.

Бардольф. Пожалуйста, милорд, сделайте это.

Принц Генрих. Я достал тебе место, Джэк, в пехоте.

Фальстаф. Я предпочел бы служить в коннице. Где мне найти умелого вора – славного воришку лет около двадцати двух? У меня ни гроша за душой. Ну, а все-таки, нужно благодарить Бога за этих бунтовщиков. Они нападают только на честных людей: я хвалю их, превозношу их.

Принц Генрих. Бардольф?

Бардольф. Милорд?

Принц Генрих.

Одно письмо доставьте лорду Джону
Ланкастерскому, брату моему,
А это вот милорду Вестморлэнду.
(Бардольф уходит).
Пойнс, на коней! Скорее на коней!
Нам тридцать миль осталось до обеда.
(Пойнс уходит).
Джэк, завтра к двум часам будь в Темпль-Голле.
Там о своем узнаешь назначеньи,
Получишь деньги и устав вербовки.
Страна в огне. Грозит мне Перси свысока.
Моя или его, – чья-либо смерть близка.

(Уходит).

Фальстаф.

Прекрасно сказано. Но завтракать хочу я.
Ах, если-б в кабачке гулять, солдат вербуя.

(Уходит).

Действие четвертое

Сцена I

Лагерь мятежников под Шрюсбери.

Входят Готспур, Ворчестер и Дуглас.

Готспур.

Вы правы, благородный мой шотландец.
Когда-бы правды не сочли за лесть
В наш хитрый век, Дуглас похвал дождался-б,
Как ни один известный нам солдат,
Чья слава по всему гуляет свету.
Я льстить, клянусь в том Богом, не умею,
Ласкательства гнушаюсь, но скажу:
Никто моей любви так не был близок.
Лови-ж меня на слове, испытай.

Дуглас.

В поступках чести ты король. Нет в мире
Того бойца, кому не брошу вызов.

Готспур.

Так поступай и будет хорошо.

(Входит гонец с письмами).

Ты от кого? Благодарить могу лишь.

Гонец.

То письма к вам от вашего отца.

Готспур.

Как, письма от него? Что-ж сам не прибыл?

Гонец.

Не в силах он, милорд. Он тяжко болен.

Готспур.

Проклятье! Как в горячее столь время
Болеть он удосужился? Кто-ж войско
Его ведет? Под чьим идут начальством?

Гонец.

Не мне, милорд, он письмам вверил мысли.

Ворчестер.

Скажи, прошу, лежит-ли он в постели?

Гонец.

Он слег, милорд, до моего отъезда
Дня за четыре, а в последний день
Своих врачей он сильно беспокоил.

Ворчестер.

Пусть времени он выздороветь дал-бы,
Пред тем как самому вдруг заболеть.
Его здоровье никогда доныне
Нам не было нужнее, чем теперь.

Готспур.

Теперь болеть! Теперь томиться праздно!
Его болезни яд вдруг заразил
Затеи нашей жизненные соки,
Проникнув и сюда, к нам в этот лагерь.
Он пишет мне о внутренней болезни,
О том, что чрез посла не мог так скоро
Созвать друзей. К тому же он считает,
Что в деле столь опасном и заветном
Ни на кого нельзя и положиться,
Как только на себя. Но тем не мене
Советует при наших малых силах
                   бесстрашно продолжать, чтобы изведать,
Насколько благосклонна к нам судьба.
Нельзя, он пишет, медлить нам теперь,
Когда король узнал все наши планы.
Как быть?

Ворчестер.

      Его болезнь для нас увечье.

Готспур.

Опаснейший удар, отнятье члена.
А впрочем, нет. Не так, быть может, дурно,
Что он теперь отсутствует. Ужели
Разумно было-б на один удар
Поставить участь наших всех имуществ?
И прихоти обманчивого часа
Доверить столь большую ставку? Нет.
Мы обнажили-б этим глубину
И душу всех надежд своих, границы
И крайние пределы наших средств.

Дуглас.

Да, так оно и было-б. А теперь
Нам остается добрая подмога.
Мы смело можем тратить все, надеясь
На будущую помощь и предвидя
Возможность отступленья.

Готспур.

  Нам готовы
Убежище и сборный пункт, коль дьявол
Или судьба неласково посмотрят
На девственный почин затеи нашей.

Ворчестер.

А я-б хотел, чтоб ваш отец был здесь.
Природа наших замыслов не терпит
Дробленья сил. И многие, не зная
Причин его отсутствия, решат,
Что верность королю, благоразумье,
А то неодобренье наших планов
Держали графа дома. И подумай,
Как мысль такая может пошатнуть
Решимость наших робких партизанов,
Сомнительным все сделав предприятье.
Вы знаете: готовясь к наступленью,
Нам должно избежать пытливой мысли,
Законопатить все отверстья, щели,
Чтоб взор рассудка нас не подглядел.
Отсутствие же вашего отца,
Как занавес подъятый, открывает
Непосвященным страхи, о которых
Им и не снилось.

Готспур.

                Вы зашли далеко.
Я-ж так его отсутствие толкую:
Оно придаст и блеск, и обаянье,
И больший вид отваги предприятью,
Чем если-б граф был с нами. Люди скажут,
Что если мы без помощи его
Пошли тягаться с целым королевством,
То вместе с ним поставим все вверх дном.
Итак, все к лучшему, все скрепы целы.

Дуглас.

Как только сердце может пожелать.
В Шотландии нет даже слова: страх.

(Входит сэр Ричард Вернон).

Готспур.

Добро пожаловать, кузен Вернон.

Вернон.

Просите Бога, лорд, чтобы привета
Достойны были новости мои.
Граф Вестморлэнд идет сюда; с ним войско
В семь тысяч человек; при нем принц Джон.

Готспур.

Беды в том мало. Дальше что?

Вернон.

            А дальше
Узнал я, что король своей особой
С могучим войском выступил в поход
И быстро направляется сюда же.

Готспур.

Добро пожаловать скажу еще раз.
Где-ж сын его беспутный, быстроногий?
С компанией своей где принц Уэльский,
Кто оттолкнул прочь от себя весь мир
И дал ему идти своей дорогой?

Вернон.

В доспехах все; все перьями покрыты,
Как страусы, которых гонит ветер;
Крылами гордо машут, как орлы,
Что только-что купались; золотыми
Кольчугами сверкают, как иконы;
Все полны свежих сил, как месяц май,
Как солнце среди лета, лучезарны;
Резвы, как козы; буйны, как бычки.
Я видел Гарри молодого, в шлеме,
В набедренниках, в панцыре блестящем:
Он от земли Меркурием крылатым
В седло с такою легкостью вскочил,
Как будто с тучи ангел устремился,
Чтоб огненного закружить Пегаса,
И мир пленить ездою благородной.

Готспур.

Довольно. Могут вызвать лихорадку
Хвалы такие, хуже солнца в марте.
Пускай придут, разряжены, как жертвы.
Покрытых кровью, в жертву принесем
Их огнеокой деве дымных битв,
Чтоб меднобронный Марс на алтаре
Весь по-уши в крови сидел. При мысли,
Что столь близка богатая добыча
И все-ж не наша, – весь в огне горю я.
Лишь только-б на коня мне сесть, и в битву
Помчусь на нем стрелою громовою
И принца в грудь ударю. Гарри с Гарри
Должны сойтись конь-о-конь и не раньше
                   расстаться, чем один не рухнет наземь. –
Глендовера я жду.

Вернон.

                Еще есть вести.
Дорогой через Ворчестер узнал я,
Что он войска сберет чрез две недели.

Дуглас.

Из всех вестей считаю худшей эту.

Ворчестер.

От этих слов, клянусь, морозом веет.

Готспур.

А сколько будет войск у короля?

Вернон.

Да тысяч с тридцать.

Готспур.

                          Пусть бы даже сорок.
Хоть нет отца, ни Глендовера с ним,
В великий день врагов мы отразим.
Устроим смотр войскам. День судный близко.
Так встретим смерть, смеясь. Бояться низко.

Дуглас.

Что смерть? Еще полгода – в том клянусь –
Ни смерти, ни напастей не боюсь.

(Уходят).

Сцена II

Дорога близ Ковентри.

Входят Фальстаф и Бардольф.

Фальстаф. Бардольф, отправься вперед в Ковентри и добудь мне бутылку хереса. Наш отряд пройдет, не останавливаясь, чтобы поспеть к ночи в Сотон-Колфиль.

Бардольф. Вы мне дадите денег, капитан?

Фальстаф. Выложи пока свои.

Бардольф. Одна эта бутылка составит ангел{49}.

Фальстаф. Ну, так и бери себе его за труды, а если она составит не один, а двадцать ангелов, возьми их себе всех – я отвечаю за чеканку. Вели моему лейтенанту Пето ждать меня у городских ворот.

Бардольф. Слушаю, капитан (уходит).

Фальстаф. Будь я маринованая селедка, если я сам не стыжусь за своих солдат. Я возмутительно злоупотребил королевским приказом о вербовке. Вместо ста пятидесяти солдат, я набрал более трехсот фунтов. Я вербовал только зажиточных людей, сыновей фермеров, выбирал преимущественно обрученных холостяков, уже два раза оглашенных в церкви, или таких изнеженных трусов, для которых барабанный бой ужаснее черта, которым ружейный выстрел страшнее, чем резанной курице или подстреленной дикой утке. Я выбирал маменькиных сынков, у которых храбрости в душе с булавочную головку, и все они откупились от службы. Так что теперь все мои прапорщики, капралы, лейтенанты и рядовые – оборванцы вроде Лазаря на картине, где псы лижут его раны. Все это люди, которые никогда не были солдатами: прогнанные за воровство лакеи, младшие сыновья младших братьев, бежавшие трактирные слуги и разорившиеся кабатчики – словом, ржавчина долгого мирного времени; они в десять раз обтрепаннее старого знамени. Их я навербовал, чтобы заместить откупившихся от службы. Глядя на них, можно подумать, что я набрал сто пятьдесят одетых в лохмотья блудных сыновей, которые недавно пасли свиней и питались помоями и шелухой. Какой то дурак по дороге сказал мне, что я опустошил все виселицы и навербовал повешенных. Таких пугал свет не видал. Я не могу пройти с ними через Ковентри – это ясно. И эти подлецы маршируют к тому же, широко расставив ноги, как будто у них кандалы на ногах; потому что в самом деле большинство я набрал из тюрем. Во всем моем отряде едва-ли наберется полторы рубашки, да и то половина рубашек сшита из двух салфеток и наброшена на плечи, как безрукавная епанча герольдов. А цельная рубашка, говоря по правде, украдена у трактирщика в Сент-Альбане, или у толстоносого кабатчика в Дэнтри. Ну, да это не беда. Они добудут сколько угодно белья на любом заборе.

Входят принц Генрих и Вестморлэнд.

Принц Генрих. Ну, что, вздутый Джэк, как поживаешь, перина?

Фальстаф. Как, это ты, Галь? Что слышно, сумасброд? Кой черт занес тебя в Варвикшайр? Милорд Вестморлэнд, прошу прощения: я думал, что ваша милость уже в Шрюсбери.

Вестморлэнд. Да, сэр Джон, мне давно пора туда, да и вам тоже. Но мои войска уже там. Король, могу вас уверить, ждет нас всех. Придется нам маршировать всю ночь.

Фальстаф. Обо мне-то не беспокойтесь. Я бдителен, как кот, собирающийся стащить сливки.

Принц Генрих. Именно стащить сливки. Ты столько раз таскал их, что превратился в масло. Но скажи, Джэк, что это за молодцы тащатся там позади?

Фальстаф. Это мои солдаты, Галь.

Принц Генрих. Я никогда не видел такой жалкой сволочи.

Фальстаф. Ничего, для копий они годятся. Снедь для пороху, снедь для пороху! Яму они заполнят не хуже других. Смертные люди, брат, смертные люди.

Вестморлэнд. Да, но мне кажется, сэр Джон, что они ужасно бледные и изнуренные – слишком похожи на нищих.

Фальстаф. Право, не знаю, откуда взялась у них бедность. А что касается изнуренности, то наверное не я им подавал пример.

Принц Генрих. Клянусь, что не ты – если не называть худобой жир в три пальца на ребрах. Однако, торопись. Перси уже выступил.

(Уходит).

Фальстаф. Как, король уже стал лагерем?

Вестморлэнд. Да, сэр Джон, как бы нам не придти слишком поздно.

(Уходит).

Фальстаф. Хорошо.

До начала на пирушку, на исходе в бой

Поспевает гость голодный и солдат с ленцой.

(Уходит).

Сцена III

Лагерь мятежников под Шрюсбери.

Входят Готспур, Ворчестер, Дуглас и Вернон.

Готспур.

Сегодня-ж в ночь сразимся с ним.

Ворчестер.

                      Нельзя.

Дуглас.

Ему на пользу медлим мы.

Вернон.

                  нисколько.

Готспур.

Как, разве подкреплений он не ждет?

Вернон.

Мы также.

Готспур.

                       Он уверен в них, мы – нет.

Ворчестер.

Послушайтесь, кузен мой. Не сегодня.

Вернон.

Не трогайтесь, милорд.

Дуглас.

         Совет ваш плох.
В вас говорит иль страх, иль равнодушье.

Вернон.

Дуглас, ты на меня клевещешь. Жизнью
Клянусь и жизнью клятву подтвержу:
Мной правит верно понятая честь,
И так же мало страху я послушен,
Как вы, милорд, или другой шотландец.
В бою увидим завтра, кто из нас
Боится.

Дуглас.

                       Да, сегодня же.

Вернон.

  Согласен.

Готспур.

Сегодня, говорю я.

Вернон.

                          Но поймите,
Что это невозможно. Я дивлюсь,
Как, будучи искусными вождями,
Не видите, препятствия какие
Мешают битве. Мой кузен Вернон
Еще с отрядом конницы не прибыл.
Ваш дядя Ворчестер пришел сегодня.
Теперь в них спит их удаль и отвага,
А доблесть так усталостью забита,
Что двое конных стоют одного.

Готспур.

Не в лучшем виде конница врага:
Истощена, измучена ездою.
Средь нас же лучшие уж отдохнули.

Ворчестер.

Король сильней числом. Во имя Бога,
Помедлите, пока все будут в сборе.

(Трубы возвещают прибытие посла).

Входит сэр Вальтер Блент.

Блент.

Я с милостивым послан предложеньем
От короля. Вниманье и почет.

Готспур.

Добро пожаловать, сэр Вальтер Блент.
О, если-б, волей Бога, вы стояли
У нас в рядах. Здесь многие, любя вас,
Порочат ваше имя и заслуги
За то лишь, что стоите вы не с нами,
А против нас, как враг.

Блент.

         Не дай мне Бог,
Иначе поступать, доколе вы,
Нарушив долг и преданность, грозите
Помазаннику Божию. – Но к делу.
Король знать хочет сущность ваших жалоб.
Зачем враждой строптивой вы смутили
Гражданский мир, зачем стране покорной
Пример явили дерзости и буйства?
Но если-бы одну из ваших многих,
Им признанных, заслуг король забыл, –
Он просит вас назвать свои обиды:
И ваши все желанья он исполнит
Немедля и с лихвою, обещая
Полнейшее прощенье вам и всем,
Введенным в заблужденье вашим словом.

Готспур.

Король великодушен. А известно,
Что знает он, когда давать, когда
Исполнить обещанье. Мой отец,
Мой дядя и я сам, – вот кто доставил
Ему венец. Лет двадцати шести,
Ничтожный в мненьи света, жалкий нищий,
Тайком домой крадущийся изгнанник,
Кем был он встречен, на берег сойдя,
Как не моим отцом? Когда-ж он, плача,
В словах правдивых уверял с божбой,
Что лишь пришел за герцогством Ланкастрским,
Что мирно своего лишь ищет лена,
Отец мой, движим жалостью сердечной,
Клялся ему помочь, да и помог.
А лорды и бароны королевства,
Узнав, что за него Нортомберлэнд,
К нему и стар и млад являться стали
С поклоном и коленопреклоненьем,
Встречали в городах, посадах, селах,
На перепутьях ждали, на мостах,
Дары несли и в верности клялись,
Наследников в пажи определяли,
Блистательной за ним толпою шли.
Тут, мощь свою сознав, он шаг за шагом
Все больше удаляется от клятвы,
В дни бедствий данной моему отцу
На берегах пустынных Равенспурга.
Сперва предпринимает измененье
Каких-то правил о налогах, будто
На общем благе бременем лежащих,
Вопит о притесненьях, притворяясь,
Что плачет над страданьями отчизны,
И под личиной правды покоряет
Сердца людей, кого пленить задумал.
Идет он далее: велит рубить
Он головы любимцам короля,
Которых тот, в Ирландии воюя,
В отсутствии наместниками сделал.

Блент.

Не с тем, чтоб это слушать, я пришел.

Готспур.

Кончаю. Вскоре короля он сверг
С престола, а затем и умертвил,
Налогами обременил весь край,
И, в довершенье зла, теперь желает,
Чтоб Марч, его кузен (а если-б каждый
На месте был своем, его король)
Без выкупа в плену хирел в Валлисе.
Меня-ж в счастливых унижал победах
И хитростью хотел поймать в силки.
Еще прогнал он дядю из совета,
А моему отцу велел во гневе
Покинуть двор; нарушил все обеты,
Насилье за насилием творил
И тем в конце заставил нас искать
Спасенья в мятеже и вникнуть мыслью
В его права. Мы их находим слишком
Неверными, чтоб долго им продлиться.

Блент.

Ответ ваш передать-ли королю?

Готспур.

Не в этих выражениях, сэр Вальтер.
Подумаем. Вы-ж к королю вернитесь.
Коль верное ручательство он даст нам,
Что наш посол вернется невредимо,
То завтра утром с нашим предложеньем
Придет мой дядя. А пока прощайте.

Блент.

Пускай он встретит милость и любовь.

Готспур.

Так, может быть, случится.

Блент.

                   Дай-то Бог.

(Уходят).

Сцена IV

Иорк. Комната в архиепископском дворце.

Входят архиепископ Иоркский и сэр Микаэль.

Архиепископ.

В путь, добрый сэр. Письмо с печатью лорду
Маршалу с быстротой доставьте птицы{50}.
Вот это – брату Скрупу. Остальные –
По назначенью. Если бы вы знали
Всю важность их, вы-б сами поспешили.

Сэр Микаэль.

Догадываюсь я о содержаньи.

Архиепископ.

Возможно. Десять тысяч человек
От завтрашнего дня решенья ждут
Своей судьбы. Как я узнал наверно,
Король, собрав поспешно рать большую,
Под Шрюсбери сразится с лордом Перси.
Боюсь, сэр Микаэль, что за болезнью
Нортомберлэнда, на кого так много
Надежды возлагалось, а равно
За неприбытьем лорда Глендовера,
Кто обещал им сильную поддержку,
Но не пришел, пророчествам послушный, –
Боюсь, что войско Перси слишком слабо,
Чтоб вынесть столкновенье с королем.

Сэр Микаэль.

Бояться нечего, милорд. Там Дуглас,
Лорд Мортимер.

Архиепископ.

                          Там Мортимера нет.

Сэр Микаэль.

Но там Мордэк, Вернон, лорд Гарри Перси,
Лорд Ворчестер, и вместе с ними войско
Из благородных, доблестных бойцов.

Архиепископ.

Все это так. Но и король стянул
Войска со всех концов. С ним принц Уэльский,
Лорд Джон Ланкастерский, отважный Блент
И благородный Вестморлэнд, и много
Соратников, превознесенных славой,
Искусных полководцев.

Сэр Микаэль.

                   Но поверьте,
Противников они достойных встретят.

Архиепископ.

Надеюсь сам. Но нужно все предвидеть.
Итак, чтоб худшее предупредить,
Вы с письмами, сэр Микаэль, спешите.
Коль Перси не одержит верх, король,
Узнавший о союзе нашем, раньше
Чем распустить войска, нас посетит.
Нам в ожиданьи нужно укрепиться.
Итак, спешите. Кой-каким друзьям
Еще писать осталось. До свиданья.

(Уходят в разные стороны).

Действие пятое

ЦЕНА I.

Лагерь короля под Шрюсбери.

Входят король Генрих, принц Генрих, принц Джон Ланкастерский, сэр Вальтер Блент и сэр Джон Фальстаф.

Король Генрих.

В каких лучах кровавых всходит солнце
Над тем холмом лесистым! День, при виде
Его лица больного, побледнел.

Принц Генрих.

А южный ветер о его трубит
Намереньях{51} и громким свистом в листьях
Вещает про грозу и грустный день.

Король Генрих.

Сочувствие найдет он в побежденных.
Кто победил, ни в чем не видит грусти.{52}

(Трубы. Входят Ворчестер и Вернон).

Ну что, лорд Ворчестер? Не хорошо,
Что мне и вам так встретиться пришлось,
Вот как теперь. Вы наше обманули
Доверье. Вы заставили меня
Удобные одежды мира сбросить
И члены престарелые облечь
В неласковую сталь. Не хорошо,
Не хорошо, милорд. Как ваше мненье?
Хотите ль грубый узел развязать
Войны, всем ненавистной, чтоб отныне
Вновь двигаться в орбите послушанья,
Где вы струили яркий свет природный;
Не быть заблудшим больше метеором,
Приметой страшной, знаменьем зловещим,
Угрозою грядущим временам?

Ворчестер.

О, выслушайте слово, государь.
Что до меня, охотно-б согласился
Остаток дней я провести в покое.
Я объявляю вслух, что никогда
Не думал, что настанет день раздора.

Король Генрих.

Не думал? Как же этот день настал?

Фальстаф.

Мятеж валялся на дороге, он и подобрал.

Принц Генрих.

Молчи, паштет, молчи.

Ворчестер.

Вам, государь, угодно было взоры
Приветливости кроткой отвратить
И от меня, и от семьи всей нашей.
Но должен я напомнить вам, милорд:
Мы первые в числе друзей нужнейших
Считались ваших. Должностной свой жезл
Для вас переломил я в дни Ричарда.
Чтоб вас встречать, облобызать вам руку,
Скакал я день и ночь, хоть положеньем
Я был сильней и счастьем вас богаче.
Я, брат и сын его вас приютили
И смело шли опасностям на встречу.
Вы-ж нам клялись – в Донкастре это было –
Что не грозите власти королевской,
Но ищете по праву, как наследник,
Престола Ганта, герцогства Ланкастра.
Тогда и мы клялись вам помогать.
Тут счастье вдруг посыпалось на вас,
Поток благополучий хлынул сразу:
Отсутствие Ричарда, наша помощь,
Распущенность всеобщая и смута,
Страданья ваши мнимые, невзгоды,
Что короля в походе злополучном
В Ирландии так долго задержали,
Что в Англии сочли его умершим.
Вы этим всем стечением событий
Воспользовались так, чтоб вас просили
Немедленно принять бразды правленья,
Забывши клятвы, данные в Донкастре.
Питомец наш, вы с нами поступили,
Как злобная кукушка с воробьем,
Ее вскормившим: стали притеснять
Приемное гнездо. На нашей пище
Вы вдруг так выросли, что и любовь
Не смела на глаза вам показаться,
Из страха быть проглоченной. Должны
Мы были, чтоб спастись, расправить крылья,
Бежать от вас и собирать войска.
Мы против вас теперь стоим с оружьем,
Что на себя вы выковали сами
Обидно-грозным с нами обращеньем,
Забвеньем клятв, произнесенных в дни,
Когда еще ваш замысел был молод.

Король Генрих.

Все это, знаю, вы распространяли,
На площадях провозглашали людных,
В церквах читали, чтоб одежду бунта
Окрасить в яркий цвет, прельщая взоры
Тех ротозеев, нищих недовольных,
Что, руки потирая, ждут известий
О каждой новой буйной суматохе.
Так ни одно восстанье не нуждалось
Ни в красках водяных, чтоб расцветить
Свои права, ни в мрачных оборванцах,
Что алчут разорения и смуты.

Принц Генрих.

За эту рознь придется многим душам
В обеих ратях дорого платиться,
Когда дойдет до столкновенья дело.
Я вас прошу племяннику сказать,
Что в похвалах герою Гарри Перси
Сошелся с целым светом принц Уэльский.
Оставя в стороне восстанье это,
Клянусь надеждой, нет другого мужа,
Столь деятельно-храброго, как он,
Столь храбро-молодого, столь душой
Отважного, бесстрашного, кто-б мог
Наш век украсить славными делами.
Что до меня, я сознаюсь к стыду,
Что в рыцарстве ленивцем был доселе.
И он, я слышал, обо мне так судит.
Но вот мне царственный отец свидетель,
Я рад, что превосходит он меня
Своим великим именем и славой
И предлагаю, кровь щадя двух войск,
С ним счастье попытать в единоборстве.

Король Генрих.

На это, принц Уэльский, мы даем
Свое согласье, хоть причин есть много
Противиться. Нет, Ворчестер, мы любим
Народ свой, даже тех заблудших любим,
Кто к вашему племяннику пристал.
И если им принять угодно милость,
Которую теперь мы предлагаем,
Они, и он, и вы, – да, всяк из вас
Вновь станет другом мне, как я – ему.
Все это вы племяннику скажите
И нам ответ доставьте от него.
Но если не уступит, в нашей власти
Возмездье и закон: мы к ним прибегнем.
Ступайте. Не желаем, чтоб теперь
Вы слух наш утруждали возраженьем.
Мы кротки. Пользуйтесь разумно снисхожденьем.

(Ворчестер и Вернон уходят).

Принц Генрих.

Не согласятся, жизнью клянусь.
Дуглас и Готспур оба рады биться
Одни с вооруженною вселенной.

Король Генрих.

А потому начальство по местам!
Мы двинемся, едва ответ получим.
И Бог нам в помощь: наше дело право.

(Король, Блент и принц Джон уходят).

Фальстаф. Гал, если во время битвы ты увидишь, что я упал, то пожалуйста заслони меня – окажи мне эту дружескую услугу.

Принц Генрих. Только колосс мог-бы тебе оказать эту услугу. Помолись Богу, и прощай.

Фальстаф. Хорошо, еслиб это была уже молитва на сон грядущий, Галь, если бы все уже благополучно кончилось.

Принц Генрих. Ведь должен же ты заплатить Богу дань смерти. (Уходит).

Фальстаф. Срок платежа не наступил, и мне вовсе не хотелось бы заплатить прежде времени. Зачем торопиться, если меня еще не призывают к уплате. Ну да – честь меня толкает. А что, если честь отправит меня на тот свет, толкая меня вперед? Что тогда? Разве честь может приставить ногу? Нет. Или руку? Нет. Или излечить рану? Нет. Значит, честь не хирург? Нет. Что же тогда честь? Слово. Что такое слово честь? Воздух. Славный счетец! Кто владеет честью? Тот, кто умер в среду. А он ощущает ее? Нет. Слышит ее? Нет. Значит, честь не ощущаема? Да, для мертвых не ощущаема. Но не может ли она остаться среди живых? Нет. Почему? Этого не допустит злословие. А потому не хочу я чести. Честь не что иное как щит, который несут за гробом. На этом кончается мой катехизис. (Уходит).

Сцена II

Лагерь мятежников.

Входят Ворчестер и Вернон.

Ворчестер.

Нет, сэр Ричард, племянник знать не должен
О добром предложеньи короля.

Вернон.

Не лучше-ли сказать?

Ворчестер.

                Тогда нам гибель.
Не может быть, немыслимо, чтоб слово
Сдержал король и вправду нас любил.
Не веря нам, он время улучит
И отомстит за это возмущенье
По поводу другому. Сотней глаз
Следит за нами будет подозренье.
Измене доверяют, как лисице:
Учи ее, ласкай иль запирай,
Лукавство предков все же в ней проснется.
Угрюм-ли будет вид наш или весел,
Его он истолкует нам во вред.
И будем жить, как скот в хлеву: тем большим
Уходом пользуясь, чем ближе к смерти.
Племяннику легко вину забудут:
За молодость простят, за жгучесть крови,
За прозвище. Сорви, мол, голова,
Пришпоривший судьбу, мечте послушный.{53}
Его грехи на голову мою
Обрушатся и на его отца.
Он наш питомец, порчей нам обязан,
Мы – корень зла, и мы за все заплатим.
Вот почему, кузен мой, скрыть должны мы
От Гарри предложенье короля.

Вернон.

Скажите, что хотите. Вам я буду
Поддакивать во всем. Да вот и он.

(Входят Готспур и Дуглас. За ними офицеры и солдаты).

Готспур.

Вернулся дядя. Лорда Вестморлэнда
Освободить. Какие вести, дядя?

Ворчестер.

Король немедля вступит с нами в бой.

Дуглас.

Пошлем чрез лорда Вестморлэнда вызов.

Готспур.

Вы, лорд Дуглас, ему о том скажите.

Дуглас.

С готовностью и радостью великой.

(Уходит).

Ворчестер.

Нет в короле и тени снисхожденья.

Готспур.

Вы не просили ль – Боже упаси –
О снисхожденьи?

Ворчестер.

      Нет, обиды наши
Я перечислил сдержанно и клятвы,
Нарушенные им. Тут в оправданье
Он клятвенно от клятв своих отрекся,
Корил нас за измену и крамолу,
Грозя оружьем в нас их сокрушить.

(Входит Дуглас).

Дуглас.

К оружью, рыцари, к оружью. Бросил
Я в зубы королю отважный вызов.
Его повез заложник Вестморлэнд,
А это лишь ускорит нападенье.

Ворчестер.

Племянник, вас в присутствии отца
На поединок вызвал принц Уэльский.

Готспур.

О, если-б распря тяготела только
На наших головах и смерть сегодня
Лишь мне и Гарри Монмуту грозила!
Скажи, как сделан вызов. Не с презреньем?

Вернон.

Клянусь душою, вызова скромнее
Я в жизни не слыхал. Как будто брат
Звал брата состязаться в фехтованьи.
Он воздавал вам должные хвалы
В изысканных словах, достойных принца,
Как летописец, ваши перечислил
Заслуги, ставил выше всех похвал,
Ничтожных перед доблестью вашей.
И – что в нем вправду принца обличало –
Он молодость ленивую свою
С таким хулил достоинством, краснея,
Как будто в нем два разума вмещалось:
Учителя и с ним ученика.
Таков был вызов. Я-ж при всех скажу,
Что если только выживет он этот
Враждебный день, доныне не бывало
У Англии такой надежды светлой,
Под внешним легкомыслием сокрытой.

Готспур.

Мне кажется, кузен, вы влюблены
В его безумье. Никогда не слышал
Я о таком беспутно-диком принце.
Но кто-б он ни был, до прихода ночи
Сожму его в объятиях солдатских,
И от моей он ласки изнеможет.
Скорей к оружью. Воины, друзья,
Вы сами долг обсудите свой лучше,
Чем я, кто не владеет даром слова,
Своим воззваньем мог-бы это сделать.

(Входит гонец).

Гонец.

Милорд, к вам письма.

Готспур.

                          Некогда читать их.
Друзья, жизнь коротка. Но если-б жизнь
На стрелке часовой верхом сидела,
Чтоб кончиться, когда ударит час,
Она-бы и тогда казалась долгой,
Когда-б ее мы тратили постыдно.
Коль жизнь – топтать мы будем королей.
Коль смерть – то славная, с князьями вместе.
А что до совести, прекрасен меч,
Когда он обнажен за справедливость.

(Входит другой гонец).

Гонец.

Милорд, готовьтесь. К нам спешит король.

Готспур.

Спасибо, что ты речь мою прервал.
Я не любитель слов. Одно скажу лишь:
Пусть всяк свой долг исполнит. А теперь
Я обнажаю меч, намереваясь
Покрыть клинок блестящий лучшей кровью,
Какую встречу в этот день опасный.
В путь! Esperance и Перси и – вперед!
Пускай звучат воинственные трубы,
Под звуки их обнимемся друг с другом.
Я небо прозакладываю против
Земли, что многим здесь не суждено
Свершить еще раз этот долг приязни.

(Звуки труб. Все обнимают друг друга и уходят).

Сцена III

Равнина между обоими лагерями под Шрюсбери.

Сражающиеся отдельные воины и отряды. Клики сражения. С разных сторон входят Дуглас и сэр Вальтер Блент и встречаются.

Блент.

Кто ты и почему меня в сраженьи
Преследуешь? Какой ты ищешь славы
В моей крови?

Дуглас.

                       Знай, имя мне Дуглас.
Я оттого так за тобой гоняюсь,
Что мне сказали, будто ты король.

Блент.

Тебе сказали истину.

Дуглас.

                Лорд Стаффорд
Уж поплатился дорого за сходство
С тобою: этот меч его убил
Взамен тебя, король английский Генрих.
Теперь, коль в плен не сдашься, твой черед.

Блент.

Шотландец дерзкий, я рожден не с тем,
Чтоб в плен сдаваться. Короля ты встретил,
Он мстить за лорда Стаффорда готов.

(Сражаются. Блент падает. Входит Готспур).

Готспур.

Когда-б ты так под Гольмедоном дрался,
Ни одного не взял-бы я шотландца.

Дуглас.

Все сделано, все выиграно. Вот
Безжизненное тело короля.

Готспур.

Где?

Дуглас.

                    Пред тобою.

Готспур.

                Этот? Нет, Дуглас.
Его лицо мне хорошо знакомо.
То знатный рыцарь был, названьем Блент,
Он лишь носил одежду короля.

Дуглас.

Пусть шут твою сопровождает душу,
Куда-б ни шла. Уж дорого ты слишком
Платил за титул, взятый на прокат.
Зачем себя за короля ты выдал?

Готспур.

Здесь многие одеты, как король.

Дуглас.

Клянусь мечем, я все его одежды,
Весь гардероб убью за штукой штуку,
Пока не встречусь с ним самим.

Готспур.

  Вперед!
Весь день солдаты выстояли бодро.

(Уходят).

(Новые стычки. Входит Фальстаф).

Фальстаф. В Лондоне я мог ускользнуть от расплаты, здесь же от неё не убежишь. Здесь ничего не записывают на счет, а сейчас зарубят на башке. – А, ты кто? Сэр Вальтер Блент: вот она, честь; ну разве она не суета сует? Я разгорячился, как расплавленный свинец, и так же как он отяжелел. Да хранит меня Господь от свинца, и без него мне тяжело тащить свою утробу. Я своих оборвышей поставил туда, где им задали перцу. От ста пятидесяти двух осталось в живых не более трех, и те должны будут остаток дней своих просить милостыню у городских ворот.

(Входит принц Генрих).

Принц Генрих.

Что праздно стал? Свой меч мне одолжи.
Немало здесь лежит и коченеет
Героев под копытами коней
Надменного врага, меж тем как смерть их
Еще не отомщенною осталась.
Свой меч мне одолжи.

Фальстаф. О, Галь, прошу тебя, дай мне отдышаться немного. Турок Григорий не совершал таких военных подвигов, как я сегодня{54}. С Перси мы квиты. Я его успокоил.

Принц Генрих.

Спокоен он и жив, тебе на гибель.
Свой меч мне одолжи.

Фальстаф. Нет, если Перси еще жив, я тебе не отдам меча. Но если хочешь, возьми мой пистолет.

Принц Генрих. Давай. Как, он в чехле?

Фальстаф. Да, Галь, он горяч, очень горяч. Им можно сжечь целый город.{55} (Принц вынимает из чехла бутылку хереса).

Принц Генрих. Неужели же теперь время для шуток? (Бросает бутылку в него и уходит).

Фальстаф. Ну, если Перси жив, то я живо его заколю. Конечно, если он попадется мне на глаза, если же нет и я нарочно на него полезу, пусть он меня изрубит в котлеты. Я не добиваюсь чести, от которой лицо искажается в такую гримасу, как у сэра Вальтера. Я люблю жизнь, и если я смогу спасти ее, то тем лучше. Если же нет, – то честь придет незванной; значит нечего стараться.

(Уходит).

Сцена IV

Другая часть поля битвы.

Клики сражения. Стычки. Входят король Генрих, принц Генрих, принц Джон и Вестморлэнд.

Король Генрих.

Прошу тебя, о Гарри, удались,
Ты истекаешь кровью. Вместе с ним
Ступай и ты, лорд Джон Ланкастрский.

Принц Джон.

                   Нет, милорд,
Уйду, когда и я в крови весь буду.

Принц Генрих.

Молю вас, государь, явиться войску.
Отсутствием встревожите друзей.

Король Генрих.

Я так и сделаю. Лорд Вестморлэнд,
Прошу вас принца провести в палатку.

Лорд Вестморлэнд.

Милорд, идемте, я вас отведу.

Принц Генрих.

Меня, милорд? Мне помощи не нужно.
Избави Бог, чтоб принц Уэльский ради
Царапины пустой покинул поле,
Где в прахе и крови лежат герои,
Где меч крамольный в сече торжествует.

Принц Джон.

Мы долго отдыхаем здесь. Идемте,
Брат Вестморлэнд, куда зовет нас долг.
Идемте, ради Бога.

(Принц Джон и Вестморлэнд уходят).

Принц Генрих.

                Бог свидетель,
Ты сильно обманул меня, Ланкастр.
Не знал я, что в тебе столь мощный дух.
Доныне я любил тебя, как брата,
Теперь я уважаю от души.

Король Генрих.

Я видел, как удары лорда Перси
Он отражал с отвагою, какой
Не ждал я от бойца столь молодого.

Принц Генрих.

О, этот мальчик всех нас зажигает.

(Уходит. Трубы. Входит Дуглас).

Дуглас.

Еще король! Они здесь выростают,
Как головы у гидры. Я – Дуглас,
Гроза для всех, в твои цвета одетых.
Кто ты, принявший образ короля?

Король Генрих.

Я сам король и есть. Мне жаль, Дуглас,
Что вместо короля его ты встретил
Лишь призраки. Есть у меня два сына.
Они тебя и Перси всюду ищут.
Но раз счастливый случай сводит нас,
Я сам с тобою справлюсь. Защищайся.

Дуглас.

Боюсь, и ты – подделка короля,
Хоть впрямь себя ты держишь, как король.
Но кто-б ты ни был, знаю, что ты – мой.
И вот как я тобою овладею.

(Сражаются. Король в опасности. Возвращается принц Генрих).

Принц Генрих.

Вверх голову, шотландец гнусный, или
Ее снесу. В мой меч вселились души
Героев Ширли, Стаффорда и Блента.
Тебе так угрожает принц Уэльский.
Он что сулит, то платит.

(Сражаются. Дуглас отступает).

                   Успокойтесь.
Как ваша милость чувствует себя?
Сэр Никольс Гауси просит подкреплений
И Клифтон. Сам я к Клинфону бегу.

Король Генрих.

Постой, передохни. Ты искупил
Свою дурную славу и, на помощь
Ко мне явившись в пору, доказал,
Что жизнью дорожишь моей отчасти.

Принц Генрих.

О, Боже, как неправы были те,
Кто уверял, что вашей жду я смерти.
Будь это правда, мне лишь оставалось
Покинуть вас в руках шотландца дерзких.
Не хуже-б он любого яда в мире
Мгновенно с вашей жизнью покончил,
И был-бы сын ваш от труда избавлен
К измене прибегать.

Король Генрих.

                Ступай на помощь.
Ты к Клифтону, а я отправлюсь к Гауси.

(Уходит).

(Входит Готспур).

Готспур.

Коль не ошибся я, ты Гарри Монмут.

Принц Генрих.

Ты так сказал, как будто я желаю
От имени отречься своего.

Готспур.

Мне имя – Гарри Перси.

Принц Генрих.

         Значит, вижу
Отважного мятежника, кого
Лишь знал по имени. Я – принц Уэльский.
Знай, Гарри: впредь нельзя делить нам славу,
Как двум звездам в одной вращаться сфере.
Не могут принц Уэльский с Гарри Перси
Вдвоем царить над Англией единой.

Готспур.

Тому не быть, о, Гарри! Час настал,
Когда один из нас погибнуть должен.
О, если-б слава бранная твоя
Моей равнялась.

Принц Генрих.

      Раньше чем простимся,
Она твою переростет, о, Гарри!
Со шлема твоего сорву все лавры,
Чтоб сплесть венок для головы своей.

Готспур.

Нет больше сил терпеть твое тщеславье.

(Сражаются. Входит Фальстаф).

Фальстаф.

Хорошо сказано! Бей его, Галь! – Могу тебя уверить, здесь пахнет не детской игрой.

(Возвращается Дуглас и нападает на Фальстафа, который падает, притворяясь мертвым. Дуглас уходит. Готспур ранен и падает на землю).

Готспур.

Ты молодость похитил у меня,
О, Гарри. Но потерю бренной жизни
Мне легче снесть, чем мысль о громкой славе,
Что принесу тебе. От этой мысли
Душе больней, чем телу от меча.
Но мысль – раба мгновенной жизни, жизнь –
Игрушка времени, само же время –
Всемирный страж – должно иметь конец.
О, я-б теперь пророчить мог, но смерти
Землистая и мерзлая рука
Уже легла мне на уста. Нет, Перси,
Теперь ты прах и пища для…

(Умирает).

Принц Генрих.

И пища для червей, мой храбрый Перси.
Прощай, великий дух. Как быстро сжалось
Ты, честолюбье, сотканное плохо.
Пока душа ютилась в этом теле,
Ему казалось тесным королевство.
Теперь ему довольно двух шагов
Негоднейшей земли. На той земле,
Где мертвый ты простерся, не осталось
В живых героя, равного тебе.
Будь ты теперь чувствителен к участью,
Я-б нежное усердье утаил.
Но искаженный лик покрою шарфом,
И благодарность самому себе
За исполненье нежного обряда
От твоего же имени воздам.
Прощай, возьми с собой на небо славу,
                   бесславье же пусть спит с тобой в гробу
И не возникнет в надписи надгробной.

(Замечает лежащего на земле Фальстафа).

Ба! старый друг. Ужель все это мясо
В себе нисколько жизни не содержит?
Прощай, мой бедный Джэк. Я-б легче снес
Смерть человека, лучшего чем ты,
И будь сильней привязан я к разврату,
Я-б видел в ней тяжелую утрату.
Едва ль сражен жирнее красный зверь,
Хоть не прекрасный, в этот день потерь.
Пока я труп твой выпотрошу жирный,
Спи рядом с Перси, сон вкушая мирный.

(Уходит).

Фальстаф (поднимаясь). Выпотрошить меня? Если тебе удастся сделать это сегодня, то я позволю тебе завтра посолить меня и съесть. Черт возьми, хорошо, что я представился мертвым, иначе этот неистовый шотландец расквитался бы со мной. Но разве я представлялся? Неправда. Представляться – значит быть чем-нибудь поддельным; вот мертвый человек в самом деле подделка; в ком нет жизни, тот только подделка под человека; но представляться мертвым, будучи живым, вовсе не значит совершать подделку, а скорее быть верным и превосходным воплощением жизни. Главное достоинство храбрости – благоразумие, и вот, благодаря ему, я и спас свою жизнь. Черт возьми, я боюсь этого горячего, как порох, Перси, хотя он и мертв. Что, если он тоже только прикидывается мертвым и сейчас встанет? Право, боюсь, чтобы он не оказался лучшим притворщиком, чем я. Поэтому не добить ли его? Потом буду божиться, что я его убил. Почему бы ему не подняться, как я это сделал? Меня могут убедить только мои собственные глаза, а здесь меня никто не видит. Поэтому, вот тебе, братец! (Закалывает труп). А теперь, нанеся тебе новую рану в бедро, я уберу тебя подальше.

(Взваливает труп Готспура себе на спину. Возвращаются принц Генрих и принц Джон).

Принц Генрих.

Идем, брат Джон. Ты девственный свой меч
Геройски обновил.

Принц Джон.

         Постой. Что вижу?
Не ты ль сказал мне, что толстяк убит?

Принц Генрих.

Да, я сам видел, как он бездыханный
Лежал, покрытый кровью, на земле.
Ты жив? Иль то игра воображенья,
Обман очей? Молю тебя, скажи.
Одним глазам без слуха не поверю.
Иль ты не то, чем кажешься?

Фальстаф. Нет, я не двойник. Будь я шут гороховый, если я не Джон Фальстаф. Вот ваш Перси. Если ваш отец вознаградит меня за это – хорошо, если-ж нет – то уже следующего Перси пусть он сам убивает. Я рассчитываю теперь быть произведенным в графы или герцоги, – не меньше.

Принц Генрих. Что это значит? Я сам убил Перси и видал тебя мертвым.

Фальстаф. Вот, как! О, Господи, Господи, как весь мир изолгался! Я ведь не спорю, что был сражен и лежал без дыхания – как и он. Но мы оба вскочили в одну и ту же минуту, и сражались целый час по Шрюсберийским часам. Если ты мне веришь, хорошо; если нет – то пусть грех падет на головы тех, кто должен был-бы воздать должное храбрости. Клянусь жизнью, что я нанес ему эту рану в бедро. Если-бы он был жив и отрицал это, то, черт возьми, я заставил бы его проглотить кусок моей шпаги.

Принц Джон.

Чуднее не слыхал я в жизни сказки.

Принц Генрих.

И не видал чуднее молодца.
Ступай, красуйся с ношей на спине.
Что до меня, коль ложь тебе полезна,
Ее раззолочу, как только в силах.

(Трубят отступление).

Вот трубы возвещают отступленье.
День этот наш. Взойдем же, милый брат,
На высший пункт средь поля, чтоб увидеть,
Кто из друзей убит, кто жив остался.

(Принц Генрих и принц Джон уходят).

Фальстаф. Пойду за ними – кажется, речь идет о награде. Того, кто вознаградит меня, да вознаградит Господь. Если я достигну величия, я уменьшусь в объеме: буду принимать слабительное, не буду пить хереса, буду жить прилично, как подобает знатному лорду. (Уходит, унося с собой труп).

Сцена V

Другая часть поля битвы.

Звуки труб. Входят король Генрих, принц Генрих, принц Джон, Вестморлэнд и другие; за ними Ворчестер и Вернон под стражей.

Король Генрих.

Так бунт всегда находит воздаянье. –
О, Ворчестер злокозненный. Не с вами ль
Послали мы любовь, прощенье, милость?
Зачем вы извратили наше слово,
Употребив во зло доверьем Перси?
Трех рыцарей сегодня мы лишились,
Пал благородный граф и много войска.
Они-бы в этот час все были живы,
Когда-б ты честно, как христианин,
                   восстановил согласье меж войсками.

Ворчестер.

Так поступить заставили меня
Заботы о спасеньи. Терпеливо
Свою судьбу встречаю: на меня
Обрушилась она неотвратимо.

Король Генрих.

Пусть Ворчестера поведут на казнь
И с ним Вернона. О других виновных
                   рассудим после.

(Ворчестера и Вернона уводит стража).

      Что на поле битвы?

Принц Генрих.

Когда шотландец знатный, лорд Дуглас,
Увидел, что им счастье изменило,
Что Перси пал, что страх объял все войско,
Собрав остатки, в бегство он пустился.
Но, ринувшись с холма, он так расшибся,
Что гнавшимся за ним попался в руки.
Теперь Дуглас в палатке у меня.
Молю вас, предоставьте мне решенье
Его судьбы.

Король Генрих.

                       От всей души согласен.

Принц Генрих.

Тебе, брат Джон Ланкастрский, предстоит
Почетное исполнить порученье.
Ступай к Дугласу и ему верни
Без выкупа свободу: пусть идет,
Куда желает. Храбрость, что он нынче
Явил на наших шлемах, научила
Нас уважать воинственную доблесть
И в сердце неприятеля.

Король Генрих.

                          Теперь
Нам остается разделить войска.
Вы, сын мой Джон и брат наш Вестморлэнд,
Поспешно устремитесь в Иорк, на встречу
Нортомберлэнду и прелату Скрупу,
Стоящим, как я слышал, под оружьем.
Мы с вами, Гарри, поспешим в Валлис
С Глендовером и графом Марчем биться.
Еще одно такое пораженье,
И мятежа везде замрет движенье.
Начав с удачи, мы не отдохнем,
Пока стране покоя не вернем.

(Уходят).

Часть II

Действующие лица II части «Генриха IV».

Король Генрих IV.

Генрих, Принц Уэльский, впоследствии король Генрих V.

Томас, герцог Кларенс, Принц Джон Ланкастерский, Принц Гемфри Глостер – его сыновья.

Граф Варвик, Граф Вестморлэнд, Граф Сэрри, Гоуэр, Гаркурт – приверженцы короля.

Блент

Лорд Верховный Судья Королевской Скамьи.

Помощник Верховного Судьи.

Граф Нортомберлэнд, Скруп, архиепископ Иоркский, Лорд Мобрэ, Лорд Гастингс, Лорд Бардольф, Сэр Джон Кольвиль – противники короля.

Траверс и Мортон, служители Нортомберлэнда.

Сэр Джон Фальстаф.

Его паж.

Бардольф.

Пистоль.

Пойнс.

Пето.

Пустозвон, Тихоня – мировые судьи

Дэви, слуга Пустозвона.

Плесень, Тень, Бородавка, Слабняк, Бычок – рекруты.

Коготь и Силок, помощники шерифа.

Лэди Нортомберлэнд.

Лэди Перси.

Мистрисс Квикли, хозяйка таверны в Истчипе.

Долли Тиршит.

Лорды и свита. Офицеры, солдаты, привратник, гонцы, трактирные слуги, грумы и т. п.

Молва, Пролог.

Танцовщик, Эпилог.

Действие происходит в Англии.

Пролог{56}

В Варкворте. Перед замком Нортомберлэнда.

Входит Молва, в одежде, испещренной языками.

Молва.

Насторожите уши. Кто захочет
Дверь слуха запереть, когда Молва
Заговорила громко? Я с востока
К усталому закату мчусь и, ветер
Избрав конем почтовым, раскрываю
Дела земного шара в их зачатьи.
Вкруг языков моих витают сплетни.
Я их твержу на языках несчетных
И вымыслами слух людей морочу.
Я мир сулю, когда вражда, прикрывшис
Улыбкой кроткой, уж терзает мир,
И кто же, как не я, как не Молва,
Скликает рать, готовит оборону;
Меж тем как время вспухшее чревато
Не грозною войной, как полагают,
А злом совсем другим. Молва – свирель,
В которую дудят обман, догадки
И зависть; столь удобная свирель,
Что даже шаткой, вздорящей толпе, –
Чудовищу о головах несчетных, –
Играть на ней легко. Но для чего мне
В кругу домашних расчленять свое
И без того известное им тело?{57}
Зачем Молва пришла сюда? Лечу
Пред королем я Генрихом, вещая
Его победу. На кровавом поле
Под Шрюсбери разбит им юный Готспур
С дружиной всей, и пламень мятежа
В крови самих мятежников потушен.
Но что со мной? Я говорю вдруг правду,
Меж тем как долг мой – всюду разгласить,
Что Гарри Монмут пал, сраженный славным
Мечем героя Готспура, что в смерти
Король поник помазанной главой
Пред яростью Дугласа. Вот о чем я
По городам шумела захолустным
Меж королевским Шрюсберийским полем
И этою источенной червями
Твердынею из голых камней, где
Старик Нортомберлэнд, отец Готспура,
Недужным притворяется. Гонцы
Приносят в попыхах мои же вести.
Со слов Молвы все повторяют ту же
Отраду лжи, что горькой правды хуже.

(Уходит)

Действие первое

Сцена I

Там же.

(Входит лорд Бардольф).

Лорд Бардольф.

Эй, кто здесь у ворот стоит?

(Привратник открывает ворота).

                   Где граф?

Привратник.

Как доложить о вас?

Лорд Бардольф.

         Скажи ты графу,
Что ждет его лорд Бардольф.

Привратник.

                   Граф гуляет
В саду. Не постучит-ли ваша милость
В калитку, – он ответит.

Лорд Бардольф.

                   Вот и граф.

(Привратник уходит. Входит Нортомберлэнд.)

Нортомберлэнд.

Что нового, лорд Бардольф? Каждый миг
Теперь рождает новое событье.
Знать, век наш одичал. Раздор, что конь
Раскормленный, порвав узду, помчался
И на пути своем все сокрушает.

Лорд Бардольф.

Я, граф, принес из Шрюсбери известья.

Нортомберлэнд.

И добрые, коли угодно Богу?

Лорд Бардольф.

Как только сердце может пожелать.
Король смертельно ранен; принц же Генрих
Повержен в прах счастливым вашим сыном.
Обоих Блентов умертвил Дуглас.
Бежали с поля битвы молодой
Принц Джон, равно как Вестморлэнд и Стаффорд.
А боров Гарри Монмута, сэр Джон,
Взят вашим сыном в плен. Подобный день,
С таким сраженьем и с такой победой,
Не украшал столетий со времен
Счастливца Цезаря.

Нортомберлэнд.

                Откуда вести?
Вы были в Шрюсбери? видали поле?

Лорд Бардольф.

Я говорил с одним, кто шел оттуда.
То джентльмен был почтенный, родовитый;
Он эти вести выдал мне за правду.

Нортомберлэнд.

А вот слуга мой Траверс. За вестями
Еще во вторник я его послал.

Лорд Бардольф.

Милорд, я обогнал его в дороге.
Едва ль принес он вести достоверней
Того, что сам узнал с моих же слов.

(Входит Траверс).

Нортомберлэнд.

Ну, Траверс, что хорошего нам скажешь?

Траверс.

Меня, милорд, с отрадными вестями
Вернул с дороги сэр Джон Эмфревиль,
Но обогнал: под ним был конь резвее.
Вослед за ним другой какой-то джентльмен
Во весь опор примчался, чуть дыша.
Со мною поровнявшись, он дозволил
Вздохнуть окровавленному коню,
Спросив дорогу в Честер. В свой черед
О новостях спросил я Шрюсберийских.
Ответил он, что плохо кончил бунт
И что остыл горячий Гарри Перси.
Тут, опустив поводья и нагнувшись,
Вонзил он шпоры до полузвезды
В дрожавшие бока несчастной клячи
И, не дождавшись более вопросов,
Пустился вскачь, пространство пожирая.

Нортомберлэнд.

Как? Повтори. Остывший Гарри Перси?
Горячий рыцарь стал остывшим трупом?
                   восстанье плохо кончило?

Лорд Бардольф.

         Милорд,
Скажу вам вот что. Ежели победа
За вашим юным сыном не осталась,
Свое баронство, – честью в том клянусь, –
За шелковый снурок отдам. Ни слова.

Нортомберлэнд.

Как мог-бы джентльмен, Траверса догнавший,
Подробности измыслить пораженья?

Лорд Бардольф.

Кто? Этот джентльмен? Верно, проходимец,
Скакавший на украденном коне.
Болтал он на-угад… Вот снова вестник.

(Входит Мортон).

Нортомберлэнд.

Смотри: его лицо, как лист заглавный,
Трагическую повесть возвещает.{58}
Так смотрит берег, где прилив могучий
Следы оставил своего набега.
Из Шрюсбери-ли, Мортон, держишь путь?

Мортон.

Из Шрюсбери, светлейший лорд, бежал я,
Где смерть надела страшную личину,
Чтоб наших испугать.

Нортомберлэнд.

                          Что сын? Что брат мой?
Но ты дрожишь! И бледность щек твоих
Вещает горе раньше, чем язык твой.
Таков, как ты, измучен, без дыханья,
С потухшим взором, полужив от скорби,
Был вестник, кто отдернул полог с ложа
Приама, чтоб средь мертвой ночи крикнуть,
Что в пламени пол-Трои. Но Приам
Увидел пламя ранее, чем вестник
Нашел дар слова. Так о смерти Гарри
Узнал я прежде, чем ты слово молвил.
Ты начал-бы с рассказа о героях,
Мой жадный слух восторгом оглушая:
«Так отличался сын ваш, так – ваш брат,
Так бился храбрый Дуглас». А в конце,
Чтоб в правду оглушить меня, ты-б сразу
Все похвалы одним развеял вздохом,
Шепнув: «ваш брат, и сын, и все убиты».

Мортон.

В живых остался Дуглас, брат ваш – также.
Но что до сына вашего…

Нортомберлэнд.

                          Он умер!
Смотри, как страх проворен на язык.
Чем больше мы несчастья боимся
И не хотим узнать о нем, тем легче
В чужих глазах чутьем мы прозреваем,
Что то, чего страшимся, наступило.
Ответь же, Мортон, графу своему,
Скажи, что все его догадки лгут.
Я сладкою сочту твою обиду,
За обличенье щедро награжу.

Мортон.

Я слишком почитаю вас, чтоб сметь
Противоречить. Слишком прозорлив
Ваш разум, слишком верны опасенья.

Нортомберлэнд.

Ты все-ж не говоришь, что Перси мертв.
В твоих глазах читаю я признанье.
Ты головой качаешь, точно правду
Опасностью считаешь иль грехом.
Коль он убит, скажи. Не оскорбляет
Язык того, кто весть принес о смерти.
Грешит лишь тот, кто лжет о мертвеце,
Не тот, кто мертвеца зовет усопшим.
Хоть спора нет, быть вестником несчастья –
Печальная обязанность. Тот голос,
Что возвестил однажды смерть любимых,
Звучит и после звоном погребальным.

Лорд Бардольф.

Я верить не могу, что сын ваш умер.

Мортон.

Мне горько убеждать вас в том, чего я –
Будь воля Божья – лучше-б не видал.
Но все-ж моим глазам пришлось увидеть,
Как сын ваш, запыхавшийся, усталый,
Окровавленный, слабо отражал
Удары Монмута, чей быстрый гнев
Непобедимого доселе Перси
Низвергнул в прах, откуда тот не встал.
При жизни он вдыхал огонь отваги
В трусливейших солдат; его же смерть,
Едва о ней узнали, потушила
Огонь и пыл в храбрейших среди войска.
Он был металлом, превращавшим в сталь
Друзей всех наших. Ослабевши в нем,
Опять собою став, все превратились
В тяжелый и тупой свинец. Как тяжесть
Тем шибче от толчка летит, чем больше
В ней веса, так, с утратой тяжкой Перси,
Помноженной на страх, солдаты наши,
Ища спасенья в бегстве, с поля мчались
Быстрей, чем стрелы, ищущие цели.
Тут скоро в плен лорд Ворчестер попался;
А яростный шотландец, кровожадный
Дуглас, чей неустанный меч три раза
Сразил в бою подобье короля{59},
Вдруг духом пал, украсил стыд бегущих.
Но, на бегу споткнувшись, взят был в плен.
Итог всему: король нас победил
И под начальством юного Ланкастра
И Вестморлэнда вам, милорд, на встречу
Послал поспешно войско. – Вот все вести.

Нортомберлэнд.

Еще для скорби времени довольно.
Теперь же яд послужит мне лекарством.
Здоровый, я-бы заболел от этих
Вестей; больной, я ими исцелен.
Как немощный страдалец, чьи суставы,
                   расслабленные долгой лихорадкой,
Под гнетом жизни гнутся, точно плети, –
Вдруг в диком вырывается припадке
Из рук больничных сторожей, как пламя:
Так и в моих, от скорби слабых, членах,
Теперь, от исступленья новой скорби,
Проснулась мощь тройная. Прочь, костыль
Изнеженный. Отныне эти руки
Чешуйчатые стянут рукавицы
Со скрепами стальными. Прочь и ты,
Недужная повязка, – слишком слабый
Оплот для головы, которой ищут
Победой подзадоренные принцы.
Чело мое железом увенчайте,
И пусть наступит самый мрачный час,
Каким вражда и время только в силах
Суровому грозить Нортомберлэнду.
Пусть небо и земля сольются вместе,
Пусть грозных вод не сдержит в их пределах
Рука природы. Да умрет порядок!..
Пусть этот мир не будет больше сценой,
Где медленно растет и зреет злоба.
Но пусть в груди у каждого проснется
Дух Каина, дух первенца людского,
Пусть все сердца зажгутся жаждой крови,
Чтоб кончилась жестокая игра
И воцарился мрак – могильщик смерти.

Траверс.

Так волноваться вредно вам, милорд.

Лорд Бардольф.

Не порывайте связи меж рассудком
И честью, граф.

Мортон.

      От вашего здоровья
Зависит жизнь союзников всех ваших.
Оно же пошатнется, если бурным
Вы предаваться будете страстям.
Ведь прежде чем сказать: «поднимем бунт», –
Вы разочли последствия восстанья
И взвесили случайности войны.
Конечно, вы предвидели, милорд,
Что может под удар попасть смертельный
И сын ваш. Знали вы, что он шагает
Над пропастью опасной и что легче
В нее свалиться, чем над ней пройти.
Еще известно было вам, что тело
Его подвержено рубцам и ранам
И что бесстрашный дух его толкнет
Туда, где все опасности столпились.
Вы все-таки ему сказали: в путь!
И как ни сильно было опасенье,
Ничто в вас не могло поколебать
Упрямого решенья. Что-ж случилось,
Что страшного явило предприятье,
Чего вы не могли предвидеть раньше?

Лорд Бардольф.

Мы все, кого постигло пораженье,
Мы знали, что пустились в океан
Опаснейший, где можно раз спастись
И десять раз погибнуть. Но надежда
На выгоды в нас победила страх
Опасности. Теперь, хотя разбиты,
Дерзнем еще раз, снова ополчимся,
Всем жертвуя, – имуществом и жизнью.

Мортон.

Давно пора. Я слышал, лорд светлейший,
Как правду, и как правду повторяю,
Что доблестный архиепископ Иоркский
                   восстал с отлично обученным войском.
То человек, кто узами двойными
Привязывать сторонников умеет.{60}
Ваш сын, милорд, вел в битву лишь тела,
Лишь тени и подобия людские,
Затем, что слово «бунт» разъединяло
В них деятельность тела и души.
Они сражались нехотя, брезгливо,
Как пьют лекарство. С нами было только
Оружье их, а не душа и чувства,
Замерзшие от слова «бунт», как рыба
В пруде зимой. Теперь архиепископ
Мятеж в святыню превратил. За ним,
Чья искренность и святость всем известны,
Последуют и телом, и душой.
С Помфретских камней соскоблит он кровь
Прекрасного Ричарда{61} и восстанье
Помажет ею. Чуть он объявит,
Что защищает край окровавленный,
Томящийся под властью Болингброка, –
И знать, и чернь последуют за ним.

Нортомберлэнд.

Я это знал, но, правду говоря,
От свежей скорби все в душе померкло.
Зайдем ко мне. Пусть каждый мне укажет
Вернейший путь к спасению и мести.
Напишем письма, соберем друзей.
Ничтожно их число, хоть никогда
Так велика в них не была нужда.

(Уходят).

Сцена II

Лондон. Улица.

Входит сэр Джон Фальстаф с пажем, который несет за ним меч и щит.

Фальстаф. Ну что, великан, что сказал доктор про мою мочу?

Паж. Он сказал, что она сама по себе здоровая и хорошая, но что касается собственника её, то в нем сидят болезни, о которых он не подозревает.

Фальстаф. Всякого рода люди почему то считают за честь глумиться надо мной. Мозг человека, этого глупого глиняного истукана, не в состоянии придумать ничего смешного помимо моих измышлений, или моей особы. Я не только остроумен, но являюсь источником остроумия для других. Вот я иду перед тобою, похожий на свинью, которая сожрала всех своих поросят, кроме одного. Или я ничего не понимаю, или принц приставил тебя ко мне только для контраста. Тебе бы, непотребный корешок мандрагоры,{62} торчать у меня на шляпе, а не ходить по моим пятам. Никогда еще мне не прислуживал агат из перстня. Но я тебя не вправлю ни в золото, ни в серебро, а одену в отрепья, и в таком виде отправлю в качестве драгоценного камня к твоему господину,{63} к этому молокососу принцу, у которого еще пух не пробился на подбородке. У меня скорее борода выростет на ладони, чем у него на щеке, a все-таки он не стесняется уверять, что у него лицо королевское.{64} Господь, быть может, когда-нибудь и закончит его – до сих пор на нем нет лишнего волоска, но королевское оно лишь потому, что и его, как и изображение короля на монетах, цирульник не сбреет и за шесть пенсов. А все-таки он ходит петушком, точно уже считался возмужалым человеком, еще когда отец его был холост. Наплевать мне на его милость, – моей милости он почти совсем лишился – в этом я могу его уверить. А что сказал мистер Домбльдон относительно атласа на епанчу и штаны для меня?

Паж. Он сказал, сэр, что требует более надежного поручителя, чем Бардольф; он не хочет принять ни вашей, ни его росписки. Такого обеспечения ему недостаточно.

Фальстаф. Будь он проклят, как обжора в притче. Пусть у него еще больше сохнет во рту от жажды. Непотребный дьявол, Ахитофель, подлец, невежа! Как он смеет заманивать благородного человека обещаниями, a потом требовать поручительства. Эти сладкоречивые мерзавцы теперь иначе не ходят, как на высоких каблуках и со связками ключей у пояса, а когда человек хочет честно взять у них товар в кредит, они смеют требовать обеспечения. Я предпочел бы, чтобы мне насыпали в рот крысиной отравы, чем затыкали его словом «обезпечение». Я ждал, что он мне пришлет двадцать два аршина атласа, как благородному рыцарю, а он шлет мне слово – обеспечение. Пусть спит беспечно – у него ведь есть рог изобилия, сквозь который просвечивает ветренность его жены. Он того не видит, хотя у него есть собственный фонарь. А где Бардольф?

Паж. Отправился в Смитсфильд купить лошадь для вашей милости.

Фальстаф. Я самого его нанял в соборе св. Павла, а он мне купит лошадь в Смитсфильде.{65} Если бы я еще взял себе жену из непотребного дома, я был бы снабжен слугой, лошадью и женой.

(Входит Верховный судья с помощником).

Паж. Сэр, вот идет лорд, посадивший в тюрьму принца за то, что он ударил его из-за Бардольфа.{66}

Фальстаф. Отойдем: я не хочу его видеть.

Судья. Кто это там уходит?

Помощник. Фальстаф, милорд.

Судья. Тот, который был под следствием по делу о грабеже?

Помощник. Да, милорд. Но с тех пор он отличился при Шрюсбери, и, как я слышал, получил теперь военное назначение; он отправляется к лорду Джону Ланкастерскому.

Судья. Как, в Иорк? Верни его сюда.

Помощник. Сэр Джон Фальстаф!

Фальстаф. Мальчик, скажи ему, что я глух.

Паж. Говорите громче, мой господин глух.

Судья. Да, я знаю, глух ко всему хорошему. Поди, потяни его за рукав; мне нужно поговорить с ним.

Помощник. Сэр Джон…

Фальстаф. Как, молодой парень – и просит милостыню? Разве нет войны? Разве нет дела? Разве королю не нужны подданные, а бунтовщикам солдаты? Хотя и позорно быть на чьей-нибудь стороне, кроме королевской, но позорнее просить милостыню, чем присоединиться к неправой стороне, хотя бы её действия были хуже, чем можно выразить словом «мятеж».

Помощник. Вы ошибаетесь во мне, сэр.

Фальстаф. Разве я сказал, что вы честный человек, сэр? Несмотря на то, что я воин и рыцарь, я был бы лгуном, еслиб это сказал.

Помощник. В таком случае, не в обиду вашему рыцарству и вашей воинской чести, позвольте сказать вам, что вы лжете, называя меня нечестным человеком.

Фальстаф. Чтобы я позволил тебе это сказать? Чтобы я отказался от того, что срослось со мной? Если я это тебе позволю, пусть меня повесят; если ты сам себе это позволишь, то пусть тебя повесят. Прочь, дрянная ищейка, убирайся!

Помощник. Сэр, милорд хочет с вами поговорить.

Судья. Сэр Джон Фальстаф! Мне нужно сказать вам пару слов.

Фальстаф. Добрейший лорд, пошли вам Господь здоровья! Я счастлив, что вижу вас вне дома; я слыхал, что вы больны, милорд. Надеюсь, что вы вышли из дому по совету врача, милорд? Хотя вы, милорд, еще не переступили границ молодости, но все-таки ваши годы уже отзываются преклонностью; в них уже чувствуется соль времени и поэтому я почтительнейше умоляю вас, милорд, заботиться о вашем драгоценном здоровье.

Судья. Сэр Джон, я посылал за вами перед вашим выступлением в Шрюсбери.

Фальстаф. С вашего соизволения, милорд, я слышал, что его величество вернулся несколько расстроенный из Уэльса?

Судья. Я не говорю о его величестве… Вы не явились, когда я посылал за вами.

Фальстаф. И я слышал также, что с его высочеством опять приключилась мерзостная апоплексия?

Судья. Пошли ему Господь выздоровление! Но прошу вас, дайте мне сказать вам слово.

Фальстаф. С вашего позволения, милорд, эта апоплексия нечто в роде летаргии или сонливости крови, и какой-то проклятый зуд.

Судья. Зачем вы мне все это говорите? Пусть она будет чем угодно.

Фальстаф. Она происходить от больших огорчений, от занятий или потрясения мозга. Я читал о причине её появления у Галэна. Это род глухоты.

Судья. Мне кажется, что вы заболели этой болезнью, – вы не слышите, что я вам говорю.

Фальстаф. Верно, милорд, верно. Или, с вашего позволения, я скорее страдаю тем, что не слушаю, не обращаю внимания на других.

Судья. Если бы вас отлупить по пяткам,{67} ваш слух бы излечился. Я, кажется, не откажусь быть вашим доктором.

Фальстаф. Я беден, как Иов, милорд, но не так терпелив.{68} Вы можете прописать мне микстуру тюремного заключения, в виду моей бедности, но выполню ли я ваши предписания; мудрец может сомневаться на драхму или на целый скрупул.

Судья. Я послал за вами, чтобы поговорить о деле по обвинению, которое могло вам стоить жизни.

Фальстаф. А я, по совету моего очень опытного в английских законах адвоката, не явился.

Судья. Дело в том, сэр Джон, что вы живете в большом беззаконии.

Фальстаф. Кому нужен такой пояс как мне, не может жить в меньшем.

Судья. У вас средства малые, а аппетиты большие.

Фальстаф. Я хотел бы, чтобы это было наоборот: чтобы мои средства были больше, а аппетит поменьше.{69}

Судья. Вы совратили с правого пути молодого принца.

Фальстаф. Молодой принц совратил меня; я толстобрюхий слепой, a он моя собака.{70}

Судья. Ну, да я не хочу растравлять только что зажившую рану. Ваше поведение в Шрюсбери несколько загладило ваши ночные подвиги в Гэдсгиле; благодарите наше беспокойное время за то, что вас оставили в покое по тому делу.

Фальстаф. Милорд!

Судья. Но раз все обошлось, держитесь смирно, чтобы не разбудить спящего волка.

Фальстаф. Будить волка так же плохо, как нюхать след лисицы.

Судья. Вы точно свечка, лучшая часть которой уже сгорела.

Фальстаф. Большая праздничная свеча вся из сала. Если бы я даже сказал – восковая, то мой объем подтвердил бы это{71}.

Судья. Каждый седой волос на вашем лице должен был бы увеличивать вашу внушительность.

Фальстаф. А разве мой вес не внушителен?

Судья. Вы всюду следуете за молодым принцем, как злой ангел.

Фальстаф. Ну, нет, милорд, дурной ангел очень легок,{72} а кто на меня взглянет, тот наверное примет меня, не проверяя веса; а все-таки в некотором отношении, сознаюсь, я не имею курса. В наше продажное время добродетель так упала в цене, что истинным храбрецам остается водить медведей,{73} умницам наниматься в трактирные слуги и тратить свою находчивость на представление счетов. Все другие качества, присущие человеку, по нынешним злым временам не стоят выеденного яйца. Вы, старики, не понимаете, на что мы, молодые, способны; вы мерите наш жар горечью вашей желчи; а мы, находящиеся в авангарде молодости, я должен сознаться, склонны иногда к сумасбродствам.

Судья. Как, это вы причисляете себя к молодым, будучи отмечены всеми признаками старости: разве у вас глаза не слезятся, руки не высохли, щеки не пожелтели, борода не побелела, ноги не ослабели, а живот не отвис? Разве у вас не разбитый голос, не короткое дыхание, не двойной подбородок и не слабый ум, – все в вас одряхлело от старости, а вы все-таки считаете себя молодым. Стыдно, сэр Джон, стыдно!

Фальстаф. Милорд, я родился около трех часов пополудни с белой головой и круглым животом. Что касается моего голоса, то я потерял его от постоянного орания и церковных песен. Я не хочу приводить других доказательств моей молодости. Если я стар, то только умом и рассудительностью, и если кто хочет биться со мной об заклад на тысячу марок в том, кто лучше прыгает – пусть даст деньги, и тогда посмотрим. Что касается пощечины, которую вам дал принц, то он поступил как невежливый принц, а вы получили ее, как рассудительный лорд. Я его за это выругал и молодой лев кается; конечно, он не сидит в рубище и не посыпает голову пеплом, а, напротив, одет в новый атлас и распивает старый херес.

Судья. Пошли Господь принцу лучшего товарища!

Фальстаф. Пошли Господь товарищу лучшего принца. Я не знаю, как развязаться с ним.

Судья. Ну, да ведь король разлучил вас с принцем Генрихом. Я слышал, что вы отправляетесь с лордом Джоном Ланкастерским против архиепископа и графа Нортомберлэнда.

Фальстаф. Да, благодаря вашим маленьким стараниям. Но вы все, покоющиеся дома в объятиях мира, молитесь о том, чтобы наша армия не сошлась с врагами в жаркий день, – потому что, клянусь Господом, я взял с собой только две рубашки и вовсе не желаю слишком потеть. Если день будет жаркий, то пусть мне никогда не выплевывать больше белой слюны{74}, если я буду размахивать чем-нибудь, кроме бутылки. Чуть только где опасное дело, как меня непременно туда посылают. Но ведь я не вечен. Таковы уж наши англичане: если у них заведется что-нибудь хорошее, они этим не дорожат. Если вы настаиваете на том, что я стар, дали бы мне отдохнуть. Лучше бы уж мое имя не приводило в такой ужас неприятеля. Лучше быть изъеденным ржавчиной, чем истереться в ничто от вечного движения.

Судья. Ну, будьте честным человеком, будьте честным и да благословит Господь ваш поход.

Фальстаф. Не одолжите-ли вы мне, милорд, тысячу фунтов на подъем?

Судья. Ни одного пенни: вы слишком нетерпеливы, чтобы вам давать кресты{75}. Прощайте, передайте привет моему кузену Вестморлэнду. (Уходят судья и помощник).

Фальстаф. Пусть мне дадут щелчка в нос, если я передам твое поручение.{76} Видно, старость так же неразлучна со скупостью, как молодость с распутством. Зато подагра мучает старость, a венера молодость и обе эти болезни делают ненужными мои дальнейшие проклятия. Мальчик!

Паж. Сэр?

Фальстаф. Сколько денег у меня в кошельке?

Паж. Семь гротов и два пенса.

Фальстаф. Не могу найти лекарства против карманной чахотки. Займы только несколько затягивают ее, но болезнь неизлечима. – Поди, снеси это письмо лорду Ланкастерскому, это принцу, это графу Вестморлэнду, – а это старой мистрисс Урсуле, которой я еженедельно клянусь жениться с тех пор, как у меня появился первый белый волос в бороде. Ступай! ты знаешь, где отыскать меня. (Паж уходит). Ах, чтоб черт наслал венеру на эту подагру, или подагру на венеру. И та и другая пошаливают в моем большом пальце, на ноге. Ну, да не беда, что я хромаю – я могу все свалить на войну, и тем легче добиться пенсии. Умный человек может все обратить в свою пользу. Я сумею извлечь выгоду даже из болезней.

Сцена III

Йорк. Комната в архиепископском дворце.

Входят архиепископ, лорды Гастингс, Мобрэ и Бардольф.

Архиепископ.

Теперь известны вам наш план и средства.
Прошу вас, благородные друзья,
Открыто мненье высказать о наших
Надеждах на успех. Вы, лорд маршал,
Начните. Что нам скажете?

Мобрэ.

                   Причины,
Приведшие к восстанью, одобряю.
Но я-б хотел подробнее узнать,
На столько-ли велики наши силы,
Что можем с гордо поднятым челом
Взирать на мощь отрядов королевских.

Гастингс.

Теперь по спискам тысяч двадцать пять
Отборного насчитываем войска.
К тому же с подкрепленьями большими
Мы ждем великого Нортомберлэнда,
Чей дух горит враждой непримиримой.

Лорд Бардольф.

Вопрос, лорд Гастингс, вот в чем: наши двадцать
Пять тысяч войска устоять-ли могут
Без помощи Нортомберлэнда?

Гастингс.

                   Могут,
Но с помощью его.

Лорд Бардольф.

                Все дело в этом.
Но если без него мы слишком слабы,
То мой совет – не заходить далеко,
Пока у нас не будет эта помощь
В руках: в таком кровавом предприятьи
Не должно допускать предположений,
Надежд на чью-то помощь, ожиданий.

Архиепископ.

Лорд Бардольф прав вполне. Не оттого-ли
Под Шрюсбери пал Готспур молодой?

Лорд Бардольф.

О, да, милорд! Надеждами питаясь,
Проглатывая воздух обещаний,
Он жил мечтами о громадном войске, –
Оно-ж на деле оказалось меньше
Его мечты скромнейшей. Так, увлекшись
Воображеньем, свойственным безумью,
Своих друзей на гибель он повел
И сам, глаза зажмуря, прыгнул в бездну.

Гастингс.

Но никогда, сознайтесь, не вредило
Счет сбыточным надеждам подводить.

Лорд Бардольф.

В такой войне, как наша, это вредно.
Когда уж все готово и в ходу,
Опасно жить надеждами на помощь,
Как раннею весной, на почки глядя,
Считать плоды: надежда, что они
Созреют, не прочнее опасенья,
Что их побьет мороз. Чтоб строить дом,
Мы почву изучаем, чертим план
И по размерам счет кладем расходам.
Когда же смета выше наших средств,
Мы план меняем, сократив размеры,
Иль вовсе мысль бросаем о постройке.
Тем более в таком громадном деле,
Как разрушенье в целом государства,
И возведенье нового, должны мы
Подробно местность изучить и планы,
Условиться о прочном основаньи,
Строителей спросить, размерить средства,
Узнать, способны ль мы окончить дело
И взвесить возраженья все. Не то
Мы укрепимся только на бумаге,
Взамен солдат получим имена,
И будем мы, как тот, кто выше средств
Составил план на зданье, и, достроив
До половины, должен прекратить
Постройку и оставить ценный сруб
Без крыши, – тучам плачущим в добычу,
Неистовству зимы на расхищенье.

Гастингс.

Но даже допустив, что наши все
Столь много обещавшие надежды
Должны мертворожденными остаться,
Что больше не дождаться нам на помощь
Ни одного солдата, полагаю,
Что наша рать достаточно сильна,
Чтоб потягаться с войском королевским.

Лорд Бардольф.

Ужель у короля всего лишь двадцать
Пять тысяч человек?

Гастингс.

                          На нашу долю
Не более, лорд Бардольф, даже меньше.
При смутах наших дней он на три части
Был вынужден все войско поделить.
Одна готова с Францией сражаться,
Другая – с Глендовером, только третья
Пойдет на нас. Так, войско разделив
На три отряда, стал король бессилен.
Его же сундуки звук издают
Печальной пустоты.

Архиепископ.

                          Того, что стянет
Он все войска и против нас направит,
Нам нечего бояться.

Гастингс.

         Если-б он
Так поступил, оставив тыл открытым,
Француз с валлийцем стали-бы хватать
Его за пятки. Нечего бояться.

Лорд Бардольф.

Кто против нас вести назначен войско?

Гастингс.

Принц Джон Ланкастерский и Вестморлэнд.
Король и Гарри Монмут угрожают
Валлийцу. Кто-ж вождем назначен против
Французов, неизвестно мне.

Архиепископ.

                   Итак,
Вперед. И всенародно объявим
Причины, породившие восстанье.
Народу стал претить его избранник,
И похоть пресыщением сменилась.
Непрочна, неустойчива обитель
Того, кто строит на любви народной.
О, буйная толпа! С каким восторгом
Ты небо потрясала похвалами,
В честь Болингброка, до того как стал
Он тем, чем ты хотела, чтоб он стал.
Теперь же, как сбылись твои желанья,
Ты так полна им, грубая обжора,
Что хочешь из себя его изрыгнуть.
Так, о, собака гнусная, извергла
Ты из своей утробы ненасытной
Прекрасного Ричарда, а теперь
Блевотину свою пожрать желаешь
И воешь, чтоб тебе ее вернули.
Кому же нынче верить? Те, кто смерти
Желали Ричарду, когда он жил,
Теперь в его могилу вдруг влюбились.
Ты, в голову священную его
Бросавший грязью в день, когда, вздыхая,
Он следовал через кичливый Лондон
За Болингброком, славою покрытым, –
Теперь вопишь: «земля, верни того
Мне короля, а этого возьми».
Превратный дух людей. В былом, в грядущем
Все хорошо, все дурно в дне текущем.

Мобрэ.

Итак, мы все готовы для борьбы.

Гастингс.

Так хочет время. Мы – его рабы.

(Уходят).

Действие второе

Сцена I

Лондон. Улица.

Входят хозяйка, Коготь и его мальчик; потом Силок.

Хозяйка. Мистер Коготь, занесли ли вы мою жалобу в список?

Коготь. Занес.

Хозяйка. Где же ваш помощник? А сильный он человек? Сумеет он постоять за себя?

Коготь. Эй, мальчик, где Силок?

Хозяйка. О, Господи! где милый мистер Силок?

Силок. Здесь.

Коготь. Силок, мы должны арестовать сэра Джона Фальстафа.

Хозяйка. Да, милый мистер Силок, я подала на него ко взысканию.

Силок. Это может кому-нибудь из нас стоить жизни, – он возьмется за оружие.

Хозяйка. Ах, Господи, берегитесь его: он брался за оружие, нападая на меня самым скотским образом в моем собственном доме. Ему ведь ей Богу все нипочем, когда он обнажит оружие; он кидается, как дьявол; он не пощадит ни мужчину, ни ребенка.

Коготь. Мне бы только с ним сцепиться, а его ударов я не боюсь.

Хозяйка. Я тоже не боюсь, я около вас стоять буду.

Коготь. Пусть он только попадется мне в лапы.

Хозяйка. Его уход для меня чистое разорение; он бесконечно много задолжал мне. Милый мистер Коготь, задержите его; милый мистер Силок, не дайте ему улизнуть. Он, с вашего позволения, пошел покупать седло в Паштетный угол, а потом собирался обедать в «Леопардовой Голове» на Ломбардской улице, у торговца шелковыми товарами, мистера Смута. Прошу вас, раз моя жалоба записана и дело мое известно всему свету, заставьте его расплатиться. Сто марок не шутка для бедной одинокой женщины; а я все ждала и ждала без конца, и он меня все обманывал, и обманывал, все отсрочивал платеж со дня на день, – стыдно даже вспомнить. Так поступать бесчестно, и если женщина не осел и не животное, она не снесет обиды от всякого. (Входят сэр Джон Фальстаф, паж и Бардольф). Вот он идет, и с ним этот красноносый мерзавец, Бардольф. Исполняйте же вашу обязанность, мистер Коготь и мистер Силок, пожалуйста, исполняйте ее – ради меня.

Фальстаф. Что такое, – чья кобыла подохла, что случилось?

Коготь. Сэр Джон, я арестую вас, по взысканию мистрисс Квикли.

Фальстаф. Прочь, холопы. Обнажи меч, Бардольф! Отруби голову этому негоднику, и брось эту шлюху в канаву.

Хозяйка. Меня в канаву? Подожди, я тебя самого брошу в канаву. Ах, ты ублюдок, ах мерзавец! Караул, режут! Ах, ты разбойник, хочешь убить господних и королевских слуг? Ах, ты душегуб, мужеубийца и женоубийца!..

Фальстаф. Убери их, Бардольф.

Коготь. На помощь! на помощь!

Хозяйка. Добрые люди, приведите помощь или две помощи!.. Так ты не хочешь? Пойдешь, подлец, пойдешь, пеньковая петля!

Фальстаф. Прочь, судомойка, прочь, бешенная баба, мразь, – а не то тебе влетит!

(Входит верховный судья со свитой).

Судья. Что случилось? Что за шум?

Хозяйка. Милорд, заступитесь за меня, молю вас, заступитесь!

Судья.

Сэр Джон! Вы вновь буяните? Теперь
При вашем назначении и чине?
Вам быть бы нужно на дороге в Иорк.
Прочь, господа! Зачем к нему пристали?

Хозяйка. Ах, высокопочтенный лорд, я бедная вдова из Истчипа, и он арестован по-моему взысканию.

Судья. На какую сумму?

Хозяйка. Больше чем за простую ссуду, милорд. Он у меня отнял все, что у меня есть. Он съел меня со всем моим хозяйством и домом. Все мое состояние перешло в это толстое брюхо; но я выцарапаю хоть что-нибудь обратно, или буду давить тебя по ночам, как кошмар.

Фальстаф. Ну, я сам сумею давить тебя, если только удастся вскарабкаться.

Судья. Что это значит, сэр Джон? Стыдитесь! Как может порядочный человек переносить такую бурю ругательств? Как вам не стыдно заставлять бедную вдову прибегать к таким грубостям для возвращения её собственности?

Фальстаф. Какую такую сумму я тебе должен? Говори!

Хозяйка. Будь ты честный человек, ты знал бы, что задолжал мне не только деньгами, но и своей особой. Помнишь, ты клялся мне на золоченом кубке, – это было в моей дельфиновой комнате{77}, у круглого стола, перед камином, где пылал каменный уголь, в среду после Духова дня, когда принц разбил тебе голову за то, что ты сравнил его отца с виндзорским певчим… да, ты клялся мне, когда я промывала тебе рану, что женишься на мне, и сделаешь меня барыней. Станешь ты это отрицать? Тут еще вошла ко мне соседка Кичь, жена мясника, и назвала меня кумушкой Квикли. Она пришла взять взаймы уксусу, так как готовила в этот день блюдо из раков; тебе еще захотелось поесть их, а я сказала, что есть раков вредно при свежей ране. Разве ты мне не сказал после её ухода, чтобы я не разговаривала слишком фамильярно с такими людишками, потому что они меня скоро будут звать барыней? Разве ты не поцеловал меня и не велел принести тебе тридцать шиллингов. Я тебя заставлю присягнуть на Библии – попробуй отпереться.

Фальстаф. Милорд, она жалкая помешанная; она на весь город кричит, что её старший сын похож на вас. У неё было прежде хорошее состояние, но она обеднела и вследствие этого лишилась рассудка. А что касается этих глупых судейских, то я требую удовлетворения.

Судья. Сэр Джон, сэр Джон я хорошо знаю вашу манеру извращать истину. Ваша уверенность, и весь этот поток слов, который вы извергаете с такой бесстыдной наглостью, не заставят меня отступиться от беспристрастия. Я вижу, что вы злоупотребили слабохарактерностью этой женщины, и пользовались её деньгами и ею самою.

Хозяйка. Истинно так, милорд.

Судья. Помолчи, пожалуйста. Заплатите ей долг и загладьте вашу вину относительно неё. Первое вы можете сделать уплатой звонкой монеты, а второе искренним раскаянием.

Фальстаф. Милорд, я не могу оставить этого выговора без ответа. Вы называете благородную смелость бесстыдною наглостью; по-вашему, добродетелен тот, кто отвешивает поклоны и молчит. Нет, милорд, при всем моем почтении к вам, я вам кланяться не стану. Я требую, чтобы меня освободили от этих стражей, так как у меня спешное дело на королевской службе.

Судья. Вы как будто считаете себя вправе поступать беззаконно, но лучше ответьте делом, а чтобы сохранить доброе имя, удовлетворите эту бедную женщину.

Фальстаф. Иди сюда, хозяйка (отводит ее в сторону).

(Входит Гоуэр).

Судья. Что слышно, мистер Гоуэр?

Гоуэр.

Милорд, король и принц Уэльский вскоре
Прибудут. Здесь прочтете остальное.

(Передает письма).

Фальстаф. Клянусь, как дворянин!

Хозяйка. Нет – это я уже слышала.

Фальстаф. Даю слово дворянина – и не будем больше говорить об этом.

Хозяйка. А я клянусь тебе этой небесной землей, по которой я ступаю, что мне придется заложить посуду и драпировки из столовой.

Фальстаф. Оставь только стаканы – это все, что нужно для питья. А что касается стен – то если повесить на них какую-нибудь веселую картинку,{78} историю блудного сына, или германскую охоту, написанную акварелью, это лучше будет тысячи занавесок или изъеденных молью драпировок. Ну, дай хоть десять фунтов, если можешь. Право, еслибы не твои капризы, во всей Англии не было бы лучшей женщины, чем ты. Ну поди, вымой лицо, и возьми назад свою жалобу. Право, не след тебе ссориться со мной. Неужели ты мне не веришь? Ведь я знаю, что тебя другие настроили против меня.

Хозяйка. Пожалуйста, сэр Джон, удовольствуйтесь двадцатью ноблями{79}. Право, мне не хочется нести в залог посуду.

Фальстаф. Ну, как хочешь – я уж как-нибудь извернусь. Ты весь век будешь дурой.

Хозяйка. Хорошо, хорошо – будут вам деньги, хотя бы мне пришлось заложить платье. Надеюсь, вы придете ужинать? Так вы мне сразу все выплатите?

Фальстаф. Умереть мне на месте… (Бардольфу). Иди за ней, иди за ней, и не отставай.

Хозяйка. Не позвать ли к ужину Долли Тиршит?

Фальстаф. Полно толковать – позови ее, позови.

(Уходят хозяйка, Бардольф, чиновники и мальчик).

Судья. Новости то не из приятных.

Фальстаф. Какие вести, милорд?

Судья. Где провел король прошлую ночь?

Гоуэр. В Базингстоке, милорд.

Фальстаф. Надеюсь, милорд, что все обстоит благополучно? Какие вести у вас, милорд?

Судья. Все ли войска с ним?

Гоуэр.

Нет, тысячу пятьсот пехоты разной
И всадников пятьсот послал он к лорду
Ланкастрскому на помощь против войск
Епископа Иоркского и графа Нортомберлэнда.

Фальстаф. Разве король возвращается из Уэльса, милорд?

Судья. Я вам немедленно дам письма. Пойдемте со мной, мистер Гоуэр!

Фальстаф. Милорд…

Судья. Что вам угодно?

Фальстаф. Мистер Гоуэр, позвольте пригласить вас отобедать со мной.

Гоуэр. Благодарю вас, сэр Джон, – меня требует к себе милорд.

Судья. Вы напрасно медлите здесь, сэр Джон, вместо того, чтобы вербовать солдат в графствах.

Фальстаф. Не отужинаете ли вы со мной, мистер Гоуэр?

Судья. Какой дурак научил вас таким манерам, сэр Джон?

Фальстаф. Мистер Гоуэр, если они мне не к лицу, то конечно тот, кто меня им научил – дурак. Вот как следует фехтовать, милорд, удар за удар! А затем, прощайте.

Судья. Ну, да просветит тебя Господь! Ты большой дурак.

(Уходят).

Сцена II

Там же; другая улица.

Входят принц Генрих и Пойнс.

Принц Генрих. Я ужасно устал, ей Богу.

Пойнс. Неужели? я не думал, чтобы усталость смела посягнуть на такую высокорожденную особу!

Принц Генрих. Однако это так, хотя такое признание может быть и заставляет краснеть мое величие. Не низменно-ли также пожелать выпить простого пива?

Пойнс. Да, принцу следовало бы быть более утонченным и не думать о таких жалких напитках.

Принц Генрих. Ну, значит мой аппетит не княжеский – потому что я теперь именно хочу скромного простого пива. Но, действительно, скромность моих вкусов расходится с моим высоким саном. Разве мне пристало помнить твое имя? Или узнавать тебя на следующий день, или знать, сколько у тебя пар шелковых чулок, т. е. помнить, что кроме вот этих у тебя есть еще другие персикового цвета? Или вести счет твоим рубашкам, знать, что есть одна для смены, другая на теле? Впрочем, это знает лучше меня сторож при площадке для игры в тенис; если тебя там нет с ракеткой в руках, значит белье твое уплыло… А ты давно не играл, потому что на свои нидерланды извел все свое голландское полотно. Бог весть, заслужат ли царства небесного те дети, которые пищат из остатков твоего полотна, разорванного на пеленки; впрочем, по уверению повивальных бабок, дети неповинны в том, что мир все более заселяется и родственные связи разростаются.

Пойнс. Как не вяжутся с вашим серьезным делом такие праздные шутки! Скажите сами, какой другой добродетельный принц вел бы такие речи, если бы отец его был так болен, как ваш теперь?

Принц Генрих. Сказать тебе кое-что, Пойнс?

Пойнс. Скажите, только уж пожалуйста что-нибудь очень хорошее.

Принц Генрих. Для такого ограниченного ума, как твой, мои слова будут достаточно хороши.

Пойнс. Говорите, я уже приготовился к тому, что вы скажете.

Принц Генрих. Ну, так вот – мне не подобает быть грустным, когда мой отец болен; хотя я признаюсь тебе, которого, за неимением лучшего, мне угодно называть другом, что я печален, и даже очень.

Пойнс. Едва ли из-за этого.

Принц Генрих. Клянусь этой рукой, ты, кажется, думаешь, что я записан в книгу дьявола такими же неизгладимыми буквами, как ты и Фальстаф, за свою черствость и закоснелость. Но поживем – увидим. Я говорю тебе, что сердце мое обливается кровью при мысли о болезни отца и только в таком бурном обществе, как твое, я должен удерживаться от проявления моей печали.

Пойнс. А по какой причине?

Принц Генрих. Что бы ты подумал обо мне, если бы я заплакал?

Пойнс. Я подумал бы, что ты из всех принцев самый большой лицемер.

Принц Генрих. И всякий подумал бы то же самое; твое счастье, что ты думаешь, как все; ничьи мысли на свете так не держались избитого пути, как твои; конечно, каждый счел бы меня лицемером. А что собственно склоняет твою высокочтимую мысль к такому заключению?

Пойнс. Твое распутство и твоя близость к Фальстафу.

Принц Генрих. И к тебе.

Пойнс. Клянусь светом дня, я пользуюсь хорошей славой – это я слышал собственными ушами; самое худшее, что обо мне могут сказать, это то, что я младший сын и потому живу на свой собственный страх{80}. Ни того, ни другого я, сознаюсь, не могу отвратить… Клянусь обедней, вот идет Бардольф.

(Входят Бардольф и паж).

Принц Генрих. А с ним и мальчик, которого я приставил к Фальстафу. Он был совсем еще христианским ребенком, когда поступил к нему, а теперь, смотри – этот жирный мерзавец превратил его в настоящую обезьяну.

Бардольф. Да хранит Господь вашу милость!

Принц Генрих. И вашу, благороднейший Бардольф.

Бардольф (пажу). Ну, ты, добродетельный осел, застенчивый дурак, чего ты постоянно краснеешь? Почему ты теперь покраснел? Не солдат ты, a красная девица. Велика важность осушить кружку пива в четыре пинты.

Паж. Он только что позвал меня, милорд, через красный ставень харчевни и я не мог различить через окно ни одной части его лица. Наконец, я разглядел его глаза: мне показалось, что он сделал две дыры в новой юбке трактирщицы и выглядывает оттуда.

Принц Генрих. Вот видишь, мальчик, кажется, сделал успехи.

Бардольф. Пошел вон, непотребный двуногий заяц! пошел вон!

Паж. Пошел вон, беспутный сон Алтеи!

Принц Генрих. Какой такой сон, мальчик, объясни нам?

Паж. Да видите, милорд, Алтее приснилось, что она родила пылающую головню{81}; вот я и прозвал его сном Алтеи.

Принц Генрих. Объяснение это стоит кроны. Вот тебе, мальчик (дает ему деньги).

Пойнс. Если бы можно было уберечь этот прекрасный бутон от червей! Ну, вот тебе шесть пенсов, чтобы ты не пропал.

Бардольф. Если вы не позаботитесь о том, чтобы его вздернули, вы нанесете обиду виселице.

Принц Генрих. А как поживает твой господин, Бардольф?

Бардольф. Хорошо, добрый лорд. Он узнал о приезде вашей милости в Лондон – вот вам письмо (подает письмо).

Пойнс. Доставлено с должным почтением. Как же здоровье твоего начальника, бабьего лета?

Бардольф. Тело его пребывает в вожделенном здравии, сэр.

Пойнс. Зато бессмертная часть его нуждается во враче, но это его не печалит – она хоть и больна, да не умирает.

Принц Генрих. Я позволяю этому наросту обходиться со мной запросто, как моей собаке, и он этим пользуется – смотри, что он пишет.

Пойнс (читает). «От Джона Фальстафа, рыцаря» – при каждом случае он себя так называет, как люди, которые сродни королям; они никогда не уколят пальца, не сказав: «вот пролилась королевская кровь». – Как так, спрашивает тот, кто притворяется непонимающим; и ответ следует так же быстро, как летит шапка с головы просителя: «я бедный родственник короля, сэр».

Принц Генрих. Да, они непременно хотят считаться нашими родственниками, хотя бы для этого пришлось вести родословную от Иафета. Прочитай письмо.

Пойнс. «От сэра Джона Фальстафа, рыцаря, сыну короля, ближайшему наследнику своего отца, Гарри, принцу Уэльскому, привет» – да ведь это точно оффициальная бумага.

Принц Генрих. Читай!

Пойнс. «Я хочу уподобиться благородным римлянам по краткости». – Он вероятно думал о краткости дыхания, об одышке. – «Я поручаю себя твоей благосклонности, приветствую тебя и уезжаю. Не будь слишком близок с Пойнсом; он так злоупотребляет твоим расположением, что клянется, будто ты собираешься жениться на его сестре Нелли. Покайся, сколько можешь, в своих грехах в свободные минуты, и прощай. Остаюсь твой или не твой (смотря по твоему обращению) Джэк Фальстаф для моих приятелей, Джон для моих братьев и сестер, сэр Джон для всей Европы». – Милорд, я обмокну это письмо в херес и заставлю Фальстафа проглотить его.

Принц Генрих. Ты этим заставишь его проглотить десятка два его собственных слов. Но неужели ты так поступаешь со мною, Нед? Разве я должен жениться на твоей сестре?

Пойнс. Пошли Бог бедняжке не худшую участь! Но я этого никогда не говорил.

Принц Генрих. Вот мы так праздно убиваем время, а души мудрецов сидят в облаках и смеются над нами. (Бардольфу). Твой начальник теперь в Лондоне?

Бардольф. Да, милорд.

Принц Генрих. Где он ужинает? Все в прежнем хлеве кормится старый боров?{82}

Бардольф. Да, попрежнему, милорд, в Истчипе.

Принц Генрих. В какой компании?

Паж. С гуляками старого прихода, милорд.

Принц Генрих. Будут с ним женщины?

Паж. Ни одной, милорд, кроме мистрисс Квикли и мистрисс Долли Тиршит.

Принц Генрих. Это что еще за тварь?

Паж. Очень приличная женщина, сэр, и родственница моего господина.

Принц Генрих. Такая же родственница, как деревенская корова городскому быку. Что-ж, Нед, не накрыть ли нам их за ужином?

Пойнс. Я ваша тень, милорд, я следую за вами.

Принц Генрих. Слушай, мальчик, и ты, Бардольф – ни слова вашему господину о том, что я приехал в Лондон. Вот вам за ваше молчание.

Бардольф. Я онемел, сэр.

Паж. Я тоже сумею держать язык за зубами.

Принц Генрих. Хорошо, ступай. (Уходят Бардольф и паж). Эта Долли Тиршит, вероятно, нечто вроде проезжей дороги?

Пойнс. Наверное такая же изъезженная, как дорога между Сент-Альбаном и Лондоном.

Принц Генрих. Как бы нам сегодня увидать Фальстафа в настоящем свете и так, чтобы нас не видели?

Пойнс. Оденем кожанные куртки и передники, и будем прислуживать за ужином вместо слуг.

Принц Генрих. Из бога превратиться в быка – падение не малое. Однако нечто подобное бывало с Юпитером. Из принца стать лакеем – низменное превращение. Но я и на это пойду. Для такой цели можно и сумасбродство совершить.

(Уходят).

Сцена III

Варкворт. Перед замком.

Входят Нортомберлэнд, лэди Нортомберлэнд и лэди Перси.

Нортомберлэнд.

Прошу тебя, о нежная супруга
И дорогая дочь, свободным дайте
Идти путем моим делам печальным.
Не будьте сумрачны, как наши дни.
Подобно им, не огорчайте Перси.

Лэди Нортомберлэнд.

Я, что могла, сказала и смолкаю.
Творите, что хотите. Ваша мудрость
Пусть вам укажет путь.

Нортомберлэнд.

         Увы, любимый друг,
Я честь свою оставил, как залог,
И лишь отъездом на войну возможно
Мне выкупить ее.

Лэди Перси.

                Во имя Бога,
Не отправляйтесь на войну вы эту!
Уж раз, отец, вы слову изменили,
Хоть были вы им связаны сильней:
Когда родной ваш Перси, мой сердечно
Любимый Гарри, взоры устремлял
На север, не увидит-ли отца,
Идущего с подмогой, но напрасно.
Кто вас тогда склонял остаться дома?
В тот страшный день обоим вам грозила
Потеря чести. Что до вас, пусть снова
Лучем небес заблещет ваша честь.
Но честь его! Она над ним всю жизнь
Сверкала, точно солнце средь лазури,
И свет её звал к доблестным делам
Все рыцарство английское. Мой Гарри
Был зеркалом для молодежи знатной.
Одни безногие не подражали
Его походке. Слишком быстрый говор –
Случайный в нем природный недостаток –
И тот стал вскоре признаком героев.
Кто-ж одарен был тихой, плавной речью,
Тот на порок достоинство менял,
Лишь только-б походить на Гарри Перси.
Так речь его, походка, образ жизни,
Любимые забавы, упражненья
Военные, привычки и причуды, –
Все становилось зеркалом и целью,
Уставом, образцом для всех других.
И от него, от лучшего из смертных,
От чуда средь людей, кто ни пред кем
Еще не отступал, вы отступились,
Без помощи покинули его
Лицом к лицу с жестоким богом смерти,
Средь войска, где про доблесть говорило
Лишь имя Готспура. Так никогда,
О никогда, молю, не оскорбляйте
Его бесплотной тени и не будьте
Честней с другими, чем вы были с ним.
Оставьте их одних. Без вас довольно
Сильны архиепископ и маршал.
Имей мой милый Гарри половину
Их войска, я теперь-бы обвивала
Руками шею Готспура и с ним
О смерти Монмута вела беседу.

Нортомберлэнд.

Смири свою печаль, дитя родное,
Во мне ты бодрость духа убиваешь,
Оплакивая старые ошибки.
Идти я должен, чтоб опасность встретить
Лицом к лицу. Не то она настигнет
Меня в другое время боле слабым.

Лэди Нортомберлэнд.

В Шотландию беги, пока народ
И знать своей не обнаружат силы.

Лэди Перси.

Коль одолеть им короля удастся,
Пристаньте к ним, сплотите их, как обруч,
Чтоб сильное еще сильнее стало.
Но раньше пусть сражаются одни,
Как Гарри ваш. Вы это допустили,
И вот теперь осталась я вдовой
Чтоб вечно, сколько-б лет я ни жила,
Слезами орошать супруга память,
Пока она не расцветет до неба.

Нортомберлэнд.

Идем, идем. Душа моя подобна
Приливу, что достиг уже предела
И вдруг остановился без движенья.
Пристать к архиепископу хотел я,
Но тысяча мешает мне причин.
Итак, в Шотландию. Там буду ждать, доколе
Судьба не повелит предстать на бранном поле.

(Уходит).

Сцена IV

Лондон. Комната в таверне Кабаньей Головы, в Истчипе.

Входят двое слуг.

Первый слуга. Зачем, черт возьми, ты принес печеные яблоки? Ты ведь знаешь, что сэр Джон терпеть не может печеных яблок?

Второй слуга. Ты прав, клянусь обедней. Принц однажды поставил перед ним блюдо печеных яблок и сказал ему, что вот еще пять сэров Джонов; сняв шляпу, он добавил: «Имею честь раскланяться с этими шестью черствыми, старыми, круглыми, сморщенными рыцарями». Сэр Джон очень злился, но наверное уже забыл об этом.

Первый слуга. Ну, так накрой стол для десерта и поставь их.{83} Поищи, не встретится ли тебе где-нибудь Сник с его музыкантами{84}. Мистрисс Тиршит хотела-бы послушать музыку. Поторопись. В комнате, где они ужинали, очень жарко; они сейчас придут сюда.

Второй слуга. Слушай: сюда сейчас прибудут принц и мистер Пойнс; они наденут наши куртки и передники, и сэр Джон не должен об этом знать. Бардольф был здесь и предупредил об этом.

Первый слуга. Вот так потеха будет, черт возьми. Отлично придумано.

Второй слуга. Пойду поищу Сника.

(Уходит. Входят хозяйка и мистрисс Тиршит).

Хозяйка. Право, душечка, у вас кажется отличная температура! Ваш пульсик рвется так быстро, как только можно пожелать, а личико у вас, даю слово, румяное, как у розы. Но вы, кажется, выпили слишком много канарского вина; оно удивительно как пробирает и проникает в кровь, прежде чем успеешь подумать, что с тобой такое. Ну, а как вы себя теперь чувствуете?

Долли. Немного лучше.

Хозяйка. Хорошо сказано! Доброе сердце лучше золота. Вот и сэр Джон.

(Входит Фальстаф, напевая).

Фальстаф. «Когда Артур явился ко двору»… вынесите горшок… «он был достойным королем»{85}. (Уходит слуга). Как вы себя чувствуете, мистрисс Долли?

Хозяйка. Ей стало дурно – от духоты ей грудь сдавило.

Фальстаф. Все женщины таковы. Как только их придавишь – им сделается дурно.

Долли. Ах, поганый тетерев, так-то вы меня успокаиваете!

Фальстаф. Тетерева из-за вас жиреют, мистрисс Долли.

Долли. Из-за меня? нет, от обжорства и болезней, а не из-за меня.

Фальстаф. Если повара порождают обжорство, то ты, и такие как ты, порождают болезни. Эти подарочки мы получаем от вас, Долли. Согласись с этим, моя невинная овечка.

Долли. Вовсе нет! – это вы отбираете у нас наши цепочки и драгоценности.

Фальстаф. «Брошки, жемчуг и золото»{86} – когда бьешься храбро, то уходишь с поля битвы, хромая. Идешь в атаку, храбро подняв пику, а потом также храбро идешь к хирургу, который храбро берется за начиненные колчаны.

Долли. Чтоб тебя повесили, грязный морской угорь!

Хозяйка. Старая история, стоит вам двоим встретиться, как непременно подеретесь. Вы раздражительны, точно две поджаренные без масла корки, что никак не могут быть вместе, не царапаясь. Что за несчастье! Должен же кто-нибудь уступить – и, конечно, вы, мистрисс Долли. Вы слабейший сосуд и, как говорят, порожний сосуд.

Долли. Может ли слабый порожний сосуд вместить такую бочку? В нем целый груз бордосского вина: ни на одном торговом судне трюм не бывает более нагружен. Ну, да уж так и быть – помиримся, Джэк. Ты отправляешься на войну, и как знать, увидимся ли мы еще с тобой (Входит слуга).

Слуга. Сэр, пришел прапорщик Пистоль и хочет вас видеть.

Долли. Повесить бы его, хвастливого забияку. Не пускайте его сюда, – это самый негодный сквернослов в Англии.

Хозяйка. Если он забияка, не пускайте его сюда – ни за что. У меня ведь есть соседи. Не нужно мне забияк, я в почете у самых лучших людей. Закройте двери! Не пускать забияк! Не для того я так долго жила, чтобы теперь иметь дело с забияками. Закройте двери, прошу вас.

Фальстаф. Послушай, однако, хозяйка…

Хозяйка. Пожалуйста успокойтесь, сэр Джон, мы не пустим сюда забияк.

Фальстаф. Да разве ты не слышишь, что это мой прапорщик.

Хозяйка. Глупости, сэр Джон – лучше и не говорите. Вашего забияку-прапорщика я не впущу. Я была на-днях у мистера Тиссика, нашего комиссара, и он мне сказал, – это было не далее, чем в прошлую среду: «соседка Квикли», сказал он, – мистер Домб, наш пастырь, был при этом; «соседка Квикли», сказал он, «пускайте к себе только вежливых людей, потому что», сказал он, «про вас идет дурная слава», а я знаю, почему он это сказал,– «потому что», сказал он, «вы честная женщина, и на хорошем счету; будьте же осторожны, и принимайте гостей с разбором». «Не принимайте», сказал он, «забияк». Я не впущу забияку. Вы бы перекрестились, если бы слышали, как он это сказал. Нет, я не пущу сюда забияку.

Фальстаф. Он не забияка, хозяйка, а мелкий плут. Его хоть по спине гладь, как маленькую левретку: он не задерет и индюшки, если она взъерошит перья и будет сопротивляться. Позови его, слуга.

Хозяйка. Вы говорите, что он плут; я не заграждаю путь к себе в дом ни честному человеку, ни плуту, но я не люблю забияк. Мне сразу становится дурно при одном напоминании о них. Потрогайте меня, господа, как меня всю трясет, посмотрите.

Долли. Правда, хозяйка, вы дрожите.

Хозяйка. Не правда-ли, как осиновый лист? Я не выношу забияк.

(Входят Пистоль, Бардольф и паж).

Пистол ь. Да хранит вас Господь, сэр Джон.

Фальстаф. Здравствуй, прапорщик Пистоль. Вот, Пистоль, я тебя заряжаю стаканом хереса – а ты пали в хозяйку.

Пистол ь. Я выпалю в нее двумя пулями, сэр Джон.

Фальстаф. Она обстрелена, ее такими зарядами не проймешь.

Хозяйка. Я до таких напитков, как ваши пули и заряды, не охотница – и не буду пить больше, чем влезет – ни для чьего удовольствия.

Пистоль. Ну, так я выпалю в вас, мистрисс Доротея.

Долли. В меня? Мне наплевать на тебя, гнусный мерзавец. Ах, ты низкий оборванец, негодяй, обманщик, оборвыш, не имеющий рубашки на теле. Убирайся, заплесневший плут, убирайся! Я тут не для тебя, а для твоего господина.

Пистоль. Я знаю вас, мистрисс Доротея.

Долли. Убирайся, негодный карманный воришка! Прочь, мелкий грабитель! Клянусь этим вином, я воткну нож в твою грязную глотку, если ты будешь приставать ко мне. Убирайся, пьяный негодяй, истасканный шут. С которых пор это ты знаешь меня? Господи помилуй, подумаешь, какая важность, что у него два шнура на плече болтаются!

Пистоль. Провалиться мне на месте, если я не обомну тебе оборки за это.

Фальстаф. Отстань, Пистоль – не ссорься здесь. Убирайся отсюда, Пистоль.

Хозяйка. Да, добрый капитан Пистоль, не ссорьтесь здесь, где угодно буяньте, только не здесь, дорогой капитан.

Долли. Капитан? Проклятый обманщик! Не стыдно тебе величаться капитаном? Будь я на месте капитанов, я бы отколотила тебя за то, что присваиваешь себе их звание, не дослужившись до него. Какой ты такой капитан? низкий ты человек? За что тебя произвели в капитаны? За то, что ты рвешь оборки у потаскушек в публичных домах? Он капитан! Повесить бы его, мерзавца. Он живет тухлым черносливом и сухими корками{87}. Он капитан! Такие мерзавцы и самое слово «капитан», сделали таким же мерзким, как слово «обладать»{88}, которое было хорошим словом, прежде чем ему не придали скверного смысла. Пора, чтобы настоящие капитаны положили этому конец.

Бардольф. Пожалуйста, уйди, милый прапорщик.

Фальстаф. Мистрисс Долли, поди сюда на одно слово.

Пистоль. Чтоб я ушел? Нет, капрал Бардольф. Я способен разорвать ее – вот что я тебе скажу. Я ей отомщу.

Паж. Пожалуйста, уйди.

Пистоль. Нет, не раньше чем упрячу ее в ад – в проклятое озеро Плутона, в кромешную глубину ада, вместе с Эребом, и пусть ее мучат такими же гнусными пытками. Давайте сюда уды и удилища, говорю я. Спешите же, собаки! Тащите ее вниз, парки. Не Ирена ли перед нами?

Хозяйка. Добрый капитан, успокойтесь, прошу вас! Теперь поздно. Укротите свой гнев.

Пистоль.

Вот так потеха. Водовозных кляч,
Одров татарских, делающих в день
С усильем тридцать верст – вдруг принимать
За Цезарей или за Канибалов{89}
Иль за троянских греков. Пусть проклятье
Падет на них и Цербера, их князя.
И пусть небесный гром их разразит.
Что спорить нам из-за такого вздора!

Хозяйка. Клянусь душой, капитан, очень вы сердитые слова говорите.

Бардольф. Уходите, добрый прапорщик, а то дело дойдет до драки.

Пистоль. Пусть люди дохнут, как собаки, а венцы отдаются, как булавки. Не Ирена-ли перед нами?

Хозяйка. Даю вам слово, капитан, что такой здесь нет. Господи помилуй, неужели бы я ее прятала от вас? Ради Бога, успокойтесь.

Пистоль.

Красавица моя Калиполида,
Еш и толстей. Эй, хереса сюда!
Si fortune me tormente, sperato me contente.
Бояться ль залпа? Нет, пусть враг палит.
Эй, хереса! А ты ложись, красотка.

(Кладет около себя свою шпагу).

Фальстаф. Смирно, Пистоль.

Пистоль. Дорогой рыцарь, я целую твой кулак. Разве мы не видали с тобой вместе семизвездия?{90}

Долли. Ради Бога, сбросьте его с лестницы. Я не могу выносить этого вздорного мерзавца.

Пистоль. Сбросить его с лестницы! Знаем мы таких голлоуэйских кляч,{91} как ты!

Фальстаф. Выброси его, Бардольф, как негодную игорную марку. Если он болтает, чтобы ничего не сказать, пусть он сам обратится в ничто.

Бардольф. Ну, ступай, ступай.

Пистоль.

Что? Надобно колоть и кровь пускать?

(Схватывает шпагу).

Смерть, усыпи-ж меня. Прерви мой скорбный век.
Пусть тяжкие, зияющие раны
Приманят трех сестер. Ты, Атропос, ко мне!

Хозяйка. Вот так история завязалась!

Фальстаф. Мальчик, подай шпагу.

Долли. Прошу тебя, Джэк, прошу, не обнажай шпаги!

Фальстаф (наступая со шпагой на Пистоля). Вон отсюда!

Хозяйка. Вот так скандал! Я лучше откажусь от содержания таверны, чем вечно терпеть такие страхи и ужасы. Еще произойдет убийство, чего доброго. Ради Бога, спрячьте в ножны шпаги, спрячьте их. (Уходят Бардольф и Пистол).

Долли. Прошу тебя, Джэк, успокойся, негодяй ушел. Ах, ты мой непотребный, храбрый плутишка!

Хозяйка. Не ранены ли вы в пах? Он ведь, кажется, метил вам прямо в живот.

(Возвращается Бардольф).

Фальстаф. Вытолкал ты его за дверь?

Бардольф. Да, сэр, негодяй был пьян. Вы его ранили, сэр, в плечо.

Фальстаф. Негодяй! как он смел задирать меня.

Долли. Ах, ты милый плутишка. Бедная обезьянка, как ты вспотел! Дай мне вытереть лицо – дай твою мордочку. Ах, негодяй! ведь я, право, люблю тебя. Ты храбр, как Гектор троянский, ты один стоишь пятерых Агамемнонов, и в десять раз превосходишь всех девять героев.{92} Ах, негодник!

Фальстаф. Проклятый мерзавец, я его в другой раз закачаю на простыне.

Долли. Сделай это, если можешь – и я тебя за это покачаю промеж двух простынь.

(Входят музыканты).

Паж. Музыка пришла, сэр.

Фальстаф. Пусть играют. Играйте, господа. Сядь ко мне на колени,

Долли. Этакий подлый забияка. Убежал от меня, как ртуть, бездельник!

Долли. Это правда, а ты нападал на него, как церковная башня. Ах, ты маленький, чистенький поросеночек с Варфоломеевской ярмарки. Когда же ты перестанешь драться днем и фехтовать ночью, когда начнешь чинить свое старое тело для неба?

(Сзади приходят принц Генрих и Пойнс, переодетые трактирными слугами).

Фальстаф. Замолчи, милая Долли. Не говори, как мертвая голова, и не напоминай мне о моем конце.

Долли. Скажи, какой характер у принца?

Фальстаф. Он пустой, но добрый малый. Из него вышел бы хороший хлебник, он сумел бы хорошо резать хлеб на куски.

Долли. Говорят, что Пойнс очень умен.

Фальстаф. Он умен? К черту эту обезьяну! Ум его тяжелый, как густая тьюксбюрийская горчица. В нем столько же остроумия, как в селезне.

Долли. Почему же принц его так любит?

Фальстаф. Потому что у него такие же тонкие ноги, как у принца и он умеет попадать в цель шарами, ест угрей и укроп,{93} проглатывает зажженные огарки в вине, играет в чехарду с мальчишками, прыгает через скамейки, сквернословит с изяществом, потому что сапоги на нем сидят гладко, как на вывеске и потому что он не создает ссор, передавая остроумные сплетни. У него много таких пустяковинных талантов, свидетельствующих о слабости ума и гибкости тела, и за это принц держит его при себе. Ведь он сам точь-в-точь такой же. Если их поставить на две чашки весов, достаточно будет волоска, чтобы перетянула та или другая.

Принц Генрих. Не оборвать ли уши этой колесной ступице?{94}

Пойнс. Поколотим его на глазах его шлюхи!

Принц Генрих. Смотри, этот истасканный старик заставляет чесать себе голову, как попугай.

Пойнс. Не странно ли, что желание на столько лет переживает силу.

Фальстаф. Поцелуй меня, Долли.

Принц Генрих. В нынешнем году, кажется, происходит соединение Сатурна и Венеры. Что говорит календарь?{95}

Пойнс. Посмотри, этот огненный Тригон, его слуга, примазывается к старой записной книжке своего господина.

Фальстаф. Ты только притворно ласкаешь меня.

Долли. Нет, правда же, я целую тебя от всего сердца.

Фальстаф. Ведь я стар, я стар.

Долли. А я все-таки люблю тебя больше всех этих молокососов.

Фальстаф. Какую материю подарить тебе на юбку? Я получу деньги в четверг, а завтра у тебя будет новая шапочка. Спой веселую песню. Уже поздно, пойдем спать. Ты забудешь меня, когда я уйду.

Долли. Я заплачу, если будешь так говорить. Вот увидишь, что я не буду наряжаться до твоего возвращения. Но послушаем музыку до конца.

Фальстаф. Принеси хересу, Фрэнсис!

Принц Генрих и Пойнс (выступают вперед). Сейчас, сейчас, сэр!

Фальстаф. Как, да ты, должно быть, незаконный сын короля! А ты не брат-ли Пойнса?

Принц Генрих. Ах, ты глобус греховных земель, какую жизнь ты ведешь!

Фальстаф. Лучшую, чем ты. Я дворянин, а ты трактирный слуга, который только деньги дерет с посетителей.

Принц Генрих. Верно, сэр. И поэтому я отдеру тебе уши.

Хозяйка. Да сохранит Господь твою милость! Как я счастлива, что ты опять в Лондоне. Да благословит Господь твое милое личико! Господи Иисусе, так вы вернулись из Уэльса?

Фальстаф (кладет руку на плечо Долли). Клянусь этим хрупким телом и зараженной кровью, что я рад тебя видеть, непотребный, царственный безумец!

Долли. Как, толстый дурак, наплевать мне на тебя!

Пойнс. Милорд, он помешает вашему мщению и превратит все в шутку, если вы не отколотите его сгоряча.

Принц Генрих. Ах ты, проклятая бочка с салом, как мерзко ты говорил обо мне в присутствии этой честной, добродетельной, вежливой женщины!

Хозяйка. Да благословит Господь ваше доброе сердце. Она ведь действительно такова.

Фальстаф. Разве ты слышал?

Принц Генрих. Да, и ты, конечно, узнал меня – как узнал, когда бежал от меня в Гэдсгиле? Ты знал, что я стою у тебя за спиной, и говорил все это нарочно, чтобы испытать мое терпенье.

Фальстаф. Нет, нет, – вовсе не то: я не думал, что ты мог меня услышать.

Принц Генрих. Я заставлю тебя сознаться, что ты умышленно оскорбил меня, и тогда я буду знать, как с тобой разделаться.

Фальстаф. Я тебя не оскорблял, Галь, клянусь честью.

Принц Генрих. Как? ты сказал, что я хлебник, разрезающий хлеб и еще не знаю что?

Фальстаф. У меня не было намерения оскорбить тебя, Галь.

Пойнс. Как не было?

Фальстаф. Никакого оскорбления не было, Нэд, никакого, честный Нэд. Я говорил о нем дурно перед беспутными, чтобы беспутные его не полюбили. Делая это, я поступал, как заботливый друг, как преданный подданный. Оскорбления не было, Галь, никакого, Нэд, уверяю вас, дети мои.

Принц Генрих. Сознайся, что ты теперь только из страха и трусости оскорбляешь эту честную женщину, чтобы примириться с нами! Разве она беспутная? Разве твоя хозяйка, которая вот здесь, беспутная? Или твой паж, или честный Бардольф, у которого нос пылает от усердия, разве он беспутен?

Пойнс. Отвечай, сгнивший пень, отвечай.

Фальстаф. Дьявол отметил Бардольфа неизгладимой печатью и лицо его – домашняя кухня Люцифера для поджаривания пьяниц. Что касается пажа, то его охраняет добрый ангел, но черт его все-таки одолеет.

Принц Генрих. Ну, а женщины?

Фальстаф. Одна из них уже в аду и поджаривает там души грешников. Что касается другой – то я должен ей деньги и не знаю, попадет ли она за это в ад.

Хозяйка. Наверное нет, ручаюсь вам.

Фальстаф. Я тоже думаю, что нет – я думаю, что за это мы в рассчете с тобой. Но за тобой есть еще другой грех – ты в своем доме противозаконно торгуешь мясом. Вот за это тебе придется орать в аду.

Хозяйка. Все трактирщики делают то же самое. Что значит один или два куска баранины за весь пост.

Принц Генрих. Вы, сударыня…

Долли. Что говорит ваша милость?

Фальстаф. Его милость говорит то, против чего возмущается вся его плоть.

(Стук в дверь).

Хозяйка. Кто там так сильно стучится? Посмотри, Фрэнсис.

(Входит Пето).

Принц Генрих. А, Пето! Какие вести?

Пето.

Король, родитель ваш, в Вестминстер прибыл.
Там двадцать ждет измученных гонцов,
Пришедших с севера. А по дороге
Я повстречал и обогнал двенадцать
Начальников отрядов: все без шапок
В поту бегут в харчевню из харчевни,
Разыскивая всюду сэра Джона
Фальстафа.

Принц Генрих.

                    Пойнс. Мне стыдно, Бог свидетель,
Что праздно трачу время дорогое,
Когда, подобно черной туче с юга,
Мятеж примчался и пролился ливнем
Над нашей непокрытой головой.
Дай меч и плащ. – Фальстаф, покойной ночи.

(Принц Генрих, Пойнс, Пето и Бардольф уходят).

Фальстаф. Теперь как раз наступает самый приятный кусочек ночи, и мы должны уйти, не отведав его. (Стук в дверь). Опять стучат? (Возвращается Бардольф). Что там еще случилось?

Бардольф. Вас требуют ко двору сейчас же, сэр. Дюжина капитанов ждет у дверей.

Фальстаф (пажу). Эй ты, заплати музыкантам. Прощай, хозяйка, прощай, Долли. Вот видите, мои милые, как гонятся за достойными людьми. Недостойные могут спать, в то время как людей, способных к делу, призывают. Прощайте, милые бабенки. Если меня не отправят тотчас же, я еще повидаюсь с вами перед отъездом.

Долли. Я не могу говорить – мое сердце разрывается. Прощай, милый Джэк, береги себя.

Фальстаф. Прощай, прощай! (Уходят Фальстаф и Бардольф).

Хозяйка. Прощай, прощай! Вот когда зазеленеет горох, исполнится двадцать девять лет с тех пор, как я его знаю; более честного и верного человека… Ну, прощай!

Бардольф (за сценой). Мистрисс Тиршит!..

Хозяйка. Что там такое?

Бардольф (за сценой). Скажите мистрисс Тиршит, чтобы она пришла к моему господину.

Хозяйка. Беги, Долли, беги скорей. Беги, добрая Долли.

(Уходят).

Действие третье

Сцена I

Вестминстер. – Комната во дворце.

Входит король Генрих, в ночном одеянии; за ним паж.

Король Генрих.

Скажи ты графам Варвику и Сэрри,
Что я их жду. Но раньше пусть прочтут
И вникнут в эти письма. Торопись. (Паж уходит).
Как много подданных моих беднейших
Спит в этот час! О, сон, отрадный сон,
Природы кроткий друг, чем напугал я
Тебя так сильно, что не хочешь больше
Сомкнуть мне веки, чувствам дать забвенье?
Зачем, о сон, лежать предпочитаешь
Ты в дымной хижине на жестких нарах,
Тревожимый жужжаньем мух ночных, –
Чем в надушенной спальне сильных мира,
На мягком ложе с пологом цветным,
Баюкаемый музыкою сладкой?
О, божество безумное, зачем
На гнусную постель ложишься с нищим,
Но избегаешь ложа короля,
Как будто караульни иль набата?
Ты юнге корабельному на мачте,
На головокружительной верхушке,
Глаза смыкаешь, укачав его
Сознанье в колыбели буйных волн,
На месте встречи ветров разъяренных,
Хватающих валы за кудри их
Чудовищных голов, чтобы повесить
Средь влажных туч, с таким ужасным ревом,
Что смерть и та проснется. Сон пристрастный!
Ужель, матроса в бурю убаюкав,
Откажешь ты в покое королю
Средь тишины ночной в приюте пышном?
Так спи, бедняк, вкушая сон желанный.
Бежит покой от головы венчанной.

(Входят Варвик и Сэрри).

Варвик.

Привет, о государь, и с добрым утром.

Король Генрих.

Ужель, милорды, утро наступило?

Варвик.

Второй уж час.

Король Генрих.

      Коль так, то с добрым утром.
Прочли ль вы письма, посланные мной?

Варвик.

Да, государь.

Король Генрих.

                       Вы видите, как сильно
Прогнило тело всей державы нашей,
Какой недуг опасный подле сердца
Гнездится в ней.

Варвик.

                       То – легкое расстройство.
Совет хороший, да глоток лекарства –
И тело вновь по-прежнему окрепнет.
Остынет скоро лорд Нортомберлэнд.

Король Генрих.

О, Боже! Если-б кто читать мог в книге
Судеб и видеть, как времен перевороты
Срывают гребни гор, а материк,
Наскучив прочным быть, истаевает
В морскую гладь. Или, в другое время,
Как прибережный пояс океана
Становится просторным чересчур
Для чресл Нептуна; как насмешлив случай;
Как в чашу чувств изменчивость вливает
Напитки разные. Узнав все это,
Увидев путь опасностей минувших
И бед грядущих, юноша беспечный
Закрыл-бы книгу жизни, лег да умер.
Назад тому неполных десять лет
Ричард с Нортомберлэндом были в дружбе
И вместе пировали; чрез два года
Они врагами стали. Восемь лет
Тому назад моей душе всех ближе
Был Перси. О делах моих радел он,
Как брат родной, к ногам моим поверг
Любовь свою и жизнь, из-за меня
В лицо Ричарду бросил вызов смелый.
Кто был при том… (к Варвику) – сдается мне, что вы,
Кузен Невиль{96}, – как страждущий Ричард,
Браним Нортомберлэндом, чуть не плача,
Пророческое слово произнес:
«Нортомберлэнд, ты – лестница, по ней же
Брат Болингброк взойдет на мой престол».
Хотя в то время, – мне свидетель Бог, –
О том не мыслил я – и только блого
Страны меня с величьем подружило.
«Придет пора, – так продолжал Ричард, –
Придет пора, когда порок созреет
И всех вас заразит». Так говоря,
Он предсказал событья этих дней
И нашей прежней дружбы распаденье.

Варвик.

Есть в жизни всех людей порядок общий,
Таящий объясненье прошлых дней.
Его поняв, легко почти наверно
Предсказывать течение событий,
Еще на свет для жизни не рожденных,
Сокрытых в семенах и слабых всходах.
Вот в силу их необходимой связи
Король Ричард мог верно угадать,
Что лорд Нортомберлэнд, его предавший,
Для большего предательства созреет,
А почвой для него служили вы.

Король Генрих.

Итак, событья эти неизбежны?
Сочтем же их мы неизбежным злом.
Они нам угрожают и поныне:
Епископ, говорят, с Нортомберлэндом
Собрали войско тысяч в пятьдесят.

Варвик.

То невозможно, государь. Молва
Удваивает численность врагов,
Как эхо, повторяющее голос.
Прошу вас, государь, прилягте спать.
Клянусь душой, войска, что вы послали,
Легко добычей новой овладеют.
Чтоб вовсе успокоить вас, скажу,
Что весть пришла о смерти Глендовера.
Вот две недели минуло, как ваше
Величество больны, и без сомненья
Вам вредно бодрствовать в столь поздний час.

Король Генрих.

Я вашего послушаюсь совета.
Чуть водворим в стране порядок твердый,
В святую землю поспешим, милорды.

(Уходят).

Сцена II

Двор перед домом судьи Пустозвона, в Глостершире.

Входят с разных сторон Пустозвон и Тихоня, за ними Плесень, Тень, Бородавка, Слабняк, Бычок и слуги.

Пустозвон. Пожалуйте, пожалуйте, сэр, дайте мне вашу руку, сэр, дайте мне вашу руку, сэр; рано вы встаете, ей Богу. А как вы поживаете, мой добрый кузен Тихоня?

Тихоня. С добрым утром, добрый кузен Пустозвон.

Пустозвон. А как поживает моя кузина, ваша дражайшая половина? и ваша прекраснейшая дочь и моя крестница, Элен?

Тихоня. Да она все-таким же черным дроздом живет, кузен.

Пустозвон. За то, сэр, мой кузен Вильям, кажется, стал отличным студентом. Он все еще в Оксфорде, не правда ли?

Тихоня. Да, сэр – и на моем иждивении.

Пустозвон. Пора ему скоро в адвокатскую школу.{97} Я в свое время посещал Клементовскую школу правоведения, где еще до сих пор, наверное, вспоминают о шалуне Пустозвоне.

Тихоня. Вас тогда звали веселым Пустозвоном, кузен.

Пустозвон. Клянусь обедней, меня всячески называли; да я был тогда способен на что угодно, был мастером на все руки. Там учился тогда вместе со мной маленький Джон Дойт из Стафордшайра, и черный Джордж Бэр, и Фрэнсис Пикбон и Вилли Сквиль из Котсвольда. Таких четырех головорезов не сыскать было во всех школах. И, уверяю вас, мы знали где раки зимуют, и в нашем распоряжении всегда были самые лучшие женщины. Был там еще Джэк Фальстаф, ныне сэр Джон{98}; тогда он еще был мальчишкой, пажом Томаса Мобрэ, герцога Норфолька.

Тихоня. Тот сэр Джон, который приехал сюда вербовать солдат?

Пустозвон. Тот самый сэр Джон, тот самый. Он при мне проломил голову Скогану{99} у ворот школы, когда еще сам был совсем карапузом. Я еще в тот самый день дрался с Самсоном Штокфишем, фруктовщиком, за школой Грэя. Ах, Господи Иисусе, веселое было время! И как подумаешь, сколько моих старых знакомых уже умерло.

Тихоня. Все мы там будем, кузен.

Пустозвон. Конечно, конечно; это верно и не подлежит сомнению. От смерти не уйдешь, как говорит псалмопевец; все умрут. А какая цена паре хороших волов на Стамфордской ярмарке?

Тихоня. Право, кузен, не знаю, я там не был.

Пустозвон. Смерть неизбежна. А что, жив еще старик Добль, ваш земляк?

Тихоня. Умер, сэр.

Пустозвон. Ах, Господи Иисусе, умер! – Он хорошо стрелял из лука, удивительный стрелок был – и умер. Джон Гант очень его любил, и всегда держал большие пари за него. Так он умер! Он попадал в цель на расстоянии двухсот сорока шагов, а легкую стрелу пускал и в двухстах восьмидесяти – просто сердце в груди радовалось! А почем теперь бараны?

Тихоня. Зависит от того, какие. За пару хороших баранов нужно заплатить фунтов десять.

Пустозвон. Значит, старик Добль умер?

Тихоня. Вот, кажется, идут двое из отряда сэра Джона Фальстафа.

(Входят Бардольф с одним из сослуживцев).

Бардольф. С добрым утром, честные джентльмены. Скажите мне, пожалуйста, который из вас судья Пустозвон?

Пустозвон. Я Роберт Пустозвон, сэр, бедный эсквайр здешнего графства и один из королевских мировых судей. Чем могу служить?

Бардольф. Мой капитан, сэр, свидетельствует свое почтение; мой капитан, сэр Джон Фальстаф, – видный джентльмен, клянусь небом, и отважный предводитель.

Пустозвон. Благодарю за поклон, сэр. Я его знал славным рубакой. Как поживает почтенный рыцарь? Позвольте также спросить о здоровьи милэди, его супруги.

Бардольф. Простите, сэр, солдату удобнее без жены.{100}

Пустозвон. Хорошо сказано, честное слово, сэр, хорошо сказано, ей Богу. Удобнее без жены – хорошо. Хорошие слова всегда следует говорить. Прекрасная фраза.

Бардольф. Простите меня, сэр, я слышу слово – фраза. Клянусь светлым днем, я фразы не знаю, но с мечем в руках буду стоять за свое слово: это отличное солдатское слово. Удобнее без жены – это значит, что ему удобнее, или когда человек находит, или, говоря проще, думает, что ему удобно – а это очень хорошо.

(Входит Фальстаф).

Пустозвон. Совершенно верно. А, да вот и добрейший сэр Джон! Вашу руку, сэр, вашу почтенную руку. Да у вас, клянусь, молодцоватый вид – вас годы не старят. Добро пожаловать, милейший сэр Джон.

Фальстаф. Очень рад видеть вас, добрейший мистер Роберт Пустозвон. А это, мистер Гуляка, кажется?

Пустозвон. Нет, сэр Джон, это мой кузен и сослуживец, мистер Тихоня.

Фальстаф. Добрейший мистер Тихоня, вам как раз подобает быть мировым судьей.

Тихоня. Благодарю вас, сэр.

Фальстаф. Фу, какая жаркая погода. Ну, что же, господа, достали вы мне человек шесть удовлетворительных рекрутов?

Пустозвон. Достали, сэр. Присядьте, пожалуйста.

Фальстаф. Покажите мне рекрутов, прошу вас.

Пустозвон. Где список, где список, где список? Дайте взглянуть, дайте взглянуть: так, так, так. Да, сэр, совершенно так. Ральф Плесень… так пусть они выходят по вызову… пусть выходят. Ну, что ж, где Плесень?

Плесень. Здесь, ваша милость.

Пустозвон. Ну, что скажете, сэр Джон? Хорошо сложенный парень; молод, силен и из хорошей семьи.

Фальстаф. Ты Плесень?

Плесень. Да, с вашего позволения.

Фальстаф. Так пора пустить тебя в дело.

Пустозвон. Ха, ха, ха! Очень хорошо, право. То, что покрылось плесенью, нужно пустить в дело, удивительно хорошо. Право, хорошо сказано, сэр Джон, очень хорошо.

Фальстаф (Пустозвону). Поставьте ему крест.

Плесень. Я уже был крещен, и вы бы лучше оставили меня в покое. Моя старуха пропадет без меня. Кто будет вести хозяйство и работать за нее? Нечего ставить мне кресты – есть люди более пригодные, чем я.

Фальстаф. Ну, помалкивай, Плесень, тебя заберут. Пора тебя использовать, Плесень.

Плесень. Использовать?

Пустозвон. Смирно, эй ты, смирно. Становись в сторону. Разве не видишь, где ты? А теперь посмотрим другого, сэр Джон, посмотрим. Симон Тень!

Фальстаф. Подайте мне сюда тень – сидеть под тенью приятно. Из него вероятно выйдет хладнокровный солдат.

Пустозвон. Где Тень?

Тень. Здесь, сэр.

Фальстаф. Тень, чей ты сын?

Тень. Моей матери, сэр.

Фальстаф. Сын своей матери? Это возможно – и в то же время, тень своего отца; сын женщины не более чем тень мужчины, а не сущность его – как оно часто и бывает.

Пустозвон. Нравится он вам, сэр Джон?

Фальстаф. Тень годится для лета – запишите его; у нас уже есть много теней в списках.{101}

Пустозвон. Томас Бородавка!

Фальстаф. Где он?

Бородавка. Здесь, сэр.

Фальстаф. Тебя зовут Бородавкой?

Бородавка. Да, сэр.

Фальстаф. Заскорузлая же ты бородавка.

Пустозвон. Что ж, и его пристегнуть, сэр Джон?

Фальстаф. Совершенно излишне; вся его амуниция помещается у него на спине, а тело его стоит как бы на булавках, так что пристегивать его не нужно.

Пустозвон. Ха, ха, ха! Отлично это вам удается, сэр, отлично! Очень одобряю. Фрэнсис Слабняк?

Слабняк. Здесь, сэр.

Фальстаф. Какое твое ремесло, Слабняк?

Слабняк. Я женский портной, сэр.

Пустозвон. Что ж, и его пришпилить, сэр?

Фальстаф. Можно, – но будь он мужским портным, он бы вас пришпилил. Что ж, сделаешь ты столько же прорех в рядах неприятеля, сколько делаешь в женских юбках?

Слабняк. Я приложу все старания, сэр – больше требовать нельзя.

Фальстаф. Хорошо сказано. Молодец, женский портной. Хорошо сказано, храбрый Слабняк. Ты будешь так же отважен, как разъяренный голубь, или доблестная мышь. Пришпильте женского портного, мистер Пустозвон, да получше и покрепче.

Слабняк. А Бородавка тоже будет принять, сэр? Очень бы мне этого хотелось.

Фальстаф. Я бы хотел, чтобы ты был мужским портным, тогда бы ты починил его и сделал пригодным для службы. Я не могу сделать простым солдатом того, кто ведет за собой такую громаду. Удовлетворись этим, свирепый Слабняк.

Слабняк. Хорошо, сэр.

Фальстаф. Благодарю тебя, почтенный Слабняк. Кто следующий?

Пустозвон. Гектор Бычок из луга.

Фальстаф. Ну, посмотрим на бычка.

Бычок. Здесь, сэр.

Фальстаф. Славный парень, ей Богу. Загоните Бычка, пока он не заревел.

Бычок. О, Господи, господин капитан!

Фальстаф. Как, ты уже раньше ревешь, чем тебя загнали?

Бычок. О, милорд, я больной человек.

Фальстаф. Какая же у тебя болезнь?

Бычок. Проклятая простуда, сэр, кашель, сэр. Я схватил его, когда звонил на службе короля в день коронации, сэр.

Фальстаф. Ну, так ты отправишься на войну в халате. Мы твою простуду спровадим – и я распоряжусь, чтобы твои друзья звонили по тебе. Все тут?

Пустозвон. Я вызвал двумя больше, чем вам требовалось; вам нужно только четырех. А теперь прошу отобедать ко мне.

Фальстаф. Я могу выпить с вами, но мне некогда обедать. Я очень рад был, уверяю вас, встрече с вами, мистер Пустозвон.

Пустозвон. О, сэр Джон, помните, как мы провели ночь на ветряной мельнице, на Сент-Джерджской поляне?

Фальстаф. Лучше не вспоминать об этом, добрый мистер Пустозвон, лучше не вспоминать.

Пустозвон. Веселая была ночка. А что, Джэни Найтворк еще жива?

Фальстаф. Жива, мистер Пустозвон.

Пустозвон. Она никогда не могла справиться со мной.

Фальстаф. Никогда. Она говорила, что терпеть не может мистера Пустозвона.

Пустозвон. Клянусь обедней, я умел бесить ее. Славная она была бабенка. А что, как она держится?

Фальстаф. Постарела, очень постарела, мистер Пустозвон.

Пустозвон. Ну да, она и стара – иначе и быть не могло. Ведь у неё уже был сын Робин Найтворк от старого Найтворка, прежде чем я поступил в Климентовскую школу.

Тихоня. Это было пятьдесят пять лет тому назад.

Пустозвон. Эх, братец Тихоня! Еслибы ты видел то, что мы с ним видали на своем веку. Верно я говорю, сэр Джон?

Фальстаф. Да, приходилось нам слышать, как бьет полночь, мистер Пустозвон.

Пустозвон. Приходилось, приходилось, сэр Джон, ей Богу приходилось. Помните наш лозунг: «эй, ребята, вперед!» Пойдемте обедать, пойдемте обедать. Да, было время. Идемте, идемте. (Уходят Фальстаф, Пустозвон и Тихоня).

Бычок. Добрый мистер капрал Бардольф, будьте мне другом, и вот вам за это четыре генриха по десяти шиллингов французскими кронами{102}. Клянусь, сэр, для меня лучше быть повешенным, чем отправиться на войну. И все-таки я не о себе хлопочу, а только мне самому не охота идти на войну; что же касается меня, то я хотел бы остаться с моими друзьями: иначе, для себя самого, я не стал бы хлопотать.

Бардольф. Ну, хорошо, становись в сторону.

Плесень. Добрый мистер капрал капитан, будьте мне другом ради моей старухи. У неё нет никого, кто бы позаботился о ней, если я уйду; она стара и сама ничего не может делать. Я вам дам сорок шиллингов за это, сэр.

Бардольф. Хорошо, отойди в сторону.

Слабняк. Мне, честное слово, все равно; смерти не миновать, – нужно же заплатить Господу дань смерти. Я не трус. Если мне судьба умереть, пусть будет так; если нет – тем лучше. Служить государю всякий должен, и во всяком случае тот, кто умер в этом году, избавлен от смерти в будущем.

Бардольф. Хорошо сказано, ты молодец.

Слабняк. Да, я не струшу.

(Возвращаются Фальстаф и судья).

Фальстаф. Ну, так как же, сэр, кого из них вы мне даете?

Пустозвон. Выбирайте четырех.

Бардольф. Сэр, на одно слово. Я получил три фунта, чтобы освободить Плесень и Бычка.

Фальстаф. Хорошо.

Пустозвон. Ну, так каких же четырех вы выбираете, сэр Джон?

Фальстаф. Выберите вы за меня.

Пустозвон. Хорошо, так я выберу Плесень, Бычка, Слабняка и Тень.

Фальстаф. Плесень и Бычок. Ты, Плесень, оставайся дома, пока не сделаешься совершенно негодным для службы. А ты, Бычок, вырости еще, пока станешь пригодным. Вы оба мне не нужны.

Пустозвон. Сэр Джон, сэр Джон, вы действуете себе во вред. Ведь это самые лучшие из всех – и я нарочно выбирал их, чтобы угодить вам.

Фальстаф. Уж не станете ли вы, мистер Пустозвон, учить меня, как надо выбирать солдат? Что мне в сложении, в силе, в статности, в росте и внешнем виде человека? Дело все в том, какой дух в солдате, мистер Пустозвон. Вот например, Бородавка – смотрите, какой ободранец с виду, но он наверное будет заряжать и разряжать ружье с быстротой слесарного молотка, напирать и отскакивать быстрее того, кто подвешивает на коромысла пивоваренные ведра. А этот тощий парень Тень, – вот каких солдат мне нужно – он не может служить мишенью для врага. Целиться в него то же, что целиться в лезвие ножа. А в случае отступления – как быстро побежит вот этот Слабняк, женский портной. Мне нужны не видные люди – от видных избавьте меня. Бардольф, дай-ка Бородавке ружье.

Бардольф. Держи, Бородавка, и марш! Вот так.

Фальстаф. Посмотрим, как ты управляешься с ружьем. Вот так, очень хорошо. Продолжай, очень хорошо, отлично. Люблю я маленьких, тощих, старых, уродливых, лысых стрелков. Хорошо, Бородавка, ты славный плут. Вот тебе шесть пенсов за это.

Пустозвон. А все-таки он не мастер своего дела, – не хорошо он это проделывает. Вот я помню, когда я посещал еще Климентовскую школу и исполнял на играх Артура в Майлэнд Грине{103} роль сэра Дагонета, так вот так был маленький ловкий человечек – тот умел управлять ружьем. Повернет его вот так и этак, направо и налево, потом скажет: бац! и отскочит, а потом опять тут как тут. Такого ловкача я больше никогда не увижу.

Фальстаф. Эти молодцы годятся, мистер Пустозвон. Да хранит вас Бог, мистер Тихоня – мне некогда тратить с вами много слов. Прощайте, господа. Благодарю вас. Мне еще до ночи нужно сделать двенадцать миль. Бардольф, выдай платье новобранцам.

Пустозвон. Да благословит вас Господь, сэр Джон, да пошлет Он вам преуспеяние в ваших делах, а нам да пошлет Он мир! На обратном пути навестите меня пожалуйста. Возобновим старое знакомство. Может быть, я потом отправлюсь с вами ко двору.

Фальстаф. Очень бы я был этому рад.

Пустозвон. Я дал слово и сдержу его. Прощайте.

Фальстаф. Прощайте, господа. (Уходят Пустозвон и Тихоня). Уведи солдат, Бардольф. (Уходят Бардольф и рекруты). На возвратном пути я пообчищу их. Пустозвона я вижу насквозь. Господи, как старые люди подвержены пороку лжи. Этот тощий судья все время хвастал своей разудалой молодостью и своими подвигами на Торнбульской улице{104}; и каждое третье слово было ложью, вернее выплаченной слушателю, чем турки взимают дань. Я его помню в Климентовской школе – он походил на человечка, вырезанного за ужином из корки сыра. Голый, он похож был на раздвоенную редьку с вырезанной ножом рожей наверху. Он был так тощ, что для близоруких превращался в невидимку. Это был воплощенный голод, и при этом похотлив, как обезьяна, так что женщины звали его мандрагорой. Он был всегда в хвосте у моды, и пел потаскушкам песни, которые он подслушивал у извощиков, и притом клялся, что это им самим сочиненные любовные песни и серенады. И теперь эта шутовская рапира сделалась сквайром, и фамильярно говорит о Джоне Ганте, как о своем названном брате. А я готов поклясться, что он видел его всего раз в жизни на турнире, когда Гант проломил ему голову за то, что он втерся в толпу его прислуги. Я при этом был и сказал Ганту, что он бьет свою собственную тень.{105} – Ведь его всего с одеждой можно было спрятать в шкуру угря; гобойный футляр был для него тогда просторным замком, целым двором, а теперь он владеет поместьями и волами. Что ж, я непременно заведу с ним знакомство, когда вернусь, и будь я не я, если он не станет для меня вдвойне философским камнем. Если молодая плотва служит приманкой для старой щуки, то я не вижу, какой закон природы может мне помешать проглотить его. Придет время, увидим.

Действие четвертое

Сцена I

В Иоркшире.

Входят архиепископ Иоркский, Мобрэ, Гастингс и другие.

Архиепископ.

Как этот лес зовется?

Гастингс.

         Лесом Галтри
Слывет он, ваша милость.

Архиепископ.

         Здесь, милорды,
Помедлим и лазутчиков пошлем
Число врагов разведать.

Гастингс.

         Мы об этом
Уж раньше позаботились.

Архиепископ.

         Отлично.
Друзья и братья в этом важном деле
Я должен вам сказать, что получил
Письмо недавно от Нортомберлэнда.
В холодном тоне вот что он мне пишет:
Хотел-бы здесь он быть своей особой
С числом солдат, его достойным сана.
Стольких набрать не мог, а потому
В Шотландию на время удалился,
Пока его там счастье не созреет.
Он в заключенье шлет молитвы к Богу,
Чтоб наше предприятье устояло
В опасном столкновении с врагом
И случаем.

Мобрэ.

Итак, надежды на него
Все рушились и в дребезги разбились.

(Входит гонец).

Гастингс.

Что нового?

Гонец.

                       На западе от леса
В одной лишь миле показался враг,
Готовый к битве. Судя по пространству,
Им занятому, численность его
Могу определить я в тридцать тысяч.

Мобрэ.

Как раз число, что мы предполагали.
Итак, вперед, чтоб встретиться с ним в поле.

Архиепископ.

Кто этот вождь в вооруженьи полном,
Идущий к нам?

Мобрэ.

                       Лорд Вестморлэнд, как будто.

(Входит Вестморлэнд).

Вестморлэнд.

Привет и пожелание здоровья
Шлет генерал наш, принц лорд Джон и герцог
Ланкастрский.

Архиепископ.

                       Объясните дружелюбно,
Лорд Вестморлэнд, цель вашего прихода.

Вестморлэнд.

Милорд, лишь к вашему преосвященству
Относится по существу ответ мой.
Когда-б мятеж, своей природе верный,
Явился в виде низких гнусных полчищ
Под руководством буйной молодежи,
Под знаменем неистовства, со стражей
Из уличных мальчишек или нищих, –
Когда-б, я говорю, проклятый бунт
Явился к нам в своем природном виде, –
Ни вы, святой отец, ни эти лорды
Сюда-бы не пришли, чтоб мерзкий образ
                   восстанья лютого прикрыть своей
Высокой честью. Да, милорд епископ,
Вы, чей престол гражданским миром крепок,
Чьи кудри долгий мир посеребрил,
Чьи знанья расцвели под сенью мира,
Чьи белые одежды знаменуют
Невинность, кротость голубя, дух мира, –
Зачем себя перевели вы сами
Так плохо с языка любви и мира
На грубое наречие войны?
Зачем вы книги превратили в латы,
Свои чернила – в кровь и перья в копья,
А голос свой, вещавший нам о Боге,
В зловещий клич воинственной трубы?

Архиепископ.

Зачем я это сделал? На вопрос ваш
Я краткий дам ответ: мы все больны.
Излишества разврата довели нас
До яростной горячки и должны
Подвергнуться мы все кровопусканью.
Недугом этим зараженный, умер
Ричард, последний наш король. Однако,
Мой благороднейший лорд Вестморлэнд,
Я за врача себя не выдаю.
И если я стою в толпе военных,
То не как враг заклятый мира. Нет,
Я лишь на время принял грозный образ,
Чтоб исцелить больные счастьем души,
Чтобы очистить тело от завалов,
Грозящих засорить каналы жизни.
Я выскажусь ясней. Я точно взвесил
На правильных весах то зло, что терпим,
И то, что можем причинить восстаньем.
И вижу: наше горе тяжелей,
Чем наше возмущенье. Нам открылось,
Куда течет река времен – и вот
Поток бурливый случая насильно
Из гавани спокойной нас умчал.
Мы перечень составили всех жалоб,
Чтоб в должный срок по пунктам их прочесть.
Давно мы королю их предлагали,
Но не могли внимание привлечь;
Чуть захотим обжаловать обиды,
Нам преграждают доступ к королю
Те люди, от кого обиды терпим.
Итак, опасности недавних дней,
Которых злая память на земле
Начертана еще всем видной кровью,
И грустные примеры, что доныне
С собой приносит каждая минута,
Все это нас заставило облечься
В нам чуждые доспехи, не за тем,
Чтоб надломить одну хоть ветку мира,
Но чтобы вправду мир восстановить
Не только на словах, но и на деле.

Вестморлэнд.

Когда же не был выслушан ваш голос?
Чем вас король обидел? Кто из пэров
Уполномочен был вас оскорблять?
Как вы могли скрепить священною печатью
Кровавый, беззаконный свиток бунта
И лезвие восстанья освятить?

Архиепископ.

Я общего нам брата – государство –
Хочу считать ответственным за жребий
Жестокий моего родного брата.{106}

Вестморлэнд.

Никто не ждет заступничества здесь,
А если-б ждал, не вам-бы заступаться.

Мобрэ.

Зачем же не ему и не всем нам,
Кто чувствует удары дней минувших
И страждет от условий наших дней,
Когда над нашей честью тяготеет
Тяжелая, пристрастная рука?

Вестморлэнд.

О, добрый лорд Мобрэ, раскройте связь
Меж временем и силой обстоятельств,
И станет ясно вам, что не король
Виною ваших бедствий всех, но время.
Хоть что до вас касается, не вижу,
Чтоб время иль король вам дали почвы
Один вершок для справедливых жалоб.
Ведь были восстановлены в правах
Вы герцога Норфолька, своего
Столь доблестного – памяти блаженной –
Родителя.

Мобрэ.

             Какое упущенье
Отец мой в деле чести совершил,
Чтобы ее во мне восстановлять?
Король его любил, но под давленьем
Тогдашних дел был вынужден подвергнуть
Его изгнанью, и за что? Когда
Родитель мой и Генрих Болингброк
Уже вскочили в седла и уселись,
Пришпорив звонко ржавших лошадей,
Уставив копья, опустив забрала,
Сквозь сталь сверкая пламенем очей,
Когда труба уж возвестила бой,
Когда никто не свете уж не мог бы
Отвесть отца от груди Болингброка, –
Тогда король на землю бросил жезл.
На том жезле висела жизнь его.
Себя он бросил на-земь и всех тех,
Кто пострадал потом при Болингброке
От грубого меча и от доноса.

Вестморлэнд.

О, лорд Мобрэ, вы говорите, сами
Не зная что. Граф Гирфорд слыл в то время
Одним из лучших в Англии бойцов.
Как знать, кому-бы счастье улыбнулось?
Но даже победивши, ваш отец
Из Ковентри победы не унес-бы,
Затем, что вся страна единогласно
Выказывала ненависть ему,
С любовью же молитвы воссылались
За Гирфорда: его боготворили,
Благословляли все и чтили больше,
Чем короля. Но это все не к делу.
Сюда я послан княжеским вождем
Узнать, чем недовольны вы, и вместе
Сказать, что он вас выслушать согласен.
В чем требованья ваши справедливы,
Он их исполнит, так что даже мысль
Изгладится о вашей неприязни.

Мобрэ.

Он вынужден просить о примиреньи.
Им двигает рассчет, а не любовь.

Вестморлэнд.

Мобрэ, так говорит в вас самомненье.
Мы не из страха мир вам предлагаем, –
Из милости. Взгляните: наше войско
Вот на виду у всех. Клянуся честью,
Мы слишком все уверены в победе,
Чтобы могла возникнуть мысль о страхе.
Мы славными богаче именами,
Солдаты наши опытней в бою,
Оружье не слабей, правее – дело,
И разум говорит нам, что мы вправе
Не меньше вас храбриться. Полно-ж думать,
Что вынуждено наше предложенье.

Мобрэ.

Что до меня, я враг переговоров.

Вестморлэнд.

Вы этим лишь докажете, что сами
Своей вины стыдитесь. Гниль не терпит
Прикосновенья.

Гастингс.

                Есть-ли столь большие
У принца полномочья от отца,
Чтоб выслушать условья и скрепить
Согласием своим?

Вестморлэнд.

                Права такие
С названьем генерала неразлучны,
И я вопросу праздному дивлюсь.

Архиепископ.

Коль так, милорд, возьмите этот свиток.
То перечень главнейших наших жалоб.
Когда во всех правах нас восстановят,
И всех прикосновенных к предприятью
Здесь и везде простят в законной форме,
И наши все желания исполнят,
Мы тотчас же в пределы долга вступим
И мощь свою скуем рукою мира.

Вестморлэнд.

Отдам ваш лист вождю. Итак, милорды,
Мы встретимся в виду обоих войск.
Там кончим мирно, если Бог захочет,
Иль к месту брани созовем мечи,
Которые решат ее.

Архиепископ.

                Поступим,
Как вы, милорд, сказали.

(Вестморлэнд уходит).

Мобрэ.

                          Что-то в сердце
Нашептывает мне, что никакие
Не будут прочны мирные условья.

Гастингс.

Не бойтесь. Если мир наш утвердим
На основаньях твердых и широких,
Какие мы наметили в условьях, –
Скалы гранитной будет он прочней.

Мобрэ.

Но к нам король доверье потеряет.
Довольно будет повода пустого,
Ничтожной, вздорной, призрачной причины,
Чтоб он опять услышал запах бунта.
Будь наша верность мученицей долга,
Нас на таком провеют резком ветре,
Что наша рож не будет тяжелее
Мякины и от доброго зерна
Не отличат дурного.

Архиепископ.

                          Нет, милорд.
Заметьте, что король давно устал
От этих мелких и досадных кляуз.
Узнал он, что, врага предавши смерти,
В наследниках двух новых наживаешь,
И потому дощечки записные
Он начисто сотрет, чтоб не шептали
                   они воспоминаний о былом
И не увековечивали в мыслях
Минувших поражений. Знает он,
Что выполоть нельзя все королевство,
Как подозрительность его хотела-б.
Его враги с друзьями так срослись,
Что чуть врага он хочет вырвать с корнем,
Как должен вместе расшатать и друга.
Похоже государство на жену
Сварливую, что мужа злит и бесит.
Но чуть он руку поднял для удара,
Она ему ребенка подставляет
И не дает руке свершить угрозу.

Гастингс.

Ктому-ж, король все розги обломал
О прежних оскорбителей и ныне
В орудьях кары терпит недостаток,
И мощь его, как львица без когтей,
Еще грозит, но растерзать не в силах.

Архиепископ.

Вы правы, мой добрейший лорд маршал.
Поверьте, если мудро все устроим,
Наш мир, как переломленная кость,
Что вновь срослась, прочней, чем прежде, станет.

Мобрэ.

Да будет так. Лорд Вестморлэнд вернулся.

(Входит Вестморлэнд).

Вестморлэнд.

Принц ждет поблизости. Угодно ль вам,
Милорды, с ним сойтись на пол-пути
Между обеих армий?

Мобрэ.

                Многочтимый
Архиепископ Иоркский, первым вы
Ступайте с Божьей помощью.

Архиепископ.

                   Сперва
Снесите наш привет. Идем, милорды.

(Уходят).

Сцена II

Другая часть леса.

С одной стороны входят Мобрэ, архиепископ, Гастингс и другие; с другой – принц Джон Ланкастерский, Вестморлэнд, офицеры и свита.

Принц Джон.

Я рад вас встретить здесь, кузен Мобрэ.
Привет вам, добрый лорд архиепископ,
И вам, лорд Гастингс, как и всем другим.
Милорд епископ Иоркский! Видеть вас
Отрадней было в дни, как ваша паства
На колокольный зов благоговейно
Стекалась слушать ваше толкованье
Священного писанья, чем теперь,
Когда вы тело облекли в железо
И боем барабанным веселите
Бунтовщиков презренных, вместо слова
Избравши меч и вместо жизни – смерть.
Как много мог-бы натворить несчастий
Тот, кто, в душе монарха утвердясь,
В его любви созрев, как в свете солнца,
Вдруг вздумал-бы, таясь в тени величья,
Во зло употребить его доверье.
Подобное, о лорд архиепископ,
Случилось с вами. Кто из нас не слышал
О глубине познаний ваших в книгах
Божественных? Для нас всегда вы были
Оратором парламента Господня,
Для нас вы были гласом божества,
Провидцем и посредником духовным
Меж благодатной святостью небес
И нашими ничтожными делами.
Кто-б верить мог, что вы употребите
Во зло святыню сана своего,
Воспользуетесь благодатью неба,
Как пользуется лживый временщик
В делах бесчестных именем монарха?
О Господе ревнуя, отвратили
Вы подданных от моего отца,
Кто заместитель Бога в государстве,
Заставили нарушить Божий мир,
И вместе королевский.

Архиепископ.

                          Добрый лорд
Ланкастерский, я здесь не оттого,
Что мир хочу с отцом нарушить вашим,
Но оттого, – как лорду Вестморлэнду
Сказал и как само собой понятно, –
Что смуты наших дней нас заставляют
Искать спасенья в средствах самых крайних.
Я вашему высочеству послал
Подробнейшую роспись наших жалоб,
Отвергнутых с презреньем при дворе,
Что породило гидру этой распри.
Но гидры злобный взор вы усыпите,
Законные исполнив наши просьбы,
И послушанье, сбросив гнет безумья,
Падет к стопам величества покорно.

Мобрэ.

А если нет, готовы испытать
Мы счастье до последнего солдата.

Гастингс.

И если все падем, за наше дело
Друзья восстанут наши; те погибнут,
Вослед придут другие. Пораженье
Родит удачу. К сыну от отца
Передаваться будет распря,
Покуда будет Англия рождать
Людские поколения.

Принц Джон.

                Лорд Гастингс,
Вы слишком слабы, слишком близоруки,
Чтоб глубину грядущего провидеть.

Вестморлэнд.

Угодно ль вашей милости ответить,
Какие вы их приняли условья?

Принц Джон.

Я все их принял, все их одобряю.
И королевской кровью вам клянусь,
Что были истолкованы превратно
Намерения моего отца,
Что слишком вольно лица из придворных
Распоряжались мыслями его
И властью. Клянусь душой, исполним
Немедленно все требованья ваши.
Так не хотите ль распустить войска,
Чтоб разошлись по графствам. Мы же сами,
Посередине стоя между армий,
Обнимемся и выпьем дружелюбно,
Чтоб взоры всех запечатлели образ
Любви воскресшей нашей и приязни.

Архиепископ.

Мне служит ваше княжеское слово
Порукой в исполненьи наших просьб.

Принц Джон.

Даю вам слово и его сдержу.
Позвольте-ж, ваша милость, с вами выпить.

Гастингс (к офицеру).

Ступайте, капитан, и объявите
По войску весть о заключеньи мира.
Пусть плату всем вручат и по домам.
Им, знаю, улыбнется это. Живо.

(Офицер уходит).

Архиепископ.

Лорд Вестморлэнд, за ваше пью здоровье.

Вестморлэнд.

Я отвечаю тем же. Если-б ваше
Преосвященство знали, сколько я
Труда потратил, чтобы мир устроить,
Вы пили-б с легким сердцем. Впрочем, вскоре
Моя любовь к вам скажется ясней.

Архиепископ.

Не сомневаюсь в этом.

Вестморлэнд.

                          Рад сердечно.
Здоровье ваше, мой кузен любезный,
Милорд Мобрэ.

Мобрэ.

      Желанье ваше кстати:
Мне что-то нездоровится внезапно.

Архиепископ.

Перед бедою люди веселятся,
А пред удачей их томит тоска.

Вестморлэнд.

Коль так, кузен, на жизнь глядите бодро.
Сегодня дождь, а завтра будет вёдро.

Архиепископ.

Поверьте, у меня в душе светло.

Мобрэ.

Коль верно ваше правило – тем хуже.

(За сценой радостные возгласы).

Принц Джон.

Раздалось слово: мир! Чу! Как ликуют.

Мобрэ.

Отрадно-б слушать эти клики после
Победы.

Архиепископ.

   Добрый мир сродни победе.
Тут обе стороны побеждены,
Хоть ни одна не понесла урона.

Принц Джон.

Лорд Вестморлэнд, ступайте распустите
И наше войско. (Вестморлэнд уходит).
                       А теперь, милорды,
Благоволите провести пред нами
Свои войска, чтоб мы узнали, с кем
Избегли столкновения.

Архиепископ.

                Лорд Гастингс,
Скажите им, пусть мимо нас пройдут,
Пред тем как разойтись.

(Гастингс уходит).

Принц Джон.

         Надеюсь, лорды,
Что эту ночь мы вместе проведем.

(Возвращается Вестморлэнд).

Что это значит, лорд? Недвижны наши
Стоят войска.

Вестморлэнд.

                       Начальники отрядов,
От вас самих имея приказанье
Стоять на месте, двинутся не раньше,
Чем свой приказ отмените вы лично.

Принц Джон.

Они свои обязанности знают.

(Гастингс возвращается).

Гастингс.

Милорд, уж наше войско разбрелось,
На север мчатся, юг, восток и запад,
Как юные волы из под ярма,
Как школьники, окончивши ученье,
Стремятся, кто на игры, кто домой.

Вестморлэнд.

Лорд Гастингс, ты пришел с отличной вестью.
В награду за нее я арестую
Тебя, крамольника, по обвиненью
В измене государственной. Вас также,
Милорд епископ и милорд Мобрэ,
Обоих за измену арестую.

Мобрэ.

Как справедлив, как честен ваш поступок!

Вестморлэнд.

Ваш заговор честнее?

Архиепископ.

                Неужели
Нарушите вы данное нам слово?

Принц Джон.

Тебе не обещал я ничего.
Я слово дал исправить беззаконья
По вашим жалобам. Клянуся честью,
Что слово то сдержу по христиански.
Но что до вас, предатели, то ждите
Расплаты должной за свои дела.
На гибель ты повел свои дружины,
Собрав и распустив их без причины.
Преследуйте же сволочь по пятам, –
Не мы, Господь с небес сразил их сам.
И пусть ведут виновников раздора
На плаху – ложе смерти и позора.

(Уходят).

Сцена III

Другая часть леса.

Стычки. Встречаются Фальстаф и Кольвиль.

Фальстаф. Ваше имя, сэр, какого вы звания, из какого места?

Кольвиль. Я – рыцарь, сэр. Зовут меня Кольвилем из долины.

Фальстаф. Хорошо. Имя ваше Кольвиль, звание рыцарь, и местожительство – долина. Кольвиль останется вашим именем, но ваше звание отныне – изменник, и местожительством вам будет тюрьма. Место это тоже достаточно глубокое, так что вы попрежнему будете Кольвилем из долины.

Кольвиль. Не вы ли сэр Джон Фальстаф?

Фальстаф. Кто бы я ни был, я человек, стоющий его. Что ж, сдаетесь вы сэр, или мне придется потеть из-за вас? Если так, то капли моего пота станут слезами ваших близких, оплакивающих вашу смерть, поэтому разбудите в себе страх и трепет, и молите меня о пощаде.

Кольвиль. Я полагаю, что вы сэр Джон Фальстаф, и поэтому сдаюсь вам.

Фальстаф. В моем животе целая школа языков, и все они провозглашают мое имя. Если бы только живот мой был хоть сколько-нибудь обыкновенным, я был бы самым предприимчивым человеком в Европе. Моя утроба, моя утроба, моя утроба губит меня. А вот и наш военачальник.

(Входят принц Джон Ланкастерский, Вестморлэнд и другие).

Принц Джон.

Пыл битвы миновал. Конец погоне.
Любезный Вестморлэнд, сберите войско.

(Вестморлэнд уходит).

А, Джон Фальстаф, где ж вы были все время?
Сражению конец – вы тут как тут.
Когда-нибудь за эти все проделки,
Клянусь, под вами виселица рухнет.

Фальстаф. Странно было бы, если бы этого не случилось. Я знаю, что хула и попреки всегдашняя награда за храбрость. Что-ж я по-вашему ласточка, стрела или ядро? Разве я могу при моей старости двигаться с быстротой мысли? Я мчался сюда с величайшей поспешностью, загнал более ста восьмидесяти почтовых лошадей, приехал сюда, и еще весь в пыли, но блистая своей честной, незапятнанной храбростью, взял в плен сэра Джона Кольвиля из долины, бешеного рыцаря и храброго врага. Но мне это нипочем! Он увидал меня и сдался, так что я могу по справедливости сказать вместе с крючконосым римлянином: пришел, увидел, победил.

Принц Джон. Это было скорее учтивостью с его стороны, чем вашей заслугой.

Фальстаф. Не знаю. Вот он, я его вам передаю и прошу вашу милость записать это на ряду с другими подвигами сегодняшнего дня; или, клянусь Господом, я закажу отдельную балладу, с изображением на заголовке Кольвиля, целующего мои ноги. Если вы меня к этому принудите, то клянусь словом дворянина, ваша слава померкнет, как позолоченный медный грош перед моей, и на светлом небе славы я воссияю над вами, как полный месяц, затмевающий звезды, которые в сравнении с ним кажутся булавочными головками. Поэтому воздайте мне должное; доблесть заслуживает превознесения.

Принц Джон. Твоя доблесть слишком тяжела, чтобы вознестись.

Фальстаф. Так пусть она воссияет.

Принц Джон. Твоя доблесть слишком мутна, чтобы сиять.

Фальстаф. Делайте с ней что угодно, зовите ее как хотите, лишь бы это послужило мне на пользу.

Принц Джон.

Тебе ведь имя Кольвиль?

Кольвиль.

                          Да, милорд.

Принц Джон.

Ты, Кольвиль, бунтовщик известный.

Фальстаф. И его взял в плен известный своей преданностью верноподанный.

Кольвиль.

Милорд, такой же я, как и мои
Начальники, приведшие меня.
Начальствуй я над ними и они-бы
Дороже обошлись вам, чем теперь.

Фальстаф. Не знаю, за сколько они продали себя. Но ты, добрый человек, отдался мне даром, и я плачу тебе за твою особу благодарностью.

(Возвращается Вестморлэнд).

Принц Джон.

Прекращено ль преследованье?

Вестморлэнд.

                   Да,
Бьют отступленье и конец резне.

Принц Джон.

Отправьте Кольвиля с его друзьями
В Иорк, где их немедленно казнят.
Блент, отведите их и стерегите.

(Стража уводит Кольвиля).

Теперь, милорды, поспешим к двору.
Я слышал, что отец мой тяжко болен.
Пусть наши вести нас опередят.
Кузен, отправьтесь, чтоб его утешить;
По мере сил мы поспешим вослед.

Фальстаф.

Милорд, молю, позвольте мне идти
На Глостершир. Когда к двору вернетесь,
Замолвите, милорд, в своем докладе
Словечко обо мне.

Принц Джон.

      Фальстаф, прощайте.
По своему я должен положенью
Вас расхвалить, как вы не заслужили.

(Все, кроме Фальстафа, уходят).

Фальстаф. Хорошо, если бы у тебя хватило на это ума: это было бы лучше твоего герцогства. Клянусь душой, этот трезвый мальчишка не любит меня, и никто в мире не может заставить его смеяться. Да это и не мудрено: ведь он не пьет вина. Из таких смиренников никогда прока не выйдет. Водянистые напитки слишком охлаждают их кровь, вместе с частым употреблением в пищу рыбы, так что они впадают в какую то мужскую девичью немочь, а когда женятся, то производят на свет только девчонок. Они большей частью дураки и трусы и некоторые из нас тоже были бы таковы, если бы не возбуждали себя горячительными напитками. Хороший херес производит двоякое действие: во-первых, бросается в голову и высушивает в мозгу все скопившиеся в нем пары глупости, тупости и мрачности, делает его быстрым, восприимчивым, изобретательным, полным ярких, пламенных, игривых образов, которые, переходя в горло и рождаясь на языке, становятся метким остроумием. Второе действие хорошего хереса состоит в том, что он греет кров. Она сначала холодная и неподвижная, и печень поэтому бледная, почти белая, что всегда служит доказательством и признаком слабодушие и тупости; но херес разогревает кровь и разгоняет ее изнутри по конечностям. Херес расцвечивает лицо, и оно, как сигнальный огонь, созывает к оружию все остальные силы маленького королевства, и тогда все мелкие жизненные полчища и маленькие духи собираются вокруг своего капитана – сердца, и оно, подзадоренное такой свитой, совершает подвиги храбрости, – и все это от хереса. Так что военное искусство ничто без хереса – херес приводит все в действие; ученость – золотой клад, оберегаемый дьяволом, пока херес не пускает ее в дело. Если принц Генрих храбр, то именно поэтому; холодную кровь, которую он унаследовал от отца, словно тощую, бесплодную землю, он разработал, вспахал и удобрил тем, что благородно пил, приняв большой запас плодоносного хереса. Вот почему он такой горячий и храбрый. Еслиб у меня была тысяча сыновей, то первое житейское правило, которое я бы им внушил, было бы отвращение к водянистым напиткам и приверженность к хересу.

(Входит Бардольф).

Ну что, Бардольф?

Бардольф. Войско распущено, и все разошлись.

Фальстаф. Ну, и Бог с ними! Я поеду через Глостершир и там навещу мистера Роберта Пустозвона, эсквайра. Я уже порядком размял его между пальцами, и скоро буду им запечатывать письма. Идем.

(Уходят).

Сцена IV

Вестминстер. Комната во дворце, называемая Иерусалимом.

Входят король Генрих, принцы Томас Кларенс и Гемфри Глостер, Варвик и другие.

Король Генрих.

Теперь, милорды, если волей божьей
Успешно кончим с мятежом, который
Пред нашей дверью истекает кровью, –
Мы юношество наше поведем
С оружьем освященным к лучшим битвам.
Суда готовы, набраны войска
И облечен правами наш наместник.
Сложилось все согласно нашей воле,
Лишь нам самим побольше-б нужно сил.
И вот мы медлим здесь, покуда бунт
Не покорится под ярмо закона.

Варвик.

То и другое сбудется и ваше
Величество обрадует.

Король Генрих.

                Мой сын,
Принц Гемфри Глостер, где ваш старший брат?

Принц Гемфри.

Мне кажется, милорд, он на охоту
Уехал в Виндзор.

Король Генрих.

      В чьем сопровожденьи?

Принц Гемфри.

Не знаю, государь.

Король Генрих.

      А брат его,
Принц Томас Кларенс, разве не при нем?

Принц Гемфри.

Нет, государь, он с нами.

Кларенс.

         Что угодно
Отцу и государю?

Король Генрих.

      Мне угодно,
Принц Томас Кларенс, чтобы ты был счастлив.
Зачем не с братом ты? Тебя он любит,
А ты как будто им пренебрегаешь.
Из братьев, Томас, ты ему всех ближе,
Его любовью, сын мой, дорожи.
Когда умру, окажешь прочим братьям
Почетную услугу, как посредник
Меж ними и величием его.
Так не теряй его, не притупляй
Его любви холодностью наружной
И вялым отношеньем к воле брата.
Себя же не лишай великих выгод
Его расположения к тебе.
Он милостив, внимательность встречая,
Есть у него для жалости слеза
И есть рука, открытая, как день,
Для милосердия. Но раздраженный
Становится он жесток, что кремень,
Изменчив, как зима, и непредвиден,
Как утренник холодный. Оттого
Соображайся с настроеньем брата.
Его за недостатки пожури
Почтительно, в веселую минуту.
Когда же он угрюм, его не трогай.
Пускай в нем страсти, как на суше кит,
Уходятся от собственных усилий.
Все это, Томас, изучи прилежно,
И будешь ты оплотом для друзей,
И свяжешь золотым кольцом всех братьев,
Чтоб не дал трещину сосуд их общей крови,
Соединенной с ядом клеветы,
Который попадет туда с годами, –
Будь этот яд сильней, чем аконит,
Мгновеннее, чем порох.

Кларенс.

                          Буду к брату
С вниманьем относиться и любовью.

Король Генрих.

Зачем не с ним ты в Виндзоре?

Кларенс.

                   Его там нет,
Он в Лондоне обедает.

Король Генрих.

                          Но с кем?
Ты можешь-ли сказать мне это?

Кларенс.

                   С Пойнсом
И остальной компанией обычной.

Король Генрих.

На тучной почве сорных трав не счесть.
А он – подобье юности моей –
Он ими весь порос. И оттого-то
Моя печаль простерлась дальше смерти.
Кровавыми слезами плачет сердце,
Когда хочу я в образах представить
Дни непотребства, времена разгула,
Которые вам суждено увидеть,
Меж тем как буду спать в соседстве предков.
Когда с его упрямого распутства
Спадет узда, когда пыль буйной крови
Советником его единым станет
И руку мотовству подаст богатство, –
Как быстро он тогда на крыльях страсти
Опасностям на встречу полетит
И гибели грозящей!

Варвик.

      В опасеньях
Вы, государь, заходите далеко.
Принц изучил товарищей своих,
Лишь как чужой язык. Чтоб овладеть им,
Необходимо видеть и запомнить
И самые бесстыдные слова.
Но это знанье лишь ведет к тому,
Как вашему величеству известно,
Чтоб слов подобных избегать, гнушаясь.
Так принц, когда приспеет срок, отринет
Своих друзей, как грубые слова,
И память лишь о них ему послужит
Образчиком иль меркой, чтобы ею
Измерить жизнь других: тогда на пользу
Ему пойдут и прежние ошибки.

Король Генрих.

Нет, пчелы редко покидают падаль,
Где мед снесли. Кто это? Вестморлэнд?

(Входит Вестморлэнд).

Вестморлэнд.

Привет вам, государь. Пошли вам небо
Побольше радостей таких, как весть моя.
Принц Джон, ваш сын, целует вашу руку.
Мобрэ, епископ Скруп, лорд Гастингс – все
Познали кару вашего закона.
Крамолы меч нигде нам не грозит,
Но мирная везде цветет олива.
О том, как все происходило, ваше
Величество прочтете на досуге
Во всех подробностях.

Король Генрих.

                          О, Вестморлэнд,
Ты – птица вешняя, и средь зимы
Поющая с зарей. Смотри, – еще известья.

(Входит Гаркурт).

Гаркурт.

Пусть небо от врагов избавит ваше
Величество. Пусть каждый враг восставший
Падет, как те, о ком принес я весть.
Лорд Бардольф, граф Нортомберлэнд и с ними
Солдат английских много и шотландских
Разгромлены шерифом из Иоркшира.
Подробности и самый ход сраженья
Содержит, государь, бумага эта.

Король Генрих.

Что-ж мне так плохо от вестей столь добрых?
Ужель Фортуна в жизни никогда
К нам не приходит с полными руками?
Ужель она все лучшие сказанья
Уродливыми пишет письменами?
То голод нам пошлет она без пищи,
Как это видим на здоровых нищих;
То нам пошлет роскошнейшие яства
Без позыва на пищу, как мы видим
На богачах, что средь обилья чахнут.
Мне-б радоваться радостным известьям,
Но гаснет взор, кружится голова.
Приблизьтесь. Дурно мне…

(Падает в обморок).

Принц Гемфри.

         Бодритесь, ваше
Величество.

Кларенс.

                       О, мой отец державный!..

Вестморлэнд.

Очнитесь, государь, глаза откройте!

Варвик.

О, принцы, успокойтесь! Вам известно,
У короля припадки эти часты.
Лишь расступитесь. Воздуха побольше,
И он оправится.

Кларенс.

      Нет, нет, ему
Тревог мучительных не вынесть долго.
От умственных трудов, забот бессонных
Ограда духа так в нем истончилась,
Что жизнь через нее сквозит, готова
Прорваться вон.

Принц Гемфри.

                       Меня народ пугает.
Толкуют о зачатьях без отцов,{107}
О противоестественных рожденьях.
Обычный ход времен вдруг изменился,
Как если-б год перескочил в пути
Чрез месяцы уснувшие.

Кларенс.

                          В реке
Прилив три раза кряду повторился,
Не разделен отливом. Старики –
Времен минувших летопись живая –
Твердят, что незадолго перед тем,
Как Эдуард, наш предок, заболел
И умер, то же самое случилось.

Варвик.

Потише, принцы. Вот король очнулся.

Принц Гемфри.

Боюсь, его удар погубит этот.

Король Генрих.

Прошу, возьмите на руки меня
И отнесите в комнату другую.
Но тише, ради Бога.

(Короля уносят в глубину сцены и кладут на постель).

                Не шумите,
О, добрые друзья! Но пусть чья-либо
Негромкая и нежная рука
Мой дух усталый музыкой ласкает!

Варвик.

В покой соседний музыку позвать!

Король Генрих.

Корону положите на подушку.

Кларенс.

Глаза его ввалились. Как ужасно
Он изменился весь.

Варвик.

      О, тише, тише!

(Входит принц Генрих).

Принц Генрих.

Кто скажет мне, где герцог Кларенс?

Кларенс.

                      Брат,
Я здесь и в сильном горе.

Принц Генрих.

         Как? Теперь?
На улице светло, а в доме дождь?
Что с королем?

Принц Гемфри.

                       Он болен и опасно.

Принц Генрих.

Услышал-ли он радостные вести?
Скажи ему.

Принц Гемфри.

             Вестям внимая этим,
Он заболел.

Принц Генрих.

             От радости став болен,
Он без лекарств поправится.

Варвик.

                   Молчите,
Милорды. Тише, милый принц. Король,
Родитель ваш, как будто засыпает.

Кларенс.

Идем в другую комнату.

Варвик.

                          Угодно ль,
Добрейший принц, последовать за нами?

Принц Генрих.

Нет, я хочу смотреть за королем.

(Все, кроме принца Генриха, уходят).

Зачем лежит здесь на его подушке
Корона, – сопостельница дурная,
Блестящая тревога, золотая
Забота? Сколько раз бессонной ночью
Она пред ним держала двери бденья
Распахнутыми настеж? А теперь
Он с нею спит. Но все-ж наполовину
Не столь здоровым, сладким сном, как тот,
Кто, повязавши лоб свой грубой тканью,
Всю ночь храпит спокойно. О, величье!
Того, кто облечен тобой, ты давишь,
Как в знойный день блестящие доспехи,
Что защищают тело, но и жгут.
Вот перышко у врат его дыханья
Лежит недвижно. Если-б он дышал,
Пушок воздушно-легкий шевелился-б.
Мой государь добрейший, мой отец.
Твой вправду крепок сон. То – сон, который
Вот с этим золотым кольцом немало
Уж разлучил английских королей.
Мой долг по отношению к тебе –
Скорбеть и плакать. Этот долг сполна
Тебе, о дорогой отец, заплатят
Природная любовь и нежность сына.
Твой долг, по отношению ко мне,
Отдать мне королевскую корону,
Которою по сану и по крови
Теперь я непосредственно владею.
Вот где ей быть.

(Надевает корону себе на голову).

                       И Бог ее храни!
Ничья рука – хотя-бы и гиганта,
Вместившая в себе всю крепость мира, –
Насильно у меня не вырвет этой
Доставшейся мне по наследству чести.
Но тот венец, что раздобыл ты сам,
Взяв у тебя, я детям передам.

(Уходит).

Король Генрих.

О Варвик, Кларенс, Глочестер!

(Входит Варвик, Кларенс, Глочестер и другие).

Кларенс.

                   Король
Изволил звать нас?

Варвик.

                Как здоровье ваше?
Что вашему величеству угодно?

Король Генрих.

Зачем, милорды, одного меня
Покинули вы здесь?

Кларенс.

      Мы, государь,
Оставили здесь брата моего.
При вас сидеть хотел он.

Король Генрих.

         Принц Уэльский?
Но где-ж он? Дайте на него взглянуть мне.
Здесь нет его.

Варвик.

                       Открыта дверь: он вышел.

Принц Гемфри.

Но не чрез комнату, где были мы.

Король Генрих.

Корона где? Кто взял ее с подушки?

Варвик.

Она лежала тут, когда мы вышли.

Король Генрих.

То принц, должно быть. Разыщите принца.
Ужель он так торопится, что принял
Мой сон за смерть? Лорд Варвик, отыщите
И, пожурив, сюда пришлите принца.

(Варвик уходит).

Такой поступок сына лишь поможет
Болезни доканать меня. Смотрите,
О сыновья мои, что вы такое!
Как быстро извращается природа,
Увлекшись блеском золота, как целью.
Вот для чего, безумные отцы,
Тревогой вы свой сон обременяли,
Заботой – мозг, трудом тяжелым – кости.
Вот для чего вы накопляли груды
Похищенного золота чужого.
Вот для чего вы сыновей учили
Искусствам и военным упражненьям.
Как пчелы, что на всех цветах сбирают
Их сладкий сок, мы, рот набивши медом
И светлым воском бедра нагрузив,
Летим в свой улей и, подобно пчелам,
Встречаем смерть в награду за труды.
Вот горечь, что приходится вкусить
Отцу перед кончиной. (Возвращается Варвик).
                Где-ж тот,
Кто уж не в силах ждать, пока болезнь –
Союзница его – со мной покончит?

Варвик.

Милорд, в соседней комнате застал
Я принца, обливавшего лицо
Прекрасное столь нежными слезами,
Что даже кровожадное злодейство,
Увидевши его, свой нож омыло-б
Росой очей. Вот он, сюда идет.

Король Генрих.

Зачем же он корону взял отсюда?

(Входит принц Генрих).

Смотрите, он идет. Приблизься, Гарри.
Уйдите все. Оставьте нас одних.

(Варвик и другие уходят).

Принц Генрих.

Не думал я ваш голос вновь услышать.

Король Генрих.

Отцом подобной мысли было, Гарри,
Твое желанье. Зажился на свете
Я слишком долго. В тягость я тебе.
Но неужели так изголодался
Ты по моем престоле опустевшем,
Что поспешил облечься в знаки власти.
Пред тем как час созрел? Безумна юность.
Величья ищешь, что тебя раздавит.
Немного потерпи. Столь слабый ветер
Поддерживает от паденья тучку
Моей минувшей власти, что ей вскоре
Поникнуть суждено. Мой день померк.
Ты то похитил, что и без вины
Чрез несколько часов твоим-бы стало.
Пред смертью ты как-бы скрепил печатью
Мои все подозренья. Жизнь твоя
Уликой мне служила, что меня
Не любишь ты. И вот ты захотел
Чтоб умер я, вполне в том убежденный.
Таил ты в мыслях тысячу кинжалов,
О каменное сердце их точил,
Чтоб пол-часа убить отцовской жизни.
Как! Пол-часа не мог ты потерпеть?
Коль так, ступай, сам вырой мне могилу,
Вели колоколам вещать с весельем
Не смерть мою, – твое коронованье.
Из слез, что оросят мой гроб, свари
Елей, чтоб им чело свое помазать.
Смешай меня с давно забытым прахом.
Отдай червям того, кто дал тебе
Дыханье. Отмени мои указы,
Смести моих сановников. Не время
Теперь блюсти порядок. Генрих Пятый
Вступил на трон! Тщеславье, ободрись!
Сокройся, королевское величье!
Прочь, мудрые советники! Отныне
Со всех концов к английскому двору
Пусть обезьяны праздные стекутся.
Теперь, соседи, вы от всех отбросов
Очиститесь. Имеются ль у вас
Бездельники, что сквернословят, пляшут,
Всю ночь гуляют, грабят, убивают,
Ну, словом совершают все грехи
Старинные на новый лад? Утешьтесь,
Они вас больше тяготить не станут:
Тройное зло их Англия прикроет
Двойною позолотой. Должность, силу
Почет, – все это Англия им даст.
Там Генрих Пятый снял намордник власти
С распутства, укрощенного с трудом,
И злобный пес зубами вновь вопьется
В тела невинных. О, мой бедный край,
Междоусобной распрей изнуренный!
Уж если власть моя не сберегла
Тебя от беспорядка, что же будет,
Коль беспорядок овладеет властью?
Вновь станешь глушью, логовом волков,
Твоих же обитателей старинных.

Принц Генрих (преклоняя колени).

Простите, государь мой. Если-б слезы
Помехой влажной не были для слов,
Давно-б я ваш укор прервал столь горький
И милый мне, и не дал вашей скорби
Его договорить, своей – дослушать.
Вот ваш венец, и пусть его надолго
Хранит для вас Тот, чей венец – бессмертье.
О, если он дороже был мне чести
И славы вашей, пусть я никогда
С земли не встану, где лежу, простертый,
Послушный чувству верности и долга.
Известно Богу одному, как сердце
Во мне похолодело вдруг, когда я,
Войдя сюда, застал вас без дыханья.
Коль притворяюсь, пусть средь буйной жизни
Теперь умру, чтоб свет, доверья чуждый,
Не видел благородной перемены,
Которую решил я проявить.
Войдя сюда и вас сочтя умершим,
Чуть не умерши сам при этой мысли,
С короной, как с разумным существом,
Я речь повел и так ее корил:
«Заботы, неразлучные с тобою,
Пожрали тело моего отца.
За то тебя, слывущую чистейшим,
Я наихудшим золотом зову.
Другое, хоть достоинством пониже,
Ценнее оттого, что как целебный
Напиток сохраняет нашу жизнь.{108}
Ты-ж, первая по качеству и славе,
Того убила, кто тебя носил».
Так, государь, твердя слова укора,
Я на себя корону возложил,
Чтоб с нею – с супостатом, на моих
Глазах убившим моего отца –
Затеять бой, как истинный наследник.
Но если заразила кровь мою
Она малейшей радостью иль гордость
Раздула в мыслях, если дух мятежный
Иль суетный во мне на встречу ей
С приветом устремился, как к желанной, –
Пусть вечно Бог ее далеко держит
От головы моей, пусть превращусь
В беднейшего вассала, кто колени
Пред ней в священном страхе преклоняет.

Король Генрих.

О, сын мой! Бог внушил тебе желанье
Унесть ее, чтоб мудрым извиненьем
Любовь отца сильнее возбудить.
Приблизься, Гарри, сядь у изголовья
И выслушай последний мой совет,
Который, верю, дать еще я в силах.
Известно Богу одному, какими
Окольными путями и кривыми
Я раздобыл корону эту. Мне же
Известно хорошо, как беспокойно
Она на голове моей сидела.
К тебе – она окрепшей перейдет
Средь общего признанья и покоя.
Все темное, что связано с её
Приобретеньем, в гроб уйдет со мною.
Но мне она казалась знаком власти,
Захваченной насильственной рукой.
От многих в жизни мог укор я слышать,
Что свой венец с их помощью я добыл,
И это каждый день рождало распри
Кровавые, терзая мнимый мир.
Ты видел сам, с опасностью какою
Я отвечал на грозные удары.
Мое все царствованье было драмой,
Раздоры – содержанием её.
Моя же смерть меняет все. Что было
В моих руках захватом, перейдет
К тебе с названьем боле благородным:
Ты свой венец в наследство получил.
И все-таки, хотя стоишь ты тверже,
Чем я, ты крепок не вполне, покуда
Обиды свежи. Те мои друзья,
Кого и ты назвать друзьями должен,
Лишились так еще недавно грозных
Зубов и жал. Могуществом своим
Они мне помогли достигнуть власти,
И я бояться мог, что сила их
Меня низвергнет. Чтоб беды избегнуть,
Одних я сокрушил, других сбирался
Вести в святую землю, чтобы праздность
И долгий отдых не дали им слишком
Глубоко заглянуть в мои права.
И потому, мой Гарри, вечно думай
О том, чтоб занимать войною внешней
Их шаткие умы. Трудясь в чужбине,
Они забудут о своем былом.
Хотел сказать я многое, но в легких
Дыханья нет. иссякла сила речи.
Прости, Господь, мой путь, к венцу приведший,
Пусть долгий мир сменит раздор прошедший.

Принц Генрих.

Вы добыли, носили свой венец
И мне вручили. Спорам всем конец.
Пусть ополчится мир. Со всей вселенной
Один сражусь за ваш венец священный.

(Входят принц Джон, Варвик, лорды и другие).

Король Генрих.

Смотри, смотри, идет мой Джон Ланкастрский.

Принц Джон.

Здоровья, мира, счастья государю.

Король Генрих.

Ты, Джон, с собой приносишь мир и счастье.
Здоровье же, увы, на крыльях юных
Умчалось и покинуло меня,
Как голый пень сухой. Тебя увидев,
Покончил я с заботами земли.
Лорд Варвик здесь?

Принц Генрих.

                Лорд Варвик!

Король Генрих.

            Тот покой,
Где мне впервые сделалося дурно,
Не носит-ли особого названья?

Варвик.

Милорд, его зовут Иерусалимом.

Король Генрих.

Хвала Творцу! Там должен жизнь я кончить.
Давно тому назад мне предсказали,
Что я окончу дни в Иерусалиме.
Мечтал я тщетно про святую землю.
В ту комнату! Там вечным сном усни!
В Иерусалиме Гарри кончит дни.

(Уходят).

Действие пятое

Сцена I

Глостершир. Комната в доме Пустозвона.

Входят Пустозвон, Фальстаф, Бардольф и паж.

Пустозвон. Клянусь петухом и сорокой, сэр, вы не уедете сегодня. Эй, Дэви!

Фальстаф. Уж вы извините меня, мистер Роберт Пустозвон.

Пустозвон. Не извиню, никаких извинений не принимаю. Никакое извинение вам не поможет. Вас не извинят. Эй, Дэви, где ты?

(Входит Дэви).

Дэви. Здесь, сэр.

Пустозвон. Дэви, Дэви, Дэви, постой – ах да! позови сюда повара Вильяма. Сэр Джон, ваше извинение не принимается.

Дэви. Слушаю, сэр. Этих повесток я не мог вручить. Да и вот еще – чем мы засеем ту большую пашню – пшеницей?

Пустозвон. Да, красной пшеницей, Дэви. Но позови повара Вильяма… Есть у нас молодые голуби?

Дэви. Да, сэр. А вот счет кузнеца за ковку лошадей и за плуги.

Пустозвон. Проверь счет и заплати. Сэр Джон, никаких извинений!

Дэви. А еще, сэр, нужно купить новую цепь к ведру; да еще – прикажете вычесть из жалованья Вильяма за мешок, который он потерял на рынке в Гинкслэе?

Пустозвон. Непременно. Так вот, Дэви, пару голубей, пару цыплят, ножку баранины, да еще разные разности, скажи это повару Вильяму.

Дэви. А военный господин останется здесь на ночь, сэр?

Пустозвон. Да, Дэви. Я хочу его хорошенько угостить. Друг при дворе лучше, чем пенни в кошельке. Угости хорошенько и его людей, Дэви. Они ведь порядочные плуты и потом будут кусать заглазно.

Дэви. У них самих спина искусана, сэр: белье на них страсть какое грязное.

Пустозвон. Хорошо придумано, Дэви. Делай, что сказано, Дэви.

Дэви. Я прошу вас, сэр, поддержать Вильяма Визора из Виконта против Клемента Перкса с горы.

Пустозвон. На Визора поступило много жалоб. Он, насколько я знаю, большой подлец.

Дэви. Вполне согласен с вашей милостью, сэр, что он подлец. Но неужели, Господи помилуй, нельзя поддержать подлеца по просьбе его друга? Честный человек, сэр, может сам себя защитить, а подлец не может. Я верно служил вашей милости, сэр, вот уже восемь лет, и если мне не дозволено раз или два в четверть года поддержать мошенника против честного человека, то, видно, мало у вас ко мне расположения. Этот подлец мой честный друг, сэр, и потому я очень прошу вашу милость решить дело в его пользу.

Пустозвон. Ну, хорошо, я его не обижу. А теперь иди, Дэви. (Дэви уходит). Где вы, сэр Джон? Ну, ну, пожалуйста, снимайте сапоги. Вашу руку, мистер Бардольф.

Бардольф. Я рад видеть вашу милость.

Пустозвон. Благодарю тебя от всего сердца, милый Бардольф. Добро пожаловать, великан. Идемте, сэр Джон.

Фальстаф. Скоро приду, мистер Пустозвон. (Пустозвон уходит). Бардольф, присмотри за нашими лошадьми. (Бардольф и паж уходят). Если бы меня распилили на части, то вышло бы четыре дюжины таких бородатых, монашеских посохов, как мистер Пустозвон. Какое удивительное соответствие между его умом и умом его прислуги: глядя на него, они ведут себя как дураки судьи, а он, разговаривая постоянно с ними, превратился в лакея, похожого на судью. Их мысли так слились, благодаря постоянному сообществу, что они держатся все вместе, как стадо диких гусей. Имей я нужду в мистере Пустозвоне, я бы стал льстить его людям, говоря им об их сходстве с их хозяином; нуждайся я в его слугах, я льстил бы мистеру Пустозвону, говоря ему, что никто не умеет лучше повелевать слугами, чем он. Нет никакого сомнения, что как мудреное поведение, так и глупое заразительны подобно болезни, – поэтому нужно брать товарищей со строгим разбором. Я из этого Пустозвона извлек достаточно смешного, чтобы позабавить принца Генриха столько времени, сколько длятся шесть мод, что равняется четырем судебным срокам и двум долговым, и он будет хохотать без «интервалов». Удивительно, как действует на людей выдумка, приправленная легкой клятвой, или шутка, сказанная с мрачным видом – в особенности на молодежь, не испытавшую, что такое ломота в плечах. Принц будет хохотать до тех пор, пока лицо его не сморщится, как промокший плащ.

Пустозвон (за сценой). Сэр Джон!

Фальстаф. Иду, мистер Пустозвон.

Сцена II

Вестминстер. Комната во дворце.

С разных сторон входят Варвик и лорд верховный судья.

Варвик.

Ну что, милорд судья, куда идете?

Верховный судья.

Как чувствует себя король?

Варвик.

         Отлично.
Он всем заботам чужд.

Верховный судья.

         Надеюсь, он
Не умер?

Варвик.

   Путь, указанный природой,
Он совершил и не живет для нас.

Верховный судья.

Зачем он и меня не взял с собой?
За то, что век свой правдой прослужил я,
Теперь не защищен я от обид.

Варвик.

И впрямь, вас молодой король не любит.

Верховный судья.

Да, знаю и заранее готовлюсь
Приветствовать я новые порядки.
Действительность не может быть печальней
Того, что мне сулит воображенье.

Входят принц Джон, принц Гемфри, принц Кларенс, Вестморлэнд и другие.

Варвик.

Вот Генриха умершего идут
Потомки огорченные. О, если-б
Живущий Генрих нравом был похож
На худшего из братьев трех! Как много-б
Осталось на местах служилой знати,
Которой нынче паруса убрать
Пред сволочью нахлынувшей придется.

Верховный судья.

Увы! Боюсь, что все пойдет вверх дном.

Принц Джон.

Привет, лорд Варвик.

Принцы Гемфри и Кларенс.

С добрым утром, лорд.

Принц Джон.

Мы будто разучились говорить.

Варвик.

Ну, не совсем, но слишком наша скорбь
Тяжка, чтоб говорить о ней.

Принц Джон.

         Мир праху
Того, по ком так тяжко мы скорбим.

Верховный судья.

            Мир нам.
Спаси нас Бог от скорби боле тяжкой.

Принц Гемфри.

Милорд, вы вправду друга потеряли.
И я готов поклясться, что на вашем
Лице печаль взята не на прокат,
А в собственность вполне принадлежит вам.

Принц Джон.

Хотя никто не может быть уверен
В расположеньи короля, но вас
Вернее, чем всех прочих, ждет немилость.
Скорблю за вас. Как изменить все это?

Кларенс.

Заискивать теперь у сэра Джона
Фальстафа вам придется. Это значит:
Против теченья плыть своих же чувств.

Верховный судья.

В своих делах всегда служил я чести,
Руководился духом беспристрастья.
Нет, принцы дорогие, никогда
Меня вы не увидите просящим
О нищенском позорном снисхожденьи.
Коль правда и невинность не помогут,
Отправлюсь вслед за королем умершим
И расскажу, кем послан.

Варвик.

         Принц идет.

(Входит король Генрих Пятый в сопровожденьи свиты).

Верховный судья.

Привет вам. Да хранит Всевышний ваше
Величество!

Король Генрих.

             Величество – наряд
Хоть блещущий – сидит не так удобно,
Как думаете вы! Я вижу, братья,
Под вашей грустью скрыт какой-то страх.
Мы при дворе английском, не турецком.
Не Амурату Амурат, но Генрих
Здесь Генриху наследует.{109} Грустите,
О, братья добрые! Вам грусть пристала.
Наряд печали так по королевски
Вы носите, что углубить хочу я
Ваш траур и в душе его носить.
Да, будьте грустны, братья дорогие,
Но на себе несите это бремя,
Лишь как частицу грусти всенародной.
Что до меня, молю вас Богом, верьте,
Что буду вам отцом и вместе братом.
Вы дайте мне любовь свою, и я
Возьму заботы ваши. Плачьте, братья,
Что Генрих умер. Сам о том я плачу.
Но Генрих жив, который превратит
В дни счастья вашу каждую слезинку.

Принц Джон.

Мы ничего другого и не ждем
От вашего величества.

Король Генрих.

                Как странно
Вы смотрите. (Верховному судье)
             В особенности вы.
Вы, думаю, вполне убеждены,
Что я вас не люблю?

Верховный судья.

                Я убежден,
Что, беспристрастно на меня взглянув,
Вы, государь, причины не найдете
Для ненависти.

Король Генрих.

             Нет? Как может принц
Столь высоко поставленный забыть
Столь тяжкие обиды? Как! Позорить,
Бранить и грубо посадить в тюрьму
Наследника английского престола!
И это все ничто не может
Быть смыто в волнах Леты и забыто?

Верховный судья.

В моем лице в то время был представлен
Родитель ваш, его же власти знак
Лежал на мне. И вот, когда законы
Его я применял, заботясь только
Об общем благе, – вам угодно было,
Забыв мой сан, величье правосудья,
Закона мощь и образ короля,
Который я собою воплощал,
Мне нанести удар в судейском кресле,
И, смело пользуясь мне данной властью,
Я вас велел под стражу взять, как если-б
Вы оскорбили вашего отца.
Коль я тогда неправ был, вы теперь,
Венец надев, должны мириться с мыслью,
Что сын ваш будет обращать в ничто
Веленья ваши, прогонять судью
С его скамьи почетной, преграждать
Теченье правосудья, притуплять
Тот меч, что охраняет безопасность
Особы вашей. Более того:
Топтать ногами образ ваш державный,
Над вашими делами издеваться
В лице другого. Собственную мысль
Спросите, как король. Себя на место
Отца поставьте. Будьте сами в мыслях
Отцом такого, как вы были, сына.
Внемлите поруганью своего
Достоинства, взгляните на презренье
К священнейшим законам, к вам самим.
Теперь вообразите, что за вас
Вступаюсь я и в силу вашей власти
Спокойно сына вашего смиряю.
Все это хладнокровно обсудив,
Мне, как монарх, решенье объявите.
Скажите, чем, когда я преступил
Свой сан, права и преданность престолу?

Король Генрих.

Вы взвесили все верно. Оттого
Держите впредь весы и меч закона.
Желаю вам средь почестей ростущих
Дожить до дня, когда мой взрослый сын,
Вас оскорбив, как я, вам подчинится.
Тогда я повторю слова отца:
«Я счастлив, смелого судью имея,
Кто сына моего дерзнул судить.
Но также счастлив я, имея сына,
Кто в руки правосудья сам предал
Свое величье». Вы меня к тюрьме
Приговорили. Я приговорю вас
Носить и впредь тот меч, что вы носили
Доныне без пятна, в надежде твердой,
Что будете им действовать всегда
Без страха и пристрастия, как против
Меня когда-то. Вот моя рука.
Отцом моей вы молодости будьте.
Мой голос станет вторить вашей мысли;
Свои желанья подчиню покорно
Советам мудрым опытности вашей.
А вы, о принцы, верьте мне, молю вас:
Мои пороки спят в гробу с отцом,
Во мне же ожил дух его суровый,
Чтоб я над ожиданьями людей,
Над ложным мненьем света посмеялся
И пристыдил пророков, осудивших
Меня за внешность. Суетно доныне
Во мне поток струился буйной крови.
Теперь назад он к морю путь направит
И там сольется с царством всех потоков
И потечет в величьи королевском.
Мы созовем высокий наш парламент.
В совет свой членов изберем таких,
Чтоб мощное державы нашей тело
От государств других не отставало,
Имеющих правителей мудрейших.
Война ль придет, иль мир, иль оба вместе,
Мы встретим их, готовы ко всему.

(К верховному судье)

И вы, отец мой, будете всем этим
Руководить. Вслед за венчаньем нашим
Чины мы созовем, как я сказал вам,
И Бог да подкрепит меня в благих
Намереньях. Пускай ни принц, ни пэр
Просить у неба не найдет причины
Жизнь Гарри сократить на день единый.

(Уходят).

Сцена III

Глостершир, сад в доме Пустозвона.

Входят Фальстаф, Пустозвон, Тихоня, Бардольф, паж и Дэви.

Пустозвон. Нет, вы должны еще посмотреть мой сад, и там в беседке мы покушаем прошлогодних яблок моей собственной прививки, съедим тарелку конфект с тмином и еще что-нибудь… Идемте, кузен Тихоня. A потом в постель.

Фальстаф. Однако, клянусь Богом, у вас славное поместье – очень богатое.

Пустозвон. Жалкое, жалкое, жалкое поместье, сэр Джон, совсем нищенское, одно только, что хороший воздух. Накрывай, Дэви, накрывай! Вот так, хорошо!

Фальстаф. Этот Дэви у вас на все руки, – он и слуга, и управляющий.

Пустозвон. Хороший слуга, очень хороший, сэр Джон. Клянусь обедней, я слишком много хересу выпил за ужином… Хороший слуга! А теперь, садитесь, садитесь. Идем, кузен.

Тихоня.

Эй, говорю я,
После годика хорошего
Все полны боченки.
Нынче мясо стоит дешево,
Дороги девчонки.
Будем, братцы, есть да пить.
Веселей, ребята.

Фальстаф. Какой вы весельчак. Я выпью за ваше здоровье, мистер Тихоня.

Пустозвон. Дай вина мистеру Бардольфу, Дэви.

Дэви. Добрейший сэр, садитесь, я сейчас вернусь к вам; садитесь, добрый сэр. И вы, добрый мистер паж, садитесь. Ваше здоровье! Если не достанет чего съестного – мы вознаградим выпивкой. Не взыщите – главное, все здесь от души.

(Уходит).

Пустозвон. Веселей, мистер Бардольф, и ты, мой маленький солдат, тоже будь веселей.

Тихоня (поет).

Веселей да веселей!
Хочешь, марш к жене моей,
Бабы все плутовки.
Где мужчины, там они
Наровят наедине
Колдовать, чертовки.

Фальстаф. Я не знал, что мистер Тихоня такой молодец.

Тихоня. Я? Мне уж случалось в жизни бывать веселым раз другой.

(Возвращается Дэви).

Дэви. Вот вам тарелка яблок.

(Ставит их пред Бардольфом).

Пустозвон. Дэви!

Дэви. Что прикажете, ваша милость? Я сейчас к вашим услугам. – Стакан вина, сэр?

Тихоня (поет).

Зайдем, красотка, в кабачок.
Нальем стакана два – и чок,
И сердцу будет любо.

Фальстаф. Хорошо сказано, мистер Тихоня.

Тихоня. Давайте веселиться; пред нами еще самая приятная часть ночи.

Фальстаф. Ваше здоровье, мистер Тихоня, – много лет вам здравствовать.

Тихоня (поет).

Я выпью весь стакан вина,
Будь миля целая до дна.

Пустозвон. Честный Бардольф, – твое здоровье. Если тебе чего-нибудь хочется и ты не требуешь – пеняй на самого себя. И ты тоже, маленький плутишка, милости просим. Я пью за здоровье мистера Бардольфа и всех лондонских кавалеров.

Дэви. Я надеюсь, что еще увижу Лондон, прежде чем умру.

Бардольф. Хотел-бы встретиться с тобою там, Дэви.

Пустозвон. Клянусь обедней, вы там осушите вместе добрую кварту. Не правда ли, мистер Бардольф?

Бардольф. Конечно, сэр, – пинты в четыре.

Пустозвон. И прекрасно, благодарю тебя. Этот негодяй не отстанет от тебя, поверь мне. Он славный малый.

Бардольф. И я от него не отстану, сэр.

Пустозвон. Ты сказал это, как король. Пейте и ешьте вдоволь – будьте веселы. (Стук). Посмотри, кто там стучит. (Уходит Дэви).

Фальстаф. (Тихоне, который только что выпил полный кубок). Вот теперь я получил от вас надлежащий ответ.

Тихоня (поет).

Мой ответ храня,
В рыцари меня
Посвяти, Саминго.{110}

Так ведь?

Фальстаф. Так.

Тихоня. Вот видите. Сознайтесь, что старый человек иногда еще кой на что годится.

(Возвращается Дэви).

Дэви. С позволения вашей милости, тут пришел какой-то Пистоль и привез новости от двора.

Фальстаф. От двора? Пусть войдет.

(Входит Пистоль).

Что слышно, Пистоль?

Пистоль. Да хранит вас Бог, сэр Джон.

Фальстаф. Какой ветер занес тебя сюда, Пистоль?

Пистоль. Не тот злой ветер, который ничего не приносит хорошего. Милейший рыцарь, ты теперь один из самых веских людей в королевстве.

Тихоня. Клянусь Богородицей, он самый увесистый, если не считать кума Пуфа из Барсона.

Пистоль.

Пуф? В зубы пуф тебе, дрянной трусишка!
Сэр Джон, я твой Пистоль, я твой приятель,
Я, голову сломя, к тебе скакал,
Чтоб радостные вести принести
О золотых деньках, о счастьи светлом.

Фальстаф. Говори скорее, в чем дело, да говори толком, как житель здешнего мира.

Пистоль.

К чертям весь здешний мир с его жильцами!
Об Африке вещаю золотой.

Фальстаф.

Презренный ассирийский раб, в чем дело?
Король Кафетуа знать хочет правду.{111}

Тихоня (поет).

И Робин Гуд, и Джон, и Скарлет.

Пистоль.

Смеяться ль над сынами Геликона
Собакам? Весть о счастьи презирать?
Коль так, Пистоль, лети в объятья фурий.

Пустозвон. Честнейший джентльмен, я не знаю, кто вы и о чем вы говорите.

Пистоль.

Скорби и плачь об этом.

Пустозвон. Простите, сэр. Если вы принесли вести от двора, то вам остается одно из двух: или выложить их, или удержать при себе. Знайте, что и я облечен некоторою властью, по воле короля.

Пистоль.

Какого короля, скажи, бродяга,
Иль дух испустишь!

Пустозвон.

      Генриха.

Пистоль.

                Какого?
Четвертого иль Пятого?

Пустозвон.

      Конечно,
Четвертого.

Пистоль.

             Ты должность потерял.
Сэр Джон! Теперь король – твой кроткий агнец,
Он – Генрих Пятый. Правду говорю.
Коль я солгал, то покажи мне кукиш,
Как делают надменные испанцы.

Фальстаф. Как, старый король умер?

Пистоль. Он мертв, как гвоздь дверной. Слова мои истинны.

Фальстаф. Скорее, Бардольф, оседлай мою лошадь. Мистер Роберт Пустозвон, выбирай какую хочешь должность в государстве – она твоя; Пистоль, я награжу тебя чинами.

Бардольф. О, радостный день! Я свое счастье не обменял бы на рыцарское достоинство.

Пистоль. Ну, что ж, хорошие я вести принес?

Фальстаф. Снесите мистера Тихоню в постель. Мистер Пустозвон, лорд Пустозвон – ты будешь теперь чем хочешь, я управитель фортуны. Одевай сапоги, мы проскачем всю ночь. О, дорогой Пистоль! Иди, Бардольф. (Бардольф уходит). Ну, Пистоль, расскажи мне еще что-нибудь и придумай, чего бы тебе хотелось. Надевайте же сапоги, мистер Пустозвон. Я знаю, молодой король тоскует по мне. Возьмемте чьих угодно лошадей – законы Англии в моей власти. Счастливы те, кто были моими друзьями, и горе лорду верховному судье.

Пистоль.

Пусть коршуны ему терзают печень.
– «Где счастье на земле?» – поют они.
Вот где оно. Привет счастливым дням!

(Уходят).

Сцена IV

Лондон. Улица.

Входят полицейские, которые тащат хозяйку Квикли и Долли Тиршить.

Хозяйка. Постой, мерзавец! Я готова была бы умереть, лишь бы увидать тебя повешенным – ты мне плечо вывихнул.

1-й полицейский. Констэбли передали ее мне, и я могу ее уверить, что она получит свою порцию розог. Еще недавно из-за неё убиты были два человека.

Долли. Врешь, крюк для стаскивания яблок, врешь. Пусти – говорю тебе, мерзкая требушиная рожа: если ребенок, которого я теперь ношу, погибнет, то лучше бы ты отколотил мать свою, бумажная образина.

Хозяйка. О, Господи – если бы только сэр Джон был здесь! Он бы кому-нибудь тут уготовил смертный час. Молю Бога, чтобы ребенок её погиб.

1-й полицейский. Что ж, тогда у тебя будет дюжина подушек – а теперь только одиннадцать.{112} Ступайте за мной, приказываю вам – человек, которого вы отколотили вместе с Пистолем, умер.

Долли. А я тебе говорю, поджарая фигурка на пепельнице, тебя за это здорово выпорят. Ах ты, синий навозный жук! Ах, грязный изголодавшийся палач! Если тебя не выпорят, не носить мне короткого платья.

1-й полицейский. Ну, ты, странствующий рыцарь в юпке, идем.

Хозяйка. О, Господи, неужели правда одолеет силу? Ну, ничего – будет и на нашей улице праздник.

Долли. Идем, негодяй, веди меня к судье.

Хозяйка. Идем, голодный пес.

Долли. Ах ты, смерть костлявая!

Хозяйка. Скелет!

Долли. Идем, сухарь, идем, негодяй!

1-й полицейский. Идем. (Уходят).

Сцена V

Площадь близ Вестминстерского аббатства.

Входят двое прислужников, усыпая площадь осокой.

1-й прислужник. Больше осоки, больше осоки.{113}

2-й прислужник. Уже два раза трубили.

1-й прислужник. Они раньше двух часов не вернутся с коронации. Живей, живей. (Прислужники уходят).

Входят Фальстаф, Пустозвон, Пистоль, Бардольф и паж.

Фальстаф. Станьте подле меня, мистер Роберт Пустозвон. Я устрою, чтобы король был милостив к вам. Я ему подмигну, когда он проедет мимо меня – вы увидите, как он со мной обойдется.

Пистоль. Пошли Бог силы твоим легким, добрый рыцарь.

Фальстаф. Стань сюда, Пистоль, за мной. (К Пустозвону). Жаль, что у меня не было времени заказать новое платье в счет тысячи фунтов, которые я одолжил у тебя. Но не все ли равно. Эта бедная одежда еще более подходит к данному случаю, – она показывает, как я торопился увидеть его.

Пустозвон. Это верно.

Фальстаф. Она доказывает глубину моей привязанности.

Пустозвон. Да, да.

Фальстаф. Мое преклонение.

Пустозвон. Правда, правда.

Фальстаф. Видно будет, что я скакал день и ночь, и не вспомнил, не считал нужным, не имел терпения переменить платье.

Пустозвон. Совершенно верно.

Фальстаф. Вот я стою здесь, забрызганный еще грязью с дороги, и потею от желания видеть его; ни о чем другом не думаю, забываю о всех остальных делах, как будто нет у меня никакого другого дела на уме, кроме желания увидеть его.

Пистоль. Это «Semper idem», ибо «absque hoc nihil est» – все сказывается в каждой отдельной части.

Пустозвон. Верно.

Пистоль.

О, рыцарь, вашу доблестную печень
Хочу разжечь и в ярость привести.
Знай: Долли, нежных чувств твоих Елена,
Безжалостною грубою рукой
Повергнута в тюрьму – в приют заразы.
Скорей для мщенья вызови из мрака
Змею Алекто яростной. В тюрьме
Томится Долли. Ложь чужда Пистолю.

Фальстаф. Я ее освобожу.

Пистоль.

Как будто моря шум. Рокочут трубы.

(Входит король, за ним свита; в числе других верховный судья).

Фальстаф.

Храни тебя Господь, король наш, Галь,
Мой королевский Галь.

Пистоль.

                Да берегут
Вас небеса, побег высокой славы.

Фальстаф.

Храни тебя Господь, мой милый мальчик.

Король Генрих.

Милорд судья, поговорите с этим
Безумцем.

Верховный судья (к Фальстафу).

   Да в своем-ли вы уме?
Вы знаете-ли, с кем вы говорите?

Фальстаф.

Я говорю с тобою, мой король,
Юпитер мой, друг сердца моего.

Король Генрих.

Тебя, старик, не знаю я. Молись.
Как седины нейдут к шутам беспутным!
Такой, как ты, мне долго снился, – столь же
Раздутый, столь же старый, столь же гнусный.
Теперь, проснувшись, сон свой презираю.
Сбавь плоть свою и о душе подумай.
Обжорство брось. Ведь помни, что могила
Перед тобой разверста втрое шире,
Чем пред другими. Возражать не вздумай
Дурацкой шуткой. Не воображай,
Что я теперь такой, каким был прежде.
Но знает Бог и вскоре мир увидит,
Что я отринул прежнего себя,
Равно как всех, с кем дружбу вел доныне.
Когда услышишь, что я вновь стал прежним,
Вернись ко мне и будешь ты опять
Учителем распутства моего.
А до тех пор тебя я изгоняю
Под страхом смерти, а с тобою вместе
Всех прочих совратителей своих,
На десять миль прочь от особы нашей.
Я буду доставлять вам средства к жизни,
Чтоб к худшему нужда не привела вас.
Услышав же о вашем исправленьи,
Я тотчас вас определю на службу,
Способностям и силам соразмерно.
Милорд, вы позаботитесь о том,
Чтоб наш приказ исполнен был. – Идем.

(Уходят).

Фальстаф. Мистер Пустозвон, я должен вам тысячу фунтов.

Пустозвон. Да, сэр Джон, и я попрошу вас отдать их мне сейчас – я еду домой.

Фальстаф. Это почти невозможно, мистер Пустозвон. Но вы не тревожьтесь. Он пришлет за мной тайно. Ведь вы понимаете – ему нужно было показать себя таким перед светом. Не беспокойтесь относительно вашего назначения, – я все-таки еще придам вам весу.

Пустозвон. Не вижу, как вы это сделаете, – разве только наденете на меня ваш камзол и набьете его соломой. Я молю вас, добрый сэр Джон, отдайте хоть пятьсот из тысячи.

Фальстаф. Я сдержу слово, сэр. То, что вы слышали, было только маской.

Пустозвон. Только маской… боюсь, что в этой маске вы умрете, сэр Джон.

Фальстаф. Не бойтесь масок. Пойдемте обедать. Идем, лейтенант Пистоль; идем, Бардольф. За мной еще пришлют сегодня же вечером.

(Возвращаются принц Джон, лорд верховный судья и офицеры).

Верховный судья.

Во Флитскую тюрьму отправьте Джона
Фальстафа и товарищей его.

Фальстаф.

Милорд, милорд!

Верховный судья.

      Мне некогда теперь.
Я выслушаю вас потом. Ступайте.
                    Пистоль.
Si fortuna me tormenta, spera me contenta.

(Фальстаф, Пустозвон, Пистоль, Бардольф, паж и офицеры уходят).

Принц Джон.

Мне по душе решенье короля
О прежних собутыльниках его.
Всех средствами он к жизни обеспечил,
Но все-таки изгнал их до тех пор,
Пока не станут нравы их приличней.

Верховный судья.

Да, так оно и есть.

Принц Джон.

Король уже парламент свой созвал.

Верховный судья.

Так точно.

Принц Джон.

Клянусь вам, не успеет год истечь,
Во Францию пошлем огонь и меч.
О том, я слышал, птичка распевала
И песней короля очаровала.
Идем.

(Уходят).

Эпилог

Произносится танцором.

Являюсь к вам прежде всего со страхом, затем с поклоном и, наконец, с речью. Боюсь я вашего неудовольствия, кланяюсь по обязанности, а говорю, чтобы попросить у вас прощения. Если вы ждете теперь хорошей речи – вы меня губите, потому что то, что я имею сказать, собственное мое сочинение, а то, что я должен быль бы сказать, боюсь, испорчено мною. Но к делу – я попробую. Да будет вам известно (как вы конечно знаете), что я являлся здесь перед вами в конце плохой пиесы, которая вам не понравилась, и просил у вас с терпением выслушать ее – и обещал вам лучшую. Действительно, я надеялся заплатить свой долг этой. А если она, как неудачное коммерческое предприятие, лопнет, я буду банкротом, а вы, мои милые кредиторы, пострадаете. Я обещал вам явиться сюда – и вот я пришел, поручая себя вашей снисходительности. Отпустите мне часть долга, а часть я заплачу и, как большинство должников, наобещаю вам без конца. Если мой язык не может убедить вас отпустить мне вину, не прикажете ли вы пустить в дело ноги? Положим, это была бы легкая расплата, – оттанцовать свой долг. Но чистая совесть готова дать какое угодно удовлетворение, и я на все пойду. Все дамы, находящиеся здесь, уже простили меня; если же кавалеры не простят, значит, кавалеры не соглашаются с дамами – вещь совершенно невиданная в таком собрании.

Еще одно слово, прошу вас. Если вам не прискучила жирная пища, наш смиренный автор продолжит историю, в которой действует сэр Джон, и развеселит вас Катериной французской. В этой истории, насколько я знаю, Фальстаф умрет от смертельного пота, – если он еще не убит вашим суровым приговором; потому что Ольдкэстль умер мучеником, а Фальстаф не он. Язык мой устал, а когда мои ноги тоже устанут, то я пожелаю вам доброй ночи. И затем я преклоняю колени, – но лишь для того, чтобы помолиться за королеву.

Зин. Венгерова и Н. Минский

Сноски

1

См.: Wylie, History of England under Неnry the Fourth, London 1884-94.

Вернуться

2

Игра слов roan и throne.

Вернуться

3

Девиз дома Перси.

Вернуться

Вернуться

Комментарии

1

В составлении примечаний приняли участие Зин. Венгерова и С. А. Венгеров. Некоторые примечания принадлежат переводчикам.

Истомлены, в заботах побледнев.

Король Генрих говорит о кровавой борьбе с Ричардом II. Это начало I части «Генр. IV» непосредственно примыкает к концу «Ричарда II», так что «Генрих IV» представляет собою прямое продолжение трагедии «Ричард II».

Вернуться

2

Пуст жадный прах земли родной отныне
Не обагряет больше уст в крови
Своих детей.

Образ, заимствованный из Библии (Книга Бытия, гл. IV, ст. 11).

Вернуться

3

Кто ради нас четырнадцать столетий
Тому назад….

События, о которых говорится в драме, относятся к 1402 и 1403 г.

Вернуться

4

Мордэк, граф Файфский, старший сын Дугласа…

Граф Файфский не был, как ошибочно полагает Шекспир, сыном Дугласа; он сын герцога Альбани, шотландского регента. Ошибка произошла от опечатки в хронике Голиншеда, где выпущена запятая после слова «Governor» (регент).

Вернуться

5

О если б верит, что, скитаясь ночью,
Еще в пеленках фея подменила
Малюток наших.

В «Сне в Летнюю ночь» (II, 1) тоже говорится о том, что феи и эльфы по ночам крадут или подменивают младенцев.

Вернуться

6

…и циферблаты вывесками публичных домов. – Притоны разврата имели во времена Шекспира вывески, подобно трактирам.

Вернуться

7

…а не по Фебу, этому «прекрасному странствующему рыцарю». – Фальстаф, вероятно, цитирует стих из какой-нибудь баллады, где героем является рыцарь Феб (Phoebus), и ради шутки отождествляет рыцаря Феба с богом солнца.

Вернуться

8

Верно говорю, не будет – даже на молитву перед завтраком из яиц и масла. – В оригинале непереводимая игра слов, основанная на разных значениях слова grace: в смысле королевского титула (God save thy grace), благодати (grace thou wilt have non) и молитвы перед едой (not so much, as will serve to be prologue to an egg and butter).

Вернуться

9

A не правда ли, буйволовая куртка очень прочная штука. – Намек на одежду тюремщиков. В ответ Фальстафу, думающему только о кабаке и разгуле, принц Генрих напоминает ему о тюрьме, ожидающей мошенников. «Прочной» (robe of durance) принц называет буйволовую куртку и потому что она из прочного матерьяла, и потому что durance означает также тюремное заключение.

Вернуться

10

Да, и так им пользовался, что из этого следовало, что ты наследник. – В оригинале непереводимая игра слов: Yea, and so used it, that were it not here apparent, that thou art heir apparent. Here apparent – тут становилось ясным; heir apparent – наследный принц.

Вернуться

11

…ржавые цепи дедушки Закона. – В оригин.: the rusty curb of old father Antick the law. Antick – значит старик и также шут.

Вернуться

12

Принц Генрих. Тебя прельщает плата?

Фальстаф. Да меня прельщает платье – а у палача запас его не малый.

В оригинале: P. Неn. For obtaining of suits Falstaff. Yea, for obtaining of suits, whereof the hangman hath no lean wardrobe.

Suits – прошения, исполнения которых можно легче добиться, служа при дворе и также платья, выбор которых у палача велик, потому что он получает по наследству одежду повешенных. Об этом обычае говорится также в «Кориолане» (Д. 1, сц. 5).

Вернуться

13

Фальстаф. Да, или как сопение линкольнширской волынки.

Принц Генрих. Можно еще сказать: как заяц, или как мрачный Мурский ров.

Линкольншайр был родиной бродячих музыкантов, играющих на волынке. Их можно было встретить на всех народных праздниках. О них упоминается у разных писателей времени Шекспира. Заяц считался меланхоличным по природе животным, о чем часто говорится у старых английских писателей (Дрэйтон называет в «Polybion» зайца «the melancholy hare») «Мурский ров» (Moor Ditch) – часть городского рва, отделявшего старый Лондон (City) от пригородных местностей; примыкая к болотам и наполненный мутной водой, он представлял вероятно грустное зрелище.

Вернуться

14

Как поживает сэр Джон Сладкий Херес? – Пойнс называет Фальстафа «Сладким Хересом» (Sir John Sack-and-Sugar) no названию любимого его напитка. «Сектом» (sack – от франц. vin sec) тогда называли малагу и херес. В XVI и XVII в. принято было подслащать вино сахаром.

Вернуться

15

Завтра утром, в четыре часа, нужно быть в Гэдсгиле. Гэдсгиль – местность по дороге из Кента в Лондон. Там происходили частые грабежи и разбои, вследствии чего место это имело очень дурную славу. Гэдсгилем зовут также уличного грабителя, вместе с которым Фальстаф подкарауливает проезжих.

Вернуться

16

На завтра ужин заказан в Истчипе. – Истчип (Eastcheap) – улица в старом Лондоне (Сити), где действительно существовала таверна «Кабанья Голова» (Boar's Неad Tavern). У принца Генриха был дом в этой местности.

Вернуться

17

Не знаю, есть ли в тебе королевская кров, если ты не можешь добыть десяти шиллингов королевского чекана.

В оригинале:

nor thou cam'st not of the blood royal, if thou darest not stand for ten shillings.

Игра слов, основанная на двойном значении royal u stand. «Royal» – королевской крови, и также монета в 10 шиллингов. «То stand» – иметь курс, стоить (про монету) и «добыть, постоять за что-нибудь». Буквальный перевод шутки Фальстафа был бы: «Ты не настоящий червонец» (подразумевается второе значение: не настоящий принц крови), если не осмеливаешься сойти за десять шиллингов (второй смысл: не осмеливаешься награбить хотя бы на десять шиллингов).

Вернуться

18

Фальстаф, Бардольф, Пето и Гэдсгиль ограбят тех людей. – Вместо имен Бардольфа и Пето (вставленных шекспирологом Теобальдом) в первых изданиях (in 4R и in Folio) стояли два других – Harvey, Rossil. Вероятно Шекспир намеревался сначала так назвать двух товарищей принца, а переменив их имена в дальнейшем течении пьесы, забыл внести поправку в это место рукописи. Некоторые комментаторы полагают, что Harvey и Rossil – фамилии актеров.

Вернуться

19

…терзаем болью
холодных ран.

Боль усилилась от того, что раны остыли.

Вернуться

20

Из наших средств за шурина его
За Мортимера глупого.

Шекспир, введенный в заблуждение ошибкой в хронике Голлиншеда, смешивает постоянно сэра Эдмонда Мортимера, брата лэди Перси, с Эдмондом Мортимером, графом Марчем. Сэр Эдмонд был младший брать умершего графа Роджера Марча; граф Эдмонд сын последнего. Ему было в то время 10 лет, и он воспитывался, т. е. вернее был в плену у короля Генриха в Виндзоре. Маленький граф был после смерти Ричарда II законным наследником, ведя свое происхождение от третьего сына Эдуарда III, Лионеля, герцога Кларенса (по своей бабушке Филиппе, вышедшей замуж за графа Марча). Отец же Генриха IV, Джон Гант, четвертый сын Эдуарда III. Ланкастеры узурпировали таким образом своим воцарением права представленной Мортимерами старшей линии – и потерпели за это наказание в третьем поколении, когда вспыхнула война Алой и Белой Розы.

Вернуться

21

Черт побрал бы
Обманщиков таких.

В оригинале:

And – «gentle Harry Percy», – and – «Kin! cousin»,
O the devil take such cozeners.

Непереводимое созвучие между: «cousin» – кузен, и to cozen – ублажать, говорить любезности. Первую встречу между Генрихом Болингброком и молодым Пэрси Шекспир изобразил в «Рич. II» (Д. II, сц. 3).

Вернуться

22

к тому
Архиепископу, кого все любят.

Готспур.

К Иоркскому, не правда ль?

Архиепископ Иоркский был брат графа Уильтшэйрского, того, которому Ричард II отдал в аренду государственные доходы. Как приверженец низвергнутого короля, граф был захвачен в Бристоле и казнен.

Вернуться

23

Мне нужно доставит окорок ветчины и два тюка инбиря в самый Чэрит-Кросс. – Ныне центральный пункт Лондона – Чэринг-Кросс еще не был в XVII в. частью Лондона, а лежал по пути между Лондоном и Вестминстером, бывшим тогда тоже еще отдельным городом.

Вернуться

24

Не миновать им встречи с прислужниками старого Ника. – Выражение «Saint Nicholas clercs» или «Knights» часто встречается у современных Шекспиру писателей для обозначения уличных грабителей. Св. Николай считался покровителем странствующих школяров, а затем бродяг вообще. В том же смысле Гэдсгиль употребляет в этой сцене слово «троянцы», которое на народном языке обозначало ловких рубак вообще и разбойников в частности. Говоря о «нашем ремесле» (the profession) Гэдсгиль подразумевает грабительство.

Вернуться

25

Или вернее не молятся ей, а заставляют ее самое взмолиться. – В оригинале (not pray to her, but prey on her) игра слов: to pray – молиться, to prey – делать что-нибудь своей добычей. Игра слов продолжается в следующей фразе: «И топчут ее как старые сапоги». – Как? чужая мошна их сапоги? (make her their boots. – What! The commonwealth their boots?) Boot – означает и добычу, и сапоги. В следующей фразе: «Правосудие их смазывает» (justice has liquored her) liquor означает смазывать сапоги и опьянять, напаивать – намек на управление страной, которое так отуманено крючкотворством судейских, что ему не удается наказывать воров.

Вернуться

26

При нас такое зелье – папоротниковый цвет. – Папоротниковый цвет считался средством сделаться невидимкой, так как его почти нельзя видеть невооруженным глазом.

Вернуться

27

Врешь, никто тебя не подводил – нет у тебя ни подводы, ни лошади. – В оригинале: thou art not colted; thou art uncolted. Игра слов: colted – быть обманутым, одураченным; uncolted – быть лишенным своего жеребца.

Вернуться

28

Я, конечно, не такой сухарь, как твой дед, Джон Гант. – В оригинале (Indeed, I am not John of Gaunt) игра слов: Gaunt – прозвище Иоанна Ланкастерского, и gaunt – худощавый, сухой. Фальстаф смеется над худобой в ответ на насмешки принца Генриха над его толщиной.

Вернуться

29

Здравствуй, Кэт. – Лэди Перси в действительности звали не Катериной, а Элеонорой. Она была дочерью Эдмунда Мортимера, графа Марча, и Филиппы, дочери герцога Лионеля Кларенса, т.-е. правнучкой Эдуарда III.

Вернуться

30

Носов разбитых нужно нам побольше
Дырявых черепов.

В оригинале игра слов. «Cracked crown» означает разбитые черепа и растрескавшиеся монеты, ставшие тем самым негодными, но которые все-таки хотят здесь оставить в обращении.

Вернуться

31

…а настоящий коринфянин – т. е. человек, предающийся разгулу (Коринф славился разнузданными нравами жителей). Такие выражения как «троянцы», «коринфянин» и т. п. вошли в простонародный язык как результат частого посещения театров, где давались пьесы на античные сюжеты.

Вернуться

32

Бутылку сладкого вина в комнату с полумесяцем. – Каждая комната в трактирах того времени носила особое название и имела отдельную эмблему: «комната полумесяца», «гранатового яблока» и т. д.

Вернуться

33

Сахару, который ты мне дал, было на один пенс, неправда ли? – В трактирах того времени подавали к вину сахар, что заставляет сомневаться в хорошем качестве тогдашних вин.

Вернуться

34

Этого человека в кожаной куртке и т. д. – Этим эпитетом и дальнейшими принц определяет хозяина дома, описывая обычный костюм тогдашних лондонских жителей среднего круга.

Вернуться

35

Rivo! как восклицают пьяницы. – Это восклицание часто встречается в описаниях пирушек у современников Шекспира. – Происхождение слова «rivo» не выяснено.

Вернуться

36

Хотел бы я быть ткачем… – Ткачи слыли в Англии времен Шекспира особенно благочестивыми людьми. Это были большей частью кальвинисты, бежавшие в Англию из Фландрии, спасаясь от преследований. Они любили петь гимны, сидя за станком.

Вернуться

37

Так как острия их шпаг отломились…

Пойнс. То штаны с них свалились?

В оригинале: Their points being broken…

Poins. Down fell their hose.

Игра слов: points – острия шпаг и points – застежка панталон.

Вернуться

38

Дай ему крону, если он от короля… – В ориг.: give him so much as will make him a royal man. Игра слов: хозяйка называет пришедшего «a nobleman», что означает и знатного человека, и человека, имеющего «noble» – монету ценой в 6 шил. 8 пенсов. Принц в шутку предлагает сделать его «a royal man», что означает и «человека от короля» и обладателя «royal» (10 шил.); для этого надо приплатить ему разницу между «noble» и «royal» – крону.

Вернуться

39

Тот валиец, который отколотил Амемона… – Амемон – имя беса, победой над которым похвалялся Глендовер (имя этого беса встречается также в «Виндзорских проказницах»).

Вернуться

40

И я это сделаю не хуже короля Камбиза в трагедии. – Намек на драму под заглавием «A lamentable tragedy mixed full of pleasant mirth containing the life of Cambyses, King of Persia» (1570).

Вернуться

41

С этим жареным манингтрийским быком. – Манингтри (в графстве Эсекс) славился своими быками; там ежегодно на ярмарке зажаривался бык целиком, с внутренностями. Там же во время ярмарки давались народные представления – «моралитэ», в которых выступали аллегорические фигуры Порока, Безбожия и Тщеславия (Vice, Iniquity и Vanity). Намекая на это, принц отождествляет Фальстафа сначала с быком, потом с этими аллегорическими фигурами.

Вернуться

42

Я отрицаю твою главную посылку… – В оригинале: I deny jour mayor. Игра слов: mayor – главная посылка (в утверждении принца) и mayor – майор, выдуманное противоположение «шерифу». Точно также «deny» значит сначала «отрицать», а затем «не впускать».

Вернуться

43

Поди спрячься за занавеску – в оригин. arras – ковер, подвешанный к потолку; между ним и стеной есть место, чтобы спрятаться и подслушивать. (Ср. «Гамлет», д. III, сцена убийства Полония).

Вернуться

44

И нагишом, и в бурю? Черт возьми… – Игра словом: «bootless» – означающим и «ни с чем, не достигнув ничего» и «без сапог». Глендовер говорит, что королю пришлось уехать домой «ни с чем» (bootless); Готспур, издеваясь над Глендовером, берет слово «bootless» в его втором значении – «без сапог».

Вернуться

45

Порой меня он бесит, повествуя
О муравьях, кротах, о духовидце
Мерлине и пророчествах его…

По свидетельству хроник, Глендовер ссылался на пророчества старого валлийского кудесника Мерлина, толкуя их в том смысле, что король Генрих крот, три заговорщика – дракон, лев, и волк, которые должны разделить между собой страну. Над пророчествами Мерлина Шекспир смеется и в «Короле Лире» устами шута (Д. III, сц. 2).

Вернуться

46

Ты божишься так шелково-мещански
Как будто не гуляла никогда
Ты дальше Финсбери.

Шелково-мещански (such sarcenet surety) – намек на продавцев шелка – представителей лондонских буржуазных кругов. Финсбери – часть Лондона, находившаяся во время Шекспира вне городских стен – место воскресных прогулок для лондонцев.

Вернуться

47

Лорд Мортимер шотландский извещает. – Шекспир смешивает тут две семьи, шотландских лордов Марч и английских графов Марч. Первых звали Денбарами, вторых Мортимерами. Шотландский магнат Джордж Денбар, лорд Марч, о котором здесь идет речь, был приверженцем английского двора.

Вернуться

48

…в сравнении с тобой плясунья Мариана – честная жена околодочного надзирателя. – Марианна (maid Marian) – главное лицо в «мавританской пляске» (morris-dance), исполнявшейся на улицах на Троицу и в день первого мая. Она изображала возлюбленную легендарного старо-английского бродяги и разбойника Робин Гуда, и не считалась образцом женской скромности – так как эта роль исполнялась всегда мужчинами. Но и она, по мнению Фальстафа, в сравнении с хозяйкой, честна, как жена должностного лица.

Вернуться

49

Одна эта бутылка составит ангел. – В оригинале: this bottel will make an angel. Ангел – золотая монета в 10 шиллингов; но «make an angel» – сделать, создать ангела. В этом смысле Фальстаф для шутки и понимает слова Бардольфа.

Вернуться

50

Письмо с печатью лорду
Маршалу с быстротой доставьте птицы.

Эта сцена – введение во второй период междоусобий, наставший после поражения Перси. Лорд маршал, о котором здесь идет речь – Томас Моубрэй, сын герцога Норфолька, умершего в изгнании при Ричарде II; он поэтому от рождения враг короля Генриха.

Вернуться

51

А южный ветер о его трубит
Намереньях.

Южный ветер считается у Шекспира всегда неблагоприятным, приносящим беду. Здесь он возвещает о том, что означает изменившийся вид солнца.

Вернуться

52

Сочувствие найдет он в побежденных.
Кто победил, ни в чем не видит грусти.

Король отвращает от себя дурное предзнаменование, относя его к побежденным врагам.

Вернуться

53

За прозвище Сорви, мол, голова,
Пришпоривший судьбу, мечте послушный.

Прозвище Гарри Перси – Готспур (Hotspur) означает «Горячия шпоры».

Вернуться

54

Турок Григорий не свершал таких военных подвигов, как я сегодня. – «Турок» – часто упоминается в старых английских пьесах, представляемый неистовым злодеем, рубящим множество голов. Христианское имя Григория Шекспир придал ему или ради шутки, или, быть может, в какой-нибудь тогдашней драме упоминался турецкий султан Григорий. Делиус полагает, что тут есть намек на папу Григория VII, который казался англичанам столь же страшным, как турецкий султан.

Вернуться

55

Им можно сжечь целый город. – В оригинале: there's that will sack a city: игра слов между to sack – разграбить и sack – херес.

Вернуться

56

Пролог имел особенное значение в исторических драмах, для повествования о событиях, не включенных в действие, но знакомство с которыми необходимо для понимания пьесы. «Молва» в прологе II части «Генриха IV» является в таком же костюме, как и у других авторов того времени, т.-е. «в одежде, испещренной изображениями языков». Такого рода осязательные аллегории были в духе XVII в. и часто встречаются в произведениях живописцев и скульпторов той эпохи.

Вернуться

57

Но для чего мне
Во кругу домашних расчленят свое
И без того известное им тело?

Молва считает зрителей в театре своим «домашним кругом» (household), потому что они, как представители толпы, слуги Молвы, усердно разносящие её слова.

Вернуться

58

Смотрите: его лицо, как лист заглавный,
Трагическую повесть возвещает.

Намек на обычай того времени печатать траурные оды и известия о грустных событиях с черными заглавными листами.

Вернуться

59

Дуглас, чей неустанный меч три раза
Сразил в бою подобье короля.

Дуглас убил трех рыцарей, которые, чтобы обмануть врага, оделись в одежду короля во время битвы при Шрьюсбюри.

Вернуться

60

То человек, кто узами двойными
Привязыват сторонников умеет.

Двойное преимущество архиепископа перед Перси заключается в его духовном сане и в его личном авторитете.

Вернуться

61

С Помфретских камней соскоблит он кров
Прекрасного Ричарда…

Кровавые следы убийства Ричарда были соскоблены с каменного пола в Помфретской тюрьме.

Вернуться

62

Тебе бы, непотребный корешок мандрагоры… – По народному поверью мандрагора – чудодейственный корень; заклинаниями его можно превратить в крошечного, как сам корень, человечка. «Агат из перстня», – маленькая вырезанная из агата фигурка, вставленная в кольцо; ею пользовались как печатью. Словами «mandrake» и «agate» Шекспир часто пользуется для обозначения маленьких ростом людей.

Вернуться

63

и в таком виде отправлю в качестве драгоценного камня к твоему господину… – В оригинале игра слов между «jewel» (драгоценный камень) и «juvenal» (молодой господин).

Вернуться

64

А все таки он не стесняется уверять, что y него лицо королевское. – Намек на лица королей, отчеканенные на золотых монетах (royal).

Вернуться

65

Я самого его нанял в соборе св. Павла, а он мне купит лошадь в Смитсфильде. – В боковых проходах лондонского собора св. Павла собирались обыкновенно праздношатающиеся всякого рода; Смитсфильд был тогда (как и теперь) центральным скотным двором известен был тем, что там постоянно надували покупателей.

Вернуться

66

Сэр, вот идет лорд, посадивший в тюрьму принца за то, что он ударил его из-за Бардольфа. – Верховный судья, сэр Уильям Гасконь, отправил принца Генриха в тюрьму за то, что принц ударил его во время судебного разбирательства. На этом инциденте, лишь упомянутом вскользь в I части «Генриха IV» (Д. III, сц. 2), в послужившей Шекспиру до известной степени материалом старой пьесе, «Famous Victories of Неnry V», построена целая сцена.

Вернуться

67

Если бы вас отлупит по пяткам… – В оригин. «То punish you by the heels». Намек на обычное в то время наказание воров и бродяг: им надевали колодки на ноги и они должны были более или менее продолжительное время оставаться в этом неудобном положении. Такому наказанию подвергают Кента в «Короле Лире».

Вернуться

68

Я беден, как Иов, милорд, но не так терпелив. В оригин.: I am as poor as Job, mylord, but not so patient. Игра слов: patient – терпелив и patient – пациент (в ответ на предложение судьи быть доктором Фальстафа). Дальше опять игра слов: «но выполню ли я ваши предписания; мудрец может сомневаться на драхму, или на целый скрупул» (the wiseman may make some dram of a scruple, or, indeed, a scruple itself). Scruple – сомнение и scruple – скрупул (аптек. мера).

Вернуться

69

Я хотел бы, чтобы это было наоборот: чтобы мои средства были больше, а аппетит поменьше. – В оригинале игра слов между waste (трата) и waist – объем. Судья говорит Ф., что у него тощие средства (slender means), а он позволяет себе большие траты (your waste is great). Ф. желал бы, чтобы средства его увеличились, а объем (waist) уменьшился.

Вернуться

70

Я толстобрюхий слепой, а он моя собака… – Вероятно намек на какого-нибудь известного всем в то время толстого слепца, которого водила собака.

Вернуться

71

Если бы я даже сказал – восковая, то мой объем подтвердил бы это. – В оригинале: if I did say of wax my growth would approve it. Игра слов: wax – воск и рост, увеличение объема.

Вернуться

72

Ну, нет, милорд, дурной ангел очень легок – обычная у Шекспира шутка, основанная на том, что «ангелом» (angel) называлась золотая монета в 10 шилл. Слова судьи о «злом ангеле» Ф. толкует в смысле «фальшивого червонца».

Вернуться

73

Истинным храбрецам остается водить медведей. – Обучение медведей считалось низменным занятием, хотя оно и требует храбрости. Ученых медведей показывали на всех народных представлениях и праздниках.

Вернуться

74

Белая слюна – признак чрезмерного пьянства.

Вернуться

75

Вы слишком нетерпеливы, чтобы вам давать кресты. – В оригин.: You are too impatient to bear crosses. Игра слов: cross – крест, невзгоды судьбы и cross – монета с изображением креста.

Вернуться

76

Пусть мне дадут щелчка в нос, если я передам твое поручение. – Судья передает только привет Вестморлэнду (commend me to my cousin W.) – Ф. же понимает «commend» в смысле восхваления и отказывается исполнить такое поручение.

Вернуться

77

В английских тавернах того времени каждая комната имела свою особую эмблему; комната, где клялся Ф., имела эмблемой дельфина.

Вернуться

78

Если повесит на них какую-нибудь веселую картинку и т. д. – Шекспир имеет в виду расписанные подобного рода сценами обои, которые привозились в Англию из Голландии.

Вернуться

79

Удовольствуйтесь двадцатью ноблями, – это 6 ф. стерл. и 13 шиллингов.

Вернуться

80

Я младший сын, и потому живу на свой собственный страх. – Наследственные земли переходят в Англии к старшим сыновьям, a младшие должны сами заботиться о себе.

Вернуться

81

Алтее приснилось, что она родила пылающую головню. – Паж смешивает миф об Алтее, матери Мелеагра, выхватившей из очага головню, с мифом о Гекубе, которой снилось перед рождением Париса, что она родила пылающую головню.

Вернуться

82

Все в прежнем хлеве кормится старый боров? – Намек на вывеску «Кабанья голова» (Boars head) Истчипской таверны.

Вернуться

83

Ну, так накрой стол для десерта и поставь их. – По обычаю того времени, дессерт подавался не в той комнате, где был обед. Слуги в этой сцене готовят стол для дессерта в ожидании гостей, отобедавших в другой комнате.

Вернуться

84

Не встретится ли тебе где нибудь Сник с музыкантами. – Во времена Шекспира действительно существовал бродячий оркестр под управлением Сника (Sneak's band) и играл на лондонских улицах.

Вернуться

85

Когда Артур явился ко двору… Он был достойным королем… – Фальстаф поет начало старой английской баллады о сэре Ланчелоте с озера (Sir Lancelot du Lake).

Вернуться

86

«Брошки, жемчуг и золото» (Your broaches, pearls and broches) – цитата из баллады: «The Boy and the Mantle».

Вернуться

87

Он живет тухлым черносливом и сухими корками, – т. е. питается остатками в притонах разврата. Вареный чернослив считался средством предохранения от заразы.

Вернуться

88

…таким же мерзким, как слово «обладать». – Английское слово «occupy» наряду со своим обыкновенным значением (занять, завладеть), имело во времена Шекспира еще другой, непристойный смысл, в котором оно употреблялось в некоторых старых пьесах.

Вернуться

89

Водовозных кляч,
Одров татарских, делающих в день
С усильем тридцать верст – вдруг принимат
За цезарей или за Канибалов.

Искаженная цитата из «Tamburlain the Great» Марло; «Канибалы» – вместо «Аннибала». – Следующая цитата: «Красавица моя Калиполида, – ешь и толсгей» – пародия на одно место в драме Пиля, «Battle of Alcazar» (это место часто пародировалось и современниками Шекспира). «Si fortune me tormente, sperato me contente» – искаженный Пистолем французский эпиграф на шпаге.

Вернуться

90

Разве мы не видали с тобой вместе семизвездия, т. е. мы не одну ночь проводили вместе в кутежах.

Вернуться

91

Знаем мы таких голлоуэйских кляч – порода маленьких простых лошадей, родом из местечка Голлоуэя.

Вернуться

92

…и в десять раз превосходит всех девять героев. – В торжественных праздничных процессиях в Лондоне (процессия в день избрания лорд-мэра совершается ежегодно до сих пор) фигурировали всегда «девять героев» (the Nine Worthies: три героя древности, три представителя иудейства и три христианства).

Вернуться

93

ест угрей и укроп (conger and fennel). – Признак человека ведущего распутную жизнь и нуждающегося в возбуждающих средствах, каковыми во времена Шекспира считались угри и укроп.

Вернуться

94

Не оборвать ли уши этой колесной ступице. – В оригинале: Would not this nave of a wheel have his ears cut off. Игра слов: nave – колесная ступица, на округленность которой Фальстаф похож своей толщиной, – звучит так же, как Knave – плут, мошенник.

Вернуться

95

Календари того времени высчитывали и отмечали соединение разных созвездий. Сатурн и Венера (по астрономической справке Джонсона) никогда не бывают в соединении. Пойнс в своем ответе продолжает астрономическое сравнение и называет красноносого Бардольфа «огненным треугольником» или «Тригоном» (Trigonum igneum, соединение созвездий Овна, Льва и Стрельца). Хозяйку же он называет записной и счетной книгой Фальстафа, потому что она живая запись его долгов.

Вернуться

96

 (к Варвику) сдается мне, что вы,
Кузен Невил.

Анахронизм. Титул графов Варвиков перешел в род Невилей только в конце правления Генриха VI. При Генрихе IV он еще принадлежал семье Бошанов (Beauchamps), представителем которого во II части «Генриха IV» является граф Вестморлэнд. Пророчество Ричарда II, о котором говорит здесь король, приведено в «Ричарде II» (Д. V, сц. 1); но Варвик не назван в той сцене. Кроме того, здесь говорится, что Ричард произнес пророческие слова до торжества Болингброка, а в «Ричарде II» они вложены в уста уже низложенного монарха.

Вернуться

97

Пора ему скоро в адвокатскую школу. В оригинале: inns of court. Такие школы «inns» (St. Clement's Inn, Gray's Inn и т. д.) существуют до сих пор. Это общежития для молодых юристов, подчиняющихся во время своего пребывания в них известным правилам и статутам; они обучаются под руководством опытных юристов судейской практике и в свободное от занятий время принимают участие во всех столичных развлечениях. Пребывание в лондонских «Inns» заменяет университет, так как в английских университетах нет юридического (равно как нет и медицинского) факультета.

Вернуться

98

Был там еще Джэк Фальстаф, ныне сэр Джон. – Эти подробности соответствуют биографии исторического сэра Джона Ольдкэстля, изображенного в дошекспировской драме «Генрих V». Фальстаф имеет мало общего с Ольдкэстлем, приверженцем Виклифа, но всетаки некоторые внешния черты и фактические подробности связывают Шекспировского Фальстафа с Ольдкэстлем старой драмы.

Вернуться

99

…Проломил голову Скогану – Скоган знаменитый придворный шут Эдуарда VI. Его «Шутки» были напечатаны и выдержали много изданий.

Вернуться

100

Солдату удобнее без жены. – В оригинале: a soldier is better accomodated than with a wife. – «То accomodate» было во время Шекспира модным словечком, и Шекспир намеренно высмеивает его.

Вернуться

101

У нас уже есть много теней в списках. – Фальстаф записал много не завербованных в действительности солдат, чтобы получить за них деньги из казны. Их то он и называет тенями.

Вернуться

102

И вот вам за это четыре Генриха по десяти шиллингов французскими кронами. – «Генрихами» Бычок называет десятишиллинговые монеты с изображением короля Генриха. Такие монеты появляются только при Генрихах VII и VIII, и Шекспир совершает анахронизм, перенося их ко времени Генриха IV.

Вернуться

103

и исполнял на играх Артура в Майлэндгрине… – «Игры Артура» (Arthur's show) – стрелковый праздник, во время которого изображалось шествие короля Артура и его рыцарей; Пустозвон исполнял роль придворного шута, сэра Дагонета.

Вернуться

104

своими подвигами на Торнбульской улице… – Turnbull (собственно Turnmill) Street – лондонская улица, имевшая очень скверную славу.

Вернуться

105

Я при этом был и сказал Танту, что он бьет свою собственную тень. – В оригинале: I saw it, and told John of Gaunt, he beat his own name. Несколько раз встречающаяся в «Ричарде II» и «Генрихе IV» игра слов между Gaunt – прозвищем Джона Ганта и Gaunt – тощий человек.

Вернуться

106

Я общего нам брата – государство
Хочу считать ответственным за жребий
Жестокий моего родного брата.

Брат архиепископа, лорд Скруп, граф Уильтшейрский, был казнен по приказу Генриха IV в Бристоле за свою приверженность к Ричарду II.

Вернуться

107

Меня народ пугает:
Толкуют о зачатьях без отцов и т. д.

По хронике Голлиншеда, 12 октября 1412 г., за несколько месяцев до смерти короля, было три прилива один за другим, без сменяющего их отлива.

Вернуться

108

Другое, хоть достоинством пониже,
Ценнее оттого, что, как целебный
Напиток, сохраняет нашу жизнь.

Намек на золото, употреблявшееся для драгоценных лекарств (золотая тинктура – aurum potabile). Это золото было низшего достоинства, чем золото короны.

Вернуться

109

Не Амурату Амурат, но Генрих
Здесь Генриху наследует.

Анахронизм. События, на которые здесь намекается, относятся к 1596 году; сын и наследник турецкого султана Амурата умертвил при восшествии на престол всех своих братьев.

Вернуться

110

Мой ответ храня
В рыцари меня
Посвяти, Саминго.

Тихоня передает здесь в искаженном виде застольную песню из драмы Nash'a, «Summers Last Will and Testament». Там призывается не «Саминго», a «Доминго», т. е. святой Доминик, как патрон любящих выпить монахов.

Вернуться

111

Король Кафетуа знать хочет правду. – Намек на известную старинную балладу о любви короля Кафетуа к нищенке. Шекспир часто упоминает об этой балладе («Ричард II», Д. V, сц. 3, «Ромео и Джульетта» «Безплодные усилия любви»). Произнесенное Фальстафом имя старого короля из баллады напоминает Тихоне другую знаменитую балладу о Робин Гуде и его товарищах.

Вернуться

112

Что ж, тогда у тебя будет дюжина подушек, а теперь только одиннадцать. – Полицейский полагает, что хозяйка одолжила Долли подушку, чтобы она, обвязав ее вокруг живота, представилась беременной.

Вернуться

113

Больше осоки, больше осоки – Осокой усыпали полы в дворцах; здесь ею устилают улицу для торжественного въезда короля.

Вернуться

Вернуться