Игорь Васильевич Северянин
Полное собрание стихотворений

ГРОМОКИПЯЩИЙ КУБОК
Поэзы

Ты скажеть: ветреная Геба,

Кормя Зевесова орла,

Громокипящий кубок с неба,

Смеясь, на землю пролила.

Ф.Тютчев

АВТОПРЕДИСЛОВИЕ

Я – противник автопредисловий: мое дело – петь, дело критики и публики судить мое пение. Но мне хочется раз навсегда сказать, что я, очень строго по-своему, отношусь к своим стихам и печатаю только те поэзы, которые мною не уничтожены, т. е. жизненны. Работаю над стихом много, руководствуясь только интуицией; исправлять же старые стихи, сообразно с совершенствующимся все время вкусом, нахожу убийственным для них: ясно, в свое время они меня вполне удовлетворяли, если я тогда жe их не сжег. Заменять же какое-либо неудачное, того периода, выражение “изыском сего дня”– неправильно: этим умерщвляется то, сокровенное, в чем зачастую нерв всей поэзы. Мертворожденное сжигается мною, а если живое иногда и не совсем прекрасно, – допускаю, даже уродливо, – я не могу его уничтожить: оно вызвано мною к жизни, оно мне мило, наконец, оно – мое!

Игорь-Северянин

I. СИРЕНЬ МОЕЙ ВЕСНЫ

ОЧАМ ТВОЕЙ ДУШИ

Очам твоей души – молитвы и печали,

Моя болезнь, мой страх, плач совести моей,

И все, что здесь в конце, и все, что здесь в начале,-

Очам души твоей…

Очам души твоей – сиренью упоенье

И литургия – гимн жасминовым ночам;

Все – все, что дорого, что будит вдохновенье,-

Души твоей очам!

Твоей души очам – видений страшных клиры…

Казни меня! пытай! замучай! задуши!-

Но ты должна принять!.. И плач, и хохот лиры -

Очам твоей души!..

Мыза Ивановка

1909. Июнь

СОЛНЦЕ И MOPE

Море любит солнце, солнце любит море…

Волны заласкают ясное светило

И, любя, утопят, как мечту в амфоре;

А проснешься утром, – солнце засветило!

Солнце оправдает, солнце не осудит,

Любящее море вновь в него поверит…

Это вечно было, это вечно будет,

Только силы солнца море не измерит!

1910. Август

ВЕСЕННИЙ ДЕНЬ

Дорогому К. М. Фофанову

Весенний день горяч и золот,-

Весь город солнцем ослеплен!

Я снова – я: я снова молод!

Я снова весел и влюблен!

Душа поет и рвется в поле,

Я всех чужих зову на “ты”…

Какой простор! какая воля!

Какие песни и цветы!

Скорей бы – в бричке по ухабам!

Скорей бы – в юные луга!

Смотреть в лицо румяным бабам!

Как друга, целовать врага!

Шумите, вешние дубравы!

Расти, трава! цвети, сирень!

Виновных нет: все люди правы

В такой благословенный день!

1911. Апрель

В ГРЕХЕ – ЗАБВЕНЬЕ

Ты – женщина, и этим ты права.

Валерий Брюсов

Вся радость – в прошлом, в таком далеком

и безвозвратном,

А в настоящем – благополучье и безнадежность.

Устало сердце и смутно жаждет, в огне закатном,

Любви и страсти; – его пленяет неосторожность…

Устало сердце от узких рамок благополучья,

Оно в уныньи, оно в оковах, оно в томленьи…

Отчаясь грезить, отчаясь верить, в немом безлучьи,

Оно трепещет такою скорбью, все в гипсе лени…

А жизнь чарует и соблазняет, и переменой

Всего уклада семейных будней влечет куда-то!

В смущеньи сердце: оно боится своей изменой

Благополучье свое нарушить в часы заката.

Ему подвластны и верность другу, и материнство,

Оно боится оставить близких, как жалких сирот…

Но одиноко его биенье, и нет единства…

А жизнь проходит, и склеп холодный, быть может,

вырыт…

О, сердце! сердце! твое спасенье – в твоем безумьи!

Гореть и биться пока ты можешь, – гори и бейся!

Греши отважней! – пусть добродетель – уделом

мумий:

В грехе – забвенье! а там – хоть пуля, а там -

хоть рельсы!

Ведь ты любимо, больное сердце! ведь ты любимо!

Люби ответно! люби приветно! люби бездумно!

И будь спокойно: живи, ты – право! сомненья, мимо!

Ликуй же, сердце: еще ты юно! И бейся шумно!

1911

В БЕРЕЗОВОМ КОТТЭДЖЕ

На северной форелевой реке

Живете вы в березовом коттэдже.

Как Богомать великого Корреджи,

Вы благостны. В сребристом парике

Стряхает пыль с рельефов гобелена

Дворецкий ваш. Вы грезите, Мадлена,

Со страусовым веером в руке.

Ваш хрупкий сын одиннадцати лет

Пьет молоко на мраморной террасе;

Он в землянике нос себе раскрасил;

Как пошло вам! Вы кутаетесь в плэд

И, с отвращеньем, хмуря чернобровье,

Раздражена, теряя хладнокровье,

Вдруг видите брильянтовый браслет,

Как бракоцепь, повиснувший на кисти

Своей руки: вам скоро… много лет,

Вы замужем, вы мать… Вся радость – в прошлом,

И будущее кажется вам пошлым…

Чего же ждать? Но морфий – или выстрел?…

Спасение – в безумьи! Загорись,

Люби меня, дающего былое,

Жена и мать! Коли себя иглою,

Проснись любить! Смелее в свой каприз!

Безгрешен грех – пожатие руки

Тому, кто даст и молодость, и негу…

Мои следы к тебе одной по снегу

На берега форелевой реки!

1911. Август

BERCEUSE[1] ОСЕННИЙ

День алосиз. Лимонолистный лес

Драприт стволы в туманную тунику.

Я в глушь иду, под осени berceuse,

Беру грибы и горькую бруснику.

Кто мне сказал, что у меня есть муж

И трижды овесененный ребенок?…

Ведь это вздор! ведь это просто чушь!

Ложусь в траву, теряя пять гребенок…

Поет душа, под осени berceuse,

Надежно ждет и сладко-больно верит,

Что он придет, галантный мой Эксцесс,

Меня возьмет и девственно озверит.

И, утолив мой алчущий инстинкт,

Вернет меня к моей бесцельной яви,

Оставив мне незримый гиацинт,

Святее верб и кризантэм лукавей…

Иду, иду, под осени berceuse,

Не находя нигде от грезы места,

Мне хочется, чтоб сгинул, чтоб исчез

Тот дом, где я – замужняя невеста!..

1912. Февраль

ЭЛЕМЕНТАРНАЯ СОНАТА

О, милая, как я печалюсь! о, милая, как я тоскую!

Мне хочется тебя увидеть – печальную и голубую…

Мне хочется тебя услышать, печальная и голубая,

Мне хочется тебя коснуться, любимая и дорогая!

Я чувствую, как угасаю, и близится мое молчанье;

Я чувствую, что скоро – скоро окончится мое

страданье…

Но, господи! с какою скорбью забуду я свое мученье!

Но, господи! с какою болью познаю я свое забвенье!

Мне кажется, гораздо лучше надеяться, хоть

безнадежно,

Чем мертвому, в немом безгрезьи, покоиться

бесстрастно-нежно…

О, призраки надежды – странной – и сладостной, и

страстно-больной,

О, светлые, не покидайте мечтателя с душою знойной!

Не надо же тебя мне видеть, любимая и дорогая…

Не надо же тебя мне слышать, печальная и голубая…

Ах, встречею боюсь рассеять желанное свое страданье,

Увидимся – оно исчезнет: чудесное – лишь

в ожиданьи…

Но все-таки свиданье лучше, чем вечное к нему

стремленье,

Но все-таки биенье мига прекраснее веков забвенья!..

1911. Октябрь

ИДИЛЛИЯ

Милый мой, иди на ловлю

Стерлядей, оставь соху…

Как наловишь, приготовлю

Переливную уху.

Утомился ты на пашне,-

Чай, и сам развлечься рад.

День сегодня – как вчерашний,

Новый день – как день назад.

Захвати с собою лесы,

Червяков и поплавки

И ступай за мыс, на плесы

Замечтавшейся реки.

Разведи костер у борозд,

Где ковровые поля;

Пусть потрескивает хворост,

Согревается земля…

А наловишь стерлядей ты

И противно-узких щук,

Поцелуй головку флейты,-

И польется нежный звук.

Засмеясь, я брошу кровлю,

И волнуясь, и спеша,

Прибегу к тебе на ловлю,

Так прерывисто дыша.

Ты покажешь мне добычу

(У меня ведь ты хвастун!),

Скажешь мне: “Давно я кличу!”-

И обнимешь, счастьем юн.

И пока, змеяся гибкой,

Стройной тальей у костра,

Ужин лажу, – ты с улыбкой

(А улыбка так остра!)

Привлечешь меня, сжигая,

Точно ветку – огонек,

И прошепчешь: “Дорогая!”-

Весь – желанье, весь – намек…

Мыза Ивановка

1909. Май

ЭТО ВСЕ ДЛЯ РЕБЕНКА

О, моя дорогая! ведь теперь еще осень, ведь теперь

еще осень…

А увидеться с вами я мечтаю весною, бирюзовой

весною…

Что ответить мне сердцу, безутешному сердцу, если

сердце вдруг спросит,

Если сердце простонет: “Грезишь мраком

зеленым? грезишь глушью лесною?”

До весны мы в разлуке. Повидаться не можем.

Повидаться нельзя нам.

Разве только случайно. Разве только в театре. Разве

только в концерте.

Да и то бессловесно. Да и то беспоклонно. Но зато -

осиянным

И брильянтовым взором обменяться успеем… – как и

словом в конверте…

Вы всегда под охраной. Вы всегда под надзором. Вы

всегда под опекой.

Это все для ребенка… Это все для ребенка… Это все

для ребенка…

Я в вас вижу подругу. Я в вас женщину вижу. Вижу

в вас человека.

И мне дорог ваш крестик, как и ваша слезинка, как и

ваша гребенка…

1911

ЯНТАРНАЯ ЭЛЕГИЯ

Деревня, где скучал Евгений,

Была прелестный уголок.

А. Пушкин

Вы помните прелестный уголок -

Осенний парк в цвету янтарно-алом?

И мрамор урн, поставленных бокалом

На перекрестке палевых дорог?

Вы помните студеное стекло

Зеленых струй форелевой речонки?

Вы помните комичные опенки

Под кедрами, склонившими чело?

Вы помните над речкою шалэ,

Как я назвал трехкомнатную дачу,

Где плакал я от счастья и заплачу

Еще не раз о ласке и тепле?

Вы помните… О да! забыть нельзя

Того, что даже нечего и помнить…

Мне хочется Вас грезами исполнить

И попроситься робко к Вам в друзья…

Мыза Ивановка

1911

ВСЕ ПО-СТАРОМУ

– Все по-старому… – сказала нежно,-

Все по-старому…-

Но смотрел я в очи безнадежно -

Все по-старому…

Улыбалась, мягко целовала -

Все по-старому.

Но чего-то все не доставало -

Все по-старому!..

Мыза Ивановна

1909. Июль

ИЗ ПИСЬМА

Жду – не дождусь весны и мая,

Цветов, улыбок и грозы,

Когда потянутся, хромая,

На дачу с мебелью возы!

У старой мельницы, под горкой,

На светлой даче, за столом,

Простясь с своей столичной “норкой”,

Вы просветлеете челом.

Как будет весело вам прыгать

То к чахлой лавке, то к пруду,

Детей к обеду звонко кликать,

Шептать кому-то: “Я приду”…

И как забавно до обеда,

Когда так яростны лучи,

Позвать мечтателя-соседа

С собой на дальние ключи…

1911

ПОСВЯЩЕНИЕ

Тебя не зная – всюду, всюду

Тебя искал я, сердцем юн:

То плыл на голубую Суду,

То на нахмуренный Квантун…

Мне много женских душ дарило

Свою любовь, свою печаль…

В них не найдя тебя, ветрило

Я поднимал – и снова в даль!

Так за второй встречалась третья…

Но не было меж них тебя…

Я не отчаивался встретить

Тебя, владычица моя!

Тогда, бесплотная доныне,

Прияла ты земную плоть:

Весной, в полях, под небом синим,

С тобой нас съединил господь.

Твой первый взгляд явил мне чудо

(Он – незабвенный амулет!):

И ты меня искала всюду,

Как я тебя, пятнадцать лет!

Найти друг друга, вот – отрада!

А жизнь вдвоем – предтеча тьмы…

Нам больше ничего не надо:

Лишь друг вне друга – вместе мы!

1912

РОМАНС

О, знаю я, когда ночная тишь

Овеет дом, глубоко усыпленный,

О, знаю я, как страстно ты грустишь

Своей душой, жестоко оскорбленной!..

И я, и я в разлуке изнемог!

И я – в тоске! я гнусь под тяжкой ношей…

Теперь я спрячу счастье “под замок”,-

Вернись ко мне: я все-таки хороший…

А ты – как в бурю снасть на корабле -

Трепещешь мной, но не придешь ты снова:

В твоей любви нет ничего земного,-

Такой любви не место на земле!

1910. Ноябрь

ПРИМИТИВНЫЙ РОМАНС

Моя ты или нет? Не знаю… не пойму…

Но ты со мной всегда, сама того не зная.

Я завтра напишу угрюмцу твоему,

Чтоб он тебя пустил ко мне, моя родная!

Боюсь, он не поймет; боюсь, осудит он;

Боюсь, тебя чернить он станет подозреньем…

Приди ж ко мне сама! Ты слышишь ли мой стон?

Ты веришь ли тоске и поздним сожаленьям?

Иль нет – не приходи! и не пиши в ответ!

Лишь будь со мной и впредь, сама того не зная.

Так лучше… так больней… Моя ты или нет?

Но я… я твой всегда, всегда, моя родная!

1912

СТАНСЫ

Простишь ли ты мои упреки,

Мои обидные слова?

Любовью дышат эти строки,

И снова ты во всем права!

Мой лучший друг, моя святая!

Не осуждай больных затей;

Ведь я рыдаю, не рыдая.

Я, человек не из людей!..

Не от тоски, не для забавы

Моя любовь полна огня:

Ты для меня дороже славы!

Ты – все на свете для меня!

Я соберу тебе фиалок

И буду плакать об одном:

Не покидай меня! – я жалок

В своем величии больном…

Дылицы

1911

НАМЕКИ ЖИЗНИ

В вечерней комнате сидели мы втроем.

Вы вспомнили безмолвно о четвертом.

Пред первым, тем, кто презирался чертом,

Четвертый встал с насмешливым лицом…

Увидевший вскричал, а двое вас -

Две женщины с девической душою -

Зажгли огонь, пугаясь бледнотою

Бессильного осмыслить свой рассказ…

…Утрела комната. И не было троих.

Все разбрелись по направленьям разным.

Служанка Ваша, в любопытстве праздном,

Сдувала пыль. И вдруг раздался крик:

У письменного – скрытного – стола

Увидела подгорничная в страхе,

Что голова хозяина… на плахе!

Все через миг распалось, как вода.

…А заденела комната, с письмом

От Вашего врага пришел рассыльный.

И в том письме, с отчаяньем бессильным,

Молили Вас прийти в презренный дом:

Ребенок умирал. Писала мать.

И Вы, как мать, пошли на голос муки,

Забыв, что ни искусству, ни науке

Власть не дана у смерти отнимать.

…Вы вечером страдали за порыв,

И призраки Вам что-то намекали…

А жизнь пред Вами в траурном вуале

Стояла, руки скорбно опустив…

И показав ряд родственных гробов,

Смертельный враг духовных одиночеств,

Грозила Вам мечом своих пророчеств,

Любовь! ты – жизнь, как жизнь – всегда

любовь.

1911

ДЕНЬ НА ФЕРМЕ

Из лепестков цветущих розово-белых яблонь

Чай подала на подносе девочка весен восьми.

Шли на посев крестьяне. Бегало солнце по граблям.

Псу указав на галку, баба сказала: возьми!

Было кругом раздольно! было повсюду майно!

Как золотела зелень! воздух лазурно-крылат!

Бросилась я с плотины, – как-то совсем случайно,

Будто была нагая, вниз головой, в водопад!

И потеряв сознанье от высоты паденья,

Я через миг очнулась и забурлила на мыс…

Я утопляла солнце! плавала целый день я!

А на росе, на ферме, жадно пила я кумыс.

1912

ЛЕСОФЕЯ

Она читает зимой Евангелье,

Она мечтает о вешнем ангеле.

Душой поэта и аполлонца

Все ожидает литавров солнца!

Умом ребенок, душою женщина,

Всегда капризна, всегда изменчива,

Она тоскует о предвесеньи,

О незабудках, о росной сени…

И часто в ложе, на пестрой опере,

Когда ей сердце мечты отропили,

Она кусает платок, бледнея,-

Дэмимонденка и лесофея!..

1912

РОНДЕЛИ

Нарцисс Сарона – Соломон -

Любил Балькис, царицу Юга.

Она была его супруга.

Был царь, как раб, в нее влюблен.

В краю, где пальмы и лимон,

Где грудь цветущая упруга,

Нарцисс Сарона, Соломон,

Любил Балькис, царицу Юга.

Она цвела, как анемон,

Под лаской царственного друга.

Но часто плакал от испуга,

Умом царицы ослеплен,

Великолепный Соломон…

1911

ПИСЬМО ИЗ УСАДЬБЫ

В мои мечты неизреченные

Вплелась вечерняя печаль.

Мирра Лохвицкая

Вчера читала я, – Тургенев

Меня опять зачаровал.

Закатный запад был сиренев

И, все в грядущем обесценив,

Меня к былому призывал.

Шел тихий снег; вдали долины

Снежели, точно полотно;

Глядели голые малины

В мое любимое окно.

Всегда все то же, все одно…

Мне запечалилось. Я вышла

В холодный омертвелый сад,-

Он был от снега полосат,

Пошла к каретнику; на дышло

Облокотилась, постояв

Минуты две; потом я в сани

Присела мягко, крикнув Сане

Свезти к реке меня. Твоя

В то время я была, мой нежный,

Тобой дышала в этот миг!

А потому я напрямик,

Окружена природой снежной,

К тебе стремилася в мечте…

(Вы, эти, тут, – далече те!..) -

Мои мечты… О, знаешь их ты,-

Они неясны, как намек…

Их понимают только пихты,

А человеку невдомек…

Но ты не думай: я не буду

Былого трогать, – где та кисть,

Чтоб передать мою корысть

К минувшим дням? Кто верит в Будду,

Тому не нужен Магомет.

Как миру страшен хвост комет,

Так мне – столица: ведь концерты

Тебя от поля отвлекли.

И уж давно твои конверты

Я не вскрываю… Заколи!

Замучь меня! повесь! – но дай мне

Хотя два слова о себе.

Как в алфавите “а” и “б”,

Так мы с тобою в нашей тайне.

Я так люблю свои поля,

Свои игольчатые рощи.

Что может быть милей и проще

Усадьбы нашей? Жизнь паля,

Как хворост, в шелковых салонах,

Я так измучилась, я так

Истосковалась… За “пятак”

Я не купила б опаленных

Столичных душ с их пустотой,

Задрапированных мишурно.

А здесь-то, здесь-то! Как лазурно

Сияет небо; простотой

Здесь веет воздух. Посмотрел бы,

Как я похорошела тут!

Как розы алые, цветут

Мои ланиты, – это вербы

Рождают розы на лице!..

Приди ко мне, забудь столицу,-

Я быль даю за небылицу,

Начало чувствую в конце…

Не бойся скуки деревенской,

Предай забвенью мишуру!

С твоей душой, душой вселенской,

Не место там, – “не ко двору”

Пришелся ты; ты только вникни,

Приди ко мне, ко мне приникни

И позабудься на груди,

Тобой трепещущей… Приди!..

1910. Декабрь

NOCTURNE

Я сидел на балконе, против заспанного парка,

И смотрел на ограду из подстриженных ветвей.

Мимо шел поселянин в рыжей шляпе из поярка.

Вдалеке заливался невидимка-соловей.

Ночь баюкала вечер, уложив его в деревья.

В парке девушки пели, – без лица и без фигур.

Точно маки сплетали новобрачной королеве,

Точно встретился с ними коробейник-балагур…

Может быть, это хоры позабывшихся монахинь?…

Может быть, это нимфы обездоленных прудов?

Сколько мук нестерпимых, целомудренных и ранних,

И щемящего смеха опозоренных родов…

Дылицы

1911

ЕЕ МОНОЛОГ

Не может быть! вы лжете мне, мечты!

Ты не сумел забыть меня в разлуке…

Я вспомнила, когда, в приливе муки,

Ты письма сжечь хотел мои… сжечь!.. ты!..

Я знаю, жгут бесценные дары:

Жжет молния надменные вершины,

Поэт – из перлов бурные костры,

И фабрикант – дубравы для машины;

Бесчувственные люди жгут сердца,

Забывшие для них про все на свете;

Разбойник жжет святилище дворца,

Гордящегося пиршеством столетий;

И гении сжигают мощь свою

На алкоголе – символе бессилья…

Но письма сжечь, – где я тебе пою

Свою любовь! где распускаю крылья!

Их сжечь нельзя – как вечной красоты!

Их сжечь нельзя – как солнечного неба!

В них отзвуки Эдема и Эреба…

Не может быть! вы лжете мне, мечты!

Мыза Ивановка

1909. Июнь

И ТЫ ШЕЛ С ЖЕНЩИНОЙ

И ты шел с женщиной – не отрекись. Я все

заметила – не говори.

Блондинка. Хрупкая. Ее костюм был черный.

Английский. На голове -

Сквозная фетэрка. В левкоях вся. И в померанцевых

лучах зари.

Вы шли печальные. Как я. Как я! Журчали ландыши

в сырой траве.

Не испугалась я, – я поняла: она мгновенье,

а вечность – я.

И улыбнулась я под плач цветов, такая светлая.

Избыток сил

В душе почувствовав, я скрылась вглубь. Весь вечер

пела я. Была – дитя,

Да, ты шел с женщиной. И только ей ты неумышленно

взор ослезил.

1912. Май

В ОЧАРОВАНЬИ

Быть может оттого, что ты не молода,

Но как-то трогательно-больно моложава,

Быть может оттого я так хочу всегда

С тобою вместе быть; когда, смеясь лукаво,

Раскроешь широко влекущие глаза

И бледное лицо подставишь под лобзанья,

Я чувствую, что ты – вся нега, вся гроза,

Вся – молодость, вся – страсть; и чувства

без названья

Сжимают сердце мне пленительной тоской,

И потерять тебя – боязнь моя безмерна…

И ты, меня поняв, в тревоге, головой

Прекрасною своей вдруг поникаешь нервно,-

И вот другая ты: вся – осень, вся покой…

Дылицы

1912. Июнь

В КЛЕНАХ РАСКИДИСТЫХ

В этих раскидистых кленах мы наживемся все лето,

В этой сиреневой даче мы разузорим уют!

Как упоенно юниться! ждать от любви амулета!

Верить, что нам в услажденье птицы и листья поют!

В этих раскидистых кленах есть водопад вдохновенья.

Солнце взаимного чувства, звезды истомы ночной…

Слушай, моя дорогая, лирного сердца биенье,

Знай, что оно пожелало не разлучаться с тобой!

Ты говоришь: я устала… Ты умоляешь: “О, сжалься!

Ласки меня истомляют, я от блаженства больна”…

Разве же это возможно, если зеленые вальсы

В этих раскидистых кленах бурно бравурит Весна?!

Веймарн

1912. Июнь

ЭСКИЗ ВЕЧЕРНИЙ

Она идет тропинкой в гору.

Закатный отблеск по лицу.

И по венчальному кольцу

Скользит оранжево. Бел ворот

Ее рубашечки сквозной.

Завороженная весной,

Она идет в лиловый домик,

Задумавшийся над рекой.

Ее душа теперь в истоме,

В ее лице теперь покой.

Озябший чай и булки с маслом

Ее встречают на столе.

И на лице ее угаслом

К опрозаиченной земле

Читаю нежное презренье,

Слегка лукавую печаль.

Она откидывает шаль

И обдает меня сиренью.

1912. Июнь

Веймарн

ВЕСЕННЯЯ ЯБЛОНЯ

АКВАРЕЛЬ

Перу И.И. Ясинского посвящаю

Весенней яблони в нетающем снегу

Без содрогания я видеть не могу:

Горбатой девушкой – прекрасной, но немой -

Трепещет дерево, туманя гений мой…

Как будто в зеркало – смотрясь в широкий плес,

Она старается смахнуть росинки слез,

И ужасается, и стонет, как арба,

Вняв отражению зловещего горба.

Когда на озеро слетает сон стальной,

Бываю с яблоней, как с девушкой больной,

И, полный нежности и ласковой тоски,

Благоуханные целую лепестки.

Тогда доверчиво, не сдерживая слез,

Она касается слегка моих волос,

Потом берет меня в ветвистое кольцо,-

И я целую ей цветущее лицо…

1910

НА РЕКЕ ФОРЕЛЕВОЙ

На реке форелевой, в северной губернии,

В лодке, сизым вечером, уток не расстреливай:

Благостны осенние отблески вечерние

В северной губернии, на реке форелевой.

На реке форелевой в трепетной осиновке

Хорошо мечтается над крутыми веслами.

Вечереет холодно. Зябко спят малиновки.

Скачет лодка скользкая камышами рослыми.

На отложье берега лен расцвел мимозами,

А форели шустрятся в речке грациозами.

1911. Август

ЭЛЕГИЯ

Я ночь не сплю, и вереницей

Мелькают прожитые дни.

Теперь они,

Как небылицы.

В своих мечтах я вижу Суду

И дом лиловый, как сирень.

Осенний день

Я вижу всюду.

Когда так просто и правдиво

Раскрыл я сердце, как окно…

Как то давно!

Как то красиво!

Я не имею даже вести

О той, которой полон май;

Как ни страдай,-

Не будем вместе.

Я к ней писал, но не достоин

Узнать – счастлива ли она.

Прошла весна,

Но я… спокоен.

О, я не требую ответа,

Ни сожаления, ни слез,

Царица грез

Елисавета!

Биеньем сердца молодого,

Стремленьем любящей души

Хочу тиши

Села родного.

Я на мечте, своей гондоле,

Плыву на Суду в милый дом,

Где мы вдвоем

Без нашей воли.

Меня не видишь ты, царица,

Мечтаешь ты не обо мне…

В усталом сне

Твои ресницы.

1905

ЯНВАРЬ

Январь, старик в державном сане,

Садится в ветровые сани,-

И устремляется олень,

Воздушней вальсовых касаний

И упоительней, чем лень.

Его разбег направлен к дебрям,

Где режет он дорогу вепрям,

Где глухо бродит пегий лось,

Где быть поэту довелось…

Чем выше кнут, – тем бег проворней,

Тем бег резвее; все узорней

Пушистых кружев серебро.

А сколько визга, сколько скрипа!

То дуб повалится, то липа -

Как обнаженное ребро.

Он любит, этот царь-гуляка,

С душой надменного поляка,

Разгульно-дикую езду…

Пусть душу грех влечет к продаже:

Всех разжигает старец, – даже

Небес полярную звезду!

1910. Январь

ФИАЛКА

Морозову-Гоголю

Снежеет дружно, снежеет нежно,

Над ручейками хрусталит хрупь.

Куда ни взглянешь – повсюду снежно,

И сердце хочет в лесную глубь.

Мне больно-больно… Мне жалко-жалко…

Зачем мне больно? Чего мне жаль?

Ах, я не знаю, ах, я – фиалка,

Так тихо-тихо ушла я в шаль.

О ты, чье сердце крылит к раздолью,

Ты, триумфатор, ты, властелин!

Приди, любуйся моей фиолью -

Моей печалью в снегах долин.

О ты, чьи мысли всегда крылаты,

Всегда победны, внемли, о ты:

Возьми в ладони меня, как в латы,

Моей фиолью святя мечты!..

1911

ПЛЯСКА МАЯ

В могиле мрак, в обьятьях рай,

Любовь – земли услада!..

Ал. Будищев

Вдалеке от фабрик, вдалеке от станций,

Не в лесу дремучем, но и не в селе -

Старая плотина, на плотине танцы,

В танцах поселяне, все навеселе.

Покупают парни у торговки дули,

Тыквенное семя, карие рожки.

Тут беспопья свадьба, там кого-то вздули.

Шепоты да взвизги, песни да смешки.

Точно гуд пчелиный – гутор на полянке:

“Любишь ли, Акуля?” – “Дьявол, не замай!..”

И под звучи шустрой, удалой тальянки

Пляшет на плотине сам царевич Май.

Разошелся браво пламенный красавец,

Зашумели липы, зацвела сирень!

Ветерок целует в губы всех красавиц,

Май пошел вприсядку в шапке набекрень.

Но не видят люди молодого Мая,

Чувствуя душою близость удальца,

Весела деревня, смутно понимая,

Что царевич бросит в пляске два кольца.

Кто поднимет кольца – жизнь тому забава!

Упоенье жизнью не для медных лбов!

Слава Маю, слава! Слава Маю, слава!

Да царят над миром Солнце и Любовь!

1910

РУССКАЯ

Кружевеет, розовеет утром лес,

Паучок на паутине вверх полез.

Бриллиантится веселая poca;

Что за воздух! что за свет! что за краса!

Хорошо гулять утрами по овсу,

Видеть птичку, лягушонка и осу,

Слушать сонного горлана-петуха,

Обменяться с дальним эхо: “xa-xa-xa!”

Ах, люблю бесцельно утром покричать,

Ах, люблю в березах девку повстречать,

Повстречать и, опираясь на плетень,

Гнать с лица ее предутреннюю тень,

Пробудить ее невыспавшийся сон,

Ей поведать, как в мечтах я вознесен,

Обхватить ее трепещущую грудь,

Растолкать ее для жизни как-нибудь!

1910. Февраль

CHANSON RUSSE[2]

Зашалила, загуляла по деревне молодуха.

Было в поле, да на воле, было в день Святого духа.

Муж-то старый, муж-то хмурый укатил в село под

Тройцу.

Хватит хмелю на неделю, – жди-пожди теперь

пропойцу!

Это что же? разве гоже от тоски сдыхать молодке?

Надо парня, пошикарней, чтоб на зависть в околотке!

Зашалила, загуляла! знай, лущит себе подсолнух!..

Ходят груди, точно волны на морях, водою полных.

Разжигает, соблазняет молодуха Ваньку-парня,

Шум и хохот по деревне, будто бешеная псарня!..

Все старухи взбеленились, расплевались, да -

по хатам;

Старикам от них влетело и метлою, и ухватом.

Всполошились молодухи, всех мужей – мгновенно

в избы!

А звонарь на колокольне заорал: “Скорее вниз бы!”

Поспешил, да так ретиво, что свалился с колокольни…

А молодка все гуляла, ветра буйного раздольней!

1910

В ПАРКЕ ПЛАКАЛА ДЕВОЧКА

Всеволоду Светланову

В парке плакала девочка: “Посмотри-ка ты, папочка,

У хорошенькой ласточки переломлена лапочка,-

Я возьму птицу бедную и в платочек укутаю”…

И отец призадумался, потрясенный минутою,

И простил все грядущие и капризы, и шалости

Милой, маленькой дочери, зарыдавшей от жалости.

1910

ПАСХАЛЬНЫЙ ГИМН

Христос воскресе! Христос воскресе!

Сон смерти – глуше, чем спит скала…

Поют победу в огне экспрессий,

Поют Бессмертье колокола.

Светло целуйте уста друг другу,

Последний нищий – сегодня Крез…

Дорогу сердцу к святому Югу!-

Христос воскресе! Христос воскрес!

1910. Февраль

КАНОН СВ. ИОСАФУ

Я сердце свое захотел обмануть,

А сердце меня обмануло.

К. Фофанов

“Цветы любви и веры разбросав,

Молю тебя, святитель Иосаф:

Посей в душе благие семена,

Дай веру мне в златые времена!”

Так пред твоей иконой всеблагой

Молился я и набожной рукой

Не раз творил интуитивный крест.

И слышал я, как вздрагивал окрест.

Все, все, о чем тебя я попросил,

Исполнил ты. Я жарко оросил

Свои глаза и, к образу припав,

Пою тебя, святитель Иосаф!

1911

МАРГАРИТКИ

О, посмотри! Как много маргариток -

И там, и тут…

Они цветут; их много; их избыток;

Они цветут.

Их лепестки трехгранные – как крылья,

Как белый шелк…

Вы – лета мощь! Вы – радость изобилья!

Вы – светлый полк!

Готовь, земля, цветам из рос напиток,

Дай сок стеблю…

О, девушки! о, звезды маргариток!

Я вас люблю…

Мыза Ивановка

1909. Июль

МАЛЕНЬКАЯ ЭЛЕГИЯ

Она на пальчиках привстала

И подарила губы мне,

Я целовал ее устало

В сырой осенней тишине.

И слезы капали беззвучно

В сырой осенней тишине.

Гас скучный день – и было скучно,

Как все, что только не во сне.

1909

ЧАЙНАЯ РОЗА

Если прихоти случайной

И мечтам преграды нет, —

Розой бледной, розой чайной

Воплоти меня, поэт.

Мирра Лохвицкая

Над тихо дремлющим прудом -

Где тишина необычайная,

Есть небольшой уютный дом,

И перед домом – роза чайная.

Над нею веера стрекоз -

Как опахала изумрудные;

Вокруг цветы струят наркоз

И сны летают непробудные.

В пруде любуется фасад

Своей отделкой прихотливою;

И с ней кокетничает сад,

Любуясь розою стыдливою.

Но дни и ночи, ночи дни -

Приливы грусти необычные.

И шепчет роза: “Мы – одни

С тобою, сад мой, горемычные”…

А между тем, с огней зари

И до забвения закатного,

В саду пигмеи, как цари,

Живут в мечте невероятного.

Они хохочут и шумят,

Ловя так алчно впечатления;

Под их ногами сад измят:

Бессмертье – часто жертва тления!..

Что станет с розой, если весть

О ней дойдет до них случайная?…

И не успевшая расцвесть,

Спешит увянуть роза чайная…

Мыза Ивановка

1909

ЧЕТКАЯ ПОЭЗА

Разум мой бесстрастен. Сердце бьется четко.

Вспомнилось мне лето давнее в лесу.

Только что узнал я: у тебя чахотка,-

Вскоре гроб твой белый к церкви понесу.

Вспомнилось мне лето: мошки, незабудки,

Грозы и туманы, вечера в луне.

Силы были сильны, чувства были чутки;

Ты была со мною, ты была при мне.

Может быть, томилась вешнею ажурью,

Может быть, любила чувственно и зло,-

Только вся дышала знойною лазурью

Или омрачалась девственно светло…

Часто мы лежали в ландышах и в кашке,

Точно брат с сестрою, телом к телу льня;

Часто приходила ты в одной рубашке

Ночью в кабинет мой, возжелав меня…

Но когда тянулся я к тебе всем телом,

Чтоб в тебя, как в омут, глубоко упасть,

Ты, с лицом от муки страстной побледнелым,

Грубою издевкой охлаждала страсть.

То лазорьно-нежно, то кошмарно едко

Говорила броско о каком-то “нем”;

Тщетно я терзался: кто ты? амулетка,

Верная обету? лилия с вином?…

Все я понял после. Хорошо и кротко

На душе печальной. Слушай-ка, дитя!

Твой удел – могила; у тебя чахотка.

От тебя заразу я приму шутя.

1912

НА МОТИВ ФОФАНОВА

Я чувствую, как падают цветы

Черемухи и яблони невинных…

Я чувствую, как шепчутся в гостиных,-

О чем? О ком?… Не знаю, как и ты.

Я чувствую, как тают облака

В весенний день на небе бирюзовом,

Как кто-то слух чарует полусловом…

И чей-то вздох… И чья-то тень легка…

Я чувствую, как угасает май,

Томит июнь и золотятся жатвы…

Но нет надежд, но бесполезны клятвы!

Прощай, любовь! Мечта моя, прощай!

1911. Май

ВИКТОРИЯ РЕГИЯ

Наша встреча – Виктория Регия:

Редко, редко в цвету…

До и после нее жизнь – элегия

И надежда в мечту.

Ты придешь, – изнываю от неги я,

Трепещу на лету.

Наша встреча – Виктория Регия:

Редко, редко в цвету…

1909

СТАНСЫ

Ни доброго взгляда, ни нежного слова -

Всего, что бесценно пустынным мечтам…

А сердце… а сердце все просит былого!

А солнце… а солнце – надгробным крестам!

И все – невозможно! и все – невозвратно!

Несбыточней бывшего нет ничего…

И ты, вся святая когда-то, развратна…

Развратна! – не надо лица твоего!..

Спуститесь, как флеры, туманы забвенья,

Спасите, укройте обломки подков…

Бывают и годы короче мгновенья,

Но есть и мгновенья длиннее веков!

Мыэа Ивановка

1909. Август

ТЫ КО МНЕ НЕ ВЕРНЕШЬСЯ

Злате

Ты ко мне не вернешься даже ради Тамары,

Ради нашей дочурки, крошки вроде крола:

У тебя теперь дачи, за обедом – омары,

Ты теперь под защитой вороного крыла…

Ты ко мне не вернешься: на тебе теперь бархат;

Он скрывает бескрылье утомленных плечей…

Ты ко мне не вернешься: предсказатель на картах

Погасил за целковый вспышки поздних лучей!..

Ты ко мне не вернешься, даже… даже проститься,

Но над гробом обидно ты намочишь платок…

Ты ко мне не вернешься в тихом платье из ситца,

В платье радостно-жалком, как грошовый цветок.

Как цветок… Помнишь розы из кисейной бумаги?

О живых ни полслова у могильной плиты!

Ты ко мне не вернешься: грезы больше не маги,-

Я умру одиноким, понимаешь ли ты?!

1910

BERCEUSE
миньонет

Пойте – пойте, бубенчики ландышей,

Пойте – пойте вы мне -

О весенней любви, тихо канувшей,

О любовной весне;

О улыбке лазоревой девичьей

И – о, боль – о луне…

Пойте – пойте, мои королевичи,

Пойте – пойте вы мне!

1910

СОНЕТ

Любви возврата нет, и мне как будто жаль

Бывалых радостей и дней любви бывалых;

Мне не сияет взор очей твоих усталых,

Не озаряет он таинственную даль…

Любви возврата нет, – и на душе печаль,

Как на снегах вокруг осевших, полуталых.

– Тебе не возвратить любви мгновений алых:

Любви возврата нет, – прошелестел февраль.

И мириады звезд в безводном океане

Мигали холодно в бессчетном караване,

И оскорбителен был их холодный свет:

В нем не было былых ни ласки, ни участья…

И понял я, что нет мне больше в жизни счастья,

Любви возврата нет!..

Гатчина

1908

ДУШИСТЫЙ ГОРОШЕК

сказка

Прост и ласков, как помыслы крошек,

У колонок веранды и тумб

Распускался душистый горошек

На взлелеянной пажити клумб.

И нечаянно или нарочно,

Но влюбился он в мрамор немой,

Точно был очарован он, точно

Одурачен любовью самой!

Но напрасно с зарей розовел он,

Обвивая бесчувственный стан:

Не для счастия камень был сделан,

И любить не умел истукан.

Наступали осенние стужи,

Угасал ароматный горох;

И смотрелся в зеркальные лужи

Грубый мрамор, закутанный в мох.

– Мох идет мне, – подумал он важно:

Но зачем я цветами обвит?-

Услыхал это вихрь и отважно

Порешил изменить его вид.

Взял он в свиту песчинки с дорожек

И шутливо на старца напал,-

И опал разноцветный горошек,

Алым снегом мечтаний опал!..

1909

НОКТЮРН

Бледнел померанцевый запад,

В горах голубели туманы,

И гибко, и цепко сплетались

В объятья над вами лианы.

Сквозь кружево листьев ажурных

Всплывали дворцов арабески,

Сменялись алмазы каскадов

Под их пробужденные плески.

Вам слышался говор природы,

Призывы мечтательных веток,

И вы восхищалися пляской

Стрекоз, грациозных кокеток.

Растенья дышали душисто

Вечерним своим ароматом,

И птицы, блаженствуя, пели -

Как вы, восхищаясь закатом.

Весь мир оживал при закате

По странной какой-то причуде…

И было так странно, так дивно

Вам, жалкие, темные люди!

И было вам все это чуждо,

Но так упоительно ново,

Что вы поспешили… проснуться,

Боясь пробужденья иного…

1908

БАЛЛАДА

И. Д.

У мельницы дряхлой, закутанной в мох

Рукою веков престарелых,

Где с шумом плотины сливается вздох

Осенних ракит пожелтелых,

Где пенятся воды при шуме колес,

Дробя изумрудные брызги,

Где стаи форелей в задумчивый плес

Заходят под влажные взвизги

Рокочущих, страстных, падучих валов,

Где дремлет поселок пустынный -

Свидетель пирушек былых и балов,-

Дворец приютился старинный.

Преданье в безлистную книгу времен

Навек занесло свои строки;

Но ясную доблесть победных знамен

Смущают все чьи-то упреки.

Нередко к часовне в полуденный час

Бредут привиденья на паперть

И стонут, в железные двери стучась,

И лица их белы, как скатерть.

К кому обращен их столетний упрек,

И что колыхает их, тени?

А в залах пирует надменный порок,

И плачут в подполье ступени…

1909

ОКТЯБРЬ

Люблю октябрь, угрюмый месяц,

Люблю обмершие леса,

Когда хромает ветхий месяц,

Как половина колеса.

Люблю мгновенность: лодка… хобот…

Серп… полумаска… леса шпиц…

Но кто надтреснул лунный обод?

Кто вор лучистых тонких спиц?

Морозом выпитые лужи

Хрустят и хрупки, как хрусталь;

Дороги грязно-неуклюжи,

И воздух сковывает сталь.

Как бред земли больной, туманы

Сердито ползают в полях,

И отстраданные обманы

Дымят при блеске лунных блях.

И сколько смерти безнадежья

В безлистном шелесте страниц!

Душе не знать любви безбрежья,

Не разрушать душе границ!

Есть что-то хитрое в усмешке

Седой улыбки октября,

В его сухой, ехидной спешке,

Когда он бродит, тьму храбря.

Октябрь и Смерть – в законе пара,

Слиянно-тесная чета…

В полях – туман, как саван пара,

В душе – обмершая мечта.

Скелетом черным перелесец

Пускай пугает: страх сожну.

Люблю октябрь, предснежный месяц,

И Смерть, развратную жену!..

1910. Октябрь

СЕКСТИНА

Предчувствие – томительней кометы,

Непознанной, но видимой везде.

Послушаем, что говорят приметы

О тягостной, мучительной звезде.

Что знаешь ты, ученый! сам во тьме ты,

Как и народ, светлеющий в нужде.

Не каждому дано светлеть в нужде

И измерять святую глубь кометы…

Бодрись, народ: ведь не один во тьме ты,-

Мы все во тьме – повсюду и везде.

Но вдохновенна мысль твоя в звезде,

И у тебя есть верные приметы.

Не верить ли в заветные приметы,

Добытые забитыми в нужде?

Кончина мира, скрытая в звезде,-

Предназначенье тайное кометы;

И ты, мужик, твердишь везде, везде,

Что близок час… Так предреши во тьме ты.

Как просветлел божественно во тьме ты!

Пророчески-туманные приметы;

Они – костры, но те костры – везде…

Народный гений, замкнутый в нужде,

Один сумел познать мечту кометы

И рассказать о мстительной звезде.

Я вижу смерть, грядущую в звезде,

И, если зло затерянной во тьме ты,

Пророк-поэт языческой приметы,

Мне говоришь об ужасах кометы,

Сливаюсь я с тобой и о нужде

Хочу забыть: к чему? ведь смерть везде!

Она грядет, она уже везде!..

Крылю привет карающей звезде -

Она несет конец земной нужде…

Как десять солнц, сверкай, звезда, во тьме ты,

Жизнь ослепи и оправдай приметы

Чарующей забвением кометы!

1910. Январь

ЗЕМЛЯ И СОЛНЦЕ

ВСЕЛЕНСКАЯ ПОЭMА

Земля любит Солнце за то,

Что Солнце горит и смеется.

А Солнце за то любит Землю,

Что плачет и мерзнет она.

Не сблизиться им никогда,

Они и далеки, и близки;

Пока не остынет светило,

Живет и страдает Земля.

Хотя у них общего нет,

Не могут прожить друг без друга:.

Земля для того и живет ведь,

Чтоб только на Солнце смотреть.

Оно для нее – идеал,

Любимая, вечная греза;

А Солнце живет для того лишь,

Чтоб Землю холодную греть.

Они неизменны в любви,

И, если не видятся долго,

Виною – нелепые тучи,

Которые их разлучают,-

Разлука рождает тоску,

И Солнце томится и страждет,

И жаждет скорее свиданья

С далекой, но милой Землей.

Влюбленные видятся днем,

Встречаясь всегда на рассвете;

Но к часу вечернему Солнце

Улыбно уходит домой.

А если б оно не ушло

В урочное время – от жара

Земля бы блаженно зачахла,

И было б виновно оно.

А если б оно не ушло

Три дня и три долгие ночи,

Земля бы сама запылала

И ярче, чем Солнце само!

Тогда бы погибла любовь!-

Когда бы увидело Солнце,

Что больше Земля не тоскует…

Пускай бы погибла любовь!

Тогда бы погибла мечта!-

Когда бы увидело Солнце

Веселой и радостной Землю…

Пускай бы погибла мечта!

В своей всепобедной любви

Светило готово на жертву -

Отдать и сиянье, и пламя

Для блага, для счастья Земли.

Не хочет, боится Земля

Сравняться с прекрасным светилом:

Кому же тогда ей молиться?

Кого же тогда ей любить?

Страданье – природы закон…

Нет равной любви на планете…

– Тебя я люблю за бессилье,

Ты любишь за силу меня!

1911. Февраль

ЗАВЕТ

Не убивайте голубей.

Мирра Лохвицкая

Целуйте искренней уста -

Для вас раскрытые бутоны,

Чтоб их не иссушили стоны,

Чтоб не поблекла красота!

С мечтой о благости Мадонны

Целуйте искренней уста!

Прощайте пламенней врагов,

Вам причинивших горечь муки,

Сковавших холодом разлуки,

Топящих в зле без берегов.

Дружней протягивайте руки,

Прощайте пламенней врагов,

Страдайте стойче и святей,

Познав величие страданья.

Да не смутят твои рыданья

Покоя светлого детей!

Своим потомкам в назиданье

Страдайте стойче и святей!

Любите глубже и верней -

Как любят вас, не рассуждая,

Своим порывом побуждая

Гнать сонмы мертвенных теней…

Бессмертен, кто любил, страдая,-

Любите глубже и верней!

1909. Сентябрь

НАДРУБЛЕННАЯ СИРЕНЬ

Проснулся хутор.

Весенний гутор

Ворвался в окна… Пробуждены,

Запели – юны -

У лиры струны.

И распустилась сирень весны.

Запахло сеном.

И с зимним пленом

Земля простилась… Но – что за сны?!..

Согнулись грабли…

Сверкнули сабли,

И надрубили сирень весны!..

1908

II.МОРОЖЕННОЕ ИЗ СИРЕНИ

МОРОЖЕНОЕ ИЗ СИРЕНИ!

– Мороженое из сирени! Мороженое из сирени!

Полпорции десять копеек, четыре копейки буше.

Сударыни, судари, надо ль? – не дорого – можно

без прений…

Поешь деликатного, площадь: придется товар по душе!

Я сливочного не имею, фисташковое все распродал…

Ах, граждане, да неужели вы требуете крэм-брюле?

Пора популярить изыски, утончиться вкусам народа,

На улицу специи кухонь, огимнив эксцесс в вирелэ!

Сирень – сладострастья эмблема.

В лилово-изнеженном крене

Зальдись, водопадное сердце, в душистый и сладкий

пушок…

Мороженое из сирени, мороженое из сирени!

Эй, мальчик со сбитнем, попробуй! Ей-богу, похвалишь,

дружок!

1912. Сентябрь

ФИОЛЕТОВЫЙ ТРАНС

О, Лилия ликеров, – о, Creme de Violette![3]

Я выпил грез фиалок фиалковый фиал…

Я приказал немедля подать кабриолет

И сел на сером клене в атласный интервал.

Затянут в черный бархат, шоффэр – и мой

клеврет -

Коснулся рукоятки, и вздрогнувший мотор,

Как жеребец заржавший, пошел на весь простор,

А ветер восхищенный сорвал с меня берэт.

Я приказал дать “полный”. Я нагло приказал

Околдовать природу и перепутать путь!

Я выбросил шоффэра, когда он отказал,-

Взревел! и сквозь природу – вовсю и как-нибудь!

Встречалась ли деревня, – ни голосов, ни изб!

Врезался в чернолесье, – ни дерева, ни пня!

Когда б мотор взорвался, я руки перегрыз б!..

Я опьянел грозово, все на пути пьяня!..

И вдруг – безумным жестом остолблен кленоход:

Я лилию заметил у ската в водопад.

Я перед ней склонился, от радости горбат,

Благодаря за встречу, за благостный исход…

Я упоен. Я вещий. Я тихий. Я грезэр.

И разве виноват я, что лилии колет

Так редко можно встретить, что путь без лилий сер?.

О, яд мечты фиалок, – о, Creme de Violette…

1911

КАЧАЛКА ГРЕЗЭРКИ

Л. Д. Рындиной

Как мечтать хорошо Вам

В гамаке камышовом

Над мистическим оком – над бестинным прудом!

Как мечты сюрпризэрки

Над качалкой грезэрки

Истомленно лунятся: то – Верлэн, то – Прюдом.

Что за чудо и диво!-

То Вы – леди Годива,

Через миг – Иоланта, через миг Вы – Сафо…

Стоит Вам повертеться,-

И загрезится сердце:

Все на свете возможно, все для Вас ничего!

Покачнетесь Вы влево,-

Королев Королева,

Властелинша планеты голубых антилоп,

Где от вздохов левкоя

Упоенье такое,

Что загрезит порфирой заурядный холоп!

Покачнетесь Вы вправо,-

Улыбнется Вам Слава

И дохнет Ваше имя, как цветы райских клумб;

Прогремит Ваше имя,

И в омолненном дыме

Вы сойдете на Землю, – мирозданья Колумб!

А качнетесь Вы к выси,

Где мигающий бисер,

Вы постигнете тайну: вечной жизни процесс,

И мечты сюрпризэрки

Над качалкой грезэрки

Воплотятся в капризный, но бессмертный эксцесс!

Дылицы

1911

БОА ИЗ КРИЗАНТЭМ

Вы прислали с субреткою мне вчера кризантэмы -

Бледновато-фиалковые, бледновато-фиалковые…

Их головки закудрились, ароматом наталкивая

Властелина Миррэлии на кудрявые темы…

Я имею намеренье Вам сказать в интродукции,

Что цветы мне напомнили о тропическом солнце,

О спеленатых женщинах, о янтарном румянце.

Но японец аляповат для моей репродукции.

А потом мне припомнился – ах, не смейтесь!-

констрактор,

И боа мне понравилось из маркизных головок…

Вы меня понимаете? Я сегодня неловок…

О, в поэзах изысканных я строжайший редактор!

Не имею намеренья, – в этот раз я намерен,-

Вас одеть фиолетово, фиолетово-бархатно.

И – прошу Вас утонченно! – прибегите Вы в парк

одна,

У ольхового домика тихо стукните в двери.

Как боа кризантэмное бледно-бледно фиалково!

Им Вы крепко затянете мне певучее горло…

А наутро восторженно всем поведает Пулково,

Что открыли ученые в небе новые перлы…

1911

ШАМПАНСКИЙ ПОЛОНЕЗ

Шампанского в лилию! Шампанского в лилию!-

Ее целомудрием святеет оно.

Мignon с Escamilio! Migrion с Escamilio!

Шампанское в лилии – святое вино.

Шампанское, в лилии журчащее искристо,-

Вино, упоенное бокалом цветка.

Я славлю восторженно Христа и Антихриста

Душой, обожженною восторгом глотка!

Голубку и ястреба! Ригсдаг и Бастилию!

Кокотку и схимника! Порывность и сон!

В шампанское лилию! Шампанского в лилию!

В морях Дисгармонии – маяк Унисон!

1912. Октябрь

ПОЭЗОКОНЦЕРТ

Где свой алтарь воздвигли боги,

Не место призракам земли!

Мирра Лохвицкая

В Академии Поэзии – в озерзамке беломраморном -

Ежегодно мая первого фиолетовый концерт,

Посвященный внешним сумеркам, посвященный девам

траурным…

Тут – газеллы и рапсодии, тут – и глина, и мольберт.

Офиалчен и олилиен озерзамок Мирры Лохвицкой.

Лиловеют разнотонами станы тонких поэтесс,

Не доносятся по озеру шумы города и вздох людской,

Оттого, что груди женские – тут не груди, а дюшесс…

Наполняется поэтами безбородыми, безусыми,

Музыкально говорящими и поющими Любовь.

Золот гордый замок строфами, золот девушками

русыми,

Золот юным вдохновением и отсутствием рабов!

Гости ходят кулуарами, возлежат на софном бархате,

Пьют вино, вдыхают лилии, цепят звенья пахитос…

Проклинайте, люди трезвые! Громче, злей, вороны,

каркайте!-

Я, как ректор Академии, пью за озерзамок тост!

1911

ЭТО БЫЛО У МОРЯ
ПОЭМА-МИНЬОНЕТ

Это было у моря, где ажурная пена,

Где встречается редко городской экипаж…

Королева играла – в башне замка – Шопена,

И, внимая Шопену, полюбил ее паж.

Было все очень просто, было все очень мило:

Королева просила перерезать гранат;

И дала половину, и пажа истомила,

И пажа полюбила, вся в мотивах сонат.

А потом отдавалась, отдавалась грозово,

До восхода рабыней проспала госпожа…

Это было у моря, где волна бирюзова,

Где ажурная пена и соната пажа.

1910. Февраль

ЗИЗИ

Постигнуть сердцем все возможно

Непостижимое уму.

К. Фофанов

Бесшумно шло моторное ландо

По “островам” к зеленому “пуанту”.

И взор Зизи, певучее рондо,

Скользя в лорнет, томил колени франту…

Хрустит от шин заносчиво шоссе,

И воздух полн весеннего удушья,

В ее душе – осколки строф Мюссэ,

А на лице – обидное бездушье.

Зизи, Зизи! Тебе себя не жаль?

Не жаль себя, бутончатой и кроткой?

Иль, может быть, цела души скрижаль.

И лилия не может быть кокоткой?

Останови мотор! сними манто

И шелк белья, бесчестья паутину,

Разбей колье и, выйдя из ландо,

Смой наготой муаровую тину!

Что до того, что скажет Пустота

Под шляпками, цилиндрами и кэпи!

Что до того! – такая нагота

Великолепней всех великолепий!

1910. Февраль

КЭНЗЕЛИ

В шумном платье муаровом, в шумном платье

муаровом

По аллее олуненной Вы проходите морево…

Ваше платье изысканно, Ваша тальма лазорева,

А дорожка песочная от листвы разузорена -

Точно лапы паучные, точно мех ягуаровый.

Для утонченной женщины ночь всегда новобрачная…

Упоенье любовное Вам судьбой предназначено…

В шумном платье муаровом, в шумном платье

муаровом -

Вы такая эстетная, Вы такая изящная…

Но кого же в любовники? и найдется ли пара Вам?

Ножки плэдом закутайте дорогим, ягуаровым,

И, садясь комфортабельно в ландолете бензиновом,

Жизнь доверьте Вы мальчику, в макинтоше

резиновом,

И закройте глаза ему Вашим платьем жасминовым -

Шумным платьем муаровым, шумным платьем

муаровым!..

1911

ВОЗДУШНАЯ ЯХТА

Ивану Лукашу

Я вскочила в Стокгольме на летучую яхту,

На крылатую яхту из березы карельской.

Капитан, мой любовник, встал с улыбкой на вахту,-

Закружился пропеллер белой ночью апрельской.

Опираясь на румпель, напевая из Грига,

Обещал он мне страны, где в цвету абрикосы,

Мы надменно следили эволюции брига,

Я раскрыла, как парус, бронзоватые косы.

Приставали к Венере, приставали к Сатурну,

Два часа пробродили по ледяной луне мы.

Там в саду урны с негой; принесли мне в сад урну.

На луне все любезны, потому что все немы.

Все миры облетели, все романсы пропели,

Рады были с визитом к самому Палладину…

А когда увидали, что поломан пропеллер,

Наша яхта спустилась на плавучую льдину…

1911

М-МЕ SANS-GENE
РАССКАЗ ПУТЕШЕСТВЕННИЦЫ

Это было в тропической Мексике,-

Где еще не спускался биплан,

Где так вкусны пушистые персики,-

В белом ранчо у моста лиан.

Далеко-далеко, за льяносами,

Где цветы ядовитее змей,

С индианками плоско-курносыми

Повстречалась я в жизни моей.

Я гостила у дикого племени,

Кругозор был и ярок, и нов,

Много-много уж этому времени!

Много-много уж этому снов!

С жаркой кровью, бурливее кратера,

Краснокожий метал бумеранг,

И нередко от выстрела скваттера

Уносил его стройный мустанг.

А бывало пунцовыми ранами

Пачкал в ранчо бамбуковый пол…

Я кормила индейца бананами,

Уважать заставляла свой пол…

Задушите меня, зацарапайте,-

Предпочтенье отдам дикарю,

Потому что любила на Западе

И за это себя не корю…

1910

ИЮЛЬСКИЙ ПОЛДЕНЬ
СИНЕМАТОГРАФ

Элегантная коляска, в электрическом биеньи,

Эластично шелестела по шоссейному песку;

В ней две девственные дамы, в быстро-темпном

упоеньи,

В ало-встречном устремленьи – это пчелки

к лепестку.

А кругом бежали сосны, идеалы равноправий,

Плыло небо, пело солнце, кувыркался ветерок;

И под шинами мотора пыль дымилась, прыгал

гравий,

Совпадала с ветром птичка на дороге без дорог…

У ограды монастырской столбенел зловеще инок,

Слыша в хрупоте коляски звуки “нравственных

пропаж”…

И с испугом отряхаясь от разбуженных песчинок,

Проклинал безвредным взором шаловливый экипаж.

Хохот, свежий точно море, хохот жаркий, точно

кратер,

Лился лавой из коляски, остывая в выси сфер,

Шелестел молниеносно под колесами фарватер,

И пьянел вином восторга поощряемый шоффэр…

1910

ХАБАНЕРА III

От грез Кларета – в глазах рубины,

Рубины страсти, фиалки нег.

В хрустальных вазах коралл рябины

И белопудрый, и сладкий снег.

Струятся взоры… Лукавят серьги…

Кострят экстазы… Струнят глаза…

– Как он возможен, миражный берег…-

В бокал шепнула синьора Za.

О, бездна тайны! О, тайна бездны!

Забвенье глуби… Гамак волны…

Как мы подземны! Как мы надзвездны!

Как мы бездонны! Как мы полны!

Шуршат истомно муары влаги,

Вино сверкает, как стих поэм…

И закружились от чар малаги

Головки женщин и кризантэм…

1911

КАРЕТКА КУРТИЗАНКИ

Каретка куртизанки, в коричневую лошадь,

По хвойному откосу спускается на пляж.

Чтоб ножки не промокли, их надо окалошить,-

Блюстителем здоровья назначен юный паж.

Кудрявым музыкантам предложено исполнить

Бравадную мазурку. Маэстро, за пюпитр!

Удастся ль душу дамы восторженно омолнить

Курортному оркестру из мелодичных цитр?

Цилиндры солнцевеют, причесанные лоско,

И дамьи туалеты пригодны для витрин.

Смеется куртизанка. Ей вторит солнце броско.

Как хорошо в буфете пить крем-де-мандарин!

За чем же дело стало? к буфету, черный кучер!

Гарсон, сымпровизируй блестящий файф-о-клок…

Каретка куртизанки опять все круче, круче,

И паж к ботинкам дамы, как фокстерьер, прилег…

Дылицы

1911

НЕЛЛИ

Константину Олимпову

В будуаре тоскующей нарумяненной Нелли,

Где под пудрой молитвенник, а на ней Поль-де-Кок,

Где брюссельское кружево… на платке из фланели!-

На кушетке загрезился молодой педагог.

Познакомился в опере и влюбился, как юнкер.

Он готов осупружиться, он решился на все.

Перед нею он держится, точно мальчик, на струнке,

С нею в паре катается и играет в серсо.

Он читает ей Шницлера, посвящает в коктэбли,

Восхвалив авиацию, осуждает Китай

И, в ревнивом неверии, тайно метит в констэбли…

Нелли нехотя слушает. – Лучше ты покатай.

“Философия похоти!.. – Нелли думает едко.-

Я в любви разуверилась, господин педагог…

О, когда бы на “Блерио” поместилась кушетка!

Интродукция – Гауптман, а финал – Поль-де-Кок!”

Дыльцы

1911

КЛУБ ДАМ

Я в комфортабельной карете, на эллипсических

рессорах,

Люблю заехать в златополдень на чашку чая

в жено-клуб,

Где вкусно сплетничают дамы о светских дрязгах и

о ссорах,

Где глупый вправе слыть не глупым, но умный

непременно глуп…

О, фешенебельные темы! от вас тоска моя развеется!

Трепещут губы иронично, как земляничное желе…

– Индейцы – точно ананасы, и ананасы – как

индейцы…

Острит креолка, вспоминая о экзотической земле.

Градоначальница зевает, облокотясь на пианино,

И смотрит в окна, где истомно бредет хмелеющий

Июль.

Вкруг золотеет паутина, как символ ленных пленов

сплина,

И я, сравнив себя со всеми, люблю клуб дам не

потому ль?…

1912. Июнь

ЭКСЦЕССЕРКА

Ты пришла в шоколадной шаплетке,

Подняла золотую вуаль.

И, смотря на паркетные клетки,

Положила боа на рояль.

Ты затихла на палевом кресле,

Каблучком молоточа паркет…

Отчего-то шепнула: “А если?…”

И лицо окунула в букет.

У окна альпорозы в корзине

Чуть вздохнули, – их вздох витьеват…

Я не видел кузины в кузине,

И едва ли я в том виноват…

Ты взглянула утонченно-пьяно,

Прищемляя мне сердце зрачком…

И вонзила стрелу, как Диана,

Отточив острие язычком…

И поплыл я, вдыхая сигару,

Ткя седой и качелящий тюль,-

Погрузиться в твою Ниагару,

Сенокося твой спелый июль…

1912

Спб

CHANSON COQUETTE[4]

Над морем сидели они на веранде,

Глаза устремив к горизонту.

Виконт сомневался в своей виконтессе,

Она доверяла виконту.

Но пели веселые синие волны

И вечера южного влага,

И пела душа, танцовавшая в море:

“Доверие – высшее благо”…

И песнь поднималась легко на веранде,

Смущение верилось зонту…

Виконт целовал башмачок виконтессы,

Она отдавалась виконту!

1908

ЮГ НА СЕВЕРЕ

Я остановила у эскимосской юрты

Пегого оленя, – он поглядел умно.

А я достала фрукты.

И стала пить вино.

И в тундре – вы понимаете? – стало южно…

В щелчках мороза – дробь кастаньет…

И захохотала я жемчужно,

Наведя на эскимоса свой лорнет.

1910

ФАНТАЗИЯ ВОСХОДА

Утреет. В предутреннем лепете

Льнет рыба к свинцовому грузику.

На лилий похожи все лебеди,

И солнце похоже на музыку!

Светило над мраморной виллою

Алеет румянцем свидания.

Придворной певицей Сивиллою

На пашне пропета “Титания”.

У статуи Мирры паломники

Цветками кадят, точно ладаном.

Мечтатели – вечно бездомники…

Мечтатели – в платье заплатанном…

В лице, гениально изваянном,

Богини краса несказанная!

Гимн Солнцу исполнен хозяином,

“Осанна!” гремит за “Осанною!”.

Коктэбли звучат за коктэблями,

Поют их прекрасные женщины;

Их станы колышатся стеблями,

Их лица улыбкой увенчаны.

Все гнезда в лопочущем хлопоте…

Все травы в бриллиантовом трепете…

Удало в ладони захлопайте,-

И к солнцу поднимутся лебеди!

1911

ПОЛОНЕЗ “ТИТАНИЯ”
(“MIGNОN”, АРИЯ ФИЛИНЫ)

1

Зовусь Титанией, царицей фей,

Я, лунокудрая нимфея – ночь!

Мой паж, сообщник мой, немой Морфей,

Соткал июнь,

Вуаля лунь;

Но только дунь,-

Прочь!

2

Благоуханная, как детский сон,

И легковейная, как мотылек,

Порхаю всюду я, и, вознесен

Моим крылом,

Мир стал орлом;

Взмахну жезлом,

Лёт!

3

Со свитой эльфовой сажусь в челнок

На хрупких крылышках, к Земле летя,

Я из дурман-травы плету венок,

И на лету

Всю волю ту

В него вплету

Я!

1910. Лето

ПЕСЕНКА ФИЛИНЫ
(“MIGNОN”, А. ТНОМАS)

Лаэрт, Лаэрт, мой милый,

Возлюбленный Лаэрт!

Сейчас я получила

Сиреневый конверт.

Чего вы рот раскрыли,

Как стофранковый клерк?

Дает нам снова крылья

Барон фон-Розенберг!

Зовет нас на гастроли

В свой замок на концерт.

Вы, право, точно кролик,

Любимый мой Лаэрт!

Послушайте, мой шельма,

Покрасьте свой парик.

Пускай зовет Вильгельма

Капризный Фредерик.

Ах, ужин за спектаклем

На сто один куверт…

Как весел он! – не так ли,

Мой преданный Лаэрт?…

Дылицы

1911

ДИССОНА

Георгию Иванову

В желтой гостиной, из серого клена, с обивкою

шелковой,

Ваше сиятельство любит по вторникам томный

журфикс.

В дамской венгерке комичного цвета, коричнево -

белковой,

Вы предлагаете тонкому обществу ирисный кэкс,

Нежно вдыхая сигары эрцгерцога абрис фиалковый…

Ваше сиятельство к тридцатилетнему – модному -

возрасту

Тело имеете универсальное… как барельеф…

Душу душистую, тщательно скрытую в шелковом

шелесте,

Очень удобную для проституток и для королев…

Впрочем, простите мне, Ваше сиятельство, алые

шалости…

Вашим супругом, послом в Арлекинии, ярко

правительство.

Ум и талант дипломата суть высшие качества…

Но для меня, для безумца, его аристотельство,

Как и поэзы мои для него, лишь чудачество…

Самое ж лучшее в нем, это – Ваше сиятельство!

1912

ЭПИТАЛАМА

Пою в помпезной эпиталаме

– О, Златолира, воспламеней!-

Пою Безумье твое и Пламя,

Бог новобрачных, бог Гименей!

Весенься вечно, бог пьяный слепо,

Всегда весенься, наивный бог!

Душа грезэра, как рай, нелепа!..

Вздох Гименея – Ивлиса вздох!

Журчит в фиалах вино, как зелье,

О, молодые, для вас одних!

Цветы огрезят вам новоселье -

Тебе, невеста! тебе, жених!

Костер ветреет… Кто смеет в пламя?!

Тот, кто пылает костра сильней!

Пою в победной эпиталаме

Тебя, бог свадьбы, бог Гименей!

1911

В ШАЛЭ БЕРЕЗОВОМ
ПОЭМЕТТА

В шалэ березовом, совсем игрушечном

и комфортабельном,

У зеркалозера, в лесу одебренном, в июне севера,

Убила девушка, в смущеньи ревности, ударом

сабельным

Слепого юношу, в чье ослепление так слепо верила.

Травой олуненной придя из ельника с охапкой

хвороста,

В шалэ березовом над Белолилией застала юного,

Лицо склонившего к цветку молочному в порыве

горести,

Тепло шептавшего слова признания в тоске июневой…

У лесоозера, в шалэ березовом, – березозебренном,-

Над мертвой лилией, над трупом юноши,

самоуверенно,

Плескалась девушка рыданья хохотом

темно-серебряным…

– И было гибельно. – И было тундрово.-

И было северно.

1910

СОНЕТ

Мы познакомились с ней в опере, – в то время,

Когда Филина пела полонез.

И я с тех пор – в очарованья дреме,

С тех пор она – в рядах моих принцесс.

Став одалиской в грезовом гареме,

Она едва ли знает мой пароль…

А я седлаю Память: ногу в стремя,-

И еду к ней, непознанный король.

Влюблен ли я, дрожит в руке перо ль,

Мне все равно; но вспоминать мне сладко

Ту девушку и данную мне роль.

Ее руки душистая перчатка

И до сих пор устам моим верна…

Но встречу вновь посеять – нет зерна!

1909. Ноябрь

СОНЕТ

Ее любовь проснулась в девять лет,

Когда иной ребенок занят куклой.

Дитя цвело, как томный персик пухлый,

И кудри вились, точно триолет.

Любовь дала малютке амулет:

Ее пленил – как сказка – мальчик смуглый…

Стал, через месяц, месяц дружбы – круглый.

Где, виконтесса, наше трио лет?

Ах, нет того, что так пленяло нас,

Как нет детей с игрой в любовь невинной.

Стремится смуглый мальчик на Парнас,

А девочка прием дает в гостиной

И, посыпая “пудрой” ананас,

Ткет разговор, изысканный и длинный.

Мыза Ивановка

1909. Июнь

СОНЕТ

По вечерам графинин фаэтон

Могли бы вы заметить у курзала.

Она входила в зал, давая тон,

Как капельмейстер, настроеньям зала.

Раз навсегда графиня показала

Красивый ум, прищуренный бутон

Чуть зрелых губ, в глазах застывший стон,

Как монумент неверности вассала…

В ее очей фиалковую глубь

Стремилось сердце каждого мужчины.

Но окунать их не было причины,-

Напрасно взоры ныли: приголубь…

И охлаждал поклонников шедевра

Сарказм ее сиятельства из сэвра.

1910. Январь

КОГДА ПРИДЕТ КОРАБЛЬ

Вы оделись вечером кисейно

И в саду стоите у бассейна,

Наблюдая, как лунеет мрамор

И проток дрожит на нем муаром.

Корабли оякорили бухты:

Привезли тропические фрукты,

Привезли узорчатые ткани,

Привезли мечты об океане.

А когда придет бразильский крейсер,

Лейтенант расскажет Вам про гейзер,

И сравнит… но это так интимно!..

Напевая нечто вроде гимна.

Он расскажет о лазори Ганга,

О проказах злых орангутанга,

О циничном африканском танце

И о вечном летуне – “Голландце”.

Он покажет Вам альбом Камчатки,

Где еще культура не в зачатке,

Намекнет о нежной дружбе с гейшей,

Умолчав о близости дальнейшей…

За моря мечтой своей зареяв,

Распустив павлиньево свой веер,

Вы к нему прижметесь в теплой дрожи,

Полюбив его еще дороже…

1911

В ГОСПИТАЛЕ

Елене Семеновой

В незабудковом вуальном платье,

С белорозой в блондных волосах,

Навещаешь ты в седьмой палате

Юношу, побитого в горах…

И когда стеклянной галереей

Ты идешь, улыбна и легка,

Зацветают, весело пестрея,

Под ногой цветы половика.

Льется в окна ароматный рокот…

Ты вздыхаешь с музыкой в лице

Птичье пенье, – и смущенный доктор

Мнет в руке написанный рецепт…

А больной, разматывая марлю,

Не умея чувств своих скрывать,

Отставляя рюмку с Беникарло,

Проклинает скучную кровать…

И весенней девушкой омаен,

Упоен девической весной,

Талию твою слегка сжимая,

Хочет жить больной!

Декабрь 1911

ЛЮБИТЬ ЕДИНСТВЕННО…

Любить пленительно одну и ту же,

В полузабвении молить: “Приди!

Пригубь уста мои, пригубь и туже

Озера страсти запруди!”

И бронзой верности грудь окандалив,

Ручьиться шелестно в извивах душ;

И сочным вечером, когда он палев,

Быть каждой женщине, как муж.

Сметь смело чувствовать и труд пчелиный

Светло опринципить в своем уме;

То – сок из ландыша, то – из малины

И в поцелуе, и в письме…

– Пускай же милая твоя не тужит

И не устраивает слезоем:

Любить единственно, одну и ту же,-

Не надо вечно быть вдвоем!

Мыза Пустомержа

1912. Июль

В ПЯТИ ВЕРСТАХ ПО ПОЛОТНУ…

Весело, весело сердцу! звонко, душа, освирелься!-

Прогрохотал искрометно и эластично экспресс.

Я загорелся восторгом! я загляделся на рельсы!-

Дама в окне улыбалась, дама смотрела на лес.

Ручкой меня целовала. Поздно! – но как же тут

“раньше”?…

Эти глаза… вы – фиалки! эти глаза… вы – огни!

Солнце, закатное солнце! твой дирижабль оранжев!

Сяду в него, – повинуйся, поезд любви обгони!

Кто и куда? – не ответит. Если и хочет, не может.

И не догнать, и не встретить. Греза – сердечная

моль.

Все, что находит, теряет сердце мое… Боже, боже!

Призрачный промельк экспресса дал мне чаруйную

боль.

Варш. ж. д.

Май 1912

NOCTURNO

Навевали смуть былого окарины

Где-то в тихо вечеревшем далеке,-

И сирены, водяные балерины,

Заводили хороводы на реке.

Пропитались все растенья соловьями

И гудели, замирая, как струна.

А в воде – в реке, в пруде, в озерах, в яме -

Фонарями разбросалася луна.

Засветились на танцующей сирене

Водоросли под луной, как светляки.

Захотелось белых лилий и сирени,-

Но они друг другу странно далеки…

1909

СКАЗКА СИРЕНЕВОЙ КИСТИ
ПАСТЕЛЬ

Напевая лунные ноктюрны,

Бредил Май о призрачной вакханке,

Охлаждал свой жар росой из урны,

И скользили ножки, точно санки,

Порошею бело-яблоновой.

Скованы желанья знойным хмелем…

И блистая белизной слоновой

Ровных зубок, шепчет Ночь: “Постелем

Свадебное ложе на поляне,

Набросаем ландышей, азалий

Там, где бродят вдумчивые лани,

Там, где мы впервые рассказали

Сердцем сердцу смутные волненья,

Ожидая тщетно выполненья,

Как шагов невыясненных в зале”…

Тут луна скользнула в аметисте

Глаз царицы, скрытой сонным тюлем,-

И вспорхнули грезы Мая ульем,

И впились в сиреневые кисти…

1909. Октябрь

ПОЛЯРНЫЕ ПЫЛЫ
СНЕГОВАЯ ПОЭМА

Влюбленная в Северный Полюс Норвегия

В гордой застыла дремоте.

Ленивые лоси! вы серебро-пегие,

Ледяное пламя поймете…

И там, где сливается с снегом медведица,

Греза ее постоянна…

Бледнея в экстазе, сомнамбулой светится

Так же, как д'Арк Иоанна.

Не быть Северянке любовницей полюса:

Полюс – бесплотен, как греза…

Стремленья об иглы лесов укололися…

Гаснет ее ариозо…

Морей привидения – глыбы ледяные -

Точат насмешливо лязги…

И марева сыплют пророчества рдяные

Волнам в сердитой припляске…

Дух Полюса чутко тревожит элегия,-

Она воплощается в ноте…

И гордо вздыхая обманом, Норвегия

Вновь застывает в дремоте.

1909. Октябрь

КВАДРАТ КВАДРАТОВ

Никогда ни о чем не хочу говорить…

О поверь! – я устал, я совсем изнемог…

Был года палачом, – палачу не парить…

Точно зверь, заплутал меж поэм и тревог…

Ни о чем никогда говорить не хочу…

Я устал… О, поверь! изнемог я совсем…

Палачом был года – не парить палачу…

Заплутал, точно зверь, меж тревог и поэм…

Не хочу говорить никогда ни о чем…

Я совсем изнемог… О, поверь! я устал…

Палачу не парить!.. был года палачом…

Меж поэм и тревог, точно зверь, заплутал…

Говорить не хочу ни о чем никогда!..

Изнемог я совсем, я устал, о, поверь!

Не парить палачу!.. палачом был года!..

Меж тревог и поэм заплутал, точно зверь!..

1910

В ПРЕДГРОЗЬЕ
ЭТЮД

Захрустели пухлые кайзэрки,

Задымился ароматный чай,

И княжна улыбкою грезэрки

Подарила графа невзначай.

Золотая легкая соломка

Заструила в грезы алькермес.

Оттого, что говорили громко,

Колыхался в сердце траур месс.

Пряное душистое предгрозье

Задыхало груди. У реки,

Погрузясь в бездумье и безгрезье,

Удили форелей старики.

Ненавистник дождевых истерик -

Вздрагивал и нервничал дубок.

Я пошел проветриться на берег,

И меня кололо в левый бок.

Детонировал бесслухий тенор -

На соседней даче лейтенант,

Вспыливал нахохлившийся кенар -

Божиею милостью талант.

Небеса растерянно ослепли,

Ветер зашарахался в листве,

Дождевые капли хлестко крепли,-

И душа заныла о родстве…

Было жаль, что плачет сердце чье-то,

Безотчетно к милому влекло.

Я пошел, не дав себе отчета,

Постучать в балконное стекло.

Я один, – что может быть противней!

Мне любовь, любовь ее нужна!

А княжна рыдала перед ливнем,

И звала, звала меня княжна!

Молниями ярко озаряем,

Домик погрузил меня в уют.

Мы сердца друг другу поверяем,

И они так грезово поют.

Снова – чай, хрустящие кайзэрки,

И цветы, и фрукты, и ликер,

И княжны, лазоревой грезэрки,

И любовь, и ласковый укор…

1910

ГРАСИЛЬДА

1

Когда взвуалится фиоль,

Офлеря ручеек,

Берет Грасильда канифоль,

И скрипку, и смычок.

Потом идет на горный скат

Запеть свои псалмы.

Вокруг леса, вокруг закат,

И нивы, и холмы.

Прозрачна песня, как слюда,

Как бриллиант в воде…

И ни туда, и ни сюда,-

И всюду, и везде!

2

Я выхожу в вечерний сад,

Утопленный в луне.

Шагну вперед, шагну назад,-

То к дубу, то к волне.

Повсюду сон, везде туман,

Как обруч – голоса…

Струят чарующий обман

Еловые леса.

Грасильда песнь поет во тьме,

Подобную звезде…

И ни в груди, и ни в уме,-

И всюду, и везде!

3

Какая ночь! – и глушь, и тишь,

И сонь, и лунь, и воль…

Зачем же, сердце, ты грустишь?

Откуда эта боль?

Грасильда, пой. Грасильда, пой,

Маячь пути ко сну.

Твоей симфонией слепой

Я сердце захлестну!

Грасильда, пой!.. Уста к устам,-

И мы уснем в воде…

Любовь ни здесь, любовь ни там,-

И всюду, и везде!

ИЮНЕВЫЙ НАБРОСОК

Мисс Лиль

Взгляни-ка, девочка, взгляни-ка!-

В лесу поспела земляника,

И прифрантился мухомор -

Объект насмешек и умор…

О, поверни на речку глазы

(Я не хочу сказать: глаза…):

Там утки, точно водолазы,

Ныряют прямо в небеса.

Ты слышишь? – чьи-то голоса

Звучат так весело-задорно

Над обнебесенной рекой?

Дитя, послушай, – успокой

Свою печаль; пойми, все вздорно

Здесь, на земле… Своей тоской

Ты ничего тут не изменишь,

Как нищего ни обезденежь,

Как полдня ты не олунишь…

Взгляни вокруг себя, взгляни ж!

Оно подобно мигу, лето…

Дитя, ты только посмотри:

Ведь мухомор – как Риголетто,

Да не один еще, – их три!

1910

ГУРМАНКА
СОHET

Ты ласточек рисуешь на меню,

Взбивая сливки к тертому каштану.

За это я тебе не изменю

И никогда любить не перестану.

Все жирное, что угрожает стану,

В загоне у тебя. Я не виню,

Что петуха ты знаешь по Ростану

И вовсе ты не знаешь про свинью.

Зато когда твой фаворит – арабчик

Подаст с икрою паюсною рябчик,

Кувшин Шабли и стерлядь из Шексны,

Пикантно сжав утонченные ноздри,

Ты вздрогнешь так, что улыбнутся сестры,

Приняв ту дрожь за веянье весны…

1910

МАРИОНЕТКА ПРОКАЗ
НОВЕЛЛА

Чистокровные лошади распылились в припляске,

Любопытством и трепетом вся толпа сражена.

По столичному городу проезжает в коляске

Кружевная, капризная властелина жена.

Улыбаясь презрительно на крутые поклоны

И считая холопами без различия всех,

Вдруг заметила женщина – там, где храма колонны,

Нечто красочно-резкое, задохнувшее смех.

Оборванец, красивее всех любовников замка,

Шевелил ее чувственность, раболепно застыв,

И проснулась в ней женщина, и проснулась в ней

самка,

И она передернулась, как в оркестре мотив.

Повелела капризница посадить оборванца

На подушку атласную прямо рядом с собой.

И толпа оскорбленная не сдержала румянца,

Хоть наружно осталася безнадежной рабой.

А когда перепуганный – очарованный нищий

Бессознательно выполнил гривуазный приказ,

Утомленная женщина, отшвырнув голенищи,

Растоптала коляскою марьонетку проказ…

1910

PRELUDE I

Я, белоснежный, печальноюный бубенчик-ландыш,

Шуршу в свой чепчик

Зефира легче

Для птичек певчих…

И тихо плачу белесой ночью, что миг мне дан

лишь -

Для вдохновенья,

Для упоенья

Самозабвенья…

О, Май душистый,

Приляг на мшистый

Ковер пушистый!

Люблю, как утром мои коронки ты обрильянтишь!

На луноструне

Пою чаруний -

Стрекоз ажурных… Я – милый, белый, улыбный

ландыш -

Усну в июне…

1911

VIRELA I

Я голоса ее не слышал,

И имени ее не знал…

…Она была в злофейном крэпе…

…В ее глазах грустили степи…

Когда она из церкви вышла

И вздрогнула – я застонал…

Но голоса ее не слышал,

Но имени ее не знал.

1912. Ноябрь

ДЕЛЬ-АКВА-ТОР
ЛИРИЧЕСКАЯ ВУАЛЬ

1

– Иди к цветку Виктории Регине,

Иди в простор

И передай привет от герцогини

Дель-Аква-Тор.

На том цветке созрело государство;

Найди шалэ;

У входа – страж, в руке у стража – астра,

Звезда во мгле.

Тогда скажи, застолбенея в дверцах:

“Несу простор!

Привет тебе, лилиесердный герцог

Дель-Аква-Тор!

Вставай на путь, по благости Богини

Тоску забудь…

Внемли послу грозовой герцогини -

Вставай на путь!

Довольно мук; ты долго пожил ало,

Твой бред кровав;

Она тебя увидеть пожелала,

К себе призвав.

Довольно мук – их искупило время…

Твой взор смущен…

Коня, коня! огнистей ногу в стремя,-

Ведь ты прощен!”

2

Ушел посол к Виктории Регине,

Ушел в простор,

Чтоб передать привет от герцогини

Дель-Аква-Тор.

Он долго брел в обетах ложных далей

И – в щелях скал -

Испепелил подошвы у сандалий,

И все искал.

Искал страну и втайне думал: сгину,-

Не поверну…

Искал страну Викторию Регину,

Искал страну.

Лишь для него пчела будила струны

Своих мандол;

Лишь для него ломалось о буруны

Весло гондол;

Лишь для него провеерила воздух

Слюда цикад.

И шел гонец, и шел с гонцом сам Гроз-Дух -

Все наугад.

Он не пришел к Виктории Регине,

Он не пришел;

Не передал прощенья Герцогини,-

Он не нашел.

Он не нашел такой страны цветковой

И – между скал -

Погиб посол, искать всегда готовый…

Да, он искал!

3

Прошли века, дымя свои седины,

Свой прах сложив,

В земле – рабы, и в склепах – паладины,

Но герцог – жив.

Он жив! Он жив! Он пьет очами сердца

Пустой простор.

И мира нет, – но где-то бьется герцог

Дель-Аква-Тор…

1910

СОНАТЫ В ШТОРМ

На Ваших эффектных нервах звучали всю ночь

сонаты,

А Вы возлежали на башне на ландышевом ковре…

Трещала, палила буря, и якорные канаты,

Как будто титаны-струны, озвучили весь корвет.

Но разве Вам было дело, что где-то рыдают и стонут,

Что бешеный шторм грохочет, бросая на скалы

фрегат.

Вы пили вино мятежно, Вы брали монбланную ноту!

Сверкали агаты брошек, но ярче был взоров агат!

Трещала, палила буря. Стонала дворцовая пристань.

Кричали и гибли люди. Корабль набегал на корабль.

А вы, семеня гранаты, смеясь, целовали артиста…

Он сел за рояль, как гений, – окончил игру, как раб…

Дылицы

1911

БАЛЬКИС И ВАЛТАСАР
ЛИРИЗА (По Анатолию Франсу)

Прекрасною зовут тебя поэты,

Великою зовут тебя жрецы.

Мирра Лохвицкая

1. Царь Валтасар у стен Сабата

Повеял шумный аромат

Цветов, забвенней, чем Нирвана.

Конец пути для каравана:

Вот и она, страна Сабат!

Царь Эфиопский Валтасар

Вскричал рабам: “Поторопитесь!

О, маг мой мудрый, Сембобитис,

Мы у Балькис, царицы чар!

Снимайте пыльные тюки

С присевших в устали верблюдов,

И мирру, в грани изумрудов,

И золотые пустяки”.

Гостей приветствует весна,

Цветут струистые гранаты;

Как птицы, девушки крылаты,

Все жаждет ласки и вина!

Где золотеют купола -

Фонтан, лук сабель влажно-певчих,

Ракетит ароматный жемчуг

И рассекает пополам!

Волнуйно-теневый эскиз

Скользнул по зубчикам дворцовым,-

В наряде чувственно-пунцовом

К гостям спускается Балькис.

Цветет улыбка на губах,

Разгоряченных соком пальмы,-

И Валтасар, как раб опальный,

Повержен долу при рабах…

2. В шатре блаженства

Улыбно светит с неба Синь -

Цветка эдемского тычинкой.

Царь кипарисною лучинкой

Разлепесточил апельсин.

В углу распластан леопард,

И – кобылицею на воле -

Балькис, в гирляндах центифолий,

На нем волшбит колоду карт.

Ланитный алый бархат смугл,

И губы алчущие пряны…

Глаза – беспочвенные страны,

Куда – ни слон, ни конь, ни мул…

Омиррен палевый шатер,

И царь, омгленный ароматом,

От страсти судорожно-матов,

К царице руки распростер…

Менкера, евнух женофоб,

Бледнеет желтою досадой…

А в окна льется ночь из сада -

Черна, как истый эфиоп.

И вот несет уже кувшин

С водой душистою Алави…

И Суламифь, в истомной славе,

Ждет жгучей бездны, как вершин…

3. В Эфиопии

Олунен ленно-струйный Нил,

И вечер, взяв свое кадило,

Дымит чешуйкам крокодила,-

Он сердце к сердцу заманил.

Печален юный Валтасар.

Трепещут грезы к Суламите…

На звезды смотрит он: “Поймите

Мою любовь к царице чар!”

Он обращается к Кандас:

“Пойми, Балькис меня отвергла,

И прогнала меня, как негра,

Насмешкою маслинных глаз!..”

Тиха терраса у реки,

Спят Сембобитис и Менкера.

Завоет в роще пальм пантера,

Завьются змеи в тростники,-

И снова тишь. Тоской объят,

Царь погружается в безгрезье…

Склонился ангел в нежной позе,

Твердит, что вымышлен Сабат…

Все это – сон, мечта, каприз…

Извечный вымысел вселенский…

…В стране Сабат царь Комагенский

Берет горящую Балькис!

1911

ГОРОДСКАЯ ОСЕНЬ

Как элегантна осень в городе,

Где в ратуше дух моды внедрен!

Куда вы только ни посмотрите -

Везде на клумбах рододендрон…

Как лоско матовы и дымчаты

Пласты смолового асфальта,

И, как корректно-переливчаты

Слова констэблевого альта!

Маркизы, древья улиц стриженных,

Блестят кокетливо и ало;

В лиловом инее – их, выжженных

Улыбкой солнца, тишь спаяла.

Надменен вылощенный памятник

(И глуповат! – прибавлю в скобках…)

Из пыли летней вынут грамотник

Рукой детей, от лени робких.

А в лиловеющие сумерки,-

Торцами вздорного проспекта,-

Зевают в фаэтонах грумики,

Окукленные для эффекта…

Костюм кокоток так аляповат…

Картавый смех под блесткий веер…

И фантазер на пунце Запада

Зовет в страну своих феерий!..

1911

ОСКАР УАЙЛЬД
АССО-СOHEТ

Его душа – заплеванный Грааль,

Его уста – орозенная язва…

Так: ядосмех сменяла скорби спазма,

Без слез рыдал иронящий Уайльд.

У знатных дам, смакуя Ривезальт,

Он ощущал, как едкая миазма

Щекочет мозг, – щемящего сарказма

Змея ползла в сигарную вуаль…

Вселенец, заключенный в смокинг дэнди,

Он тропик перенес на вечный ледник,-

И солнечна была его тоска!

Палач-эстет и фанатичный патер,

По лабиринту шхер к морям фарватер,

За красоту покаранный Оскар!

1911

ГЮИ ДЕ МОПАССАН
СОHET

Трагичный юморист, юмористичный трагик,

Лукавый гуманист, гуманный ловелас,

На Францию смотря прищуром зорких глаз,

Он тек по ней, как ключ – в одебренном овраге.

Входил ли в форт Beaumonde,[5] пред ним спускались

флаги,

Спускался ли в Разврат – дышал как водолаз,

Смотрел, шутил, вздыхал и после вел рассказ

Словами между букв, пером не по бумаге.

Маркиза ль, нищая, кокотка ль, буржуа,-

Но женщина его пленительно свежа,

Незримой, изнутри, лазорью осиянна…

Художник-ювелир сердец и тела дам,

Садовник девьих грез, он зрил в шантане храм,

И в этом – творчество Гюи де Мопассана.

1912. Апрель

ПАМЯТИ АМБРУАЗА ТОМА
СOНET

Его мотив – для сердца амулет,

А мой сонет – его челу корона.

Поют шаги: Офелия, Гамлет,

Вильгельм, Реймонд, Филина и Миньона.

И тени их баюкают мой сон

В ночь летнюю, колдуя мозг певучий.

Им флейтой сердце трелит в унисон,

Лия лучи сверкающих созвучий.

Слух пьет узор ньюансов увертюр,

Крыла ажурной грацией амур

Колышет грудь кокетливой Филины.

А вот страна, где звонок аромат,

Где персики влюбляются в гранат,

Где взоры женщин сочны, как маслины.

1908

НА CMEPTb МАССНЭ

Я прикажу оркестру, где-нибудь в людном месте,

В память Масснэ исполнить выпуклые попурри

Из грациоз его же. Слушайте, капельмейстер:

Будьте построже с темпом для партитур -

“causerie”![6]

Принцем Изящной Ноты умер седой композитор:

Автор “Таис” учился у Амбруаза Тома,

А прославитель Гете, – как вы мне там ни грозите,-

Это – король мелодий! Это – изящность сама!

Хитрая смерть ошиблась и оказалась не хитрой,-

Умер Масснэ, но “умер” тут прозвучало, как “жив”.

Палочку вверх, маэстро! Вы, господа, за пюпитры!-

Мертвый живых озвучит, в творчество душу вложив!

Веймарн

1912. Август

III. ЗА СТРУННОЙ ИЗГОРОДЬЮ ЛИРЫ

ИНТРОДУКЦИЯ
ТРИОЛЕТ

За стрункой изгородью лиры

Живет неведомый паяц.

Его палаццо из палацц -

За струнной изгородью лиры…

Как он смешит пигмеев мира,

Как сотрясает хохот плац,

Когда за изгородью лиры

Рыдает царственный паяц!..

1909

НЕРОН

Поверяя пламенно золотой форминге

Чувства потаенные и кляня свой трон,

На коне задумчивом, по лесной тропинке,

Проезжает сгорбленный, страждущий Нерон.

Он – мучитель-мученик! Он – поэт-убийца!

Он жесток неслыханно, нежен и тосклив…

Как ему, мечтателю, в свой Эдем пробиться,

Где так упоителен солнечный прилив?

Мучают бездарные люди, опозорив

Облик императора общим сходством с ним…

Чужды люди кесарю: Клавдий так лазорев,

Люди ж озабочены пошлым и земным.

Разве удивительно, что сегодня в цирке,

Подданных лорнируя и кляня свой трон,

Вскочит с места в бешенстве, выместив в придирке

К первому патрицию злость свою, Нерон?

Разве удивительно, что из лож партера

На урода рыжего, веря в свой каприз,

Смотрят любопытные, жадные гетеры,

Зная, что душа его – радостный Парис?

Разве удивительно, что в амфитеатре

Все насторожилися и задохся стон,

Только в ложе кесаря появился, на три

Мига потрясающих, фьолевый хитон?

1911

СОНЕТ

Я коронуюсь утром мая

Под юным солнечным лучом.

Весна, пришедшая из рая

Чело украсить мне венцом.

Жасмин, ромашки, незабудки,

Фиалки, ландыши, сирень

Жизнь отдадут – цветы так чутки!-

Мне для венца в счастливый день.

Придет поэт, с неправдой воин,

И скажет мне: “Ты быть достоин

Моим наследником; хитон,

Порфиру, скипетр – я, взволнован,

Даю тебе… Взойди на трон,

Благословен и коронован”.

1908

ИЗ АНРИ ДЕ РЕНЬЕ
БОГИ

Во сне со мной беседовали боги:

Один струился влагой водорослей,

Другой блестел колосьями пшеницы

И гроздьями тяжелыми шумел.

Еще один – прекрасный и крылатый

И – в наготе – далекий, недоступный;

Еще один – с лицом полузакрытым;

И пятый бог, который с тихой песней

Берет омег, анютины глазенки

И змеями двумя перевивает

Свой золотой и драгоценный тирс.

И снились мне еще другие боги…

И я сказал: вот флейты и корзины,

Вкусите от плодов моих простых,

Внимайте пенью пчел, ловите шорох

Смиренных ив и тихих тростников.

И я сказал: – Прислушайся… Есть кто-то,

Кто говорит устами эхо где-то,

Кто одинок на страже шумной жизни,

Кто в руки взял двойные лук и факел,

Кто – так непостижимо – сами мы…

О, тайный лик! Ведь я тебя чеканил

В медалях из серебряной истомы,

Из серебра, нежнее зорь осенних,

Из золота, горячего, как солнце,

Из меди, мрачной меди, точно ночь.

Чеканил я тебя во всех металлах,

Которые звенят светло, как радость,

Которые звучат темно и глухо,

Звучат – как слава, смерть или любовь.

Но лучшие – я мастерил из глины,

Из хрупкой глины, серой и сухой…

С улыбкою вы станете считать их

И, похвалив за тонкую работу,

С улыбкою пройдете мимо них…

Но как же так? но что же это значит?

Ужель никто, никто из нас не видел,

Как эти руки нежностью дрожали,

Как весь великий сон земли вселился,

Как жил во мне, чтоб в них воскреснуть вновь?

Ужель никто, никто из нас не понял,

Что из металлов благостных я делал

Моих богов, и что все эти боги

Имели лик того, всего святого,

Что чувствуем, угадываем тайно

В лесу, в траве, в морях, в ветрах и в розах,

Во всех явленьях, даже в нашем теле,

И что они – священно – сами мы!..

1910. Февраль

ПОЭЗА О СОЛНЦЕ, В ДУШЕ ВОСХОДЯЩЕМ

В моей душе восходит солнце,

Гоня невзгодную зиму.

В экстазе идолопоклонца

Молюсь таланту своему.

В его лучах легко и просто

Вступаю в жизнь, как в листный сад.

Я улыбаюсь, как подросток,

Приемлю все, всему я рад.

Ах, для меня, для беззаконца,

Один действителен закон:

В моей душе восходит солнце,

И я лучиться обречен!

1912. Май

ГРЕЗОВОЕ ЦАРСТВО

Я – царь страны несуществующей,

Страны, где имени мне нет…

Душой, созвездия колдующей,

Витаю я среди планет.

Я, интуит с душой мимозовой,

Постиг бессмертия процесс.

В моей стране есть терем грезовый

Для намагниченных принцесс.

В моем междупланетном тереме

Звучат мелодии Тома.

Принцессы в гений мой поверили,

Забыв земные терема.

Их много, дев нерассуждающих,

В экстазе сбросивших плащи,

Так упоительно страдающих

И переливных, как лучи.

Им подсказал инстинкт их звончатый

Избрать мой грезовый гарем.

Они вошли душой бутончатой,

Вошли – как Ромул и как Рем.

И распустилось царство новое,

Страна безразумных чудес…

И, восхищен своей основою,

Дышу я душами принцесс!..

1910

ТРИНАДЦАТАЯ
НОВЕЛЛА

У меня дворец двенадцатиэтажный,

У меня принцесса в каждом этаже.

Подглядел-подслушал как-то вихрь протяжный,-

И об этом знает целый свет уже.

Знает, – и прекрасно! сердцем не плутую!

Всех люблю, двенадцать, – хоть на эшафот!

Я настрою арфу, арфу золотую,

Ничего не скрою, все скажу… Так вот:

Все мои принцессы – любящие жены,

Я, их повелитель, любящий их муж.

Знойным поцелуем груди их прожжены,

И в каскады слиты ручейки их душ.

Каждая друг друга дополняет тонко,

Каждая прекрасна, в каждой есть свое:

Та грустит беззвучно, та хохочет звонко,-

Радуется сердце любое мое!

Поровну люблю я каждую принцессу,

Царски награждаю каждую собой…

День и ночь хожу по лестнице, завесу

Очередной спальни дергая рукой…

День и ночь хожу я, день и ночь не сплю я,

В упоеньи мигом некогда тужить.

Жизнь – от поцелуев, жизнь до поцелуя,

Вечное забвенье не дает мне жить.

Но бывают ночи: заберусь я в башню,

Заберусь один в тринадцатый этаж,

И смотрю на море, и смотрю на пашню,

И чарует греза все одна и та ж:

Хорошо бы в этой комнате стеклянной

Пить златистогрезый черный виноград

С вечно-безымянной, странно так желанной,

Той, кого не знаю и узнать не рад.

Скалы молят звезды, звезды молят скалы,

Смутно понимая тайну скал и звезд,-

Наполняю соком и душой бокалы

И провозглашаю безответный тост!..

1910

ПРОГУЛКА КОРОЛЯ
ЭТЮД

П. Я. Морозову

Я иду со свитою по лесу.

Солнце лавит с неба, как поток.

Я смотрю на каждую принцессу,

Как пчела на медовый цветок.

Паутинкой златно перевитый

Веселеет полдневный лесок.

Я иду с принцессовою свитой

На горячий моревый песок.

Олазорен шелковою тканью,

Коронован розами венка,

Напевая что-то из Масканьи,

Вспоминаю клумбу у окна…

Наклонясь с улыбкой к адъютанту -

К девушке, идущей за плечом,-

Я беру ее за аксельбанты,

Говоря про все и ни о чем…

Ах, мои принцессы не ревнивы,

Потому что все они мои…

Мы выходим в спеющие нивы -

Образцом изысканной семьи…

Вьются кудри: золоте и бронза,

Пепельные, карие и смоль.

Льются взоры, ласково и грезно -

То лазорь, то пламя, то фиоль.

Заморело! – глиняные глыбки

Я бросаю в море, хохоча.

А вокруг – влюбленные улыбки,

А внизу – песчаная парча!

На pliant[7] из алой парусины

Я сажусь, впивая горизонт.

Адъютант приносит клавесины,

Раскрывает надо мною зонт.

От жары все личики поблекли,

Прилегли принцессы на песке;

Созерцают море сквозь бинокли

И следят за чайкой на мыске.

Я взмахну лорнетом, – и Сивилла

Из Тома запела попурри,

Всю себя офлерила, овила,

Голоском высоко воспарив.

Как стройна и как темноголова!

Как ее верхи звучат свежо!

Хорошо!.. – и нет другого слова,

Да и то совсем не хорошо!

В златосне, на жгучем побережье,

Забываю свой высокий сан,

И дышу, в забвении, все реже,

Несказанной Грезой осиян…

1911

ПРИЗРАК

Ты каждый день приходишь, как гризетка,

В часовню грез моих приходишь ты;

Твоей рукой поправлена розетка,

Румянцем уст раскрашены мечты.

Дитя мое! Ты – враг ничтожных ролек.

А вдохновлять поэта – это честь.

Как я люблю тебя, мой белый кролик!

Как я ценю!.. Но чувств не перечесть.

Я одинок… Я мелочно осмеян…

Ты поняла, что ласка мне нужна -

Твой гордый взор так нежен, так лилеен,

Моя сестра, подруга и жена.

Да, верю я глазам твоим, влекущим

Меня к Звезде, как верю я в Звезду.

Я отплачу тебе своим грядущим

И за собой в бессмертие введу!

1909. Декабрь

МИСС ЛИЛЬ

Котик милый, деточка! встань скорей на цыпочки,

Алогубы-цветики жарко протяни…

В грязной репутации хорошенько выпачкай

Имя светозарное гения в тени…

Ласковая девонька! крошечная грешница!

Ты еще пикантнее от людских помой!

Верю: ты измучилась… Надо онездешниться,

Надо быть улыбчатой, тихой и немой.

Все мои товарищи (как зовешь нечаянно

Ты моих поклонников и моих врагов…)

Как-то усмехаются и глядят отчаянно

На ночную бабочку выше облаков.

Разве верят скептика, что ночную бабочку

Любит сострадательно молодой орел?

Честная бесчестница! белая арабочка!

Брызгай грязью чистою в славный ореол!..

1911

КОКТЕБЕЛЬ

Подходят ночи в сомбреро синих,

Созвездья взоров поют звезде,

Поют в пещерах, поют в пустынях,

Поют на море, поют везде.

Остынет отзвук денного гуда,-

И вьюгу звуков вскрутит закат…

Подходят ночи – зачем? откуда?-

К моей избушке на горный скат.

Как много чувства в их взмахах теплых!

Как много тайны в их ласк волшбе!

Весь ум – в извивах, все сердце – в воплях…

Мечта поэта! пою тебе…

1909

АЛТАЙСКИЙ ГИМН

О, океана золотая,-

Крещенский солнечный восход!

Скользит, как вздох Эола, тая

По скатогориям Алтая

Победоносный лыжеход.

Снега, снега, – как беломорье…

Восход бестепел. Вдоль полян

Метет предутренник с нагорья

Пушисто-снежное узорье,

А ветер светел и ледян.

Осветозарь мои веленья,

Мои желанья и пути.

Ты, созидающий оленя,

Как бодрость упоенной лени,

Дающий десять для пяти!

Гуди, ледяное безводье!

Пылай короною, Январь!

Крепи, бурят, свои поводья,

А Ты, Эмблема Плодородья,

Мои пути осветозарь!

1910

АГАСФЕРУ МОРЕЙ

Вижу, капитан “Скитальца-моряка”,

Вечный странник,

Вижу, как твоя направлена рука

На “Titanic”…

Знаю, капитан немого корабля,

Мститель-призрак,

Знаю, что со дня, как выгнала земля,

Буре близок…

Верю, капитан “Голландца-Летуна”,

Bpaг боязни,

Верю, для тебя пустить корабль до дна -

Страстный праздник…

Злобный хохот твой грохочет в глубине

Окаянно:

Все теперь – твое, лежащее на дне

Океана…

Рыбам отдаешь – зачем трофей тебе?!-

Все – для пищи…

Руку, капитан, товарищ по судьбе,

Мой дружище!

1912. Апрель

НА ЛЕТУНЕ

Валерию Брюсову

Король на плахе. Королевство -

Уже республика: и принц

Бежит, сестры спасая детство,

В одну из моревых провинц.

И там, в улыбности привета,

У острых шхер, у сонных дюн,

Их ждут – и палуба корвета,

И комфортабельный летун,

Вперед! – осолнечен пропеллер,

Стрекочет, ветрит и трещит.

Моторолет крылит на север,

Где ощетинен бора щит.

Скорбит принцесса. В алой ленте

Лукавит солнце, как Пилат.

Злодея мыслит в президенте

Беглец из мраморных палат.

И, очарованный полетом,

Дарит пилоту комплимент,

Не зная, что его пилотом -

Никто иной, как президент!

1912

ГАЗЭЛЛА

Мой мозг словами: “Ты больной!”– сжимаешь ты,

И хлыст упругий и стальной сжимаешь ты.

Я хохочу тебе в лицо, я хохочу,-

И, в гневе, хлыст своей рукой сжимаешь ты.

Над головой моей взнесла свистящий хлыст,-

Ударить хочешь, но с тоской сжимаешь ты.

“Живи, люби, пиши, как все! и будешь – мой…”

Меня в объятьях, – и с мольбой, – сжимаешь ты.

Немею в бешенстве – затем, чтоб не убить!

Мне сердце мукой огневой сжимаешь ты.

Веймарн

1912. Август

РОНДЕЛИ

О Мирре грезит Вандэлин,

О Вандэлине грезит Мирра.

Она властительница мира,

И он – вселенной властелин.

Люблю я в замке меж долин

Внимать душою, полной мира,

Как Миррой грезит Вандэлин,

Как Вандэлином грезит Мирра.

Под стрекотанье мандолин

Дрожит моя больная лира,

Что Мирры нет, что в мире сиро

И что – всегда, всегда один -

Грустит о Мирре Вандэлин.

1911

ВРУБЕЛЮ

Так тихо-долго шла жизнь на убыль

В душе, исканьем обворованной…

Так страстно-тихо растаял Врубель,

Так безнадежно очарованный…

Ему фиалки струили дымки

Лица трагически-безликого…

Душа впитала все невидимки,

Дрожа в преддверии великого…

Но дерзновенье слепило кисти,

А кисть дразнила дерзновенное…

Он тихо таял, – он золотистей

Пылал душою вдохновенною…

Цветов побольше на крышку гроба:

В гробу – венчанье!.. Отныне оба -

Мечта и кисть – в немой гармонии,

Как лейтмотив больной симфонии…

1910. Апрель

ДЕМОН

Княжне Ар. Шахназаровой

Кавказ! Я никогда не видел

Твоих ущелий, рек и скал

И на арабце, чуя гибель,

В ущельях скользких не скакал.

Но страстная волна Дарьяла

В моей душе рождает гул;

Мне сердце часто повторяло,

Что порывается в аул.

Там где-нибудь в грузинской сакле,

Под стон унывной каманчи,

Еще легенды не иссякли -

Грез неистечные ключи,

Мне верится, твои Тамары,

О магнетический Кавказ,

Еще волшбят в чинарах чары,

Еще не кончили свой сказ…

Еще не высохла Арагва;

Еще не вымер Синодал,

Но Демон пламенно и нагло

Уж не возникнет между скал:

Теперь, когда проник в Эдем он,

Воссев на покоренный трон,

Томится пресыщенный Демон,

И ни о чем не грезит он…

1911. Ноябрь

НА СМЕРТЬ ФОФАНОВА

Поэзия есть зверь, пугающий людей.

К. Фофанов

Пока поэт был жив, его вы поносили,

Покинули его, бежали, как чумы…

Пред мудрым опьяненьем – от бессилья

Дрожали трезвые умы!

Постигнете ли вы, “прозаики-злодеи”,

Почтенные отцы, достойные мужи,

Что пьяным гением зажженные идеи -

Прекрасней вашей трезвой лжи?!

Постигнете ли вы, приличные мерзавцы,

Шары бездарные в шикарных котелках,

Что сердце, видя вас, боялось разорваться,

Что вы ему внушали страх?!

Не вам его винить: весь мир любить готовый

И видя только зло, – в отчаяньи, светло

Он жаждал опьянеть, дабы венец терновый,

Как лавр, овил его чело!..

Я узнаю во всем вас, дети злого века!

Паденье славного – бесславных торжество!

Позорно презирать за слабость человека,

Отнявши силы у него.

Дылицы

1911. Август

НАД ГРОБОМ ФОФАНОВА
ИНТУИТТА

Милый Вы мой и добрый! Ведь Вы так измучились

От вечного одиночества, от одиночного холода…

По своей принцессе лазоревой – по Мечте своей

соскучились:

Сердце-то было весело! сердце-то было молодо!

Застенчивый всегда и ласковый, вечно Вы

тревожились,

Пели почти безразумно, – до самозабвения…

С каждою новою песнею Ваши страданья множились,

И Вы – о, я понимаю Вас! – страдали от

вдохновения…

Вижу Вашу улыбку, сквозь гроб меня озаряющую,

Слышу, как божьи ангелы говорят Вам: “Добро

пожаловать!”

Господи! прими его душу, так невыносимо

страдающую!

Царство Тебе небесное, дорогой Константин

Михайлович!

1911. Май

ЛЮБОВЬ И СЛАВА

Я полюбил двух юных королев,

Равно влекущих строго и лукаво.

Кого мне предпочесть из этих дев?

Их имена: Любовь и Слава.

Прекрасные и гордые! владеть

Хочу двумя, чарующими, вами.

В ответ надменно блещете очами,

И я читаю в них: “Не сметь!”

Влекусь к Любви, – заносит ржавый нож,

Грозя гангреной, мстительная Слава.

К ней поверну, молю ее, – “Направо!-

Кричит Любовь: – А я-то что ж?”

“Вы обе дороги”,– стенаю. “Нет!”-

Ответствуют мне разом девы:

“Одну из нас, – кому свои напевы

И жизнь свою вручишь, поэт!”

Я выбрать не могу. Прочь, Смерть! – Рабов

Удел – самоубийство! выход найден:

Дай, Слава, мне питья из виноградин,

Tы отрави его, Любовь!

1912

ГЕРОИЗА

Мне улыбалась Красота,

Как фавориту-аполлонцу,

И я решил подняться к Солнцу,

Чтоб целовать его уста!

Вознес меня аэроплан

В моря расплавленного злата;

Но там ждала меня расплата:

Голубоперый мой палан

Испепелен, как деревянный

Машинно-крылый истукан,

А я за дерзновенный план,

Под гром и грохот барабанный,

Был возвращен земле жеманной -

Живым и смелым. Ураган

Взревел над миром, я же, странный,

Весь от позора бездыханный,

Вином наполнил свой стакан,

Ища в нем черного безгрезья

От вдохновения и грез…

И что же? – в соке сжатых гроздий

Сверкал мне тот же Гелиос!

И в белом бешенстве ледяном,

Я заменял стакан стаканом,

Глотая Солнце каждый раз!..

А Солнце, в пламенном бесстрастьи,

Как неба вдохновенный глаз,

Лучи бросало, точно снасти,

И презирало мой экстаз!..

…Ищу чудесное кольцо,

Чтоб окрылиться аполлонцу,-

И позабывшемуся Солнцу

Надменно плюну я в лицо!

1911. Декабрь

РЯДОВЫЕ ЛЮДИ

Я презираю спокойно, грустно, светло и строго

Людей бездарных: отсталых, плоских, темно-упрямых.

Моя дорога – не их дорога.

Мои кумиры – не в людных храмах.

Я не желаю ни зла, ни горя всем этим людям,-

Я равнодушен; порой прощаю, порой жалею.

Моя дорога лежит безлюдьем.

Моя пустыня, – дворца светлее.

За что любить их, таких мне чуждых? за что убить их?!

Они так жалки, так примитивны и так бесцветны.

Идите мимо в своих событьях,-

Я безвопросен: вы безответны.

Не знаю скверных, не знаю подлых; все люди правы;

Не понимают они друг друга, – их доля злая.

Мои услады – для них отравы.

Я презираю, благословляя…

1911

МОИ ПОХОРОНЫ

Меня положат в гроб фарфоровый

На ткань снежинок яблоновых,

И похоронят (…как Суворова…)

Меня, новейшего из новых.

Не повезут поэта лошади,-

Век даст мотор для катафалка.

На гроб букеты вы положите:

Мимоза, лилия, фиалка.

Под искры музыки оркестровой,

Под вздох изнеженной малины -

Она, кого я так приветствовал,

Протрелит полонез Филины.

Всем будет весело и солнечно,

Осветит лица милосердье…

И светозарно-ореолочно

Согреет всех мое бессмертье!

1910

СЕКСТИНА

Я заклеймен, как некогда Бодлэр;

То – я скорблю, то – мне от смеха душно.

Читаю отзыв, точно ем “эклер”:

Так обо мне рецензия… воздушна.

О, критика – проспавший Шантеклер!-

“Ку-ка-ре-ку!”, ведь солнце не послушно.

Светило дня душе своей послушно.

Цветами зла увенчанный Бодлэр,

Сам – лилия… И критик-шантеклер

Сконфуженно бормочет: “Что-то душно”…

Пусть дирижабли выглядят воздушно,

А критики забудут – про “эклер”.

Прочувствовать талант – не съесть “эклер”;

Внимать душе восторженно, послушно -

Владеть душой; нельзя судить воздушно,-

Поглубже в глубь: бывает в ней Бодлэр.

И курский соловей поет бездушно,

Когда ему мешает шантеклер.

Иному, впрочем, ближе “шантеклер”.

Такой “иной” воздушен, как “эклер”,

И от такого вкуса – сердцу душно.

“Читатель средний“ робко и послушно

Подумает, что пакостен Бодлэр,

И примется браниться не воздушно…

И в воздухе бывает не воздушно,

Когда летать захочет шантеклер,

Иль авиатор, скушавший “эклер”,

Почувствует (одобришь ли, Бодлэр?),

Почувствует, что сладость непослушна,

Что тяжело под ложечкой и душно…

Близка гроза. Всегда предгрозье душно.

Но хлынет дождь живительный воздушно,-

Вздохнет земля свободно и послушно.

Близка гроза! В курятник, Шантеклер!

В моих очах de clair,[8] а не “эклер”!

Я отомщу собою, как – Бодлэр!

1910. Весна

IV. ЭГО-ФУТУРИЗМ

ПРОЛОГ

Вы идете обычной тропой, —

Он – к снегам недоступных вершин.

Мирра Лохвицкая

I

Прах Мирры Лохвицкой осклепен,

Крест изменен на мавзолей,-

Но до сих пор великолепен

Ее экстазный станс аллей.

Весной, когда, себя ломая,

Пел хрипло Фофанов больной,

К нему пришла принцесса Мая,

Его окутав пеленой…

Увы! – Пустынно на опушке

Олимпа грезовых лесов…

Для нас Державиным стал Пушкин,-

Нам надо новых голосов.

Теперь повсюду дирижабли

Летят, пропеллером ворча,

И ассонансы, точно сабли,

Рубнули рифму сгоряча!

Мы живы острым и мгновенным,-

Наш избалованный каприз:

Быть ледяным, но вдохновенным,

И что ни слово, – то сюрприз.

Не терпим мы дешевых копий,

Их примелькавшихся тонов,

И потрясающих утопий

Мы ждем, как розовых слонов…

Душа утонченно черствеет,

Гнила культура, как рокфор…

Но верю я: завеет веер!

Как струны, брызнет сок амфор!

Придет Поэт – он близок! близок!-

Он запоет, он воспарит!

Всех муз былого в одалисок,

В своих любовниц превратит.

И, опьянен своим гаремом,

Сойдет с бездушного ума…

И люди бросятся к триремам,

Русалки бросятся в дома!

О, век Безразумной Услады,

Безлистно-трепетной весны,

Модернизованной Эллады

И обветшалой новизны!..

1911. Лето

Дылицы

II

Опять ночей грозовы ризы,

Опять блаженствовать лафа!

Вновь просыпаются капризы,

Вновь обнимает их строфа.

Да, я влюблен в свой стих державный,

В свой стих изысканно-простой,

И льется он волною плавной

В пустыне, чахлой и пустой.

Все освежая, все тревожа,

Топя в дороге встречный сор,

Он поднимает часто с ложа

Своих кристальных струй узор.

Препон не знающий с рожденья,

С пренебреженьем к берегам,

Дает он гордым наслажденье

И шлет презрение рабам.

Что ни верста – все шире, шире

Его надменная струя.

И что за дали! что за шири!

Что за цветущие края!

Я облеку, как ночи, – в ризы

Свои загадки и грехи,

В тиары строф мои капризы,

Мои волшебные сюрпризы,

Мои ажурные стихи!

1909. Июнь

Мыза Ивановка

III

Не мне в бездушных книгах черпать

Для вдохновения ключи,-

Я не желаю исковеркать

Души свободные лучи!

Я непосредственно сумею

Познать неясное земле…

Я в небесах надменно рею

На самодельном корабле!

Влекусь рекой, цвету сиренью,

Пылаю солнцем, льюсь луной,

Мечусь костром, беззвучу тенью

И вею бабочкой цветной.

Я стыну льдом, волную сфинксом,

Порхаю снегом, сплю скалой,

Бегу оленем к дебрям финским,

Свищу безудержной стрелой.

Я с первобытным неразлучен,

Будь это жизнь ли, смерть ли будь.

Мне лед рассудочный докучен,-

Я солнце, солнце спрятал в грудь!

В моей душе такая россыпь

Сиянья, жизни и тепла,

Что для меня несносна поступь

Бездушных мыслей, как зола,

Не мне расчет лабораторий!

Нет для меня учителей!

Парю в лазоревом просторе

Со свитой солнечных лучей!

Какие шири! дали, виды!

Какая радость! воздух! свет!

И нет дикарству панихиды,

Но и культуре гимна нет!

Петроград

1909. Октябрь

IV

Я прогремел на всю Россию,

Как оскандаленный герой!..

Литературного Мессию

Во мне приветствуют порой.

Порой бранят меня площадно,-

Из-за меня везде содом!

Я издеваюсь беспощадно

Над скудомысленным судом.

Я одинок в своей задаче,

И оттого, что одинок,

Я дряблый мир готовлю к сдаче,

Плетя на гроб себе венок.

Дылицы

1911. Лето

ПОЭЗА ВНЕ АБОНЕМЕНТА

Я сам себе боюсь признаться,

Что я живу в такой стране,

Где четверть века центрит Надсон,

А я и Мирра – в стороне;

Где вкус так жалок и измельчен,

Что даже, – это ль не пример?-

Не знают, как двусложьем Мельшин

Скомпрометирован Бодлэр;

Где блеск и звон карьеры – рубль,

А паспорт разума – диплом;

Где декадентом назван Врубель

За то, что гений не в былом…

Я – волк, а Критика – облава!

Но я крылат! И за Атлант -

Настанет день! – польется лава -

Моя двусмысленная слава

И недвусмысленный талант!

1912

ПРОЩАЛЬНАЯ ПОЭЗА

(Ответ Валерию Брюсову на его послание)

Я так устал от льстивой свиты

И от мучительных похвал…

Мне скучен королевский титул,

Которым бог меня венчал.

Вокруг талантливые трусы

И обнаглевшая бездарь…

И только Вы, Валерий Брюсов,

Как некий равный государь…

Не ученик и не учитель,

Над чернью властвовать устав,

Иду в природу, как в обитель,

Петь свой осмеянный устав…

И там, в глуши, в краю олонца,

Вне поощрений и обид,

Моя душа взойдет, как солнце,

Тому, кто мыслит и скорбит.

1912

ПОЭЗА О КАРАМЗИНЕ

Известно ль тем, кто, вместо нарда,

Кадит мне гарный дух бревна,

Что в жилах северного барда

Струится кровь Карамзина?

И вовсе жребий мой не горек!..

Я верю, доблестный мой дед,

Что я – в поэзии историк,

Как ты – в истории поэт!

1912

ЭПИЛОГ

I

Я, гений Игорь-Северянин,

Своей победой упоен:

Я повсеградно оэкранен!

Я повсесердно утвержден!

От Баязета к Порт-Артуру

Черту упорную провел.

Я покорил Литературу!

Взорлил, гремящий, на престол!

Я, – год назад, – сказал: “Я буду!”

Год отсверкал, и вот – я есть!

Среди друзей я зрил Иуду,

Но не его отверг, а – месть.

– Я одинок в своей задаче!-

Прозренно я провозгласил.

Они пришли ко мне, кто зрячи,

И, дав восторг, не дали сил.

Нас стало четверо, но сила

Моя, единая, росла.

Она поддержки не просила

И не мужала от числа.

Она росла, в своем единстве

Самодержавна и горда,-

И, в чаровом самоубийстве,

Шатнулась в мой шатер орда…

От снегоскалого гипноза

Бежали двое в тлень болот;

У каждого в плече заноза,-

Зане болезнен беглых взлет.

Я их приветил: я умею

Приветить все, – божи, Привет!

Лети, голубка, смело к змею!

Змея! обвей орла в ответ!

II

Я выполнил свою задачу,

Литературу покорив.

Бросаю сильным на удачу

Завоевателя порыв.

Но даровав толпе холопов

Значенье собственного “я”,

От пыли отряхаю обувь,

И вновь в простор – стезя моя.

Схожу насмешливо с престола

И ныне, светлый пилигрим,

Иду в застенчивые долы,

Презрев ошеломленный Рим.

Я изнемог от льстивой свиты,

И по природе я взалкал.

Мечты с цветами перевиты,

Росой накаплен мой бокал.

Мой мозг прояснили дурманы,

Душа влечется в Примитив.

Я вижу росные туманы!

Я слышу липовый мотив!

Не ученик и не учитель,

Великих друг, ничтожных брат,

Иду туда, где вдохновитель

Моих исканий – говор хат.

До долгой встречи! В беззаконце

Веротерпимость хороша.

В ненастный день взойдет, как солнце,

Моя вселенская душа!

1912. Октябрь

ЗЛАТОЛИРА
ПОЭЗЫ. КНИГА ВТОРАЯ

Лидии Рындиной

посвящяется автором эта книга

I. ЖИВИ ЖИВОЕ

ЭГОПОЛОНЕЗ

Живи, Живое! Под солнца бубны

Смелее, люди, в свой полонез!

Как плодоносны, как златотрубны

Снопы ржаные моих поэз!

В них водопадят Любовь и Нега,

И Наслажденье, и Красота!

Все жертвы мира во имя Эго!

Живи, Живое! – поют уста.

Во всей вселенной нас только двое,

И эти двое – всегда одно:

Я и Желанье! Живи, Живое!

Тебе бессмертье предрешено!

1912

Веймарн

ПОЭЗА ВОЗМЕЗДИЯ

Моя вторая Хабанера

Взорвалась, точно динамит.

Мне отдалась сама Венера,

И я всемирно знаменит!

То было в девятьсот девятом…

Но до двенадцатого – дым

Все стлался по местам, объятым

Моим пожаром золотым.

Возгрянул век Наполеона

(Век – это громогласных дел!)

Вселенского Хамелеона

Душа – бессмертный мой удел.

Издымлен дым, и в льстивый танец

Пустился мир, войдя в азарт.

Я – гениальный корсиканец!

Я – возрожденный Бонапарт!

На острова Святой Елены

Мне не угрозен небосклон:

На мне трагические плены,

Зане я сам Хамелеон!

Что было в девятьсот девятом,

То будет в миллиард втором!

Я покорю миры булатом,

Как покорял миры пером.

Извечно странствуя с талантом

На плоской лосскости земной,

Был Карлом Смелым, был я Дантом,

Наполеоном – и собой.

Так! будет то, что было, снова -

Перо, булат, перо, булат…

Когда ж Земли падет основа -

О ужас – буду я крылат!..

Веймарн

ВАЛЕРИЮ БРЮСОВУ
СОНЕТ-ОТВЕТ

(Акростих)

Великого приветствует великий,

Алея вдохновением. Блестит

Любовью стих. И солнечные блики

Елей весны ручьисто золотит.

Ручьись, весна! Летит к тебе, летит

Июнь, твой принц, бессмертник неболикий!

Юлят цветы, его гоньбы улики,

Божит земля, и все на ней божит.

Рука моя тебе, собрат-титан!

Юнись душой, плескучий океан!

Самодержавный! мудрый! вечный гордо!

О близкий мне! мой окрылитель! ты -

Ваятель мой! И царство Красоты -

У нас в руках. Мне жизненно! мне бодро!

1912

САМОГИМН

Меня отронит Марсельезия,

Как президентного царя!

Моя блестящая поэзия

Сверкнет, как вешняя заря!

Париж и даже Полинезия

Вздрожат, мне славу воззаря!

Мой стих серебряно-брильянтовый

Живителен, как кислород.

“О гениальный! О талантливый!” -

Мне возгремит хвалу народ.

И станет пить ликер гранатовый

За мой ликующий восход.

Пусть на турнирах словоборчества

Стиха титаны и кроты

Берлинства, Лондонства, Нью-Йорчества

Меня сразить раскроют рты:

Я – я! Значенье эготворчества -

Плод искушенной Красоты!

1912

МОЯ МЕЧТА

Моя мечта – моряк-скиталец…

Вспеняя бурный океан,

Не раз причаливал страдалец

Ко пристаням волшебных стран.

Не раз чарующие взоры

Сулили счастье моряку,

Но волн изменчивые горы

Вновь к океану-старику

Руль направляли у голландца,

И с местью тайною в глазах

Пускался он в морские танцы

На сумасшедших парусах.

Стремился он победоносно,

Своим безумьем смел и горд,

И, прорезая волны грозно,

Вплывал в разбуженный фиорд.

Еще встревоженные волны

Грозили смертью рыбакам,

Еще испуганные челны

Стремились в страхе к берегам,

Еще, как дьявольские трубы,

В горах не замерли гудки,-

А он, смеясь над сушей грубо,

В порыве злобы и тоски,

В своем отчаяньи скитанья

И без надежды в якоря,

Спешил на новые страданья,

Стремился в новые моря.

Пусть мне грозит небесный палец,

Но дерзновенно я почту

Мечту – как он, моряк-скиталец,-

Мою гонимую мечту!

1908

10 августа

НА CMEPTЬ ЛЕРМОНТОВА

Погиб поэт, невольник чести…

М. Ю. Лермонтов

Пал жертвой лжи и зла земного,

Коварства гнусного людского

И низкой зависти людей

Носитель царственных идей.

Погиб и он, как гениальный

Его предшественник-собрат,

И панихидой погребальной

Страна гудит, и люд печальный

Душевной горестью объят.

____________________

Но не всего народа слезы

Сердечны, искренни, чисты,-

Как не всегда пунцовы розы,

Как не всегда светлы мечты.

Для горя ближних сердцем зорок,

Не забывал ничьих он нужд;

Пускай скорбят – кому он дорог!

Пускай клеймят – кому он чужд!

И пусть толпа неблагодарна,

Коварна, мелочна и зла,

Фальшива, льстива и бездарна

И вновь на гибель обрекла

Другого гения, другого

Певца с божественной душой,-

Он не сказал проклятья слова

Пред злом кончины роковой.

____________________

А ты, злодей, убийца, ты, преступник,

Сразивший гения бесчестною рукой,

Ты заклеймен, богоотступник,

Проклятьем мысли мировой.

Гнуснее ты Дантеса – тот хоть пришлый,

В нем не течет земель славянских кровь;

А ты, змея, на битву с братом вышла,-

И Каин возродился вновь!..

Не лейте слез, завистники, фальшиво

Над прахом гения, не оскорбляйте прах,

Вы стадо жалкое, ничтожно и трусливо,

И ваш пастух – позорный страх.

Вас оценят века и заклеймят, поверьте,

Сравнивши облик каждого с змеей…

И вы, живые, – мертвые без смерти,

А он и мертвый, – да живой!

СОЛНЦЕ ВСЕГДА ВДОХНОВЕННО

Солнце всегда вдохновенно!

Солнце всегда горячо!

Друг мой! сольемся мгновенно:

Наше желанье – ничье.

Жизнь безнадежна и тленна,

Мигом трепещет плечо…

Солнце, как мы, вдохновенно!

Солнце, как мы, горячо!

1909

ВДЫХАЙТЕ СОЛНЦЕ

Вдыхайте солнце, живите солнцем,-

И солнцем сами блеснете вы!

Согреют землю лучи живые

Сердец, познавших добро и свет.

Вдыхайте небо, живите небом,-

И небесами засветит взор!

С любовью небо сойдет на землю,

А мир прощенный – на небеса.

Мыза Ивановка

ЭХО

Ради шутки, ради смеха

Я хотел бы жить всегда!

Но ответило мне эхо:

“Да!”

Повтори… еще… сначала…

Кто бессмертен, как мечты?

Снова эхо отвечало:

“Ты!”

1909

Мыза Ивановка

AVE MARIA

О, Дева-Мать, возрадуйся блаженно!

Господь с Тобой, носившая Его,

Хранителя бессмертья моего!

Да будешь Ты меж жен благословенна,

Благословен плод чрева Твоего!

ПЕВИЦА ЛИЛИЙ ПОЛЕЙ САРОНА

1 Есть ли счастье на свете сильней любви?

2 Слава тем, чья любовь побеждает смерть!

Мирра Лохвицкая

Певица лилий полей Сарона,

Тебе корона!

К тебе у трона

Сойдутся мира всего пути,-

Лишь захоти!

Полей Сарона певица лилий

Тщета воскрылий…

Тщета усилий…

Мы не достигнем твоих высот -

Снесет, снесет!..

Да воцарится

Цариц царица

Сарона лилий полей певица!

В короны солнца возоблекись,

Балькис!

СИМФОНИЯ

Схороните меня среди лилий и роз,

Схороните мена среди лилий.

Мирра Лохвицкая

Моя любовь твоей мечте близка.

Черубина де Габриак

У старой лавры есть тихий остров,

Есть мертвый остров у старой лавры,

И ров ползет к ней, ползет под мост ров,

А мост – минуешь – хранятся лавры

Царицы грез.

Я посетил, глотая капли слез,

Убогую и грубую могилу,

Где спит она, – она, царица грез…

И видел я, – и мысль теряла силу…

Так вот где ты покоишься! и – как!

Что говорит о прахе величавом?

Где памятник на зависть всем державам?

Где лилии? где розы? где же мак?

Нет, где же мак? Что же мак не цветет?

Отчего нагибается крест?

Кто к тебе приходил? кто придет?

О дитя! о, невеста невест!

Отчего, отчего

От меня ты сокрыта?

Ведь никто… никого…

Ни души… позабыта…

Нет, невозможно! нет, не поверю!

Власти мне, власти – я верну потерю!

Взрою землю!.. сброшу крест гнилой!..

Разломаю гроб я!.. поборюсь с землей!..

Напущу в могилу солнца!.. набросаю цветов…

– Встань, моя Белая!.. лучше я лечь готов…

“Забудь, забудь о чуде”,-

Шептала мне сентябрьская заря…

А вкруг меня и здесь ходили люди,

И здесь мне в душу пристально смотря…

И где же?! где ж?! – у алтаря.

Из черного гордого мрамора высечь

Хотел бы четыре гигантские лиры,

Четыре сплетенные лиры-решетки -

На север, на запад, на юг, на восток.

У лир этих струны – из чистого золота прутья,

Увитые алым и белым пушистым горошком,

Как строфы ее – бархатистым, как чувства -

простым.

А там, за решеткой, поставил бы я не часовню,

Не памятник пышный, не мрачный – как

жизнь – мавзолей,

А белую лилию – символ души ее чистой,

Титанию-лилию, строгих трудов образец.

В молочном фарфоре застыло б сердечко из

злата,

А листья – сплошной и бесценный, как мысль,

изумруд.

Как росы на листьях сверкали б алмазы и

жемчуг

При Солнце, Венере, Авроре и мертвой Луне.

И грезил бы Сириус, ясный такой и холодный,

О лилии белой, застывшей в мечтаньи о нем.

____________________

И в сердце пели неба клиры,

Душа в Эдем стремила крылия…

А сквозь туман взрастала лилия

За струнной изгородью лиры.

БАЛЬКИС

От солнца я веду свой древний род

Мирра Лохвицкая

Есть что-то в ней, что красоты прекрасней

Е. Баратынский

До дня грядущего от сотворенья мира

(Кто скажет искренно?… Кому земли не жаль?…)

Кто знает женщину, прекрасную как лира

И ясномудрую, как горная скрижаль?

Их было несколько, великих как держава,

Прекрасных, доблестных и светлых, как эмаль.

Но я – про женщину, прекрасную, как слава!

Но я – про женщину, Синайскую скрижаль.

До дня грядущего от сотворенья мира

Подобной женщины на свете не цвело…

Ищите женщину, прекрасную, как лира,

И ясномудрую, как гения чело!

И лишь у Лохвицкой, чья мысль и греза – лава,

В поэме солнечной и жизненной, как май,

Я встретил женщину, прекрасную, как слава,

И ясномудрую, как царственный Синай.

До дня грядущего от сотворенья мира

Прекрасней не было от нищих до маркиз…

И эта женщина, прекрасная, как лира,

И ясномудрая, как заповедь, – Балькис!

ПОЭЗА О ФОФАНОВЕ

Возьмите “Фофанова” в руки

И с ним идите в вешний сад.

Томленье ваше, скуку, муки

Его напевы исцелят.

Себя самих не понимая,

Вы вдруг заискритесь, как Мумм.

Под “Майский шум” поэта мая

И под зеленый майский шум,

Пропев неряшливые строки,

Где упоителен шаблон,

Поймете сумерек намеки

И все, чем так чарует он.

Не будьте ж к мигу близоруки,-

Весна и солнце отблестят!

Берите “Фофанова” в руки

И с ним бегите в вешний сад!

Начало июня 1913. Веймарн

ЭЛЕГИЯ

Вы мать ребенка школьнических лет,

И через год муж будет генералом…

Но отчего на личике усталом -

Глухой тоски неизгладимый след?

Необходим для сердца перелом:

Догнать… Вернуть… Сказать кому-то слово…

И жутко Вам, что все уже в былом,

А в будущем не видно и былого…

1911

С ЯДОМ У КОСТРА

Мне в гроб не страшно, но обидно:

Любви взаимной сердце ждет.

Шаги? – не слышно! Плащ? – не видно.

Шептать бесстыже – как-то стыдно:

“Тот, настоящий, – он придет?”

Я замужем, вполне любима,

И чувство мужье – мой шатер.

А жизнь и тот проходят мимо…

“Постой: ты – мой!” Но – имя?!. имя?!.

Догнать! Призвать! И с ним – в костер!

1912

ИНТИМА

С улыбкою на чувственных губах,

Как школьница, вы вышли из трамвая.

Я у вокзала ждал вас, изнывая,

И сердце мне щемил зловещий страх.

Вы подали мне руку, заалев

Застенчиво, глаза свои прищуря.

В моей груди заклокотала буря,

Но я сдержался, молча побледнев.

Эффектен был ваш темный туалет,

Пропитанный тончайшими духами.

Вы прошептали: “Ехать ли мне с вами?”

Я задрожал от ужаса в ответ:

– Возможно ли?! Вы шутите?! – Мой взор

Изобразил отчаянье такое,

Что вы сказали с ласковой тоскою:

“Ну, едемте… туда… в осенний бор…

Вы любите меня, свою “ее”,

Я верю, вы меня не оскорбите…

Вот вам душа, – себе ее берите,

Мое же тело – больше не мое:

Я замужем, но главное – я мать.

Вы любите меня нежнее брата,

И вы меня поймете… Это – свято.

Святыню же не надо осквернять,

И я сказал: “Любовь моя щитом!

Пускай дотла сожгу себя я в страсти,-

Не вы в моей, а я у вас во власти!”-

…Моя душа боролася с умом…

Мыза Ивановка

ДВА ДНЯ В САДУ ОСЕННЕМ…
(CTИXOTBOPEHИE ДИЛЕТАНТКИ)

Вчера

Зачем вы расцвели, осенние цветы?

Замерзните… засохните… увяньте…

Вы говорите мне о горестном таланте,

О юности моей, о жажде красоты.

Я так утомлена, мне нужен лишь покой.

Весне возврата нет, мечты мои померкли…

Мне все равно: среда, суббота ли, четверг ли,-

Живу я не живя, замерзла я душой…

Но было время… да! была я молода,

Я верила, ждала…надеялась…страдала…

Но не было “его”… Сирень благоухала,

И яблони цвели… и вяли без плода!

А я-то! я-то! я! Как я хотела жить,

Любить, безумствовать, смеяться до рыданья!

И вот явился “он”… Но новые страданья

Он мне принес с собой; он не умел любить!

Он не постиг моей трепещущей души,-

Он не сумел постичь… он понял только тело…

А я его всего, всего его хотела!..

За все мои “цветы” он мог мне дать… “гроши”!..

О, я превозмогла отчаянье и стыд,-

Его отвергла я! Я, гордая, не пала…

Окаменела я… Сирень благоухала…

И яблони цвели… Но их бесплодный вид

Внушал холодный страх и навевал печаль мне…

Спасаясь от себя, я вышла замуж; муж

Остался мне чужим, – и без слиянья душ

Я зачала детей в своей трагичной спальне…

Люблю ли я детей? О да! они – исход

Безвыходной мечты… Они – мое забвенье.

А я все жду “его”, не веря в появленье,-

И снова нет “его”… В мечте – сирень цветет,

И яблони бесплодные цветущи…

Но я утомлена… Весне возврата нет…

Осенние цветы! гасите же свой свет:

Пока цветете вы, мои мученья пуще…

Сегодня

Благоухайте вы, весенние цветы!

Молю, помедлите… да пощадит вас тленье…

“Он” сам пришел ко мне, “он” принял воплощенье!

Но я… гоню “его”… чтоб сохранить… мечты!

ПЕСЕНКА-ВЕСЕНКА

Итак вы снова в Дылицы?

Ну, что же, в добрый час.

Счастливица! счастливица!

Я радуюсь за Вас!

Запасшись всякой всячиной,

Садитесь вы в купэ,

Забыв уже за Гатчиной

О шуме и толпе.

И сердце вновь олетено,

Кипит, как Редерер…

И вот – Елизаветино!

И вот – дебаркадер!

Вдали столичной пошлости

Сияя так светло,

На рослой серой лошади

Вы едете в село.

Уже кивает мельница

Вам ласковый привет,

Вы снова – карусельница,

Ребенок и поэт.

У дачи бродит курочка

И рядом с ней петух…

Ликует шумно Шурочка

Среди веселых рюх…

Поймать стараясь зяблика,

Шалун бежит к лесам.

Я узнаю в нем Дьяблика,

Который – зяблик сам…

Вам сердце окудесила

Проказница-Весна.

Бежите в поле весело -

Одна! одна! одна!

Впивая радость рьяную,

Бросаетесь в траву,

Снегурочкой-Тианою

Мечтая наяву.

Как сладко этой девочке

Шепнуть: “Тоске капут”,-

А в парке пляшут белочки,

И ландыши цветут.

Пускай же сердце выльется

В бокал любви полней!

О Дылица! О Дылица!-

Страна Мечты моей.

1912

ВИНА БАЛЬКИС
ТРИОЛИ

(Вариации поэмы Мирры Лохвицкой

“На пути к Востоку”)

1

Царица южная Балькис

Грядет к престолу Соломона

Влекут, влекут его знамена

Царицу южную Балькис!

Ифрит лазурный и Ивлис,

Злой гений, враг святого трона,

Царицу южную Балькис

Влекут к престолу Соломона.

2

Лазурноокий Гиацинт

Был морем выброшен на скалы,

Когда душа любви искала.

Лазурноокий Гиацинт

Изранен щебнем. Приласкала

Балькис его, дав даже бинт.

Лазурноокий Гиацинт

Был морем выброшен на скалы.

3

Балькис забыла для него

Свой путь, свой сан, свое значенье.

Чтоб облегчить его мученья,

Она забыла для него.

А он, изведав облегченье,

Ее покинул. Для чего

Она забыла для него

Свой путь, свой сан, свое значенье?

4

Дальнейший путь ей запрещен

Ифритом, гением лазурным.

Ивлис победой восхищен:

Дальнейший путь ей запрещен.

Тогда, томясь порывом бурным,

Скорбит царица: “Соломон!

Мне путь священный запрещен

Ифритом, гением лазурным…”

5

Над Гиацинтом правит суд

Балькис, премудрая царица.

Он пойман! вот его ведут!..

Она над ним свершает суд,

Она убить его грозится…

Но грезы вдаль ее несут -

И свой оканчивает суд

Прощеньем мудрая царица.

6

Спешит лазоревый Ифрит

Направить путь ее к Сарону,

И осеняет ей корону

Крылом лазоревый Ифрит.

Он вдохновенно говорит:

– Готовься в жены Соломона!-

И вновь ликующий Ифрит

Ведет Балькис в поля Сарона.

БЛАГОДАТНАЯ ПОЭЗА

Ты набухла ребенком! ты – весенняя почка!

У меня будет вскоре златокудрая дочка.

Отчего же боишься ты познать материнство?

Плюй на все осужденья как на подлое свинство!

Возликуй беспредельно, крещена благодатью,

Будь хорошей подругой и такою же матью!

Вытравлять же ребенка – ты согласна со мною?-

Это то же, что почки уничтожить весною,

Цвет плодов поразвеять. Эта мысль неотступно

Беспокоит меня, – так не будь же преступна!

Ст. Веймарн, мыза Пустомержа.

НЕВОД ГРЕЗ

У меня, как в хате рыболова,

Сеть в избе, – попробуй, рыб поймай!

В гамаке, растянутом в столовой,

Я лежу, смотря в окно на май.

На окошке солнится лиловый

Creme des Violettes.[9] Я – мальчик-пай.

И она, любимая, в два слова

Напевает нежно: “баю-бай”…

Зеленеет, золотеет зелень,

И поет – чирикает листва…

Чей капот так мягок, так фланелев?

Kто глазами заменил слова?

Для тебя все цели обесцелив,

Я едва дышу, я жив едва.

Телом, что в моем тонуло теле,

Обескровить вены мне – права.

А теперь, пока листвеют клены,

Ласкова, улыбна и мягка,

Посиди безмолвно и влюбленно

Около меня, у гамака.

Май шалит златисто и зелено,

Дай ему ликеру два глотка,-

И фиалковой волшбой спеленат,

Падая, даст липе тумака!

Веймарн

1918

МАЙСКАЯ ПЕСЕНКА

Раскачни мой гамак, подкачни!-

Мы с тобою вдвоем, мы одни.

И какое нам дело, что там,

Где-то там не сочувствуют нам?!.

Май любезно смеется в окно…

Нам любовно с тобой и смешно:

(Ты меня целиком понимай!)

Пред поэтом заискивал май.

Понимает, должно быть, что я,

Беспредельную силу тая,

Захочу – и оперлю его,

Ну а нет – про него ничего!

В этот год мне отрадна весна

И пришедшая слава ясна,-

Будет славно воспет мною май!

Подкачай же гамак! раскачай!

Веймарн

РЕАБИЛИТАЦИЯ

Ты осудил меня за то, что я, спеша

К любимой женщине, родами утомленной,

Прервал твое турнэ, что с болью исступленной

К ней рвалась вся душа.

Еще ты осудил меня за то,

Что на пути домой я незнакомку встретил,

Что на любовь ее так нежно я ответил,

Как, может быть, никто!

Но что же я скажу тебе в ответ?-

Я снова с первою – единственной и вечной,

Как мог ты осудить меня, такой сердечный,

За то, что я – поэт?

Веймарн

ОБЕ ВЫ МНЕ ЖЕНЫ…

Обе вы мне жены, и у каждой дети -

Девочка и мальчик – оба от меня.

Девочкина мама с папой в кабинете,

А другой не знаю тысячу три дня.

Девочкина мама – тяжко ль ей, легко ли -

У меня, со мною, целиком во мне.

А другая мама где-то там на воле,

Может быть, на море, – может быть, на дне.

Но ее ребенок, маленький мой мальчик,

Матерью пристроен за три пятьдесят.

Кто же поцелует рта его коральчик?

Что же: я невинен или виноват?

Ах, я взял бы, взял бы крошку дорогого,

Миленького детку в тесный кабинет.

Девочкина мама! слово, только слово! -

Это так жестоко: ты ни “да”, ни “нет”!

Ст. Бруда

ПОЭЗА БЕЗ НАЗВАНИЯ

Князь взял тебя из дворницкой. В шелка

Одел дитя, удобное для “жмурок”…

Он для тебя-не вышел из полка,

А поиграл и бросил, как окурок.

Он роскошью тебя очаровал

И одурманил слабый ум ликером.

И возвратилась ты в родной подвал,

Не осудив любовника укором.

Пришел поэт. Он стал тебе внимать

И взял к себе в убогую мансарду,

Но у него была старуха-мать,

Язвившая за прежнюю кокарду.

И ты ушла вторично в свой вертеп,

А нищий скальд “сошел с тоски в могилу”.

Ты не могла трудом добыть свой хлеб,

Но жить в подвале стало не под силу.

И ты пошла на улицу, склонясь

Пред “роком злым”, с раскрытым прейскурантом.

И у тебя в мечте остался – князь

С душой того, кто грел тебя талантом.

NOCTURNE

Сон лелея, лиловеет запад дня.

Снова сердце для рассудка западня.

Только вспомню о тебе, – к тебе влечет.

Знаешь мысли ты мои наперечет.

И хочу, иль не хочу – к тебе без слов

Я иду… А запад грустен и лилов.

1908

ТОЛЬКО МИГ

Я гостил в твоем сердечке

Только миг.

Это было возле речки,

Где тростник.

Ты в душе моей – как дома

Навсегда!

И разрушит те хоромы

Кто? Когда?

ВСТРЕЧАТЬ ВЫХОЖУ…

На нашу дорогу встречать выхожу я тебя,-

Но ты не приходишь… А сердце страдает, любя…

Я все ожидаю: вот-вот ты прорежешь листву

И мне улыбнешься опять наяву-наяву!

Отдашься… как прежде, отдашься! даруя, возьмешь.

Но ты не приходишь и, может быть, ты не придешь.

А я на дороге, на нашей встречаю тебя!

А я тебе верю!.. И мечется сердце, любя…

Мыза Ивановка

ВАЛЬС

(на мотив Мирры Лохвицкой)

Если это возможно, устрой

Наше счастье, разбитое мной.

Ощущений отцветших пусть рой,

И в душе полумрак ледяной.

Но к кому? но к кому? но к кому

Я взываю со скорбной мольбой?

Почему? почему? почему

Я исполнен, как раньше, тобой?

Мы расстались с тобою, когда,

Тихо осень истлела в снегу.

Шли минуты, шли дни, шли года,-

Но тебя позабыть не могу!

Не могу позабыть никогда!

Ты со мною, хотя без меня…

Ты всегда для меня молода

И желанна, как солнце для дня.

Ты ушла, наше счастье поправ,-

Кто из нас виноват, посуди!

Но я прав! но я прав! да я прав

Тем уже, что взываю: приди!

Пусть я жалок тебе – пожалей!

Пусть я грешен – прощенье неволь!

Или месть – прегрешения злей,-

Но тобой надышаться дозволь!

Мыза Ивановна

АККОРД ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЙ

Но есть упоенье в позоре

И есть в униженьи восторг

Валерий Брюсов

Она ко мне пришла и говорила здесь,

Вот в этой комнате, у этого окна:

– Любимый! милый мой! убей меня! повесь!-

Тебе я больше не верна!

Ты удивляешься, растерян ты теперь?

Не оскорбила ль я тебя? О, не скрывай!

Мы разошлись с тобой… Я мучилась… Поверь,

С тобой я потеряла рай.

Ты разлюбил меня, – я вижу по глазам,-

О! мне твои глаза не лгали никогда…

Ты честен, справедлив! и ты согласен сам:

Я отгадала, милый? да?

Я все тебя люблю по-прежнему! ты – мой!

И я… я вся – твоя! Нет, впрочем, не совсем:

Уж пятеро – с тех пор! – повелевали мной!..

Но… оскорблять тебя зачем?…

Зачем? ведь это – грех! о, я теряю ум,

Ты знаешь, извини меня: нет больше сил,

Я больше не могу… устала я от дум…

Ты все ж мне близок, дорог, мил!

Я все еще тебя люблю, люблю… Увы,

Теперь уж я не та… о, нет, совсем не та,-

Теперь я… падшая! Позволите ли Вы

У вас побыть, моя Мечта?!

Вы слезы видите, ведь Вы добрее всех…

Простите, не могу: я плачу… ничего!

Наплюйте мне в лицо: ведь я одна из тех,

Которых… Тяжко!.. одного

У Вас молю: чуть-чуть Вы любите меня?

Мне, впрочем, все равно; я все еще люблю!

О, бейте, мучайте несчастную, гоня,-

Все, что хотите, претерплю!..-

Я на слова ее молчать уже не мог

И руку, застонав, над нею я занес,

И захотелось мне ей дать удар в висок

При виде этих красных слез

– Ударь! ударь меня! ты видишь – жду, молю!-

Она шептала мне с неистовой тоской:-

Но все-таки люблю! ты слышишь? – я люблю!

И мой ты! слышишь?! – мой!!!

Возненавидел я ее в мертвящий миг

И, проклиная дико, крикнул: “С глаз долой,

Змея проклятая! о, я тебя постиг:

Ты издеваешься над мной!

Уйди! уйди скорей! – все кончено! позор

Пусть упадет теперь на голову твою!..”

И вот она ушла, потупив грустно взор,

Сказав в последний раз: люблю.

ОТРАВЛЕННЫЕ УСТА
НОВЕЛЛА

Вот единственный поцелуй,

который я могу тебе дать

М. Метерлинк

1

…И снова надолго зима седьмой раз засыпала,

И в лунной улыбке слезилось унынье опала,

И лес лунодумный, казалося, был акварель сам,

А поезд стихийно скользил по сверкающим рельсам;

Дышал паровоз тяжело; вздохи были так дымны;

Свистки распевали протяжно безумные гимны.

2

В купэ, где напоенный лунными грезами воздух

Мечтал с нею вместе, с ней, ясно-неясной, как

грез дух,

Вошел он, преследуем прошлым, преследуем вечно.

Их взоры струили блаженную боль бесконечно.

Он сел машинально напротив нее, озаренный

Луной, понимавшей страданья души осребренной.

3

И не было слова, и не было жажды созвучья,

И грезами груди дышали; и голые сучья

Пророчили в окна о шествии Истины голой,

Что шла к двум сердцам, шла походкой

тоскливо-тяжелой.

Когда же в сердца одновременно грохнули стуки,

Враги протянули – любовью зажженные руки.

4

И грезы запели, танцуя, сплетаясь в узоры,

И прошлым друзья не взглянули друг другу во взоры.

А если и было когда-нибудь прошлое – в миге

Оно позабылось, как строчки бессвязные – в книге.

– Твоя, – прошептала, вспугнув тишину, пассажирка.

Звук сердца заискрил, как камень – холодная кирка.

“Вина прощена”,– улыбнулося чувство рассудку.

“Она”, завесенясь, смахнула слезу-незабудку.

5

Он пал к ней на грудь, как на розы атласистый венчик

Пчела упадает, как в воду – обманутый птенчик.

И в каждой мечте и души зачарованной фибре

Порхали, кружились, крылили желанья-колибри.

– Вздымается страсть, точно струй занесенные

сабли!

6

Уста ее пил он, не думая, царь ли он, раб ли…

А губы ее, эти губы – как сладостный опий -

Его уносили в страну дерзновенных утопий,

И с каждою новой своею горячей печатью,

Твердя о воскресшей любви всепобедном зачатьи,

Его постепенно мертвили истомой атласа,

Сливая нектар свой коварный застывшего часа.

С КРЕСТОМ СИРЕНИ

Цветы лилово-голубые,

Всего в четыре лепестка,

В чьих крестиках мои былые

Любовь, отвага и тоска!

Ах, так же вы благоухали

Тогда, давно, в далеком, там,

Зовя в непознанные дали

По опадающим цветам!

И, слушая благоуханья,

Вдыхая цветовую речь,

Я шел на брань завоеванья

С сиренью, заменившей меч…

А вы цвели и увядали…

По опадающим по вам

Я шел в лазоревые дали -

В цветы, в цветах и по цветам!

Со мною были молодые

Мечты и смелая тоска,

И вы, лилово-голубые

Кресты в четыре лепестка!

Веймарн

1918. Май

ИНТЕРМЕЦЦО

Сирень моей весны фимьямною лиловью

Изнежила кусты в каскетках набекрень.

Я утопал в траве, сзывая к изголовью

Весны моей сирень.

– Весны моей сирень! – И голос мой был звончат,

Как среброгорлый май: дыши в лицо пьяней…

О, да! о, никогда любить меня не кончит

Сирень весны моей!

Моей весны сирень грузила в грезы разум,

Пила мои глаза, вплетала в брови сны,

И, мозг испепелив, офлерила экстазом

Сирень моей весны…

1910

АКВАРЕЛЬ

Бежит, дрожит на жгучем побережье

Волна, полна пленительных былин.

Везде песок, на нем следы медвежьи.

Центральный месяц – снова властелин.

И ни души. Весь мир – от солнца! – вымер.

Но все поет – и море, и песок.

Оно печет, небесный князь Владимир,

И облако седит его висок.

С зайчатами зажмурилась зайчиха,

И к чайке чиж спешит песочком вскачь.

В душе трезвон. На побережье тихо.

И слабый бодр, и истомлен силач.

АКВАРЕЛЬ

Бежит, дрожит на жгучем побережье

Волна, полна пленительных былин.

Везде песок, на нем следы медвежьи.

Центральный месяц – снова властелин.

И ни души. Весь мир – от солнца! – вымер.

Но все поет – и море, и песок.

Оно печет, небесный князь Владимир,

И облако седит его висок.

С зайчатами зажмурилась зайчиха,

И к чайке чиж спешит песочком вскачь.

В душе трезвон. На побережье тихо.

И слабый бодр, и истомлен силач.

РОНДЕЛИ О РОНДЕЛЯХ

Как журчно, весело и блестко

В июльский полдень реку льет!

Как дивно солнится березка,

Вся – колыханье, вся – полет!

Душа излучивает броско

Слова, которых не вернет…

Как журчно, весело и блестко

В мой златополдень душу льет!

Природу петь – донельзя плоско,

Но кто поэта упрекнет

За то, что он ее поет?

И то, что в жизни чуть громоздко,

В ронделях и легко и блестко.

Веймарн, 1913, июль

НА СЕНОКОСЕ

Льется дождь, златисто-кос,

Льется, как из лейки.

Я иду на сенокос

По густой аллейке.

Вот над речкою откос,-

Сяду на скамейке

Посмотреть на сотни кос,

Как стальные змейки.

Пудость Ивановка

ДАЧНЫЙ КОФЕ

Как вкусен кофе утром летним

В росисто-щебетном саду.

За стадом, за быком последним

Идет пастух, пыхтя в дуду.

За ним несется вскачь корова,

Как помелом, хвостом маша.

И милолица, и здорова

Девчонка деет антраша.

Стремясь уйти у бонн из-под рук,

Бежать, куда глядят глаза,

Капризничает каждый отрок,

Нос гувернантке показав.

Вот финский рикша: в таратайке

Бесконкурентный хлебопек

Везет “француженок” и сайки -

С дорогою за пятачок…

Я подливаю в кофе сливки

И – мил, и юн, и добросерд -

Вскрываю утренний конверт

На коленкоровой подшивке…

Веймарн

1918. Июнь

ВЕТЕР

Ветер весел, ветер прыток,

Он бежит вдоль маргариток,

Покачнет бубенчик сбруи,-

Колыхнет речные струи.

Ветер, ветреный проказник,

Он справляет всюду праздник.

Кружит, вертит все, что хочет,

И разнузданно хохочет.

Ветер мил и добродушен

И к сужденьям равнодушен,

Но рассердишь – не пеняй:

И задаст же нагоняй!

1909

Мыза Ивановка

К РАССКАЗУ Ф. СОЛОГУБА

Вселенна “Белая березка”!

Как сердце сладостно болит…

И вдруг излучивает броско:

“Она – Лилит! Она – Лилит!”

ЖЕНСКАЯ ДУША (BERCEUSЕ)

Что такое – девичья душа?

Это – тайна. Тайна хороша.

Я дышу. Дышу я, не дыша.

Убаюкай, девичья душа!

Мало для души одной души,-

Души дев различно хороши.

После бури хочется тиши.

Мало для меня одной души.

Околдован каждою душой.

Пусть чужая будет не чужой…

…Спят цветы под первой порошой…

Очаровав новою душой.

Что такое – женская душа?

Я не знаю – только хороша…

Я ее вдыхаю, не дыша…

Убаюкай, женская душа!..

ПОЭЗА ПРЕДВЕСЕННИХ ТРЕПЕТОВ

О. С.

Весенним ветром веют лица

И тают, проблагоухав.

Телам легко и сладко слиться

Для весенеющих забав.

Я снова чувствую томленье

И нежность, нежность без конца…

Твои уста, твои колени

И вздох мимозного лица,-

Лица, которого бесчертны

Неуловимые черты:

Снегурка с темпом сердца серны,

Газель оснеженная – ты.

Смотреть в глаза твои русалчьи

И в них забвенно утопать;

Изнежные цветы фиалчьи

Под ними четко намечать.

И видеть уходящий поезд

И путь без станций, без платформ,

Читать без окончанья повесть,-

Душа Поэзии – вне форм.

1913

СИНИЙ СОНЕТ

Синеет ночь, и с робостью газели

Скользит ко мне Ваш скромный силуэт;

И Вашу тень качает лунный свет -

Луны далекой ясные качели.

Шум ручейка и дальний звук свирели

Сливаются в пленительный дуэт;

Мы шепот поцелуев шлем в ответ,

Разнежены на снежных трав постели.

Никто у нас друг в друга не влюбленный

Сближается томленьем синевы,

Мотивами природы усыпленный

И пряною душистостью травы…

Не мучьтесь после совестью бессонной:

В такую ночь отдаться – вправе вы!

ЕЩЕ ВЫ ДЕВУШКА

Еще Вы девушка: ведь этот алый крапат

На блузке лилиебатистовой – весень…

Еще Вы девушка, читающая Запад,

Секрет несущая в сиреневую сень.

Такая милая!.. Как золотистый грошик…

Поете молодость на разных голосах…

Очарователен улыбчатый горошек,

Ушко наивное опутав в волосах.

И, вот что, знаете: возьмите в руки прутик.

И – кто кого теперь?!.. – бежим на плац-крокет!

Еще Вы девушка, еще Вы только лютик,-

И я из лютиков Вам подарю букет…

Я ЗАПОЮ

Я запою на лире звонкой

Мятежно, бурно – как гроза -

Черты улыбки чьей-то тонкой

И чьи-то русские глаза!

Я запою, в восторге, встречи

Влюбленных взоров, их игру,

Их гармонические речи,

Их смех, подобный серебру.

Я запою улыбок солнца

Их золотистые лучи,

Сердец закрытые оконца

И душ струистые ключи

Благоухая вешним пылом,

Предав забвенью грусть свою,

О ком-то призрачном и милом

Я в упоеньи запою.

Мыза Ивановка

Я НЕ ЛГАЛ

Я не лгал никогда никому,

Оттого я страдать обречен,

Оттого я людьми заклеймен,

И не нужен я им потому.

Никому никогда я не лгал.

Оттого жизнь печально течет.

Мне чужды и любовь, и почет

Тех, чья мысль, – это лживый закал.

И не знаю дороги туда,

Где смеется продажная лесть.

Но душе утешение есть:

Я не лгал никому никогда.

1909

ПОД ВПЕЧАТЛЕНИЕМ “ОБРЫВА”

Я прочитал “Обрыв”, поэму Гончарова…

Согласна ль ты со мной, что Гончаров – поэт?

И чувств изобразить я не имею слова,

И, кажется, – слов нет.

Я полон женщиной, я полон милой Верой,

Я преклоняюся, я плачу, счастлив я!

Весна в душе моей! я слышу соловья,-

На улице ж – день серый.

И как не слышать мне любви певца ночного!

И как не чувствовать и солнце, и весну,

Когда прочел сейчас поэму Гончарова

И вспомнил юности волну!

А вместе с юностью свою я вспомнил “Веру”,

Страданий Райского поэзию, обрыв.

Я вспомнил страсть свою, я вспомнил в счастье

веру,

Идеи ощутив.

И я хочу борьбы за право наслажденья,

Победы я хочу над гордою душой,

Оберегающей так свято убежденья,

Не выдержавшей бой.

Велик свободный Марк, решительный, правдивый,

Заветы стариков не ставивший во грош;

Он сделал женщину на миг один счастливой,

Но как тот миг хорош!

Да знаете ли вы, вступающие в споры,

Вы, проповедники “законности” в любви,-

Что счастье не в летах, а лишь в зарнице взора,-

Да, знаете ли вы?!..

И я, клянусь, отдам за дивное мгновенье,

Взаимность ощутив того, кого люблю,-

Идеи и мечты, желанья и волненья

И даже жизнь свою.

ОКТАВЫ

Хочу туда – где море бирюзово,

Где у звезды сочнее лепестки,

Где спит палач-вулкан на страже зова,

Где от избытка счастья – вздох тоски…

Хочу туда, где чувствуют грозово,

А потому – раздолия узки!

Звучи, душа, в мечтаньях замирая…

Но край ли то? Мираж ли только края?

Везде лазорь, повсюду померанцы,

Надменность пальм и лунь лимонных рощ,

На женских лицах спелые румянцы,

Весь музыка – алмазноструйный дождь.

Там вечный пир, и музыка, и танцы,

Победный клич и дерзостная мощь!..

Я вся – полет под ураганом зова!..

Хочу туда – любить тебя грозово!

1909

КОГДА НОЧАМИ

Когда ночами все тихо-тихо,

Хочу веселья, хочу огней,

Чтоб было шумно, чтоб было лихо,

Чтоб свет от люстры гнал сонм теней!

Дворец безмолвен, дворец пустынен,

Беззвучно шепчет мне ряд легенд…

Их смысл болезнен, сюжет их длинен,

Как змея черных ползучих лент…

А сердце плачет, а сердце страждет,

Вот-вот порвется, того и ждешь…

Вина, веселья, мелодий жаждет,

Но ночь замкнула, – где их найдешь?

Сверкните, мысли, рассмейтесь, грезы!

Пускайся, Муза, в экстазный пляс!

И что нам – призрак! и что – угрозы!

Искусство с нами, – и Бог за нас!..

Мыза Ивановка;

охотничий дворец Павла I

ДУРАК

Жил да был в селе “Гуляйном” дьяк-дурак,

Глоткой – прямо первый сорт, башкою – брак.

Раз объелся пирогами – да в барак,

А поправился, купил потертый фрак,

Да с Феклушею вступить желает в брак.

Али ты, дурак, своей свободе враг?

А зачем, дурак, ночной бывает мрак?

А зачем, дурак, у леса есть овраг?

Али съест тебя, дурак, в овраге рак?

Вот-то дурень, дуралей-то! вот дурак!

ПИСЬМО ФЕКЛЫ

Ты послушай меня, мой суразный! ты послушай меня,

мой уклюжий:

Кровью сердце мое истекает, ты любовью мне сердце

запрудь.

Ах, багряно оно изручьилось, запеклось в лиловатые

лужи,

Поиссякло ключистое сердце, поиссохла цветущая

грудь!

На деревне калякают девки (любопытство у горя на

страже!):

Знать, у Феклы запачкана совесть, или бремени ждет в

животе:

Потому что из солнечной девки, веселящей, здоровой

и ражей,

Стала попросту старой унылкой, на какой-то

споткнулась мечте.

Вот еще и вчера Евфросинью, повстречав на покосе,

священник

(Ныне новый в селе; я не знаю, как зовут молодого

попа)

Говорил: “Вот какая-то Фекла, мне сказали, мутится

от денег,

Все боится воров, скопидомка, ну а замуж – должно

быть глупа”.

Заклевали меня, оболгали! Из веселой когда-то, из

смелой

Стала я, от любви безысходной, мокрой курой и дурой

для всех.

Пожалей же меня, мой уклюжий! Полюби же меня, мой

умелый!

Разгрешилась на девке деревня – значит девку

попутает грех!

1912

Веймарн

НАРОДНАЯ

Солнце Землю целовало -

Сладко жмурилась Земля.

Солнце Землю баловало,

Сыпля злато на поля.

Солнце ласково играло

В простодушной похвальбе.

И Земля его избрала

В полюбовники себе.

И доколе будет длиться

Их немудрая любовь,

Будет мир в цветы рядиться,

В зелень вешнюю лугов!

1911

НА ПРИСТАНИ

Сидел на пристани я ветхой,

Ловя мечтанье тихих струй,

И посылал сухою веткой

Тебе, далекой, поцелуй.

Сидел я долго-долго-долго

От всех вдали и в тишине,

Вдруг ты, пластичная как Волга,

Прошла по правой стороне.

Мы увидались бессловесно,

Мы содрогнулись – каждый врозь.

Ты улыбалась мне прелестно,

Я целовал тебя насквозь.

И я смотрел тебе вдогонку,

Пока не скрылась ты в лесу,

Подобно чистому ребенку,

С мечтою: “все перенесу”…

День засыпал, поля морозя

С чуть зеленеющей травой…

Ты вновь прошла, моя Предгрозя,

И вновь кивала головой.

Мыза Ивановка

ПРЕДГРОЗЯ

…Вы помните “Не знаю”

Баратынский

Хороша кума Матреша!

Глазки – огоньки,

Зубки – жемчуг, косы – русы,

Губки – лепестки.

Что ни шаг – совсем лебедка

Взглянет – что весна;

Я зову ее Предгрозей -

Так томит она.

Но строга она для парней,

На нее не дунь…

А какая уж там строгость,

Коль запел июнь.

Полдень дышит – полдень душит.

Выйдешь на балкон

Да “запустишь” ради скуки

Старый граммофон.

Понесутся на деревню

“Фауст”, “Трубадур”,-

Защекочет сердце девье

Крылышком амур.

Глядь, – идет ко мне Предгрозя,

В парк идет ко мне;

Тело вдруг захолодеет,

Голова в огне.

– Милый кум…

– Предгрозя… ластка!..-

Спазмы душат речь…

О, и что это за радость,

Радость наших встреч!

Сядет девушка, смеется,

Взор мой жадно пьет.

О любви, о жгучей страсти

Нам Июнь поет.

И поет ее сердечко,

И поют глаза;

Грудь колышется волною,

А в груди – гроза.

Разве тут до граммофона

Глупой болтовни?

И усядемся мы рядом

В липовой тени

И молчим, молчим в истоме,

Слушая, как лес

Нам поет о счастье жизни

Призрачных чудес.

Мнится нам, что в этом небе

Нам блестят лучи,

Грезим мы, что в этих ивах

Нам журчат ключи.

Счастлив я, внимая струям

Голубой реки,

Гладя пальцы загорелой,

Милой мне руки.

Хорошо и любо, – вижу,

Вижу по глазам,

Что нашептывают сказки

Верящим цветам.

И склоняется головка

Девушки моей

Ближе все ко мне, и жарче

Песнь ее очей.

Ручкой теплою, любовно

Голову мою

Гладит долго, поверяя

Мне беду свою:

“Бедность точит, бедность губит,

Полон рот забот;

Разве тут похорошеешь

От ярма работ?

Летом все же перебьешься,

А зимой что есть?

По нужде идешь на место,-

То-то вот и есть”.

Мне взгрустнется поневоле,

Но бессилен я:

Ничего я не имею,

Бедная моя.

Любишь ты свою деревню,-

Верю я тебе.

Дочь природы, дочь простора,

Покорись судьбе.

А она уже смеется,

Слезку с глаз смахнув,

И ласкается, улыбкой

Сердце обманув.

Я прижмусь к ней, – затрепещет,

Нежит и пьянит,

И губами ищет губы,

И томит, томит.

Расцелую губки, глазки,

Шейку, волоса,-

И ищи потом гребенки

Целых два часа.

…Солнце село, и туманы

Грезят над рекой…

И бежит Предгрозя парком

Что есть сил, домой;

И бежит, мелькая в липах,

С криком: “Не скучай -

Я приду к тебе поутру,

А пока – прощай!..”

МОЯ ДАЧА

Моя зеленая избушка -

В старинном парке над рекой.

Какое здесь уединенье!

Какая глушь! Какой покой!

Немного в сторону – плотина

У мрачной мельницы; за ней

Сонлива бедная деревня

Без веры в бодрость лучших дней.

Где в парк ворота – словно призрак,

Стоит заброшенный дворец.

Он обветшал, напоминая

Без драгоценностей ларец.

Мой парк угрюм: в нем много тени;

Сильны столетние дубы;

Разросся он; в траве дорожки;

По сторонам растут грибы.

Мой парк красив: белеют урны;

Видны с искусственных террас

Река, избушки, царский домик…

Так хорошо в вечерний час.

КТО ИДЕТ?

Кто идет? какой пикантный шаг!

Это ты ко мне идешь!

Ты отдашься мне на ландышах

И, как ландыш, расцветешь!

Будут ласки небывалые,

Будут лепеты без слов…

О, мечты мои удалые,

Сколько зреет вам цветов!

Ты – дитя простонародия,

Много звезд в моей судьбе…

Но тебе – моя мелодия

И любовь моя – тебе!

Мыза Ивановка

И РЫЖИК, И ЛАНДЫШ, И СЛИВА

1

Природа всегда молчалива,

Ее красота в немоте.

И рыжик, и ландыш, и слива

Безмолвно стремятся к мечте.

Их губят то птицы, то черви,

То люди их губят; но злак

Лазурит спокойствие в нерве,

Не зная словесных клоак.

Как жили бы люди красиво,

Какой бы светились мечтой,

Когда бы (скажу для курсива):

Их Бог одарил немотой.

Безмолвие только – стыдливо,

Стыдливость близка Красоте.

Природа всегда молчалива,

И счастье ее – в немоте.

2

Постой… Что чирикает чижик,

Летящий над зрелым овсом? -

– И слива, и ландыш, и рыжик

Всегда, и везде, и во всем:

И в осах, и в синих стрекозах,

И в реках, и в травах, и в пнях,

И в сочно пасущихся козах,

И в борзо-бегущих конях,

И в зареве грядковых ягод,

И в нимфах заклятых прудов,

И в палитре сияющих радуг,

И в дымных домах городов…

Природа всегда бессловесна,

И звуки ее – не слова.

Деревьям, поверь, неизвестно -

Чем грезит и дышит трава…

Мечтанья алеющих ягод

Неясны пчеле и грибам.

Мгновенье им кажется за год;

Все в мире приходит к гробам.

3

Я слышу, над зарослью речек,

Где ночь – бирюзы голубей,

Как внемлет ажурный кузнечик

Словам голубых голубей:

“И рыжик, и слива, и ландыш

Безмолвно стремятся к мечте.

Им миг ослепительный дан лишь,

Проходит их жизнь в немоте.

Но слушай! В природе есть громы,

И бури, и штормы, и дождь.

Вторгаются вихри в хоромы

Спокойно мечтающих рощ,

И губят, и душат былинки,

Листву, насекомых, цветы,

Срывая с цветов пелеринки,-

Но мы беззаботны, как ты.

Мы все, будет время, погибнем,-

Закон изменения форм.

Пусть гимну ответствует гимном

Нам злом угрожающий шторм.

Она справедлива – стихия,-

Умрет, что должно умереть.

Налеты ее огневые

Повсюду: и в прошлом, и впредь.

Восславим грозовые вихри:

Миры освежает гроза.

И если б стихии затихли,

Бог, в горе, закрыл бы глаза.

Но помни: Бессмертное – живо!

Стремись к величавой мечте!

Величье всегда молчаливо

И сила его – в немоте!”

Дылицы

1911

БЕЛАЯ УЛЫБКА
МИСТИЧЕСКАЯ ПОЭМА

Ты помнишь? – В средние века

Ты был мой властелин…

М.Лохвицкая

I

Есть в лесу, где шелковые пихты,

Дней былых охотничий дворец.

Есть о нем легенды. Слышать их ты

Если хочешь, верь, а то – конец!..

У казны купил дворец помещик,

Да полвека умер он уж вот;

После жил лет семь старик-объездчик,

А теперь никто в нем не живет.

Раз случилось так: собралось трое

Нас, любивших старые дома,

И, хотя бы были не герои,

Но легенд истлевшие тома

Вызывали в нас подъем духовный,

Обостряли нервы до границ:

Сердце билось песнею неровной

И от жути взор склонялся ниц.

И пошли мы в темные покои,

Под лучами солнца, как щита.

Нам кивали белые левкои

Грустно вслед, светлы как нищета.

Долго шли мы анфиладой комнат,

Удивленно слушая шаги;

Да, покои много звуков помнят,

Но как звякнут – в сторону беги!..

На широких дедовских диванах

Приседали мы, – тогда в углах

Колыхались на обоях рваных

Паутины в солнечных лучах.

Усмехались нам кариатиды,

Удержав ладонью потолки,

В их глазах – застывшие обиды,

Только уст дрожали уголки…

Но одна из этих вечных статуй

Как-то странно мнилась мне добра;

И смотрел я, трепетом объятый,

На нее, молчавшую у бра.

Жутко стало мне, но на пороге,

Посмотрев опять из-за дверей

И ее увидев, весь в тревоге,

Догонять стал спутников скорей.

Долго-долго белая улыбка

Белых уст тревожила меня…

Долго-долго сердце шибко-шибко,

Шибко билось, умереть маня.

II

На чердак мы шли одной из лестниц,

И скрипела лестница, как кость.

Ждали мы таинственных предвестниц

Тех краев, где греза наша – гость.

На полу – осколки, хлам и ветошь.

Было сорно, пыльно; а в окно

Заглянуло солнце… Ну и свет уж

Лило к нам насмешливо оно!

Зто солнце было – не такое,

Как привыкли солнце видеть мы -

Мертвое, в задумчивом покое,

Иначе блестит оно из тьмы;

Этот свет не греет, не покоит,

В нем бессильный любопытный гнев.

Я молчу… Мне страшно… Сердце ноет…

Каменеют щеки, побледнев…

III

Это – что? откуда? что за диво!

Смотрим мы и видим, у трубы

Перья… Кровь… В окно кивнула ива,

Но молчит отчаяньем рабы.

Белая, как снег крещенский, птичка

На сырых опилках чердака

Умирала тихо… С ней проститься

Прислан был я кем издалека?

Разум мой истерзан был, как перья

Снежной птицы, умерщвленной кем?

В этом доме, царстве суеверья,

Я молчал, догадкой сердца нем…

Вдруг улыбка белая на клюве

У нее расплылась, потекла…

Ум застыл, а сердце, как Везувий,

Затряслось, – и в раме два стекла

Дребезжали от его биенья,

И звенели, тихо дребезжа…

Я внимал, в гипнозе упоенья,

Хлыстиком полившего дождя.

И казалось мне, что с пьедестала

Отошла сестра кариатид

И бредет по комнатам устало,

Напевая отзвук панихид.

Вот скрипят на лестницах ступени,

Вот хрипит на ржавой меди дверь…

И в глазах лилово, – от сирени,

Иль от страха, знаю ль я теперь!..

Как нарочно, спутники безмолвны…

Где они? Не вижу. Где они?

А вдали бушуют где-то волны…

Сумрак… дождь… и молнии огни…

– Защити! Спаси меня! Помилуй!

Не хочу я белых этих уст!..-

Но она уж близко, шепчет: “милый…”

Этот мертвый звук, как бездна, пуст…

Каюсь я, я вижу – крепнет солнце,

Все властнее вспыхивает луч,

И ко мне сквозь мокрое оконце,

Как надежда, светит из-за туч.

Все бодрей, ровней биенье сердца,

Веселеет быстро все кругом.

Я бегу… вот лестница, вот дверца,-

И расстался с домом, как с врагом.

IV

Как кивают мне любовно клены!

Как смеются розы и сирень!

Как лужайки весело-зелены,

И тюльпанов каски набекрень!

Будьте вы, цветы, благословенны!

Да сияй вовеки солнца свет!

Только те спасутся, кто нетленны!

Только тот прощен, кто дал ответ!

Ивановка

Охотничий дворец.

II. ЛУННЫЕ ТЕНИ

ПРЕЛЮДИЯ

Лунные тени – тени печали -

Бродят бесшумной стопой.

В черном как горе земли покрывале

Призрачной робкой тропой.

Многих любовно и нежно качали,

Чутко давали отсвет…

Лунные тени, тени печали,

Мой повторят силуэт!

СОНЕТ

Я полюбил ее зимою

И розы сеял на снегу

Под чернолесья бахромою

На запустевшем берегу.

Луна полярная, над тьмою

Всходя, гнала седую мгу.

Встречаясь с ведьмою хромою,

Цоднявшей снежную пургу,

И слушая, как стонет вьюга,

Стонала бедная подруга,

Как беззащитная газель,

И слушал я, исполнен гнева,

Как выла зимняя метель

О смерти зимнего посева.

Мыза Ивановка

ИЗ СЮЛЛИ-ПРЮДОМА

“Ne jamais la voir, ni 1'entendre”

Мне никогда не видеть, не слыхать

И не назвать ее мне никогда.

Но верным быть, ее любовно ждать.

Любить ее – всегда!

К ней руки простирать, молить, дрожать

И их сомкнуть без цели… Не беда:

Ведь снова к ней, ведь снова продолжать

Любить ее всегда!

Ах, только бы надеяться, мечтать

И в этих слезах таять, как вода…

Как радостно мне слезы проливать,

Любить ее всегда!

Мне никогда не видеть, не слыхать

И не назвать ее мне никогда,

Но звать ее, ее благословлять,

Любить ее – всегда.

ТРИОЛЕТ

Ты мне желанна, как морю – буря,

Тебе я дорог, как буре – штиль.

Нас любит море… И, каламбуря

С пурпурным небом: “как морю – буря,

Она желанна”,– на сотни миль

Рокочут волны, хребты пурпуря

Зарей вечерней: “как морю – буря…

…Как буре – штиль…”

САРОНСКАЯ ФАНТАЗИЯ

Посвящается Грааль-Арельскому

Царица я народам мне подвластным,

Но ты, дитя, зови меня – Балькис

Мирра Лохвицкая

Давно когда-то; быть может, это в мифе;

Где померанец, и пальма, и лимон,-

К царице Савской, к прекрасной Суламифи,

Пришел забыться премудрый Соломон.

Пришел нежданно, пришел от пышных кляуз,

Устав от царства, почести и песка,-

Чтоб в белогрудье запрятать ум, как страус,

Чтоб выпить губы – два алых лепестка.

Июлил вечер, мечтая звезды высечь…

“Нарцисс Сарона” прилег под кипарис…

И та, которой дано имен сто тысяч,

Все променяла на арфное – Балькис.

27 АВГУСТА 1912

Двадцать седьмое августа; семь лет

Со дня кончины Лохвицкой; седьмая

Приходит осень, вкрадчиво внимая

Моей тоске: старуха в желтый плед

Закутана, но вздрагивает зябко.

Огрязнены дороги, но дождей

Неделя – нет. Девчонка-косолапка

На солнышке искомкалась. Желтей,

Румяней лист: земля заосенела.

Коровница – в мелодиях Фанелла -

На цитре струны щупает. Она

Так молода, и хочется ей звуков;

Каких – не все равно ли? Убаюкав

“Игрою” кур, взгрустила – и бледна.

На зелени лужка белеет чепчик:

Опять княгиня яблоки мне шлет,

И горничная Катя – алодевчик -

Торопится лужайку напролет…

Веймарн, мыза Пустомержа

МОРСКАЯ ПАМЯТКА

Сколько тайной печали, пустоты и безнадежья

В нарастающем море, прибегающем ко мне,

В тишине симфоничной, в малахитовом изнежье,

Мне целующем ноги в блекло-шумной тишине.

Только здесь, у прибоя, заглушающего птичье

Незатейное пенье, озаряющее лес,

Познаю, просветленный, преимущество величья

Земноводной пучины над пучиною небес…

1912 авг. Эстляндия

Иеве, деревня Тойла

ВНЕ

Ивану Лукашу

Под гульливые взвизги салазок

Сядем, детка моя, на скамью.

Олазурь незабудками глазок

Обнищавшую душу мою!

Пусть я жизненным опытом старше,-

Научи меня жить, научи!-

Под шаблонно-красивые марши,

Под печально смешные лучи.

Заглушите мой вопль, кирасиры!

Я – в сумбуре расплывшихся зорь…

Восприятия хмуры и сиры…

Олазорь же меня, олазорь!

Я доверьем твоим не играю.

Мой порок, дорогая, глубок.

Голубок, я тебе доверяю,

Научи меня жить, голубок!

Не смотрите на нас, конькобежцы:

Нашу скорбь вы сочтете за шарж,

Веселитесь, друг друга потешьте

Под лубочно-раскрашенный марш.

Нам за вашей веселостью шалой

Не угнаться с протезным бичом…

Мы с печалью, как мир, обветшалой,

Крепко дружим, но вы-то при чем?

Мы для вас – посторонние люди,

И у нас с вами общее – рознь:

Мы в мелодиях смутных прелюдий,

Ваши песни – запетая кознь.

Мы – вне вас, мы одни, мы устали…

Что вам надо у нашей скамьи?

Так скользите же мимо на стали,

Стальносердные братья мои!..

ЗАМУЖНИЦА

Е. Я.

Исстражденный, хочу одевить,

Замужница, твои черты:

Не виденная мною девять

Осенних лет, ты – снова ты!

Смеющаяся в отстраданьи,

Утихшая – … июнь в саду…-

Растративши дары и дани,

Пристулила в седьмом ряду.

Я солнечник и лью с эстрады

На публику лучи поэз.

Ты, слушая, безгрезно рада

(Будь проклята приставка “без”!)

Но может быть, мое явленье,

Не нужное тебе совсем,

Отторгнуло тебя от лени,

Пьянительней моих поэм?

Напомнило, что блеклых девять

Осенних лет твои черты

Суровеют, что их одевить

В отчаяньи не можешь ты…

1912. Ночь под Рождество

ПОРТНИХА

Ты приходишь утомленная, невеселая, угаслая,

И сидишь в изнеможении, без желаний и без слов…

Развернешь газету – хмуришься, от себя ее

отбрасывая;

Тут уже не до политики! тут уже не до балов!

Светлый день ты проработала над капотом

мессалиновым

(Вот ирония! – для женщины из разряда

“мессалин”!).

Ах, не раз усмешка едкая по губам твоим малиновым

Пробегала при заказчице, идеал которой – “блин”…

В мастерской – от вздорных девочек – шум такой же,

как на митинге,

Голова болит и кружится от болтливых мастериц…

Не мечтать тебе, голубушка, о валькириях, о викинге:

Наработаешься за день-то, к вечеру – не до цариц!

1912

БУДЬ СПОКОЙНА

Будь спокойна, моя деликатная,

Робко любящая и любимая:

Ты ведь осень моя ароматная,

Нежно-грустная, необходимая…

Лишь в тебе нахожу исцеление

Для души моей обезвопросенной

И весною своею осеннею

Приникаю к твоей вешней осени…

1912. Июль. День Игоря.

Ст. Елизаветино

село Дылицы

МОЯ УЛЫБКА

Моя улыбка слезы любит,

Тогда лишь искренна она,

Тогда лишь взор она голубит -

И в душу просится до дна.

Моей улыбке смех обиден,

Она печалью хороша.

И если луч ее не виден,

Во мне обижена душа.

Мыза Ивановка

ЗВЕЗДЫ

Бессонной ночью с шампанским чаши

Мы поднимали и пели тосты

За жизни счастье, за счастье наше.

Сияли звезды.

Вино шипело, вино играло.

Пылали взоры и были жарки.

– Идеи наши, – ты вдруг сказала,-

Как звезды – ярки!

Полились слезы, восторга слезы…

Минуты счастья! я вижу вас ли?

Запело утро. Сверкнули грезы.

А звезды… гасли.

1907

ПРОСТИТЬ? НИКОГДА!

Какой изнурительный сон!..

Я шел и твой дом повстречал

Была на крыльце ты. Начал

Былого конца лилея звон.

Любовь во мне снова зажглась

И сердце грозила снести.

– Прости! – застонал я, – прости!-

И брызнули слезы из глаз.

Смотрю я: ты вздрогнула вся,

Ты вся изменилась в лице…

Я бился в мечте на крыльце,

Тебя о прощеньи прося.

И ты, засверкав, хохоча,

Любя, как давно, как всегда,

Сказала: “Простить? Никогда!”

– Где в храме потухла свеча?…-

ГОД МИНОВАЛ

Я с рукава срываю креп:

Год миновал. Мой взор окреп.

Окреп от слез.

Так крепнет травка от дождя.

Так крепнет рать в крови вождя.

И ум – от грез.

Горелово

ОРЕШЕК СЧАСТИЯ

В цветах стыдливости, в мечтах веселья,

В душистой полыме своей весны,

Она пришла ко мне, – и без похмелья

Пьянили девственно поэта сны.

А сколько радости! А сколько счастья!

Ночей жасминовых!.. фиалок нег!..

О, эта девочка – вся гимн участья,

Вся – ласка матери, вся – человек!

Орешек счастия сберечь в скорлупке

Я не сумел тогда… Молчи, постой!-

Ведь нет… ведь нет ее, моей голубки,

Моей любовницы… моей святой!

СНЕГ ЯБЛОНЬ

Снег яблонь – точно мотыльки,

А мотыльки – как яблонь снег.

Еще далеко васильки,

Еще далеко ночи нег.

И все – в огне, и все – в цвету,

Благоухает каждый вздох!..

Зову и жажду – жажду ту,

От чьих слезинок дымен мох!..

Мыза Ивановка

РОНДО

– Бери меня, – сказала, побледнев

И отвечая страстно на лобзанье.

Ее слова – грядущих зол посев -

Ужальте мне мое воспоминанье!

Я обхватил трепещущую грудь,

Как срезанный цветок, ее головка

Склоняется в истоме… “Смелой будь”,-

Хотел сказать, но было так неловко…

“Возьми меня”,– шепнула, побледнев,

Страдальчески глаза мои проверив,

Но дальше – ни мазков, ни нот, ни перьев!..

То вся – любовь, то вся – кипучий гнев,

– Бери меня! – стонала, побледнев.

Мыза Ивановка

НИЧЕГО НЕ ГОВОРЯ

Это было так недавно,

Но для сердца так давно…

О фиалке грезил запад,

Отразив ее темно.

Ты пришла ко мне – как утро,

Как весенняя заря,

Безмятежно улыбаясь,

Ничего не говоря.

Речку сонную баюкал

Свет заботливый луны.

Где-то песня колыхалась,

Как далекий плеск волны.

И смотрел я, зачарован,

Ничего не говоря,

Как скрывала ты смущенье

Флером – синим, как моря.

О, молчанье нашей встречи,-

Все тобой озарено!

Так недавно это было,

А для сердца так давно!..

1908

А ЕСЛИ НЕТ?…

А если нет?… А если ты ушла,

Чтоб не прийти ко мне на панихиды?

Кто даст ответ?

Одна лишь ты могла,

Но ты полна обиды…

А если нет?

Какая грусть… Как мраморна печаль…

Как высока, свята и вдохновенна!

Но пусть, но пусть.

Разбитая скрижаль -

Осколком драгоценна…

Какая грусть!

Мыза Ивановна

УТРЕННИЙ ЭСКИЗ

Сегодня утром зяблики

Свистели и аукали,

А лодку и кораблики

Качели волн баюкали.

Над тихою деревнею

Дышали звуки, вешние,

И пред избушкой древнею

Светлела даль поспешнее.

Хотелось жить и чувствовать

Зарей студено-ясною.

Смеяться и безумствовать

Мечтой – всегда напрасною!

Мыза Ивановка

1909

У БЕЗДНЫ

О, юность! о, веры восход!

О, сердца взволнованный сад!

И жизнь улыбалась: “вперед!”

И смерть скрежетала: “назад”…

То было когда-то тогда,

То было тогда, когда нет…

Клубились, звенели года -

Размерены, точно сонет.

Любил, изменял, горевал,

Звал смерти, невзгоды, нужду.

И жизнь, как пират – моря вал,

Добросила к бездне. Я жду!

Я жду. Я готов. Я без лат.

Щит согнут, и меч мой сдает.

И жизнь мне лепечет: “назад”…

А смерть торжествует: “вперед!”

НЕНУЖНОЕ ПИСЬМО

Семь лет она не писала,

Семь лет молчала она.

Должно быть, ей грустно стало,

Но, впрочем, теперь весна.

В ее письме ни строчки

О нашей горькой дочке.

О тоске, о тоске,-

Спокойно перо в руке.

Письмо ничем не дышит,

Как вечер в октябре.

Она бесстрастно пишет

О своей сестре.

Ах, что же я отвечу

И надо ли отвечать…

Но сегодняшний вечер

Будет опять, опять.

Веймарн

ЗАРЕЮ ЖИЗНИ

Зарею жизни я светом грезил,

Всемирным счастьем и вечным днем!

Я был так пылок, так смел, так весел,

Глаза горели мои огнем.

Мир рисовался – прекрасен, дивен.

Прожить – казалось – я мог шутя…

Зарею жизни я, был наивен,

Зарею жизни я был дитя!

Закатом жизни порывы стихли,

Иссякли силы и жар погас.

Мне жаль сердечно, не знаю – их ли,

Погибшей грезы ль, но – близок час.

Он, ироничный, пробьет бесстрастно,

Я улетучусь, тоской объят…

Зарею жизни – все в жизни ясно!

Закатом жизни – всему закат!

1907

СПУСТЯ ПЯТЬ ЛЕТ

Тебе, Евгения, мне счастье давшая,

Несу горячее свое раскаянье…

Прими, любившая, прими, страдавшая,

Пойми тоску мою, пойми отчаянье.

Вся жизнь изломана, вся жизнь истерзана.

В ошибке юности – проклятье вечное…

Мечта иссушена, крыло подрезано,

Я не сберег тебя, – и жизнь – увечная…

Прости скорбящего, прости зовущего,

Быть может – слабого, быть может – гения…

Не надо прошлого: в нем нет грядущего,-

В грядущем – прошлое… Прости, Евгения!

1910

СОНМЫ ВЕСЕННИЕ

Сонные сонмы сомнамбул весны

Санно манят в осиянные сны.

Четко ночами рокочут ручьи.

Звучные речи ручья горячи.

Плачут сирени под лунный рефрен.

Очи хохочут песчаных сирен.

Лунные плечи былинной волны.

Сонные сонмы весенней луны.

1909

ВЕСНА

Вечер спал, а Ночь на сене

Уж расчесывала кудри.

Одуванчики, все в пудре,

Помышляли об измене.

Шел я к Ночи, – Ночь навстречу.

Повстречалися без речи.

– Поцелуй… – Я не перечу…

И – опять до новой встречи.

Шел я дальше. Незнакомка

Улыбнулася с поляны,

Руки гнулись, как лианы,

И она смеялась громко.

Вместо глаз синели воды

Обольстительного юга,

Голос страстный пел, как вьюга,

А вкруг шеи хороводы.

Заводили гиацинты

С незабудками с канавок…

Я имел к миражам навык,

Знал мечтаний лабиринты.-

И пускай, кто хочет, трусит,

Но не мне такая доля.

И сказал я: “Дева с поля,

Кто же имя девы вкусит?”

Уже, уже нить лесная,

Комаров порхают флоты…

Тут ее спросил я: “Кто ты?”

И прозвякала: Весна – я!

ПОД НАСТРОЕНЬЕМ ЧАЙНОЙ РОЗЫ

1. Октава

От вздохов папирос вся комната вуалевая…

Свой абрис набросал на книге абажур.

В вазетке на столе тоскует роза палевая,

И ветерок ее колышет весь ажур.

Пугает холодок, а вдохновенье, скаливая,

Зовет меня в леса из копоти конур.

Я плащ беру и верный хлыст,

И чайной розы сонный лист.

2. Газелла

И все мне доносится чайная роза

Зачем тосковала так чайная роза?

Ей в грезах мерещились сестры пунцовые…

Она сожалела их, чайная роза.

Ее обнадежили тучи свинцовые…

О! влага живительна, чайная роза…

Дыханьем поила закаты лиловые

И лепеты сумерек чайная роза…

В груди ее таяли чаянья новые

Их пела случайная чайная роза.

Мыза Ивановка

ПОЭЗА О НЕЗАБУДКАХ

Поет Июнь, и песни этой зной

Палит мне грудь, и грезы, и рассудок.

Я изнемог и жажду незабудок,

Детей канав, что грезят под луной

Иным цветком, иною стороной.

Я их хочу: сирени запах жуток.

Он грудь пьянит несбыточной весной;

Я их хочу: их взор лазурный чуток,

И аромат целебен, как простор.

Как я люблю участливый их взор!

Стыдливые, как томны ваши чары…

Нарвите мне смеющийся букет,

В нем будет то, чего в сирени нет,

А ты, сирень, увянь в тоске нектара.

Мыза Ивановка

МОЙ САД

П. М. Кокорину

Войди в мой сад… Давно одебрен

Его когда-то пышный вид.

Днем – золочен, в луне – серебрян,

Он весь преданьями овит.

Он постарел, он к славе алчен,

И, может быть, расскажет он,

Как потерял в нем генерал чин,

Садясь в опальный фаэтон.

И, может быть, расскажет старец,

Как много лет тому назад

Графиня ехала в Биарриц

И продала поспешно сад;

Как он достался генеральше,

Как было это тяжело,

И, может быть, расскажет дальше,

Что вслед за тем произошло.

А если он и не расскажет

(Не всех доверьем он дарит…)

Каких чудес тебе покажет,

Какие дива озарит!

И будешь ты, когда в росе – лень,

А в сердце – нега, созерцать

Периодическую зелень

И взором ласкою мерцать.

Переживать мечтой столетья,

О них беззвучно рассуждать,

Ждать девушек в кабриолете

И, не дождавшись их, страдать…

Мой тихий сад в луне серебрян,

А в солнце ярко золочен.

Войди в него, душой одебрен,

И сердцем светел и смягчен.

ТЫ НЕ ШЛА…

Карменсите

Целый день хохотала сирень

Фиолетово-розовым хохотом.

Солнце жалило высохший день.

Ты не шла (Может быть, этот вздох о том?)

Ты не шла. Хохотала сирень,

Удушая пылающим хохотом…

Вдалеке у слепых деревень

Пробежал паровоз тяжким грохотом.

Зло-презло хохотала сирень,

Убивая мечты острым хохотом.

Да. А ты все не шла – целый день.

А я ждал (Может быть, этот вздох о том?…)

До луны хохотала сирень

Беспощадно осмысленным хохотом…

Ты не шла. В парке влажная тень.

Сердце ждет. Сердце бесится грохотом.

– Отхохочет ли эта сирень?

Иль увянет, сожженная хохотом?!

Павловск

НА СТРОЧКУ БОЛЬШЕ, ЧЕМ СОНЕТ

К ее лицу шел черный туалет…

Из палевых тончайшей вязи кружев

На скатах плеч – подобье эполет…

Ее глаза, весь мир обезоружив,

Влекли к себе.

Садясь в кабриолет

По вечерам, напоенным росою,

Она кивала мужу головой

И жаждала души своей живой

Упиться нив вечернею красою.

И вздрагивала лошадь, под хлыстом,

В сиреневой муаровой попоне…

И клен кивал израненным листом.

Шуршала мгла…

Придерживая пони,

Она брала перо, фантазий страж,

Бессмертя мглы дурманящий мираж…

Мыза Ивановка

1909

ГРАД

ДАРЮ Дорину-Николаеву

Качнуло небо гневом грома,

Метнулась молния – и град

В воде запрыгал у парома,

Как серебристый виноград.

Вспорхнула искорка мгновенья,

Когда июль дохнул зимой -

Для новых дум, для вдохновенья,

Для невозможности самой…

И поднял я бокал высоко,-

Блеснули мысли для наград…

Я пил вино, и в грезах сока

В моем бокале таял град

Мыза Ивановка

СОН МСТИТЕЛЬНЫЙ

Вошла в мой сон: немного пополнев,

Все так же легкомысленна и лжива;

Все те ж духи и тот же все напев,-

И вот опять все прожитое живо.

Легко узнать в чертах, всегда твоих,

Чрез много лет, оскорбленных громоздко,

Тех лет черты, когда звенел мой стих,

А ты была в периоде подростка.

Легко узнать в улыбке Valerie,

В изысках надушенного шиньона,

Дикарку в бликах розовой зари,

Которую я называл: Миньона.

Но отчегоже тот же жгучий хлыст

В твоей руке, в перчатке – элегантной,

А мальчик с дохом, превращенным в свист,

Овалголовый, чахлый, крупногландый?

Я сновиденьем сладко угнетен,

Не превозмочь растерянной улыбки:

Весна моя, пришедшая в мой сон,

Мне отомстит за вешние ошибки…

Веймарн

ОБРЕЧЕННЫЙ

Я говорю: отлетены лета

Падучих грез, недопитых любовей.

Приять одну, последнюю готовей

Моя душа, угасом золота.

Но не смогу вовеки озабветь

То благостных, то грозоносных весен -

Как там ни взвой, помешанная осень!

Как ни взрычи, берложный черт, – медведь!

Распустится бывалая листва,

Иссохшая, истлевшая в бесцветье:

Я обречен, спустя мильонолетье,

На те же лики, губы и слова…

Веймарн, 1918. Август

ПРИНЦЕССА МИМОЗА
СКАЗКА В ТРИОЛЕТАХ

1

Живет в фарфором дворце

Принцесса нежная Мимоза

С улыбкой грустной на лице.

Живет в фарфоровом дворце…

Летают в гости к ней стрекозы.

Жучки дежурят на крыльце.

Живет в фарфоровом дворце

Принцесса нежная Мимоза.

2

Она стыдлива и чиста,

И ручки бархатные хрупки;

Наряд из скромного листа.

Она стыдлива и чиста,

Как вздохи девственной голубки,

Как в ранней юности уста.

Она стыдлива и чиста,

И ручки бархатные хрупки.

3

Дрожит сердечко, как струна

У арфы дивной, сладкозвучной:

Она впервые влюблена;

Поет сердечко, как струна,

И во дворце теперь ей скучно,

Она давно не знает сна;

Поет сердечко, как струна,

У арфы громкой, сладкозвучной.

4

Ее избранник, Мотылек,

Веселый, резвый, златотканный,

Ей сделал о любви намек;

Ее избранник, Мотылек,

Любимый ею и желанный,

Подносит стансы в восемь строк

Ее избранник Мотылек,-

Поэт с душою златотканной.

5

Мимозу робко просит он

Дозволить слиться поцелуем,

Коротким, как волшебный сон;

Мимозу страстно просит он,

Любовью пылкою волнуем,

За поцелуй дает ей трон.

Мимозу умоляет он

Дозволить слиться поцелуем!

6

Принцесса любит… Почему ж

Его противиться желанью?

Притом он вскоре будет муж…

Принцесса любит… Почему ж?!

Уже назначено свиданье,

И близится слиянье душ;

Принцесса любит… Почему ж?

Противиться ее желанью?

Как обнадежен Мотылек -

Поэт и юноша веселый!

В благоуханный вечерок

К ней подлетает Мотылек.

Принцесса очи клонит долу

Он наклоняется и – чмок!

Мимозу шустрый Мотылек,-

Поэт и юноша веселый.

8

И вдруг смежила вечным сном

Глаза лазурные принцесса

Пред потрясенным Мотыльком

Увы! Смежила вечным сном.

Сокрыла счастие завеса,

И веет в сердце холодком,

Когда смежила вечным сном

Глаза невинные принцесса.

9

Ее святая чистота -

Причина гибели Мимозы,

Что чище вешнего листа.

В любви духовной – чистота,

А не в земной, рабыне прозы;

Есть для одних молитв уста,

И их святая чистота -

Причина гибели Мимозы!

1907

БЕЛАЯ ЛИЛИЯ
СКАЗКА В ТРИОЛЕТАХ

1

Белая Лилия, юная Лилия

Красила тихий и сумрачный пруд.

Сердце дрожало восторгом идиллии

У молодой и мечтательной Лилии.

Изредка разве пруда изумруд

Шумно вспугнут лебединые крылия.

Белая Лилия, светлая Лилия

Красила тихий и сумрачный пруд.

2

Белую Лилию волны баюкали,

Ночи ласкали, исполнены чар.

Сердце застонет, томит его мука ли,

Лилию ласково волны баюкали,

Ей объяснялся в любви Ненюфар,

С берега ей маргаритки аукали.

Белую Лилию волны баюкали,

Ночи ласкали, исполнены чар.

3

Всеми любима, собою всех радуя,

Распространяя вокруг аромат

Тихо цвела неподвижна, как статуя,

Юная Лилия, очи всех радуя.

Грезно внемля, как любовью объят,

Пел Ненюфар, на судьбу не досадуя,

Тихо цвела она, души всех радуя,

Нежный, как грезы, лия аромат.

4

Лодка изящная, лодка красивая,

Как-то прорезала зеркало вод;

Сразу нарушила жизнь их счастливую

Лодка изящная, лодка красивая;

Весла ее подгоняли вперед,

Заволновалося царство сонливое…

Лодка бездушная, лодка красивая

Грубо разбила все зеркало вод.

5

Девушка бледная, девушка юная

Воды вспугнула ударом весла.

Ночь просыпалась с улыбкою лунною

Девушка плакала, бледная, юная,

Скорбь у нее не сходила с чела,

Арфа рыдала ее звонкострунная,

Девушка кроткая, девушка юная

Воды вспугнула ударом весла.

6

– Белая Лилия, юная Лилия,-

Девушка вдруг обратилася к ней:

Как нас сближает с тобою бессилие…

Грустно мне, Лилия, чистая Лилия,

Сердце страдает больней и больней,

Счастье вернуть напрягая усилия…

О, посоветуй мне, милая Лилия,-

Девушка вдруг обратилася к ней.

7

– Добрая девушка, девушка милая,-

Лилия грустно вздохнула в ответ:

Чем облегчу я, бессильная, хилая,

Сердце твое, моя девушка милая?

Кажется, мне твой понятен секрет:

Первое чувство сроднилось с могилою?…

Правда ли, девушка, девушка милая?-

Лилия грустно вздохнула в ответ.

8

– Ты отгадала, – с печальной улыбкою

Та отвечала, головку склоня:

Чувство мое оказалось ошибкою,

Ты отгадала, – с печальной улыбкою

Молвила девушка, грусть ощутив,

Молча следя за играющей рыбкою;

Ты отгадала! – с щемящей улыбкою

Дева сказала, головку склонив.

9

Лилия скорбно вздохнула, растрогана

Этим признанием, этой тоской.

– Знаешь?… сорви меня, дева, для локона,-

Лилия тихо шепнула, растрогана:

Буду лелеять твой локон златой.-

Ей для дыханья давала свой сок она,

Всю отдавала себя ей, растрогана

Робким признанием, страстной тоской.

10

…И сорвала ее дева задумчиво,

Бледной прекрасной рукой сорвала…

И угасала осмысленно, вдумчиво

Лилия, снятая с стебля задумчиво.

Снова раздались удары весла

И Ненюфар запечалился влюбчивый…

Лилию бедную дева задумчиво

Бледной печальной рукой сорвала.

11

Белая Лилия, чистая Лилия

Больше не красила сумрачный пруд

И не дрожала восторгом идиллии:

Белая Лилия – мертвая лилия!..

Пруд спит по-прежнему… Разве, вспугнут

Сон иногда лебединые крылия…

Белая Лилия, светлая Лилия

Больше не красила сумрачный пруд.

СВЕТОСОН

Девчушкам Тойла

Отдайте вечность на мгновенье,

Когда в нем вечности покой!..

На дне морском – страна Забвенья,

В ней повелитель – Водяной.

На дне морском живут наяды,

Сирены с душами медуз;

Их очи – грезовые яды,

Улыбки их – улыбки муз.

Когда смеется солнце в небе,

Король воды, как тайна, тих:

Ведь он не думает о хлебе

Ни для себя, ни для других!

Когда ж, прельстясь лазурной сталью,

Приляжет в море, как в гамак,

С такой застенчивой печалью

И раскрасневшись, точно мак,

Светило дня, – в свою обитель

Впустив молочный сонный пар,

Замыслит донный повелитель

Оледенить небесный жар:

Лишь Водяной поднимет коготь,

Залентят нимфы хоровод

И так лукаво станут трогать

И щекотать просонок вод,

И волны, прячась от щекотки,

Сквозь сон лениво заворчат

И, обозлясь, подбросят лодки,

Стремя рули в грозовый чад.

Рассвирепеет мощно море,

Как разозленный хищный зверь…

Поди, утешь морское горе,

Поди, уйми его теперь!

Как осудившие потомки

Ошибки светлые отцов,-

Начнет щепить оно в обломки

Суда случайные пловцов.

Оно взовьет из волн воронку,

Загрохотав, теряя блеск,

Стремясь за облаком вдогонку -

Под гул, и гам, и шум, и треск.

А солнце, дремлющее сладко

На дне взбунтованных пучин,

Уйдет – но как? его загадка!-

Раскутав плен зеленый тин.

Оно уйдет, уйдет неслышно

И незаметно, точно год…

Пока пылает буря пышно,

Оно таинственно уйдет…

Когда ж палитрою востока

Сверкнет взволнованная сталь,

Светило дня – душа пророка!-

Опять поднимется в эмаль.

Одной небрежною улыбкой

Оно смирит волнистый гнев,-

И Водяной, смущен ошибкой,

Вздохнет, бессильно побледнев…

Спешите все в строку забвенья

Вы, изнуренные тоской!

Отдайте вечность за мгновенье,

Когда в нем вечности покой!..

ИНЭС
ФАНТАСТИЧЕСКАЯ ПОЭМА

О, пойми– о, пойми, – о, пойми:

В целом свете всегда я одна

Мирра Лохвицкая

1

Давался блистательный бал королем,

Певучим владыкой Парнаса.

Сплывались галеры, кивая рулем

К пробитью закатного часа.

2

В них плыли поэты, заслугой умов

Достигшие доступа в царство,

Где молнии блещут под хохот громов

И блещут притом без коварства.

3

Шел час, когда солнце вернулось домой

В свои золотые чертоги,

И сумрак спустился над миром немой

В усеянной звездами тоге.

4

Свистели оркестры фарфоровых труб,

Пел хор перламутровых скрипок;

И тот, кто недавно несчастный был труп,

Воскрес в воскресенье улыбок…

5

Цвели, как мечтанья поэта, цветы

Задорными дерзко тонами,

И реяли, зноем палитры, мечты

Земле незнакомыми снами.

6

Собрались все гости. Огнем полонез

Зажегся в сердцах инструментов,-

И вышла к гостям королева Инэс,

Колдунья волшебных моментов.

7

В каштановой зыби спал мрамор чела,

Качалась в волнах диадема.

И в каждой черте королевы жила

Восторгов сплошная поэма.

8

Чернели маслины под елями дуг,

Дымилася инеем пудра;

Инэс истомляла, как сладкий недуг,

Царя, как не женщина, мудро.

9

Букеты левкоев и палевых роз,

Казалось, цвели на прическе,

Алмазы слезились, как капельки рос,

На рук розовеющем воске.

10

Наряд королевы сливается с плеч

Каскадами девственных тканей.

На троне она соизволила взлечь

На шкурках безропотных ланей.

11

Рассеянно, резко взглянув на гостей,

К устам поднесла она пальчик,-

И подал ей пару метальных костей

Паж, тонкий и женственный мальчик.

12

Бледнея, как старый предутренний сон,

Царица подбросила кости,

Они покатились на яркий газон

В какой-то загадочной злости.

13

Царица вскочила и сделала шаг,

Жезлом отстранила вассала,

Склонилась, взглянула, зарделась, как мак:

Ей многое цифра сказала!

14

Смущенно взошла она снова на трон

С мечтой, устремленной в пространство,

И к ней подошел вседержитель корон,

Пылающий зноем убранства.

15

С почтеньем склонился пред нею король

В обласканной солнцем тиаре,

Сказав ей: “Лилея, сыграть соизволь

На раковин моря гитаре”.

16

Но странно взглянула Инэс на него

И, каждое слово смакуя,

Ему отвечала: – Больна, – оттого

Сегодня играть не могу я.

17

И бал прекратился к досаде гостей…

С тех пор одинока царица.

Но в чем же загадка игральных костей?

– Да в том, что была единица!

Мыза Ивановка

ОСЕННИЕ МЕЧТЫ

Бодрящей свежестью пахнуло

В окно – я встала на заре.

Лампада трепетно вздохнула.

Вздох отражен на серебре

Старинных образов в киоте…

Задумчиво я вышла в сад;

Он, как и я, рассвету рад,

Однако холодно в капоте,

Вернусь и захвачу платок.

…Как светозарно это утро!

Какой живящий холодок!

А небо – море перламутра!

Струи живительной прохлады

Вплывают в высохшую грудь,

И утром жизнь мне жаль чуть-чуть;

При светлом пробужденьи сада.

Теперь, когда уже не днями

Мне остается жизнь считать,

А лишь минутами, – я с вами

Хочу немного поболтать.

Быть может, вам не “интересно”-

Узнать, что смерть моя близка,

Но пусть же будет вам известно,

Что с сердцем делает тоска

Любимой женщины когда-то

И после брошенной, как хлам.

Да, следует напомнить вам,

Что где-то ждет и вас расплата

За злой удар ее мечтам.

Скажите откровенно мне,

По правде, – вы меня любили?

Ужели что вы говорили

Я только слышала… во сне?!

Ужель “игра воображенья”-

И ваши клятвы, и мольбы,

А незабвенные мгновенья -

Смех иронической судьбы?

Рассейте же мои сомненья,

Сказав, что это был ни сон,

Ни сказка, ни мираж, ни греза,-

Что это жизнь была, что стон

Больного сердца и угроза

Немая за обман, за ложь -

Плоды не фикции страданья,

А сердца страстное стенанье,

Которым равных не найдешь.

Скажите мне: “Да, это было”,-

И я, клянусь, вам все прощу:

Ведь вас я так всегда любила

И вам ли, другу, отомщу?

Какой абсурд! Что за нелепость!

Да вам и кары не сыскать…

Я Господа молю, чтоб крепость

Послал душе моей; страдать

Удел, должно быть, мой печальный,

А я – религии раба,

И буду доживать “опальной”,

Как предназначила судьба.

Итак, я не зову вас в бой,

Не стану льстить, как уж сказала;

Но вот что видеть я б желала

Сейчас в деревьях пред собой:

Чтоб вы, такой красивый, знатный,

Кипящий молодостью весь,

Мучительно кончались здесь,

Вдыхая воздух ароматный,

Смотря на солнечный восход

И восхищаясь птичьей трелью,

Желая жить, вкушать веселье.

Ушли б от жизненных красот.

Мне сладко, чтобы вы страдали,

В сознаньи ожидая смерть,

Я превратила б сердце в твердь,

Которую б не размягчали

Ни ваши муки, ни мольбы,

Мольбы отчаянья, бессилья…

У вашей мысли рвутся крылья,

Мутнеет взор… то – месть судьбы!

Я мстить не стану вам активно,

Но сладко б видеть вас в беде,

Хоть то религии противно.

Но идеала нет нигде.

И я, как человек, конечно,

Эгоистична и слаба

И своего же “я” раба.

А это рабство, к горю, вечно.

…Чахотка точит организм,

Умру на днях, сойдя с “арены”.

Какие грустные рефрены!

Какой насмешливый лиризм!

Гатчина

ЗЛАТА
(ИЗ ДНЕВНИКА ОДНОГО ПОЭТА)

24-го мая 190… г.

Мы десять дней живем уже на даче,

Я не скажу, чтоб очень был я рад,

Но все-таки… У нас есть тощий сад,

И за забором воду возят клячи;

Чухонка нам приносит молоко,

А булочник (как он и должен!) – булки;

Мычат коровы в нашем переулке,

И дама общества – Культура – далеко.

Как водится на дачах, на террасе

Мы “кушаем” и пьем противный чай;

Смежаем взор на травяном матрасе

И проклинаем дачу невзначай.

Мы занимаем симпатичный флигель

С скрипучими полами, с сквозняком;

Мы отдыхаем сердцем и умом;

Естественно, теперь до скучной книги ль.

У нас весьма приятные соседи

Maman в знакомстве с ними и в беседе;

Но не для них чинил я карандаш,

Чтоб иступить его без всякой темы;

Нет, господа! Безвестный автор ваш

Вас просит “сделать уши” для поэмы,

Что началась на даче в летний день,

Когда так солнце яростно светило,

Когда цвела, как принято, сирень…

Не правда ли, – я начал очень мило?

7-го июня

Четверг, как пятница, как понедельник-вторник,

И воскресенье, как неделя вся;

Хандрю отчаянно… И если бы не дворник,

С которым мы три дня уже друзья,

Я б утопился, может быть, в болоте…

Но, к счастью, подвернулся инвалид;

Он мне всегда о Боге говорит,

А я ему о черте и… Эроте!..

Как видите, в нас общего – ничуть.

Но я привык в общественном компоте

Свершать свой ультра-эксцентричный путь

И не тужу о разных точках зренья,

И не боюсь различия идей.

И – верить ли? – в подвальном помещеньи

Я нахожу не “хамов”, а людей.

Ах, мама неправа, когда возмущена

Знакомством низменным, бросает сыну:

“Shoking!”

Как часто сердце спит, когда наряден смокинг,

И как оно живет у “выбросков со дна”!

В одном maman права, (я спорить бы не стал!)

– Ты опускаешься… В тебе так много риска.-

О, спорить можно ли! – Я опускаюсь низко,

Когда по лестнице спускаюсь я в подвал.

10-го июня

Пахом Панкратьевич – чудеснейший хохол

И унтер-офицер (не кто-нибудь!) в отставке -

Во мне себе партнера приобрел,

И часто с ним мы любим делать “ставки”.

Читатель, может быть, с презреньем мой дневник

Отбросит, обозвав поэта: “алкоголик!”

Пусть так… Но все-таки к себе нас тянет столик,

А я давно уже красу его постиг.

С Пахомом мы зайдем, случается, в трактир,

Потребуем себе для развлеченья “шкалик”,

В фонографе для нас “запустят” валик;

Мы чокнемся и станем резать сыр.

А как приятен с водкой огурец…

Опять, читатель, хмуришься ты строго?

Но ведь мы пьем “так”… чуточку… немного…

И вовсе же не пьем мы, наконец!

18-го июня

Пахом меня сегодня звал к себе:

– Зашли бы, – говорит, – ко мне вы, право;

Нашли бы мы для Вас веселья и забаву;

Не погнушайтеся, зайдите к “голытьбе”!

Из слов его узнал, что у него есть дочь -

Красавица… работает… портниха,

Живут они и набожно, и тихо,

Но так бедно… я рад бы им помочь.

Зайду, зайду… Делиться с бедняком

Познаньями и средствами – долг брата.

Мне кажется, что дочь Пахома, Злата,

Тут все-таки при чем-то… Но – при чем?

22-го июня

Она – божественна, она, Пахома дочь!

Я познакомился сегодня с нею. Редко

Я увлекаюсь так, но Злата – однолетка -

Очаровательна!.. я рад бы ей… помочь!

Блондинка… стройная… не девушка – мечта!

Фарфоровая куколка, мимоза!

Как говорит Ростан – Принцесса Греза!

Как целомудренна, невинна и чиста!

Она была со мной изысканно-любезна,

Моя корректность ей понравилась вполне.

Я – упоен! я в чувственном огне.

Нет, как прелестна! как прелестна!

Вот, не угодно ли, maman, в такой среде

И ум, и грация, и аттрибуты такта…

Я весь преобразился как-то!..

Мы с нею сблизимся на лодке, на воде,

Мы подружимся с ней, мы будем неразлучны!

Хоть дорогой ценой, но я ее куплю!

Я увидал ее, и вот уже люблю.

Посмейте мне сказать, что жить на свете скучно!

Но я-то Злате, я – хотелось знать бы – люб ль?

Ответ мне время даст, пока же – за сонеты!

Прощаясь с стариком, ему я сунул рубль,

И он сказал: “Народ хороший вы – поэты”.

3-го июля

Вчера я в парке с Златою гулял.

Она была в коричневом костюме.

Ее лицо застыло в тайной думе.

Мне кажется, я тайну отгадал:

Она во мне боится дон-жуана,

Должно быть, встретить; сдержанная речь,

Холодный тон, пожатье круглых плеч -

Мне говорят, что жертвою обмана

Не хочет, нет, в угоду страсти, пасть.

Прекрасный взгляд!.. Бывает все же страсть,

Когда не рассуждаешь… Поздно ль, рано

И ты узнаешь, Злата, страсти чад;

Тогда… тогда я буду триумфатор!

Мы создадим на севере экватор!

Как зацветет тогда наш чахлый сад!

Мы долго шли. Вдали виднелись хаты.

Пить захотелось… отыскали ключ.

Горячим золотом нас жег июльский луч,

И золотом горели косы Златы.

24-го июля

Вот уж два месяца мы обитаем здесь,

И больше месяца знаком я с милой Златой.

Вздыхаю я, любовию объятый,

И тщетно думаю, сгорая страстью весь,

Зажечь ответную: она непобедима,

Ведет себя она с большим умом.

Мои искания ее минуют мимо,

И я терзаюся… Ну, удружил Пахом!

Зачем он звал меня? зачем знакомил с Златой?

Не знал бы я ее и ведал бы покой.

Больное сердце починить заплатой

Забвения – труд сложный и пустой.

Мне не забыть ее, мою Принцессу Грезу,

Я ею побежден, я ею лишь дышу,

В мечтах ее всегда одну ношу

И, ненавидя серой жизни прозу,

Рвясь вечно ввысь, – в подвал к ней прихожу.

1-го августа

Что это – явь иль сон, приснившийся вчера

На сонном озере, в тени густых акаций?

Как жаль, что статуи тяжеловесных граций -

Свидетели его – для скорости пера

Не могут разрешить недоуменья.

Я Златою любим? я Злате дорог? Нет!

Не может быть такого упоенья!

Я грезил попросту… я попросту – “поэт”!

Мне все пригрезилось: и вечер над водой,

И томная луна, разнежившая души,

И этот соловей, в груди зажегший зной,

И бой сердец все тише, глуше…

Мне все пригрезилось: и грустный монолог,

И слезы чистые любви моей священной,

Задумчивый мой взор, мой голос вдохновенный

И в милых мне глазах сверкнувший огонек;

И руки белые, обвившие мне шею,

И алые уста, взбурлившие мне кровь,

И речи страстные в молчании аллеи,

И девственной любви вся эта жуть и новь!

Какой однако сон! Как в памяти он ясен!

Детали мелкие рельефны и ясны,

Я даже помню бледный тон луны…

Да, это сон! и он, как сон, прекрасен!

2-го августа

То был не сон, а, к ужасу, конец

Моей любви, моих очарований…

Сегодня мне принес ее отец

Короткое посланье:

“Я отдалась: ты полюбился мне.

Дороги наши разны, – души близки.

Я замуж не пойду, а в роли одалиски

Быть не хочу… Забудь о дивном сне”.

Проснулась ночь и вздрогнула роса,

А я застыл, и мысль плыла без формы.

3-го августа, 7 час. утра.

Она скончалась ночью, в три часа,

От хлороформа.

III. КОЛЬЕ ПРИНЦЕССЫ

УВЕРТЮРА

Колье принцессы – аккорды лиры,

Венки созвучий и ленты лье,

А мы эстеты, мы – ювелиры,

Мы ювелиры таких колье.

Колье принцессы – небес палаццо,

Насмешка, горечь, любовь, грехи,

Гримаса боли в лице паяца…

Колье принцессы – мои стихи.

Колье принцессы, колье принцессы…

Но кто принцесса, но кто же та -

Кому все гимны, кому все мессы?

Моя принцесса – моя Мечта!

В МИРРЭЛИИ

СЕКСТЫ

Озвень, окольчивай, опетливай,

Мечта, бродягу-менестреля!

Опять в Миррэлии приветливой

Ловлю стремительных форелей:

Наивный, юный и кокетливый,

Пригубливаю щель свирели.

Затихла мысль, и грезы шустрятся,

Как воробьи, как травок стебли.

Шалю, пою, глотаю устрицы

И устаю от гибкой гребли…

Смотрю, как одуванчик пудрится,

И вот опять все глуше в дебри.

В лесах безразумной Миррэлии

Цветут лазоревые сливы,

И молнии, как огнестрелие,

Дисгармонично-грохотливы,

И расцветают там, в апрелие,

Гиганты – лавры и оливы.

В доспехах Полдня Златогорлого

Брожу я часто по цветочью,

И, как заплеснелое олово,

Луна мне изумрудит ночью;

В прелюде ж месяца лилового

Душа влечется к средоточью.

Заосенеет, затуманится,

Заворожится край крылатый,-

Идет царица, точно странница,

В сопровождении прелата,

Смотреть, как небо океанится,

Как море сковывает латы.

Встоскует нежно и встревоженно…

Вдруг засверкает, как богиня,

И вдохновенно, и восторженно

На все глядит светло и сине:

Пылай, что льдисто заморожено!

Смерть, умирай, навеки сгиня!

Веймарн

АВИАТОР

Я песнопевец-авиатор…

Моих разбегов льдяный старт -

Где веет севера штандарт,

А финиш мой – всегда экватор.

Победен мой аэроплан,

Полет на нем победоносен,

Смотри, оставшийся у сосен,

Завидуй мне, похить мой план!

Куда хочу – туда лечу!

Лечу – как над Байкалом буря.

Лечу, с орлами каламбуря,-

Их ударяя по плечу…

Меж изумленных звезд новатор,

Лечу без планов и без карт…

Я всемогущ, – я авиатор!

И цель моя – небес штандарт!

ПРОЦВЕТ АМАЗОНИИ

Въезжает дамья кавалерия

Во двор дворца под алый звон.

Выходит президент Валерия

На беломраморный балкон.

С лицом немым, с душою пахотной,

Кивая сдержанным полкам,

Передает накидок бархатный

Предупредительным рукам.

Сойдя олилиенной лестницей,

Она идет на правый фланг,

Где перед нею, пред известницей,

Уже безумится мустанг.

Под полонез Тома блистательный

Она садится на коня,

Командой строго-зажигательной

Все эскадроны съединя.

От адъютанта донесения

Приняв, зовет войска в поход:

“Ах, наступают дни весенние…

И надо же… найти исход…

С тех пор, как все мужчины умерли,

Утеха женщины – война…

Мучительны весною сумерки,

Когда призывишь – и одна…

Но есть страна – mesdames, доверие!-

Где жив один оранг-утанг.

И он, – воскликнула Валерия,-

Да будет наш! Вперед, мустанг!”

И увядавшая Лавзония

Вновь заструила фимиам…

Так процветает Амазония,

Вся состоящая из дам.

Веймарн

1918. Май

САМОУБИЙЦА

Вы выбежали из зала на ветровую веранду,

Нависшую живописно над пропастью и над рекой.

Разнитив клубок восторга, напомнили Ариадну,

Гирлянду нарциссов белых искомкали смуглой рукой.

Вам так надоели люди, но некуда было деться.

Хрипела и выла пропасть. В реке утопал рыболов.

Из окон смеялся говор. Оркестр играл интермеццо.

Лицо ваше стало бледным и взор бирюзовый – лилов.

Как выстрел, шарахнулись двери. Как крылья,

метнулись фраки.

Картавила банда дэнди, но Вам показалось – горилл.

Как загнанная лисица, дрожа в озаренном мраке,

Кого-то Вы укусили и бросились в бездну с перил!

В ДУХАНЕ НАД КУРОЙ

В духане играл оркестр грузинов,

Он пел застольцам: “Алаверды!”

Из бутоньерки гвоздику вынув,

Я захотел почерпнуть воды.

Мне ветер помог раскрыть окошко,-

В ночь воткнулась рама ребром…

В мое лицо, как рыжая кошка,

Кура профыркала о чем-то злом…

Плюясь и взвизгнув, схватила гвоздику

Ее усатая, бурая пасть…

Грузины играли и пели дико…

– Какая девушка обречена пасть?

Веймарн

1913. Июнь

ГРИЗЕЛЬ

Победой гордый, юнью дерзкий,

С усладой славы в голове,

Я вдохновенно сел в курьерский,

Спеша в столицу на Неве.

Кончалась страстная Страстная -

Вся в персиках и в кизиле.

Дорога скалово-лесная

Извивно рельсилась в тепле.

Я вспоминал рукоплесканья,

Цветы в шампанском и в устах,

И, полная златошампанья,

Душа звенела на крылах.

От Кутаиса до Тифлиса

Настанет день, когда в тоннель

Как в некий передар Ивлиса

Вступает лунный Лионель.

Но только пройдено предгорье,

И Лионель – уже Ифрит!

О, безбережное лазорье!

Душа парит! паря, творит!

Подходит юная, чужая

Извечно-близкая в толпе;

Сердцам разрывом угрожая,

Мы вовлекаемся в купэ…

Сродненные мильоннолетье

И незнакомые вчера,

Мы двое созидаем третье

Во славу моего пера.

О, с ликом мумии, с устами

Изнежно-мертвыми! газель!

Благослови меня мечтами,

Моя смертельная Гризель!

Петербург

1913. Пасха

КАТАСТРОФА

Произошло крушение,

И поездов движение

Остановилось ровно на восемнадцать часов.

Выскочив на площадку,

Спешно надев перчатку,

Выглянула в окошко: тьма из людских голосов!

Росно манила травка.

Я улыбнулся мягко,

Спрыгнул легко на рельсы, снес ее на полотно.

Не говоря ни слова,

Ласкова и лилова,

Девушка согласилась, будто знакома давно…

С насыпи мы сбежали,-

Девушка только в шали,

Я без пальто, без шапки, – кочками и по пенькам.

Влагой пахнули липы,

Грунта плеснули всхлипы,

Наши сердца вздрожали, руки прильнули к рукам.

Благостью катастрофы

Блестко запел я строфы,

Слыша биенье сердца, чуждого сердца досель.

Чувства смешались в чуде,

Затрепетали груди…

Опоцелуен звонко, лес завертел карусель!

Веймарн

1918. Июнь

ЮЖНАЯ БЕЗДЕЛКА

Н. М. К – ч

Вся в черном, вся – стерлядь, вся – стрелка,

С холодным бескровным лицом,

Врывалась ко мне ты, безделка,

Мечтать о великом ничем…

Вверх ножками кресло швыряла,-

Садилась на спинку и пол,

Вся – призрак, вся – сказка Дарьяла,

Вся – нежность и вся – произвол.

Пыль стлалась по бархату юбки,

Зло жемчуг грудил на груди…

Мы в комнате были, как в рубке,

Морей безбережных среди…

Когда же сердечный припадок

Беззвучно тебя содрогал,

Я весь был во власти догадок,

Что где-то корабль утопал…

Но лишь приходила ты в чувства,

К моим припадала ногам

И скорбно шептала: “Как пусто,

Где сердце у каждого, – там…”

Веймарн, мыза Пустомержа

1913. Июнь

ПРИЗРАК-ДЕВУШКА

Гриэельде

Третий вечер приносит почтальон конверты в трауре,

Третий вечер читаю мутно-желтые листки.

Призрак-девушка пишет, обезумев от тоски,

О безликом монахе, появляющемся на море

И бросающем в волны пальцы, точно лепестки…

Это как-то я помню: вы когда-то с нею плавали…

Ландыш-девушка плачет через три-четыре улицы

О пробужденном матерью больном весеннем сне,

Что в вагонах экспресса был милей и неясней

Ленокрылых туманок; и голубкой ландыш гулится.

Третий вечер все никнет и все плачет в окне -

Ах! – не зная, что смертью так легко подкараулится…

1918. Апрель

ГАШИШ НЕФТИС

Ты, куря папиросу с гашишем,

Предложила попробовать мне,-

О, отныне с тобою мы дышим

Этим сном, этим мигом извне.

Голубые душистые струйки

Нас в дурман навсегда вовлекли:

Упоительных змеек чешуйки

И бананы в лианах вдали.

Писки устрицы, пахнущей морем,

Бирюзовая теплая влажь…

Олазорим, легко олазорим

Пароход, моноплан, экипаж!

Все равно, что угодно, но только,

Чтобы было движенье и лет.

Может быть, оттого, что ты полька,

Может быть, оттого, что я лед.

Так одевьтесь все жены, одевьтесь,

Как одевил порочность Уайльд,

Как меня юно-древняя Нефтис,

Раздробив саркофага базальт!

Веймарн

1913. Май

ДУША И РАЗУМ

Душа и разум – антиподы:

Она – восход, а он – закат.

Весеньтесь пьяно-пенно, воды!

Зальдись, осенний водоскат!

Душа – цветник, а ум – садовник.

Цветы в стакане – склеп невест.

Мой палец (…белый червь…) – любовник.

Зев ножниц – тривиальный крест…

Цветы букета инфернальны,

Цветы букета – не цветы…

Одно бесшумье гениально,

И мысль ничтожнее мечты!

ТОСКА О СКАНДЕ

Валерию Брюсову

У побережья моря Черного

Шумит Балтийская волна,

Как символ вечно-непокорного,

В лиловый север влюблена.

На море штормно, и гигантские

Оякорены в нем суда,-

Но слышу шелесты эстляндские,

Чья фьоль атласится сюда.

И вот опять в душе лазорие,

И вновь душа моя поет

Морей Альдонсу – Черноморие -

И Сканду – Дульцинею вод!

Одесса

1918. Март

БАЛТИЙСКОЕ MOPE

Зинаиде Гиппиус

Сребреет у моря веранда,

Не в море тоня, а в луне,

Плывет златоликая Сканда

В лазурной галере ко мне.

Как парус – раскрытые косы,

Сомнамбулен ликий опал.

Глаза изумрудят вопросы,

Ответ для которых пропал…

Пропал, затерялся, как эхо,

В лазори небес и волны…

И лунного, блеклого смеха

Глаза у плывущей полны.

Плывет – проплывает галера

Ко мне – не ко мне – никуда.

Луна – золотое сомбреро,

А Сканда – луна и вода.

Одесса

1918. Март

ОТ СЕВАСТОПОЛЯ ДО ЯЛТЫ

Вам, горы юга, вам, горы Крыма,

Привет мой северный!

В автомобиле – неудержимо,

Самоуверенно!

Направо море; налево скалы

Пустынно-меловы.

Везде провалы, везде обвалы

Для сердца смелого.

Окольчит змейно дорога глобус,-

И нет предельного!

От ската к вскату дрожит автобус

Весь цвета тельного.

Пыль меловая на ярко-красном -

Эмблема жалкого…

Шоффэр! а ну-ка движеньем страстным

В волну качалковую!

Ялта

1918. Март

БАХЧИСАРАЙСКИЙ ФОНТАН

Меня стремит к Бахчисараю

Заботливо автомобиль.

Ушедшее переживаю,

Тревожу выблекшую пыль.

Не крась улыбок охрой плотской,

Ты, Современность, – побледней:

Я бьюсь Мариею Потоцкой

И сонмом теней, близких к ней.

Пока рассудные татары

Взирают на автомобиль,-

В цвет абрикосов белочарый

И в желто-звездчатый кизиль!

Вхожу во двор дворца Гирея,

Мечтои и солнцем осиян,

Иду резною галереей,-

И вот он, слезовый фонтан…

Но ни Марию и ни Хана

Встречая, миновав гарем,

Воспевца монумент-фонтана,

Я музыкой былого нем…

Симферополь, 1913

Март

СИМФОНИЭТТА

Всю ночь грызешь меня, бессонница,

Кошмарен твой слюнявый шип.

Я слышу: бешеная конница -

Моих стремлений прототип.

Бесстрастно слушает иконница

Мой встон, мой пересохший всхлип.

О, Голубая Оборонница,

Явись мне в пчелах между лип.

Ужель душа твоя не тронется?-

Я разум пред тобой расшиб.

Уйти. Куда? Все – среды, вторники…

Пойти на улицу? Одень

Себя, как пожелают дворники

И проститутки, – в ад их день!

Столица ночью – это – в сорнике

Хам-Город в шапке набекрень.

Презренны “вольные затворники”:

В их снах животных – дребедень.

Поймете ль вы меня, просторники? -

Моя бессонница – С и р е н ь.

РАССКАЗ БЕЗ ПОЯСНЕНИЯ

(ПРИКЛЮЧЕНИЕ НА МОНМАРТРЕ)

Посмотрев “Zаzа” в театре,

Путешествующий франт

В ресторане на Монмартре

Пробегать стал прейс-курант.

Симпатичный, лет под тридцать,

Сразу видно, что поляк,

Он просил подать девицу

Земляничный корнильяк.

Посвистав “Торреадора”,

Он потребовал форель,

Посмотрел не без задора

Прямо в очи fille d'hotel

Взгляд зарозовил веснушки

На лице и на носу.

Франт сказал: “Я вам тянушки,

Разрешите, принесу”.

Не видал во всем Париже

Упоительней волос:

Что за цвет! Златисто-рыжий!

О, когда бы довелось

Захлебнуться в этих косах!..”

Усмехнулась fille d'hotel

И в глазах ее раскосых,

Блекло-томных, как пастэль,

Проскользнула тень сарказма,

Губы стали, как желе,

И застыла в горле спазма,

Как ядро в сыром жерле…

Понял франт: ни слова больше,

Оплатил безмолвно счет.

– Этим жестом в гордой Польше

Достигается почет…

Дылицы

КИН-КАТО

Вы не бывали в чайном домике

Напротив виллы адвоката?

И на бамбуковом ли столике

Поила чаем вас Кин-Като?

Что вам она читала в томике

Цветов восточного заката?

Глазами, резвыми как кролики,

На вас смотрела ли Кин-Като?

В благоуханьи карилопсиса

Вы с ней сидели ли покато,

Следя, как от желанья лопался

Костюм вуалевый Кин-Като?

Скажите мне, какими темами

Вы увлекли жену фрегата?

О, вероятно, кризантэмами

Ваш торс украсила Кин-Като!..

Дылицы

1911

ПРОГУЛКА МИСС

Мисс по утрам сопровождает лайка,

Предленчные прогулки любит мисс

И говорит собачке: “Что ж! полай-ка

На воробья, но вовремя уймись…”

Забавно пес рондолит острый хвостик,

С улыбкою смотря на госпожу;

Они идут на грациозный мостик,

Где их встречать предложено пажу.

Попробуем пажа принять за лорда

И прекратим на этом о паже…

– Кто понял смысл последнего аккорда,

Тот автору сочувствует уже.

КОКЕТТА

В черной фетэрке с чайной розою

Ты вальсируешь перед зеркалом

Бирюзовою грациозою

И обласканной резервэркою…

Не хочу считать лет по метрике,

А на вид тебе – лет четырнадцать…

С чайной розою в черной фетэрке

Ты – бессмертница! ты – всемирница!

И тираду я обличайную

Дам завистливых – пусть их сердятся!-

Игнорирую… С розой чайною

В черной фетэрке, ты – бессмертница!

1912

Веймарн

Я – КОМПОЗИТОР

Я – композитор: под шум колес

Железнодорожных -

То Григ, то Верди, то Берлиоз,

То песни острожных.

Я – композитор: ведь этот шум

Метрично-колесный

Рождает много певучих дум

В душе монстриозной.

Всегда в лазори, всегда в мечтах

Слагаю молитвы.

Я – композитор: в моих стихах

Чаруйные ритмы.

Ст. Вруда, поезд

1912

КВАРТЕТ

…Марсель Швоб

Перронета, Гильомета,

Иссабо и Жаннетон,

Вашей страстности комета

Продается за тестон

Гильомета, Перронета,

Жаннетон и Иссабо

Вы для девочки-корнета

Принесли стихи Рембо.

Это верные приметы,

Что в крови повышен тон

Перронета, Гильомета,

Иссабо и Жаннетон.

Ах, теперь для кабинета

Надо ль спаржу и тюрбо,

Гильомета, Перронета,

Жаннетон и Иссабо?

1913. Август

Веймарн

БРИНДИЗИ

Полней бокал наполни

И пей его до дна,

Под бичелучье молний,

Истомна и бледна!

Душа твоя, эоля,

Ажурит розофлер.

Гондола ты, Миньоля,

А я – твой гондольер.

Пускай вокруг все серо

От каркающих стай,-

В объятьях эксцессера

Снегурово истай!

– О, в виноградной капле -

Премудрость всех планет…

Направь на дирижабли

Кокетливый лорнет!

О, очи офиоля,

Благоговейно грезь…

Дурман везде, Миньоля,

Везде – и там, и здесь!

В КУСТАХ ЖАСМИНА

То клубникой, то бананом

Пахнет крэмовый жасмин,

Пышно-приторным дурманом

Воссоздав оркестр румын.

Раковина окарины,

Пестротканное литье.

Устрицы и мандарины.

Вместо жизни – пляс-житье.

Лоскощекие мещанки.

Груди – дыни, жабой брошь.

Разговорные шарманки.

Имперьял идет за грош.

Бутафорскою туникой

Шансонетка, с гнусью мин,

То бананом, то клубникой

Помавает, вся – жасмин.

Веймарн

1918, июнь

ПОЧТИ ГАЗЕЛЛА

И розы, и грезы, и грозы – в бокалы!

Наполним бокалы – осушим бокалы!

Звените, как струны, как лунные струны,

С напитком ледяным, бокалы!

Плещите, как моря седые буруны,

Плещите нектаром, бокалы!

Вскрутите восторгов волшебные руны,

Со льдом раскаленным бокалы!

И вспыхнут в крови огневые Перуны,

Когда испарятся бокалы!..

ХАБАНЕРА I

СОНЕТ

Зое Ч.

Гитана! сбрось бравурное сомбреро,

Налей в фиал восторженный кларет…

Мы будем пить за знатных кабальеро,

Пуская дым душистых сигарет.

Мечта плывет, как легкая галера,

Куда-то вдаль плывет, куда – секрет!

Огня! огня! пусть вспыхнет хабанера,-

Взнуздаем страсть и унесемся в бред!..

Галоп мандол достигнет аллегрэтто,

Заворожен желаньем пируэта,

Зашелестят в потоке вздохи пальм…

Вина! вина! Обрызгай им, гитана,

Букеты грез… Тогда не надо тальм,-

Тогда помпезней культ нагого стана!..

ХАБАНЕРА II

Синьоре Za

Вонзите штопор в упругость пробки,-

И взоры женщин не будут робки!..

Да, взоры женщин не будут робки,

И к знойной страсти завьются тропки.

Плесните в чаши янтарь муската

И созерцайте цвета заката…

Раскрасьте мысли в цвета заката

И ждите, ждите любви раската!..

Ловите женщин, теряйте мысли…

Счет поцелуям – пойди, исчисли!

И к поцелуям финал причисли,

И будет счастье в удобном смысле!..

ИЗ ШАРЛЯ БОДЛЕРА

КРЕОЛКА

СOHEТ

“Au pays parfume que soleil caresse…”

Где ласков луч, в стране благоуханной

Я знал под щедрым куполом дерев,

Где все полно какой-то негой странной,

Царицу гор, креолку, дочь лесов.

Атлас лица и смуглый, и горячий;

Горд очерк шеи: власть она хранит;

Изящный бюст весь вылеплен удачей;

В улыбке – зыбь; в глазах ее – гранит.

О, к вам бы шел и малахит Луары,

И Сэны гладь – как изумруды прерий…

Украсьте замки, гнезда суеверий,

В тени аллей будите Ваши чары.

Сотките свет сонетов для поэта,-

Ваш взгляд один важнее глаз дуэта!..

Мыза Ивановка

КУТЕЖ

– Дайте, дайте припомнить… Был на Вашей головке

Отороченный мехом незабудковый капор…

А еще Вы сказали: “Ах, какой же Вы ловкий:

Кабинет приготовлен, да, конечно, и табор!..”

Заказали вы “пилку”, как назвали Вы стерлядь,-

И из капорцев соус и рейнвейнского конус…

Я хочу ошедеврить, я желаю оперлить

Все, что связано с Вами, – даже, знаете, соус…

А иголки Шартреза? а Шампанского кегли?

А стеклярус на окнах? а цветы? а румыны?

Мы друг друга хотели… Мы любви не избегли…

Мы в слияньи слыхали сладкий тенор жасмина…

Но… Вам, кажется, грустно? Ах, Люси, извините,-

Это можно поправить… Вы шепнули: “устрой-ка”?…

Хорошо, дорогая! для “заплаты есть нити”,-

У подъезда дымится ураганная тройка!

“ОЙЛЕ”

На Ойле, далекой и прекрасной,

Вся любовь и вся душа моя…

Федор Сологуб

Мы выключили электричество:

Луна в стекле

И Ваше светлое величество

Моя Ойле.

На свечи, реющие пчелами,

Устремлены

Глаза, поющие виолами,

И видят сны.

Дымится снег, голубо-фьолевый,

В снегу – шалэ

“Благоговея, друг, оголивай

Свою Ойле…”

Благоуханный и свирельчатый

Ваш голос пью,

И Вы вонзаете взор стрельчатый

В мечту мою.

Вспылало древнее язычество

В душевной мгле:

Не выключено электричество

В телах, Ойле!..

1913, февраль

РОНДО

Твои духи, как нимфа, ядовиты

И дерзновенны, как мои стихи.

Роса восторг вкусившей Афродиты -

Твои духи!

Они томят, как плотские грехи,

На лацкан сюртука тобой пролиты,

Воспламеняя чувственные мхи…

Мои глаза – они аэролиты!-

Низвергнуты в любовные мехи,

Где сладострастят жала, как термиты,

Твои духи!

Веймарн

РОЗА В СНЕГУ

Как в пещере костер, запылает камин…

И звонок оправдав, точно роза в снегу,

Ты войдешь, серебрясь… Я – прости, не могу…-

Зацелую тебя… как идею брамин!

О! с мороза дитя – это роза в снегу!

Сладострастно вопьет бархат пестрой софы,

Он вопьет перламутр этих форм – он вопьет!

Будь моею, ничья!.. Лью в бокалы строфы,

Лью восторг через край, – и бокал запоет…

А бокал запоет – запоет кабинет,

И камина костер, и тигрица-софа…

Опьяненье не будет тяжелым, – о, нет:

Где вино вне вина – жить и грезить лафа!

МИНЬОНЕТЫ

I

Твои уста – качели лунные,

Качели грезы…

Взамен столбов две ручки юные,

Как две березы,

Сольем в дуэт сердечки струнные

Виолончели…

Люблю уста, качели лунные,

Твои качели!

II

О. Ф.

Гудят погребальные звоны…

Как жутко ты мне дорога!..

Мечтаю ль, – лунятся лимоны;

Заплачу ль, – пушатся снега,

Плывут монотонные стоны,

Меняя в пути берега…

И где-то лунятся лимоны,

И где-то пушатся снега…

ТУНДРОВАЯ ПАСТЭЛЬ

Ландыши воздушные, реющие ландыши

Вечером зимеющим льдяно зацвели…

Выйди на поляны ты, сумраком полян дыши,

Падающим ландышам таять повели!

Ландыши небесные, вы всегда бесстебельны,

Безуханно юные искорки луны…

Лунное сияние – это точно в небе льны…

Ленно лани льняные лунно влюблены…

Сердце северянина, не люби лиан души!..

Кедров больше, лиственниц, хрупи, мги и пихт!

Ландыши бесплотные, тающие ландыши,

И у тундры клюквовой зубра сонный выход…

1909

ДИССО-РОНДЕЛИ

Шмелит-пчелит виолончель

Над лиловеющей долиной.

Я, как пчела в июле, юный,

Иду, весь – трепет и печаль.

Хочу ли мрака я? хочу ль,

Чтоб луч играл в листве далекой?

Шмелит-пчелит виолончель

Над лиловеющей долиной…

Люблю кого-то… Горячо ль?

Священно или страстью тленной?

И что же это над поляной:

Виолончелят пчелы, иль

Шмелит-пчелит виолончель?…

ВУАЛЕТКА

Евгению Пуни

Вздыхала осень. Изнежена малина.

Клен разузорен. Ночами тьма бездонна.

…Она смеялась, темно как Мессалина,

И улыбалась, лазурно как Мадонна.

Ветреет вечер. Стрекочет майдолина.

В студеном флэре теченье монотонно.

Сапфирны грезы. Виденье Вандэлина.

И тембры парка рыдают баритонно.

В САДУ КНЯГИНИ

В яблони в саду княгини,

Милая, в седьмом часу

Выбегай в кисейке синей,

Лилию вплети в косу.

Ласково сгибая клевер,

Грезово к тебе приду,-

К девочке и королеве,

Вызеркаленной в пруду.

Фьолево златые серьги

Вкольчены в твое ушко.

Сердцем от денных энергий

Вечером взгрустим легко…

Веймарн

НЕВЫРАЗИМАЯ ПОЭЗА

Невыразимо грустно, невыразимо больно

В поезде удалиться, милое потеряв…

Росы зачем на деревьях? В небе зачем фиольно?

Надо ли было в поезд? может быть, я не прав?

Может быть, только плакать было бы проще, лучше

Перед такой страдальной, точно всегда чужой?

Нежно письмо оскорблю; только когда получишь

Эту цепочку строчек, спаянную душой?

Бело ночеет поле, и от луны в нем мольно,

Филины-пассажиры и безлошаден пар…

Невыразимо грустно! невыразимо больно!

Хочется мне вернуться, но позади – кошмар!

Веймарн

1918, июнь

ЛИСОДЕВА

Как ты похожа сегодня в профиль на шельму-лисицу.

Но почему же твой завтрак – скумбрия и геркулес?

Ах, понакрала бы яиц, – курицы стали носиться,-

И наутек – через поле, через канаву и в лес!

В поле теперь благодатно: там поспевает картофель,

Розовая земляника; гриб набухает в лесу.

Вспомни, забывшая травы, что у тебя лисопрофиль,

Вспомни, что ты каждым вскидом напоминаешь лису.

В рыжей лукавой головке, чувствую, косточки лисьи

(Вот еще что: на лисицу очень похожа оса!..)

Взгляд твой крылат, да пристало ль грезить лисице

о выси?

Это едва ли удобно: аэроплан и лиса…

Веймарн

Май, 1913

CHARLOTTE CORDE

Она была на казнь осуждена,

Но в правоте своей убеждена;

Отважную смутить могла ли плаха?

Пошла на эшафот она без страха.

По мертвому лицу ее палач

Нанес удар и прочь отбросил тело,

Тогда от оскорбленья, как кумач,

Лицо казненной в гневе покраснело.

ПРОМЕЛЬК

В каждом городе, в комнате девьей

Есть алтарь королеве,

Безымянной, повсюдной,

Он незримо-голуб.

Вы ненайденную потеряли

Бирюзу на коралле,

Но она в вашей чудной

Озаренности губ…

Минск

1913, март

ПОКА ПРОХОДИТ ПОЕЗД

Я в поле. Вечер. Полотно.

Проходит поезд. Полный ход.

Чужая женщина в окно

Мне отдается и берет.

Ей, вероятно, двадцать три,

Зыбка в ее глазах фиоль.

В лучах оранжевой зари

Улыбку искривляет боль.

Я женщину крещу. Рукой

Она мне дарит поцелуй.

Проходит поезд. Сам не свой,

Навек теряя, я люблю.

1912, май

Варш. ж. д.

БЕСПРЕРЫВНАЯ ЗАПРЯЖКА

Каждое утро смотрю на каретник

В окно из столовой:

Кучер, надевши суровый передник,

Лениво, без слова,

Рыжую лошадь впрягает в пролетку.

Та топчется гневно,

Бьется копытами мерно и четко -

Всегда, ежедневно!

Странная мысль мне приходит: “а если б

Впрягал бесконечно

Он свою лошадь?…” – но это для песни

Так дико, конечно…

“…Лишь запряжет, глядь, нелепая лошадь,

Знай, ржет себе в стойле.

И не удастся ему уничтожить

Судьбы своеволья…”

1912

Веймарн

РЕШЕНО

Есть на небе сад невянущий

Для детских душ, для радостных…

М.Лохвицкая

Она (обнимая его и целуя):

О друг мой… Сегодня – блаженству предел:

Отныне любви нашей мало двух тел.

Ты понял?

Он (сердце догадкой волнуя):

Дитя от ребенка!.. Устрой мне! устрой…

Ты мать мне заменишь; ты будешь сестрой.

(Целуются долго, друг друга чаруя).

…Она машинально смотрела в окно:

По улице – в шляпе с провалом – мужчина

Нес розовый гробик…

“Сильна скарлатина”,-

Читал муж в газетах, – и стало темно.

Она (обращаясь к предчувствию): Боже?!

Он бросил газету и думает то же…

И каждому кто-то шепнул: Р е ш е н о.

СОНЕТ

Георгию Иванову

Я помню Вас: Вы нежный и простой.

И Вы – эстет с презрительным лорнетом.

На Ваш сонет ответствую сонетом,

Струя в него кларета грез отстой…

Я говорю мгновению: “Постой!”-

И, приказав ясней светить планетам,

Дружу с убого-милым кабинетом:

Я упоен страданья красотой…

Я в солнце угасаю – я живу

По вечерам: брожу я на Неву,-

Там ждет грезэра девственная дама.

Она – креолка древнего Днепра,-

Верна тому, чьего ребенка мама…

И нервничают броско два пера…

Петербург

1911

АНАНАСЫ В ШАМПАНСКОМ
Третья книга поэз

I. РОЗИРИС

УВЕРТЮРА

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!

Удивительно вкусно, искристо, остро!

Весь я в чем-то норвежском! весь я в чем-то

испанском!

Вдохновляюсь порывно! и берусь за перо!

Стрекот аэропланов! беги автомобилей!

Ветропросвист экспрессов! крылолет буэров!

Кто-то здесь зацелован! там кого-то побили!

Ананасы в шампанском – это пульс вечеров!

В группе девушек нервных, в остром обществе

дамском

Я трагедию жизни претворю в грезо-фарс…

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!

Из Москвы – в Нагасаки! из Нью-Йорка -

на Марс!

1915. Январь

Петроград

ГРАНДИОЗ

Граалю-Арельскому

Все наслажденья и все эксцессы

Все звезды мира и все планеты

Жемчужу гордо в свои сонеты,-

Мои сонеты – колье принцессы!

Я надеваю, под взрыв оркестра,

Колье сонетов (размах примерьте!)

Да, надеваю рукой маэстро

На шею Девы. Она – Бессмертье!

Она вне мира, Она вне почвы,

Без окончанья и без начала…

Ничто святое ее зачало…

Кто усомнится – уйдите прочь вы!

Она безмерна и повсеместна,

Она невинна и сладкогрешна,

Да, сладкогрешна, как будто бездна,

И точно бездна – она безбрежна.

Под барабаны, под кастаньеты,

Все содроганья и все эксцессы.

Жемчужу гордо в колье принцессы,

Не знавшей почвы любой планеты…

1910. Июнь

В КОЛЯСКЕ ЭСКЛАРМОНДЫ

Я еду в среброспицной коляске Эсклармонды

По липовой аллее, упавшей на курорт,

И в солнышках зеленых лучат волособлонды

Зло-спецной Эсклармонды шаплетку-фетроторт…

Мореет: шинам хрустче. Бездумно и бесцельно.

Две раковины-девы впитали океан.

Он плещется десертно, – совсем мускат-люнельно,-

Струится в мозг и в глазы, по-человечьи пьян…

Взорвись, как бомба, солнце! Порвитесь, пены

блонды!

Нет больше океана, умчавшегося в ту,

Кто носит имя моря и солнца – Эсклармонды,

Кто на земле любезно мне заменил мечту!

Екатеринослав

1914. Февраль

БАРБАРИСОВАЯ ПОЭЗА

Гувернантка-барышня

Вносит в кабинет

В чашечках фарфоровых

Creme d'enine vinette.

Чашечки неполные

Девственны на вид.

В золотой печеннице

Английский бисквит.

В кабинете общество

В девять человек.

Окна в сад растворены,

В сад, где речи рек.

На березах отсветы

Неба. О, каприз!

Волны, небо, барышня

Цвета барбарис.

И ее сиятельство

Навела лорнет

На природу, ставшую

Creme d'enine vinette…

1914. Июль

Мыза Ивановка

ЦВЕТОК БУКЕТА ДАМ

В букете дам – Амьенского beau mond'a[10]

Звучнее всех рифмует с резедой

Bronze-oxidм[11] блондинка Эсклармонда,

Цветя бальзаколетнею звездой.

Она остра, как квинт-эссенца специй,

Ее бравадам нужен резонанс,

В любовники берет “господ с трапеций”

И, так сказать, смакует mesalliance…[12]

Условностям всегда бросает “shoking!”[13]

Экстравагантно выпускает лиф,

Лорнирует базарно каждый смокинг,

Но не во всяком смокинге калиф…

Как устрицу, глотает с аппетитом

Дежурного очередную дань…

При этом всём – со вкусом носит титул,

Иной щеке даря свою ладонь.

1911. Февраль

В БЛЕСТКОЙ ТЬМЕ

В смокингах, в шик опроборенные, великосветские

олухи

В княжьей гостиной наструнились, лица свои оглупив.

Я улыбнулся натянуто, вспомнил сарказмно о порохе:

Скуку взорвал неожиданно нео-поэзный мотив.

Каждая строчка – пощечина. Голос мой – сплошь

издевательство.

Рифмы слагаются в кукиши. Кажет язык ассонанс.

Я презираю вас пламенно, тусклые ваши сиятельства,

И, презирая, рассчитываю на мировой резонанс!

Блесткая аудитория, блеском ты зло отуманена!

Скрыт от тебя, недостойная, будущего горизонт!

Тусклые ваши сиятельства! Во времена Северянина

Следует знать, что за Пушкиным были и Блок и

Бальмонт!

1913

В ЛИМУЗИНЕ

Она вошла в моторный лимузин,

Эскизя страсть в корректном кавалере,

И в хрупоте танцующих резин

Восстановила голос Кавальери.

Кто звал ее на лестнице: “Manon?”

И ножки ей в прохладном вестибюле,-

Хотя она и бросила: “Mais non”[14] -

Чьи руки властно мехово обули?

Да все же он, пустой, как шантеклер,

Проборчатый, офраченный картавец,

Желательный для многих кавалер,

Использованный многими красавец.

О женщина! Зови его в турнэ,

Бери его, пожалуй, в будуары…

Но не води с собою на Масснэ;

“Письмо” Масснэ… Оно не для гитары!..

1910. Июль

НА ОСТРОВАХ

В ландо моторном, в ландо шикарном

Я проезжаю по Островам,

Пьянея встречным лицом вульгарным

Среди дам просто и – “этих” дам.

Ах, в каждой “фее” искал я фею

Когда-то раньше. Теперь не то.

Но отчего же я огневею,

Когда мелькает вблизи манто?

Как безответно! как безвопросно!

Как гривуазно! но всюду – боль!

В аллеях сорно, в куртинах росно,

И в каждом франте жив Рокамболь.

И что тут прелесть? и что тут мерзость?

Бесстыж и скорбен ночной пуант.

Кому бы бросить наглее дерзость?

Кому бы нежно поправить бант?

1911. Май.

ВАЛЕНТИНА

Валентина, сколько счастья! Валентина, сколько

жути!

Сколько чары! Валентина, отчего же ты грустишь?

Это было на концерте в медицинском институте,

Ты сидела в вестибюле за продажею афиш.

Выскочив из ландолета, девушками окруженный,

Я стремился на эстраду, но, меня остановив,

Предложила мне программу, и, тобой завороженный,

На мгновенье задержался, созерцая твой извив.

Ты зашла ко мне в антракте (не зови его пробелом),

С тайной розой, с красной грезой, с бирюзовою

грозой

Глаз восторженных и наглых. Ты была в простом

и белом,

Говорила очень быстро и казалась стрекозой.

Этот день!.. С него – начало. Телефоны и открытки.

К начинаньям поэтессы я был очень милосерд,

И когда уже ты стала кандидаткой в фаворитки,

Ты меня сопровождала ежедневно на концерт.

А потом… Купэ. Деревня. Много снега, леса. Святки.

Замороженные ночи и крещенская луна.

Домик. Нежно и уютно. Упоенье без оглядки.

Валентина безрассудна! Валентина влюблена!

Все прошло, как все проходит. И простились мы

неловко:

Я “обманщик”, ты сердита, то есть просто трафарет.

Валентина плутоглазка! остроумная чертовка!

Ты чаруйную поэму превратила в жалкий бред!

1914. Март

ТЕБЕ, МОЯ КРАСАВИЦА!

Ариадниной мамочке

Вуаль светло-зеленая с сиреневыми мушками

Была слегка приподнята над розовыми ушками.

Вуаль была чуть влажная она была чуть теплая,

И ты мне улыбалася, красивая и добрая…

Смотрела в очи ласково, смотрела в очи грезово,

Тревожила уснувшее и улыбалась розово.

И я не слышал улицы со звонами и гамами,

И сердце откликалося взволнованными гаммами.

Шла ночь, шурша кокетливо и шлейфами, и тканями,

Мы бархатною сказкою сердца друг другу ранили.

Атласные пожатия… рождения и гибели…

Отливы… содрогания… кружения и прибыли…

Да разве тут до улицы со звонами и шумами?!

Да разве тут до города с пылающими думами?!

Кумирню строил в сердце я, я строил в сердце пагоды…

Ах, губки эти алые и сочные, как ягоды!

Расстались… для чего, спроси… я долго грезил

в комнате…

О, глазки в слезках-капельках, мои глаза вы помните?

Вы помните? вы верите? вы ждете! вы, кудесная!

Они неповторяемы, мгновенности чудесные!..

Я требую настойчиво, приказываю пламенно:

Исчезни все гнетущее! исчезни, вся вселенная!

Все краткое! все хрупкое! все мелкое! все тленное!

А мы, моя красавица, утопимся в забвении,

Очаровав порывностью бесстрастное мгновение.

1910. Январь

ПОЭЗА О ТЫСЯЧА ПЕРВОМ ЗНАКОМСТВЕ

Лакей и сен-бернар – ах, оба баритоны!-

Встречали нас в дверях ответом на звонок.

Камелии. Ковры. Гостиной сребротоны.

Два пуфа и диван. И шесть бесшумных ног.

Мы двое к ней пришли. Она была чужою.

Он знал ее, но я представлен в этот раз.

Мне сдержанный привет и сен-бернару Джою

Уйти куда-нибудь и не мешать – приказ.

Салонный разговор, удобный для аббата,

Для доблестной ханжи и столь же для гетер.

И мы уже не мы: Альфред и Травиата.

И вот уже оркестр. И вот уже партер.

Так: входим в роли мы совсем непроизвольно,

Но режет сердце мне точеный комплимент.

Как больно говорить! Как нестерпимо больно,

Когда предвидишь вот любой, любой момент!

Все знаем наперед: и будет то, что смято

Когда-то, кем-то, как и где – не все равно ль?

И в ужасе, в тоске, – Альфред и Травиата,-

Мы шутим, – как тогда, – лелея нашу боль…

1914. Осень

В ОСЕНОКОШЕННОМ ИЮЛЕ

Июль блестяще осенокошен.

Ах, он уходит! держи! держи!

Лежу на шелке зеленом пашен,

Вокруг – блондинки, косички ржи.

О небо, небо! твой путь воздушен!

О поле, поле! ты – грезы верфь!

Я онебесен! Я онездешен!

И Бог мне равен, и равен червь!

1911, июль

Дыльцы

РОДНИК

Восемь лет эту местность я знаю,

Уходил, приходил, – но всегда

В этой местности бьет ледяная

Неисчерпываемая вода.

Полноструйный родник, полнозвучный,

Мой родной; мой природный родник,

Вновь к тебе (ты не можешь наскучить!)

Неотбрасываемо я приник.

И светло мне глаза оросили

Слезы гордого счастья, и я

Восклицаю: ты – символ России,

Изнедривающаяся струя!

1914. Июль

Мыза Ивановка

К ЧЕРТЕ ЧЕРТА

Какою нежностью неизъяснимою, какой сердечностью

Осветозарено и олазорено лицо твое,

Лицо незримое, отождествленное всечертно

с Вечностью,

Твое – но чье?

В вагоне поезда, на каждой улице и в сновидении,

В театре ль, в роще ли – всегда приложится к черте

черта,

Неуловимая, но ощутимая, – черта-мгновение,

Черта-мечта!

И больно-сладостно, и вешне-радостно! Жить -

изумительно,

Чудесно все-таки! Ах, сразу нескольких – одну

любить!

Невоплощенная! Невоплотимая! тебя пленительно

Ждать – это жить!

1914, ноябрь

ПОЭЗА СПИЧЕЧНОГО КОРОБКА

Что это? – Спичек коробок -

Лучинок из берез?

И ты их не заметить мог?

Ведь это ж грандиоз!

Бери же, чиркай и грози,

Восторжен, нагл и яр!

Ползет огонь на все стези:

В твоей руке – пожар!

Огонь! огонь, природоцап,

Высовывай язык!

Ликуй, холоп! Оцарься, раб!

Ничтожный, ты велик!

Мыза Ивановка,

1914. Начало июля

РОНДО

Л. Рындиной

Читать тебе себя в лимонном будуаре,

Как яхту грез, его приняв и полюбя…

Взамен неверных слов, взамен шаблонных арий,

Читать тебе себя.

Прочувствовать тебя в лиловом пеньюаре,

Дробя грядущее и прошлое, дробя

Второстепенное, и сильным быть в ударе.

Увериться, что мир сосредоточен в паре:

Лишь в нас с тобой, лишь в нас! И только для тебя,

И только о тебе, венчая взор твой царий,

Читать тебе себя!

1914, февраль

АМАЗОНКА

Я встретил у парка вчера амазонку

Под звуки бравурной раздольной мазурки.

– Как кукольны формы у синей фигурки!-

Наглея восторгом, сказал я вдогонку.

Она обернулась, она посмотрела,

Слегка улыбнулась, раздетая взором,

Хлыстом помахала лукавым узором

Мне в сердце вонзила дремучие стрелы…

А рыжая лошадь под ней гарцевала,

Упрямо топталась на месте кобыла

И, право, не знаю, – казалось ли, было,-

В угоду хозяйке меня баловала…

1910, февраль

BERCEUSE

(НА МОТИВ МИРРЫ ЛОХВИЦКОЙ)

Ты так светла в клубящемся покрове.

Твое лицо – восходный Уротал.

В твоем дремучем чернобровье

Мой ум устало заплутал.

Ты вся – мечта коралловых уловов

Твои уста – факирская печать.

В твоих очах, в очах лиловых

Хотел бы сердце закачать.

А где-то плач и грохоты орудий…

Так было встарь, так вечно будет впредь.

Дай погрузиться в белогрудьи

И упоенно умереть.

1910, сентябрь

ЭЛЕКТРАССОНАНС

Что такое электрассонанс?

Это – молния и светлячок.

Сон и скрипка. Гекзаметр и станс.

Мысль и грёза. Пила и смычок.

Разнокровье и злой мезальянс.

Тайна ночи и женский зрачок.

Мирозданье – электрассонанс!

1910. Февраль

В ГОСТИНИЦЕ

В большом и неуютном номере провинциальной

гостиницы

Я лежу в бессоннице холодноватыми вечерами.

Жутко мне, жутко, что сердце скорбью навеки

вынется

Из своего гнездышка – …разбитое стекло в раме…

Из ресторана доносится то тихая, грустная музыка,-

Какая-нибудь затасканная лунная соната,

То такая помпезная, – правда, часто кургузая,-

– …Лилию оскорбляющее полнокровье граната…

И слышатся в этой музыке души всех женщин

и девушек,

Когда-либо в жизни встретившихся и возможных

еще в пути.

И плачется, бесслезно плачется в номерной тиши

кромешной

О музыке, о девушках, обо всем, что способно цвести…

Симферополь.

1914. Январь

КУЗИНА ЛИДА

Лида, ты – беззвучная Липковская. Лида – ты -

хорошенькая девушка.

Стройная, высокая, изящная, ты – сплошная хрупь,

ты – вся улыбь.

Только отчего же ты недолгая? Только отчего твое

во льду ушко?

Только для чего так много жемчуга? Милая, скорей

его рассыпь!

Русая и белая кузиночка, не идут тебе, поверь мне,

ландыши;

Не идут тебе, поверь мне, лилии, – слишком ты для

белого-бела…

Маки, розы нагло оскорбительны, а лианы вьются,

как змееныши,-

Трудно обукетить лиф твой девичий, чтобы ты сама

собой была.

…Папоротник в блестках изумрудовых, снег

фиально белый и оискренный,

Пихтовые иглы эластичные – вот тебе единственный

убор,

Девушка со старческой улыбкою, замкнутой, но

точно солнце, искренней,

Неизвестно как-то умирающей; – как по ягоды идущей

в бор…

1912. Февраль

НИКЧЕМНАЯ

Ты меня совсем измучила, может быть, сама не ведая;

Может быть, вполне сознательно, может быть,

перестрадав;

Вижусь я с тобой урывками: разве вместе пообедаю

На глазах у всех и каждого, – и опять тоска-удав.

О, безжалостница добрая! ты, штрихующая профили

Мне чужие, но знакомые, с носом мертвенно-прямым!

Целомудренную чувственность мы зломозгло

объутопили

Чем-то вечно ожидаемым и литаврово-немым…

Слушай, чуждая мне блажница! обреченная

далёчница!

Оскорбить меня хотящая для немыслимых услад!

Подавив негодование, мне в тебя так просто хочется,

Как орлу – в лазорь сияльную, как теченью -

в водопад!

Одесса

1914. Февраль

ЖУТКАЯ ПОЭЗА

О, нестерпимо-больные места,

Где женщины, утерянные мною,

Навек во всем: в дрожании листа,

В порыве травном к солнечному зною,

В брусничных и осиновых лесах,

Во всхлипах мха – их жалобные плачи…

Как скорбно там скрипенье колеса!

Как трогательно блеянье телячье!

На севере и рощи, и луга,

И лады дум, и пьяненькие сельца -

Однообразны только для пришельца:

Для северян несхожесть их легка.

Когда-нибудь я встречу – это так!-

В таком лесу унылую старуху,

И к моему она приблизит уху

Лукавый рот. Потом за четвертак

Расскажет мне пророчная шарманка

О их судьбе, всех жертв моих. Потом

Я лес приму, как свой последний дом…

Ты – смерть моя, случайная цыганка!

1914. Февраль

Одесса

РОНДО ОРАНЖЕВОГО ЗАКАТА

Невымученных мук, невыгроженных гроз

Так много назади, и тяжек сердца стук.

Оранжевый закат лианами оброс

Невыкорченных мук.

Оранжевый закат! ты мой давнишний друг,

Как лепеты травы, как трепеты берез,

Как щебеты мечты… Но вдруг изменишь? вдруг?

Заплакать бы обжогом ржавых слез,

В них утопить колечки змейных скук

И ждать, как ждет подпоездник – колес,

Невысмертивших мук!

Веймарн

1918. Август

ЕВГЕНИЯ

Это имя мне было знакомо -

Чуть истлевшее пряное имя,

И в щекочущем чувственность дыме

Сердце было к блаженству влекомо.

Как волна – броненосцу за пену,

Как за плен – бег свободный потока,

Это имя мне мстило жестоко

За забвенье, позор, за измену…

Месть швырнула в лицо мне два кома,

Кома грязи – разврат и бескрылье.

Я кончаюсь в неясном усилье…

Это имя мне жутко знакомо!..

1909

КОГДА НОЧЕЛО

Уже ночело. Я был около

Монастыря. Сквозила просека.

Окрест отгуживал от колокола.

Как вдруг собака, в роде мопсика,

Зло и неистово залаяла.

Послышались осечки хвороста,

И кто-то голосом хозяина

“Тубо!” пробаритонил просто.

Лес заветрел и вновь отгуживал

Глухую всенощную, охая.

Мне стало жутко, стало нужно

Людей, их слова. Очень плохо я

Себя почувствовал. Оглушенный,

Напуганный, я сел у озера.

Мне оставалось верст одиннадцать.

Решительность меня вдруг бросила,-

От страха я не мог подвинуться…

Дылицы

1911. Июль

ПЯТИЦВЕТ I

Заберусь на рассвете на серебряный кедр

Любоваться оттуда на маневры эскадр.

Солнце, утро и море! Как я весело-бодр,

Точно воздух бездумен, точно мумия-мудр.

Кто прославлен орлами, ах, тому не до выдр!..

1910. Сентябрь.

РЕГИНА

Когда поблекнут георгины

Под ало-желчный лесосон,

Идите к домику Регины

Во все концы, со всех сторон.

Идите к домику Регины

По всем дорогам и тропам,

Бросайте на пути рябины,

Дабы назад вернуться вам.

Бросайте на пути рябины:

Все наши скрестятся пути,

И вам, искателям Регины,

Назад дороги не найти.

1918. Лето

Веймарн.

ЛИРОБАСНЯ

Бело лиловеет шорох колокольчий -

Веселится лесоветр;

Мы проходим полем, мило полумолча,

На твоей головке – фетр,

А на теле шелк зеленый, и – босая.

Обрываешь тихо листик и, бросая

Мелкие кусочки,

Смеешься, осолнечив лоб.

…Стада голубых антилоп

Покрыли травы, покрыли кочки…

Но дьяконья падчерица,

Изгибаясь, как ящерица,

Нарушает иллюзию…

Какое беззаконье!

– Если хочешь в Андалузию,

Не езди в Пошехонье…

____________________

Улыбаясь, мы идем на рельсы;

Телеграфная проволока

Загудела;

Грозовеет облако,-

К буре дело.

____________________

Попробуй тут, рассвирелься!..

1911

НА ПРЕМЬЕРЕ

Овеев желание грезовым парусом,

Сверкая устовым колье,

Графиня ударила веером страусовым

Опешенного шевалье.

Оркестромелодия реяла розою

Над белобархатом фойэ.

Графиня с грацией стрекозовой

Кусала шоколад-кайэ.

Сновала рассеянно блесткая публика

Из декольтэ и фрачных фалд.

А завтра в рецензии светскою рубрикой

Отметится шикарный гвалт.

1911

ДИССО-РОНДО

Ожили снова желанья…

Воспоминаний папирус

Снова ветреет, как парус,

И в бирюзе умиленья

Призрак сияния вырос.

Блекло-сапфировый ирис

Вяло поет новолунье,

Льется душа снова через

Слова желанья.

Мысли, как сон, испарились

В прямости жизненных линий;

Долго со Злом мы боролись,

Отдых найдем в Аполлоне.

Снова сердца разгорелись,

Слова желанья!

1911. Февраль

ТЕНЬ АПЕЛЬСИНОВОЙ ВЕТКИ
ИЗ ТИН-ТУН-ЛИНГ

Одиночила в комнате девушка.

Взволновали ее звуки флейты,-

Голос юноши в них… Голос, чей ты?

О, застынь в напряженной мечте ушко!

Чья-то тень на колени к ней падает,-

Из окна апельсинная ветка.

“Разорвал кто-то платье мне метко”,-

Грезит девушка с тайной отрадою…

Веймарн, мыза Пустомержа

1912. Август

ШАНТАЖИСТКА

Так Вы изволите надеяться, что Вам меня удастся

встретить

Уж если не в гостиной шелковой, так в жесткой

камере судьи?

Какая все же Вы наивная! Считаю долгом Вам

заметить:

Боюсь, Вы дело проиграете, и что же ждет Вас

впереди?…

Конечно, с Вашею энергией, Вы за инстанцией

инстанцию:

Съезд мировой, затем суд округа, потом палата и

сенат.

Но только, знаете, любезная, не лучше ль съездить

Вам на станцию,

И там купить билет до Гатчины, спросив в буфете

лимонад.

Он охладит Ваш гнев трагический, и Вы, войдя

в вагон упруго,

Быть может, проведете весело в дороге следуемый час.

И, может быть, среди чиновников Вы повстречаете

экс-друга,

Который – будем же надеяться! – не поколотит вовсе

Вас!..

Приехав к месту назначения, Вы с ним отправитесь

в гостиницу.

Он, после шницеля с анчоусом, Вам даст…

Малагу-Аликант!

Вам будет весело и радостно, Вы будете, как

именинница,

Ах, при уменьи, можно выявить и в проституции

талант!..

Зачем же Вы мне угрожаете и обещаете отместки?

Зачем же нагло Вы хватаетесь за правосудия набат?

Так не надейтесь же, сударыня, что я послушаюсь

повестки

И денег дам на пропитание двоякомысленных ребят!

1912. Ноябрь

ШАНСОНЕТКА ГОРНИЧНОЙ

Я – прислуга со всеми удобствами -

Получаю пятнадцать рублей,

Не ворую, не пью и не злобствую

И самой инженерши честней.

Дело в том, что жена инженерская

Норовит обсчитать муженька.

Я над нею труню (я ведь дерзкая!)

И словесно даю ей пинка.

Но со мною она хладнокровная,-

Сквозь пять пальцев глядит на меня:

Я ношу бильедушки любовные

От нее, а потом – для нея.

Что касается мужа господского -

Очень добр господин инженер…

“Не люблю, – говорит, – ультра-скотского.

Вот, супруги своей – например…”

…

…

В результате мы скоро поладили,-

Вот уж месяц как муж и жена.

Получаю конфекты, материи

И филипповские пирожки,

И – на зависть кухарке Гликерии,

Господина Надсона стишки.

Я давно рассчитала и взвесила,

Что удобная должность, ей-ей:

Тут и сытно, и сладко, и весело,

Да вдобавок пятнадцать рублей!

Веймарн

1918. Июнь

ОЗЕРОВАЯ БАЛЛАДА

Св. кн. О. Ф. Имертинской

На искусственном острове крутобрегого озера

Кто видал замок с башнями? Кто к нему подплывал?

Или поэднею осенью, только гладь подморозило,

Кто спешил к нему ветрово, трепеща за провал?

Кто, к окну приникающий, созерцания пестрого

Не выдерживал разумом – и смеялся навзрыд?

Чей скелет содрогается в башне мертвого острова,

И под замком запущенным кто, прекрасный, зарыт?

Кто насмешливо каялся? Кто возмездия требовал?

Превратился кто в филина? Кто – в летучую мышь?

Полно, полно, то было ли? Может быть, вовсе

не было?…

…Завуалилось озеро, зашептался камыш.

1910. Июнь

ИЗДЕВАТЕЛЬСТВО

Как блекло ткал лиловый колокольчик

Линялую от луни звукоткань!

Над ним лунел вуалевый эольчик

И, камешки кидая в воду: “кань”,

Чуть шепотал устами, как коральчик…

Он был оно: ни девочка, ни мальчик.

На озере дрожал электробот.

Все слушали поэта-экстазера.

И в луносне тонули от забот.

Не призраками Серого Мизэра

Шарахнулся пугающий набат,-

И в отблесках пылающего замка

Умолк поэт, как жалкий акробат…

– Царица Жизнь воспитана, как хамка!

1911. Март

НА ГОЛОС ВЕСЕННЕЙ НОВЕЛЛЫ

Обстругав ножом ольховый прутик,

Сделав из него свистящий хлыстик,

Королева встала на распутьи

Двух аллей. И в девственном батисте

Белолильной феей замерла.

Вот пошла к избушке столяра,

Где лежали дети в скарлатине,

Где всегда отточенный рубанок

Для гробов, для мебели, для санок.

Вот и пруд, олунен и отинен,

Вот и дом, огрустен и отьмён.

– Кто стучит? – спросил столяр Семен.

“Королева…” – шепчет королева.

Прохрипели рыжие засовы,

Закричали в отдаленьи совы.

Вспомнилась весенняя новелла:

В ясенях отданье столяру.

Он впустил. Взглянула – как стрелу

Прямо в глаз любовника метнула.

И пошла к отряпенной кроватке.

Смерть и жизнь над ней бросали ставки.

Было душно, холодно и лунно.

Столяриха билась на полу

И кричала: “Дайте мне пилу!”

1911. Ноябрь

ЭСКИЗЕТКА

Сосны качеля, белесо ночело.

Лес печалел в белосне.

Тюли эоля качала Марчелла:

– Грустно весенне усни!-

Точно ребенка, Марчелла качала

Грезы, меня и весну.

Вот пробесшумела там одичало

Глуше затишия мышь

Крылья дымели, как саван истлевший.

– Сердце! тебя не поймешь.

Лед запылавший!

1911. Март

ЭГО-РОНДОЛА

Я – поэт: я хочу в бирюзовые очи лнлии белой.

Ее сердце запело… Ее сердце крылато… Но

Стебель есть у нее. Перерублю, и…

Белый лебедь раскрыл бирюзовые очи. Очи лилии

Лебедь раскрыл. Его сердце запело. Его сердце

Крылато! Лебедь рвется в Эфир к облакам -

К белым лилиям неба, к лебедям небес!

Небесная бирюза – очи облак. Небо запело!.. Небо

Крылато!.. Небо хочет в меня: я – поэт!

1912

ПРОМЕЛЬК

Ив. Лукашу

Голубые голуби на просторной палубе.

А дождинки капали, – голуби их попили.

На просторной палубе голубые голуби

Все дождинки попили, а дождинки капали.

1911

ПЯТИЦВЕТ II

В двадцать лет он так нашустрил:

Проституток всех осёстрил,

Астры звездил, звезды астрил,

Погреба перереестрил.

Оставалось только – выстрел.

1911

В PECTOPAHE

Граалю Арельскому

Воробьи на дорожке шустрятся.

Зеленеют кудри крокетуса.

Привезли из Остэндэ устрицы

И стерлядей из Череповца.

– Послушайте, вы, с салфеткою,

Накройте мне стол под липою;

И еще я вам посоветую

Не стоять каменной глыбою,

А угостить меня рыбою,

Артишоками и спаржей.

Вы поняли? – “Помилуйте, даже

Очень

И буду точен”.

1911. Май

ОТЧАЯНИЕ

Я, разлоконив волосы русые,

Ухватила Петьку за ушко,

В него шепнула: “Тебя я скусаю…”

И выпила бокал Клико.

Успокоив его, благоматного,

Я дала ему морковки и чайку

И закричавши: “Всего приятного!”

Махнула серной по лужку.

Муж приехал с последним автобусом,-

Будничный потертый манекен…

Я застонала, и перед образом

Молила участи Кармен!..

1912. Май

ПОЭЗА О “MIGNON”

Не опоздайте к увертюре:

Сегодня ведь “Mignon” сама!

Как чаровательны, Тома,

Твои лазоревые бури!

“Mignon”!.. Она со мной везде:

И в бледно-палевых гостиных,

И на форелевых стремнинах,

И в сновиденьях, и в труде.

Ищу ли женщину с тоской,

Смотрюсь ли в давнее былое,

Кляну ль позорное и злое,-

“Mignon”!.. Она везде со мной!

И если мыслю и живу,

Молясь без устали Мадонне,

То лишь благодаря “Миньоне”-

Грезовиденью наяву…

Но ты едва ли виноват,

Ее бесчисленный хулитель:

Нет, не твоя она обитель…

О, Арнольдсон! о, Баронат!

1914. Октябрь

БЛАЖЕННЫЙ ГРИША

Когда проезжает конница

Мимо дома с красной крышей,

В кухне дрожит иконница,

Сколоченная блаженным Гришей…

И тогда я его мучаю

Насмешкою над дребезжаньем…

Убегает. И над гремучею

Речкою льет рыданья.

И хотя по благочестию

Нет равного ему в городе,

Он злится, хочет мести,

Мгновенно себя очортив…

1912. Март

ПРЕДОСТЕРЕГАЮЩАЯ ПОЭЗА

Художники, бойтесь “мещанок”:

Они обездарят ваш дар

Своею врожденною сонью,

Своим организмом шарманок;

Они запесочат пожар

В душе, где закон – Беззаконье.

Страшитесь и дев апатичных,

С улыбкой беззвучно-стальной,

С лицом, постоянным, как мрамор:

Их лики, из псевдоантичных,

Душе вашей бально-больной

Грозят беспросыпным кошмаром.

Они не прощают ошибок,

Они презирают порыв,

Считают его неприличьем,

“Явленьем дурного пошиба…”

А гений – в глазах их – нарыв,

Наполненный гнойным величьем!..

1912. Июль

Веймарн

CHANSONNETTE

Изящная, среднего роста,

С головкою bronze-oxide

Она воплощение тоста:

Mais non, regardez, regardez!

Пикантная, среднего роста,

Она героиня Додэ.

Поклонников много, – их до ста

Mais non, regardez, regardez!

Но женщина среднего роста

Бывает высокой еn deux…

И надо сознаться, что просто…-

Mais non, regardez, regardez.

1909. Ноябрь

ОНА КРИТИКУЕТ

– Нет, положительно искусство измельчало,

Не смейте спорить, граф, упрямый человек!

По пунктам разберем, и с самого начала;

Начнем с поэзии: она полна калек.

Хотя бы Фофанов: пропойца и бродяга,

А критика ему дала поэта роль…

Поэт! Хорош поэт… ходячая малага!..

И в жилах у него не кровь, а алкоголь.

Как вы сказали, граф? До пьянства нет нам дела?

И что критиковать мы можем только труд?

Так знайте ж, книг его я даже не смотрела:

Неинтересно мне!.. тем более, что тут

Навряд ли вы нашли б занятные сюжеты,

Изысканных людей привычки, нравы, вкус,

Блестящие балы, алмазы, эполеты,-

О, я убеждена, что пишет он “еn russe”.

Естественно, что нам, взращенным на Шекспире,

Аристократам мысли, чувства и идей,

Неинтересен он, бряцающий на лире

Руками пьяными, безвольный раб страстей.

Ах, да не спорьте вы! поэзией кабацкой

Не увлекусь я, граф, нет, тысячу раз нет!

Талантливым не может быть поэт

С фамилией – pardon! – такой…дурацкой.

И как одет! Моn Dieu! Он прямо хулиган!..

Вчера мы с Полем ехали по парку,

Плетется он навстречу – грязен, пьян;

Кого же воспоет такой мужлан?… кухарку?!

Смазные сапоги, оборванный тулуп,

Какая-то ужасная папаха…

Сам говорит с собой… взгляд страшен, нагл и туп…

Поверите? – я чуть не умерла от страха.

Не говорите мне: “Он пьет от неудач!”

Мне, право, дела нет до истинной причины.

И если плачет он, смешон мне этот плач:

Сантиментальничать ли создан мужчина

Без положения в обществе, без чина?!..

1908

II. НЕЗАБУДКИ НА КАНАВАХ

СТИХИ “ДАВНО МИНУВШИХ ЛЕТ”
NOCTURNE

Месяц гладит камыши

Сквозь сирени шалаши…

Всё – душа и ни души.

Всё – мечта, все – божество,

Вечной тайны волшебство,

Вечной жизни торжество.

Лес – как сказочный камыш,

А камыш – как лес-малыш.

Тишь – как жизнь, и жизнь – как тишь.

Колыхается туман -

Как мечты моей обман,

Как минувшего роман…

Как душиста, хороша

Белых яблонь пороша…

Ни души, и всё – душа!

1908. Декабрь

ТОСКА ПО КВАНТУНУ

О греза дивная, мне сердце не тирань!-

Воспоминания о прожитом так живы.

Я на Квантун хочу, в мой милый Да-Лянь-Вань,

На воды желтые Корейского залива.

Я в шлюпке жизненной разбился о бурун,

И сердце чувствует развязку роковую…

Я по тебе грущу, унылый мой Квантун,

И, Море Желтое, я по тебе тоскую!..

1904. Птб.

ЗАПАД ПОГАС

Запад

Погас…

Роса

Поддалась…

Тихо

В полях…

Ива -

Голяк…

Ветрится

Куст…

Зебрится

Хруст…

Ломок

Ледок…

Громок

Гудок…

Во мгле

Полотно

И склепа

Пятно…

1910. Октябрь

ТРИОЛЕТ

В протяжных стонах самовара

Я слышал стон ее души.

Что было скрыто в песне пара -

В протяжных стонах самовара?

Венчалась ли она в глуши

Иль умирала дочь Тамара?

Как знать! Но в воплях самовара

Я слышал вопль ее души.

1909. Июль

Мыза Ивановка

МОРСКОЙ НАБРОСОК

Е.А.Л.

Тому назад всего два года

На этом самом берегу

Два сердца в страсти без исхода

Дрожали, затаив тоску,-

Два женских сердца… Этой дрожью

Трепещет берег до сих пор…

…Я прихожу подъять свой взор

На море, и у гор подножья

Послушать благостную дрожь,

Потосковать душой пустынной

Вновь о вине своей невинной,

Где правду скрашивала ложь!..

1912. Август

Эстляндия, lebe, Тойла

ГРАЦИОЗА

Дмитрию Крючкову

Я нежно хотел бы уснуть,

Уснуть – не проснуться…

Далеко-далеко уйти,

Уйти, – не вернуться…

Хотел бы ее целовать,

Почти не целуя:

Словами ведь грубо сказать,

Как тонко люблю я…

Ни страсти хочу, ни огня,

И стоны сиянья,

Чтоб телом к ней в тело войти,

Войти для страданья…

Хочу я не тела ее,

Но лишь через тело

Прочувствовать душу могу

Всецело…

1911. Октябрь

PRELUDE II

Мои стихи – туманный сон.

Он оставляет впечатление…

Пусть даже мне неясен он,-

Он пробуждает вдохновение…

О люди, дети мелких смут,

Ваш бог – действительность угрюмая.

Пусть сна поэта не поймут,-

Его почувствуют, не думая…

1909

ГДЕ ПРИ ВЗДОХЕ ВЕТЕРКА ПОЕТ ФАРФОР…
МАНЧЖУРСКИЙ ЭСКИЗ

Там, где нежно колокольчики звенят

И при вздохе ветерка поет фарфор,

Еду я, восторгом искренним объят,

Между бархатных полей и редких гор.

Еду полем. Там китайцы сеют рис;

Трудолюбьем дышат лица. Небеса

Ярко сини. Поезд с горки сходит вниз.

Провожают нас раскосые глаза.

Деревушка. Из сырца вокруг стена.

Там, за ней, фанзы приземисты, низки.

Жизнь скромна, тиха, убога, но ясна -

Без тумана русской будничной тоски.

Пасть раскрыл свою, на нас смотря, дракон,

Что из красной глины слеплен на фанзе.

Я смеюсь: мне грозный вид его смешон.

Село солнце, синь трава в сырой росе.

1905

ЭСКИЗ

Клубится дым при солнце зимнем,

Несется в дебри паровоз;

Причудлив он в хитоне дымном,

В хитоне смутном как хаос.

Снег лиловатого оттенка

Пылит под небом голубым.

Вдали темнеет леса стенка,

А дым – как снег, и снег – как дым.

1908. Декабрь

Лигово. Вагон

ТРАУРНАЯ ЭЛЕГИЯ

Умирала лилия лесная

К. Фофанов

Умирала она в пору августа,

Когда зелень трав и дубрав густа,

Когда в воздухе вкус малиновый,

Когда ночь дрожит в тьме осиновой.

Умирала она, ясно ведая,

Что такое смерть, храбро следуя

За давнишними пожеланьями

Молодой уснуть с колебаньями

Незнакомая… И правдивая,

И невинная, и красивая!..

Умерла она, сделав грустно нам…

К ней путем идем, болью устланным,

На могилу к ней, одинокую,

Как она была, на далекую…

Там помолимся о душе ее:

– Да прославится имя твое!

1909. Июнь

ЦАРИЦА ИЗ ЦАРИЦ

В моей душе – твоих строфа уст,

И от строфы бесплотных уст

Преображаюсь, словно Фауст,-

И звук любви уже не пуст.

Как в Маргариту юный Зибель -

В твой стих влюблен я без границ,

Но ждать его не может гибель:

Ведь ты – царица из цариц!

1908. Ноябрь

ОТТОГО И ЛЮБЛЮ

Я люблю сердечно, безрассудно,

Безотчетно всю, как есть, тебя!

Но за что люблю, я знаю смутно,

А верней – совсем не знаю я.

Как тебя целую! как милую!

Ты со мной – смеюсь, а нет – грущу…

Оттого тебя ведь и люблю я,

Что любви причины не ищу!..

1907

ВЕРНУТЬ ЛЮБОВЬ

…То ненависть пытается любить

Или любовь хотела б ненавидеть?…

Минувшее я жажду возвратить,

Но, возвратив, боюсь его обидеть,

Боюсь его возвратом оскорбить.

Святыни нет для сердца святотатца,

Как доброты у смерти… Заклеймен

Я совестью, и мне ли зла бояться,

Поправшему любви своей закон!

Но грешники – безгрешны покаяньем,

Вернуть любовь – прощение вернуть.

Но как боюсь я сердце обмануть

Своим туманно-призрачным желаньем:

Не месть ли это? не зависть ли? сгубить

Себя легко, и свет небес не видеть…

Что ж это: зло старается любить

Или любовь мечтает ненавидеть?…

23 сентября 1908

БУКЕТ ЗАБВЕНЬЯ

Я погружу в букет душистый

Лицо и душу погружу.

И лес ресниц твоих пушистый,

Пушистый лес воображу.

Я озарял его, сжигая

Доверья хрупкие костры…

О, дорогая-дорогая,

С душой любовницы-сестры!

Но то ушло, пришло другое…

Того, что было, не спасти…

О, дорогое-дорогое,

Мое далекое, прости!

Прости и ты, мой ангел чистый,

Краса и гордость бытия!

Бросаю жизнь в букет душистый

И захлебнусь в букете я.

1910. Май

Мыза Ивановка

BERCEUSE ТОМЛЕНИЯ

Я люблю тебя нежнее

Белой лилии,

Я пою тебя волшебней

Сказок фей.

Я беру тебя в аллее

Весь – воскрылие,

В поэтическом молебне

Чародей.

К груди грудь, во взоры взоры!

Вешней лени я

Не осилю – ах, нет мочи,-

Я в плену.

Мне мерещатся озера

Из томления.

В них все глубже, все жесточе

Я тону

1918. Май

Веймарн

МЕЛЬНИЦА И БАРЫШНЯ

Постарела труженица-мельница,

На горе стоит, как богадельница;

Под горою барышня-бездельница

Целый день заводит граммофон

На балконе дачи; скучно барышне:

Надоел в саду густой боярышник,

А в гостиной бронза и плафон.

Я смотрю, вооруженный… лупою:

Граммофон трубой своею глупою

Голосит, вульгаря и хрипя,

Что-то нужно-пошлое, а дачница

В чем другом, но в пошлости удачница,

Ерзает на стуле, им скрипя…

Крылья дряхлой мельницы поломаны,

Но дрожат в обиде, внемля гомону

Механизма, прочного до ужаса,

И пластинкам, точным до тоски…

Ветра ждет заброшенная мельница,

Чтоб рвануться с места и, обрушася,

Раздавить ту дачу, где бездельница

С нервами березовой доски…

____________________

От жары и “музыки” удар меня,

Я боюсь, вдруг хватит, и – увы!..

Уваженье к мельнице, сударыня,

Здесь она хозяйка, а не вы!

1911. Июнь

Дылицы

МИНЬОНЕТЫ

1

Да, я хочу твоих желаний,

Да, я люблю твое “люблю”!

Но мы уйдем туда, где – лани,

Уйдем: здесь больно, я скорблю.

Лишь там тебе, моей Светлане,

Я расскажу, я распою,

Как я хочу твоих желаний,

Как я люблю твое “люблю”!

2

Ловлю печаль в твоей улыбке

И тайный смех в твоих слезах…

Твои глаза блестят, как рыбки,

Но сердце – в смутных голосах.

Ты в заблужденьи, ты в ошибке!

Топлю глаза в твоих слезах,-

И снова – смех в твоей улыбке,

И снова – грудь в твоих слезах!

1910. Март

ОДИН БЫ ЛЕПЕСТОК!.

Мне тайно верится, что ты ко мне придешь,

Старушка-девушка, согбенная в позоре,

И взором бархата затепленные зори

Мне тайно верится – ты бодро расцветешь.

Мне тайно верится, ты все еще грустишь

О том, что сказано, о том, что не успето…

О, разберись в пыли истлевшего букета:

Один бы лепесток! – и ты меня простишь,

Мне свято верится!..

1910. Февраль

ЧЬИ ГРЕЗЫ?…

Я пить люблю, пить много, вкусно,

Сливаясь пламенно с вином,

Но размышляю об одном

И не могу решить искусно.

Да, мудрено решить мне это

(И в этом не моя вина!):

Поэт ли хочет грез вина,

Вино ли просит грез поэта?

1909

КОЛЫБЕЛЬНАЯ
(АРИЯ ЛОТАРИО)

Спи-усни, дитя-Миньона,

Улыбаяся шутя…

Спи-усни, без слез, без, стона

Утомленное дитя.

Замок спит, и спят озера,

Позабудь скитаний дни,

С голубой надеждой взора

Незабудкою усни.

Сердце, знавшее уроны

Зачаруй в уютном сне,-

И растает грусть Миньоны,

Как снежинка по весне.

1908. Ноябрь

МАДРИГАЛ

Ал. Ал. Наумовой

Часто вы мне грезитесь фиалкой -

Этим нежным, ласковым цветком;

Иногда – таинственной русалкой,

Воплощенной грезящим умом.

Иногда – принцессой кроткой, хрупкой,

Милосердной даже к комару,

И всегда – свободною голубкой,

Ввысь летящей к правде и добру!

1907

ПОВСЕМЕСТНАЯ

Ее глаза, глаза газели,

Синеют в усиках ресниц.

Она опустит очи ниц,

И щеки вдруг зарозовели.

В устах змеящийся укус,

Лицо меняет беспрестанно.

И волосы, длиннее стана,

Немного приторны на вкус.

Бескрылой похоти раба,

Она приниженно кичлива.

Эскиз готов. Пошлоречива

Моей натурщицы судьба.

1911. Июнь

Елизаветино

ПО BOCEMb СТРОК

I

Вы стоите на палубе за зеркальною рубкою

И грызете, как белочка, черносливную косточку…

Вы – такая изящная и такая вы хрупкая,

Вы похожи на девочку и немного на ласточку.

Улыбаются весело два матроса у румпеля,

Капитан донжуанствует, вам стихи декламируя,

О таинственном крейсере, о голубке над куполом,

То чаруя Мореллою, то Дарьяльской Тамарою…

1910

II

Карменсите

В тебе столько нежности тихой,

Но, время бездумно влача,

Ты скрыла ее под шумихой

Такого ж бездумного дня.

Но в каждом движеньи плеча

И в склоне твоем над гречихой -

В тебе ж столько нежности тихой…

О, если б она для меня!

1910

Саблино

III

Я приду к тебе, еврейка,

В звездном плеске сонных струй.

Отворяй-ка поскорей-ка,

Отвори и не горюй!

За любовь плати любовью,

За измену отомсти:

По холмистому горбовью

Труп мой в озеро спусти…

1910

РОНДЕЛЬ

От солнца я веду свой древний род!

Мирра Лохвицкая

“От солнца я веду свой древний род!”-

Сказала доблестная Саба.

В краю банана, змей и краба

Жил впечатлительный народ.

Царь слов обратно не берет,

Когда звучат слова не слабо…

“От солнца я веду свой древний род!”-

Сказала доблестная Саба.

Всегда венец, всегда вперед!-

Вот лозунг знойного араба.

Но в небе грянула гроза бы,

Когда бы смел воскликнуть “крот”:

– От солнца я веду свой древний род!

1911

ПОЛУСОНЕТ

Твои горячие кораллы

Коснулись бледного чела,

Как сладострастная пчела,-

И вот в душе звучат хоралы.

Моя тоска меня карала,

И я не пел, и петь не мог,

Но ты сняла с души забрало

И с песни рыцарской – замок.

Без жизни жизнь и сон без сна

Теперь окончены. Весна

Моей любви поет и трелит…

Спеши вдыхать весны цветок,

Спеши! И радости поток

Нас захлестнет, но не разделит!

1909

ВАНДА
(ОKТАВЫ)

Посв. В. В. Уварову-Надину

1

Грустила ночь. При чахлом свете лампы

Мечтала Ванда, кутаясь в печаль;

Ей грезился дурман блестящей рампы,

Ей звуков захотелось, – и рояль

Ее дразнил прелюдией из “Цампы”.

Она встает, отбрасывая шаль,

И медленно подходит к пианино

Будить его от грезящего сплина.

2

А ночь глядит в растворенную дверь,

Вся трепеща и прислонясь к веранде…

Как девушка взволнованна теперь!

Как дышит ночь душисто в душу Ванде!

Мотив живет… И если б вечный зверь

Его услышал, если б зверской банде

Он прозвучал – растроганное зло,

Хотя б на миг, любовью мысль зажгло.

3

О, чаровница-музыка, тебе

Крылю восторг, пылаю фимиамы!

О власти мысль внушаешь ты рабе,

Ребенка устремляешь к сердцу мамы,

Туманишь зло, зовешь любовь к себе

И браку душ поешь эпиталамы.

Тебе дано пороки побороть,

Гармония, души моей Господь…

1908. Ноябрь

НАСМЕШКА КОРОЛЯ

Владетель умирал. Льстецов придворных стая

Ждала его конца, сдувая с горностая

Одежды короля пылинки, между тем

Как втайне думала: “когда ж ты будешь нем?”

Их нетерпение заметно королю,

И он сказал, съев ломтик апельсина:

– О, верные рабы! Для вас обижу сына:

Я вам отдам престол, я сердце к вам крылю!-

И только он умолк, – в разнузданности дикой

Взревели голоса, сверкнули палаши.

И вскоре не было у ложа ни души,-

Лишь двадцать мертвых тел лежало пред владыкой.

1911. Июль

ст. Елисаветино, село Дылицы

ЛЕОНИДУ АФАНАСЬЕВУ

“У плотины старой мельницы…”

Леонид Афанасьев

Ваши милые мелодии,

Где воспели вы наш сад,

Как волшебные рапсодии -

Души многих вдохновят.

Так любовна и так красочна,

Друг мой, ваша акварель;

Целомудренна и сказочна,

Как на севере апрель.

Если снова на свободе я

Заберусь в мой старый сад,

Приезжайте, – и мелодии

Ваши снова зазвучат!

1908

ОТВЕТ Л. АФАНАСЬЕВУ НА ЕГО ПОСЛАНИЕ

Ты шел дорогою проезжей,

И был твой шаг трудолюбив,

А я парил в лазури вешней,

Весь мир в осколки раздробив!

Ты робко пел и робко шел ты,

Боясь прохожих обогнать…

Лист зеленел, потом стал желтый,-

Зазеленеет ли? – Как знать!

Ты изменил Луне и Нимфе,

Изменой поругав сердца…

Но пусть шалаш твой на Олимпе -

Напротив моего дворца!

1910

ИЗМЕНА МАЯ

Я родился в мае, месяце весеннем,

Звонком и веселом,

Шумном и душистом,

И сказали роды: “Мы тебя оденем

Светлым ореолом -

Как молитвы, чистым”.

Улыбнулось солнце, солнце засверкало,

Ласковым приветом

Чествуя рожденье;

Солнце загорелось, запылало ало

И зажгло поэтом

С искрой вдохновенья!

Разодет цветами с детской колыбели,

Я запе соловкой

Радостно и звонко,

Запечатлевая мир, где все скорбели,

Юною головкой

И душой ребенка.

Время шло, и солнце потускнело в тучах,

Лаской не блестело,

Злоба песнь косила;

Опадали розы при ветрах летучих,

Истомилось тело,

Притупилась сила.

Время шло… И радость дней моих весенних

Растопилась в слезах,

Сердцу не внимая!

И теперь я плачу, плачу на коленях

О погибших грезах,

Об измене мая!

1908. Февраль

НЕРАЗГАДАННЫЕ ЗВУКИ

В детстве слышал я ночами

Звуки странного мотива.

Инструмент, мне неизвестный,

Издавал их так красиво.

Кто играл? на чем? – не знаю;

Все покрыто тайной мглою;

Только помню, что те звуки

Власть имели надо мною.

Их мотив был так чарующ,

Так возвышен, полон ласок;

Вместе с тем печален, страшен -

Описать его нет красок.

Я боялся этих звуков,

Их таинственного свойства,

Но когда я их не слышал,

Я был полон беспокойства.

Я любил, когда незримый

Музыкант играл ночами;

Я лежал в оцепененьи

С удивленными очами;

Я лежал в своей кроватке,

Щуря глазки, и, дыханье

Затаив, ловил так жадно

Их гармонию рыданья.

Звуков больше я не слышу.

Что они мне предвещали?

Счастье ль в мире равнодушья

Или горе и печали?

Не нашел себе я счастья,-

Звуки горе мне напели:

Я боялся их недаром

С безмятежной колыбели.

А любил я их, мне мнится,

Потому, что эти звуки

Мне сулили счастье в смерти,

На земле напев лишь муки.

Знает кто? быть может, струны

Пели мне слова Завета:

“Кто страдает в царстве мрака,

Насладится в царстве света”.

8 октября 1903

Квантун, порт Дальний

NOCTURNE

Струи лунные,

Среброструнные,

Поэтичные,

Грустно-нежные,-

Словно сказка, вы

Льетесь, ласковы,

Мелодичные,

Безмятежные.

Бледно-палевы

Вдруг упали вы

С неба синего;

Льетесь струями

Со святынь его

Поцелуями,

Скорбь сияния…

Свет страдания…

Лейтесь, вечные,

Бесприютные -

Как сердечные

Слезы жаркие!..

Вы, бескровные,

Лейтесь, ровные,-

Счастьем мутные,

Горем яркие.

1908. Сентябрь

ПЕРЕКАТ II

Как эта грустная обитель,

Твое сердечко опустело.

Любовь, как ясный небожитель,

В нем больше жить не захотела.

И вот глаза твои тоскливы,

Как эта грустная обитель.

Они угрюмы и пугливы,

Когда увидят белый китель.

Я понимаю: обольститель

убил любовь в тебе изменой,

Как эта грустная обитель,

Вступая в бой с морскою пеной.

Дитя, взгляни: волна обратно

Бежит покорно. Так Спаситель

Тебя хранит, – ты благодарна,

Как эта грустная обитель.

1908. Декабрь

НОВОГОДНЯЯ ЭЛЕГИЯ

С новолетьем мира-горя -

С новым горем впереди!

Ах, ни счастья, ни отрады,

Ни сочувствия не жди!

Проследи печальным оком

Миновавшие года:

Не дождался от них счастья,-

Не дождешься никогда.

А с какою ты надеждой

Им судьбу свою вверял,

Верил в сбыточность мечтаний

И надеялся, и ждал.

Не ищи в унылой тундре

Ароматных ярких роз,-

Не ищи любви и счастья

В мире муки, в мире слез.

Не дождался – не дождешься,

Боль была и есть в груди…

С новолетьем мира скорби -

С новой скорбью впереди!..

1908. 2-го января

ВСЁ ТО ЖЕ

Всё те же краски, те же типы

В деревнях, птицах и цветах:

Как век назад – сегодня липы,

Как век вперед – любовь в мечтах.

Строй мирозданья одинаков,

Почти разгадан, скуп и плоск.

Но есть значение без знаков.

Есть знак, расплывчатый, как воск.

1909. Июль

Мыза Ивановка

ТО БУДЕТ ВПРЕДЬ…

…То будет впредь, то было встарь…

Он полюбил Мечту, рожденную мечтою,

И первую любовь, заворожен святою

Своей избранницей, принес ей на алтарь.

Но полюсом дышал ее далекий взор,

От веянья его увяли в сердце розы,

В глазах замерзли слезы…

И треснул форм Мечты безжизненный фарфор.

– Фарфоровые грезы!-

1908. Апрель

ПРОБА ПЕРА

Полна чаруйных разочарований

Весна в лесу:

Крестьянку в ало-синем сарафане

На полосу

Хлебов, вчера поспевших, жду я в полдень

Но

И сыро, и темно,

И день так холоден…

1914. Июль

Мыэа Ивановка

ЦВЕТЫ И ЯДОЦВЕТЫ

Цветы не думают о людях,

Но люди грезят о цветах…

Цветы не видят в человеке

Того, что видит он в цветке…

Цветы людей не убивают -

Цветы садов, цветы полей…

А люди их срывают часто!

А люди часто губят их!

Порою люди их лелеют,

Но не для них, а для себя…

В цветах находят “развлеченье”,

Души не видят у цветов…

Нет тяжелее и позорней

Судьбы доступного цветка!

Но есть цветы с иным уделом:

Есть ядовитые цветы!..

Их счастье в том, что их расцвета

Не потревожит человек…

1911. Февраль

ПРОМЕЛЬК

Янтарно-гитарные пчелы

Напевно доили азалии,

Огимнив душисто-веселый

Свой труд в изумрудной Вассалии.

1911. Июль

Дылицы

МИРУЭТЫ

Зоюсе

В березовом вечернем уголке

С тобою мы на липовой скамейке,

И сердце бьется зайчиком в силке,

Олуненные тени, точно змейки,

То по песку, то по густой аллейке

В березово-жасминном уголке.

Жасмин – мой друг, мой верный фаворит:

Он одышал, дитя, твое сердечко,-

Оно теперь душисто говорит

Оно стрекочет нежно, как кузнечик.

Да освятится палевый наш вечер,

И ты, жасмин, цветущий фаворит!

1911

ЛЕПЕСТКИ ОЖИВАЮТ

Эти люди не в силах загрязнить то,

что я любил в тебе; их слова падали по-

добно камням, брошенным в небо и не

способным смутить ни на минуту ясной

его лазури…

М. Метерлинк

Помнишь, Женя? – это было в мае,

Года два, мой друг, тому назад.

Если ты забыла, дорогая,

Не забыл, быть может, старый сад.

Вечерело. Мы вдыхали струи

Ветерка, обнявшего сирень.

Что за речи! что за поцелуи!

Что за чудный незабвенный день!

Подойдя задумчиво к сирени,

Ты роскошный сделала букет

И сказала: “Вот тебе от Жени

Получай, возлюбленный поэт!”

Засмеялась ласково и нежно,

Я пьянел, вдыхая аромат.

Ты взглянула в очи мне прилежно,

Прошептав: “Мне грустно, милый брат…”

Вздрогнул я, склонился на колени,

Я тебя, голубку, утешал

И тебе, моей любимой Жене,

Губки, глазки, ручки целовал.

…Мы расстались: мы с тобой “не пара”,

Как сказали “добрые друзья”.

Но нельзя забыть признаний жара

И тебя забыть нельзя, нельзя!

И нельзя забыть былого тени,

Эти раз любившие сердца,

Этот вздох, душистый вздох сирени,

Эти ласки, ласки без конца!

До сих пор, тревожа и волнуя

Душу мне, палят мои уста

Эти, только наши, поцелуи

Под охраной нашего куста.

О, когда б вернулись чувства мая,

Чувства наши светлые назад!

Помнишь, Женя? помнишь, дорогая?

Если ты забыла, помнит сад.

l908. Февраль

СЕРДЦЕ МОЕ

Сердце мое, этот колос по осени,

Сжато серпом бессердечия ближнего,

Сжато во имя духовного голода,

В славу нетленных устоев Всевышнего.

Пусть же слепые жнецы, бессознательно

Сжавшие сердце мне многолюбивое,

Им напитаются с мысленным отблеском

Радуги ясной, сулящей счастливое.

1908. Август

Мыза Ивановка

МОЛЧАНЬЕ ШУМА

Убийцей жизни, мысли пробужденья,

Порывов светлых, воздуха и грез -

Преступным городом – убийцей вдохновенья -

Ползу среди ударов и угроз.

Ползу без напряженья, без сознанья,

Без чувств, без глаз, без слуха и без сил…

И шумом города смеется мне Молчанье

Мертвее, безнадежнее могил.

1908. Март

Птб

ЧТО ТАКОЕ ГРЕЗА?

Что такое – греза? Что такое – греза?

Это мысль о розе, но еще не роза…

Что такое – греза? Что такое – греза?

Это бархатисто-нежная мимоза…

Что такое – греза? Что такое – грезы?

Это серафима блещущие слезы!

1909. Май

Мыза Ивановка

СТАНСЫ

Счастье жизни – в искрах алых;

В просветленьях мимолетных,

В грезах ярких, но бесплотных,

И в твоих очах усталых.

Горе – в вечности пороков,

В постоянном с ними споре,

В осмеянии пророков

И в исканьях счастья – горе.

1907

ТРИОЛЕТ

П. А. Ларионову

Мне что-то холодно… А в комнате тепло:

Плита натоплена, как сердце нежной лаской,

Я очарован сна загадочною сказкой,

Но все же холодно, а в комнате тепло.

Рассудок замер. Скорбь целует мне чело,

Таинственная связь грозит своей развязкой,

Всегда мне холодно… другим всегда тепло!..

Я исчервлен теплом, как сердце – едкой лаской…

1909. Май

Мыэа Ивановка

МЕЧТЫ О ФОФАНОВЕ

В кустах белоснежных черемух

Принцесса веселая Мая

Уснула, с отрадой внимая

Весеннему щебету птиц,

И видит во сне голубая

Принцесса веселая Мая:

Пирует в лазурных хоромах,

В сияньи восторженных лиц,

Ее любимец давних лет

Царевич пылкий Триолет!

1911. Май

СТАНСЫ

К. М. Фофанову

Звезда любви – звездой погаснет,

И где вы, светлые мечты!

И нет любви, и больше вас нет…

Зачем, судьба, куешь меч ты?

Лишь ты одно блестишь, страданье,

Своей нетленной красотой

В людской улыбке и рыданьи

Неугасимою звездой

1908

Мыза Ивановка

ОСЕННЯЯ ЦАРИЦА

В апреле природа все юнее,

Но осенью боле пригожа.

Царица осенняя, – Юния,-

На Врубеля Музу похожа…

Царица осенняя, – Юния,-

Как лилия, золотокрыла…

Чем ночь лиловее и луннее,

Тем шире глаза пораскрыла…

1912. Август

Веймарн

ЕЕ СЕСТРА

Ее сестра – ее портрет,

Ее портрет живой!

Пускай ее со мною нет,

Ее сестра со мной!

Я жду чарующего сна,

Надежду затая.

Пусть больше не моя она,

Ее сестра – моя!

1908

Мыза Ивановка

МИНЬОНЕТ

Уважать – это вовсе не значит любить,

А любя, уважаешь невольно!

Если чувства захочешь в слова воплотить -

Воплощать никогда не довольно!

Загляни ж мне в глаза, чтоб любовь углубить,

Загляни бархатисто-фиольно…

Говорить – это вовсе не значит – любить,

А по взгляду узнаешь невольно!..

1912. Март

ИМПРОВИЗА

В живой уют зеленых кружев

Вошел я в мае всей душой.

Я жаждал счастье обнаружить,

Я верил… Было хорошо.

Тебя искал – везде, повсюду,

А парк внимательно следил…

Я все шептал: “Приди… укутай…

Я верю… устаю… приди…”

Но ты не так же, нет! а как же?

Да очень просто: ты не так,

Не так, как я: ты – в экипажах,

А мне болезнен каждый шаг…

1910. Май

Павловск

ЭКСЦЕНТРИЧКА

Звезда горит звезде,

Волне журчит волна.

Но в ней, чего нигде:

Она собой полна!

Заплачет, – блещет смех.

Смеется, – слышен плач.

И грех ее – не грех,

И смерть ей не палач…

Пускай звезда к звезде!

Пускай к волне волна!

В ней нет, что есть везде,

И в этом – вся она!

1908

ТЕЗКИ

Зовут вас одинаково, но, Боже,

Как обе вы различны! – у одной

Каштановые волосы; характер

Весенний, героический; в глазах

Чертята прыгают, чертята смеха,

И давят ангела неутолимой скорби.

Вот первая из вас, и ты – вдали.

Вторая – анемичная блондинка,

Конфузливая, ровная; в лице

Упорная и прозная забота;

В губах – наивность, чувственность, лукавь…

И ты – со мной. Вы обе, это – я.

1912. Июль, Веймарн

Мыза Пустомержа

ОТКРЫTKA ВАЛЕРИЮ БРЮСОВУ

Вы поселились весной в Нидерландах,

Бодро и жизненно пишете мне.

Вы на оплесканных морем верандах,

Я же в колосьях при ветхом гумне.

Милый! но Вы не ошиблись, что волны

И за моим нарастают окном:

Только не море, – то ветрятся клены -

Волны зеленые, – поле с овсом.

Вам – о полянах – на море Немецком,

Мне же в полях – о просторе морском:

В сердце поэта, – и мудром, и детском,-

Неумертвима тоска о ином…

1913. Август

Веймарн

БЕЖАТЬ В ЛЬЯНОСЫ!

Я в ранней юности любил Эмара,

Очарование его рассказов.

Моей фантазии, рабе экстазов,

Дороже многого семья омара…

Дороже многого душе фантаста

Вы, краснокожие, и вы, пампассы!

Все наши фабрики и все лампасы

За вас отдал бы я, как груз балласта.

Все дети города больны, курносы,

Бездушны женщины, мужчины грубы,

Вампиры в смокингах, в пальто инкубы…

Бежим, мечта моя, бежим в льяносы!

1910. Март

КАДРИЛЬОН

Грезить и плакать -

Плакать и грезить…

Больно и сонно,

Темень и склякоть…

Как пустозвонно

Пробило десять…

Плакать и грезить -

Грезить и плакать…

1908. Ноябрь

ЗНАКОМ ЛИ ТЫ?

Знаком ли ты с щемящею тоской

Унылых дней без проблесков, без ласки.

Крылатых грез тускнеют краски,

И ты – один!.. чужой!

И к бездне роковой ведет тебя стезя…

А можно б счастье знать, волшебнее чар юга!..

Но, где искать тебя, подруга?

И можно б, – да нельзя!..

1908

ИЗ КАРМЕН СИЛЬВА

Скромнее будь в желаньях,

И воцарится мир:

Яд зависти к страданьям

Влечет ненастный мир.

О, зависть ненавистна

И рушит города…

Рай шепчет укоризну,

Ад манит в ворота.

Она заводит войны

И славу топчет в грязь,

И дерзко, и спокойно

Права клеймит, смеясь.

И материнской муки

Причиною она.

Поменьше грез от скуки,

И станет тишина.

1908. Сентябрь

ЕЕ ВНИМАНЬЕ

Ее вниманье, как зефир,

Коснулось струн души несчастного

И в ощущении прекрасного

Забыл, что я, как правда, сир…

Забилось доброе во мне,

Запело ласковыми струнами;

Я опьянел мечтами юными

И впечатленьями вполне.

Грустят со мною вечера…

Как хороши мои мучения!

В душе – горячее течение,

В душе – счастливая пора…

1907. 1-го июня

СПБ

МАДРИГАЛ

Увижу ль Вас, я Вами околдован,

В мечтах ли Вы, я грезой упоен.

Ах, знали б Вы, как ум мой очарован,

Когда Вы посещаете мой сон.

Владычица мной скованной короны.

Простите эти бледные штрихи:

Изящны Вы – как музыка “Миньоны”,

Как Мирры Лохвицкой стихи!

1908

ЛЕСНОЙ НАБРОСОК

Леса сосновые. Дорога палевая.

Сижу я в ельнике, костер распаливая.

Сижу до вечера, дрова обтесывая…

Шуршит зеленая листва березовая…

Пчела сердитая над муравейниками,

Над мухоморами и над репейниками,

Жужжит и кружится, злом обессиленная.

Деревья хвойные. Дорогая глиняная.

1911. Июнь

Елисаветино. Дылицы

УКОР

Каждый раз, дитя, когда увижу

Твоего отца,

Я люблю тебя и ненавижу

Без конца:

О тебе он мне напоминанье,

О тебе укор…

И твоя любовь, твое страданье -

Мой позор!

1908

ПОД ШУМ VICTORIA BAY[15]
КВАНТУНСКАЯ ЭЛЕГИЯ

Грежу: пред мною Балтийские воды,

Цвета лазури, все в искрах – брильянтах,

Сердце в мелодиях, страстных варьянтах,

Счастья, прощенья, любви и свободы.

Разум мой ясен, светлы мои мысли;

Все ощущенья невинны и скромны.

Счастлив бедняга гонимый, бездомный…

В дали вечерней – земля. Остров? мыс ли?

Видишь? Что это? там, кажется, люди?

Значит, там есть идеалу преграда?

О, мне не надо людей! мне не надо!

О, не будите страданий вы груди!

Здесь так спокойно, пустынно и дико;

Но, умоляю, еще хоть минуту…

Если виновен, простите вину ту

Лишь на мгновенье… Без жалоб, без крика

После готов пострадать за мгновенье…

Здесь наберусь я любви всеобильной…

С духом подъятым и с верой всесильной

После прощу вам за ваши ж мученья!

Квантун

Порт Дальний, 5 августа,

1908

ПЛЫВУ РЕКОЙ…

Плыву рекой, играющей и быстрой,

В таких крутых лесистых берегах,

Плыву один, и вспыхнувшею искрой

Блестит любовь минутная в мечтах.

Я поражен и слов не нахожу я

Изобразить мой ужас, мой восторг,

Что страсть во мне проснулась и, бушуя,

С рассудком вновь вступает в знойный торг!..

О неужель былые увлеченья

И их финал – мучительный кошмар -

Не загасили веру в наслажденье

И страсть мою – как буря, как пожар!

Но все равно: он выше размышленья,

В душе моей сверкнувший светлый луч!

Его ловлю и, если вновь паденье,

Пускай паду, достигнув новых круч.

1908

Мыза Ивановка

НА МИГ

Случалось вам, я думаю, не раз

Любить на миг спокойное мерцанье

И задушевность незнакомых глаз,

В которых нечто вроде состраданья

Ласкало вас; и будь счастливец вы,

Или гонимый жизнию бродяга,-

Вам радостно… Не так ли для травы

Мила росы сочувственная влага?

1908

Мыза Ивановка

ВЕШНИЙ ЗВОН
ТРИОЛЕТЫ

1

Идет весна, поет весна,

Умы дыханьем кружит.-

Природа в миг пробуждена!

Звенит весна! шумит весна!

Весной никто не тужит!

Весною радость всем дана!

Живет весна – живит весна,

Весь мир дыханьем кружит!

2

Бегут ручьи, бурлят ручьи!

Играют, пляшут воды!

Купает солнце в них лучи!

Спешат, шумят, бурлят ручьи,

Как радостные годы.

И под лучами, как мечи,

Лед рубят бешено ручьи,

Ревут, бушуют воды!

3

Чаруют, трелят соловьи,

Плывут струи сирени…

Тревожит душу зов любви,

Сирень, весна и соловьи…

Мечты о страстном плене…

Нет сна… желание в крови…

Она – в мечтах… Ах, соловьи!

Ах, томный бред сирени!

4

Вокруг – все жизнь, любовь и свет,

Веселье, смех и розы!

Поет восторженно поэт

Весну, любовь, и жизнь, и свет,

Живительные грозы,

И то поет, чего и нет!..

Простим ему – так весел свет,

Так мелодичны розы!..

1908

СЕРЕНАДА
ХОРОВОД РИФМ

Как сладко дышится

В вечернем воздухе,

Когда колышатся

В нем нежных роз духи!

Как высь оранжева!

Как даль лазорева!

Забудьте горе Вы,

Придите раньше Вы,

Над чистым озером

В кустах акации

Я стану грез пером

Писать варьяции

И петь элегии,

Романсы пылкие

Без Вac – как в ссылке я,

При Вас же – в неге я.

Чего ж Вы медлите

В румянце золота?

Иль страсть исполота,

Слова не бред ли те?

Луны луч палевый

Пробрался. Перепел

В листве эмалевой

Росу всю перепил.

С тоской сердечною

Отдамся музе я,

Со мной иллюзии,

Вы, мифы вечные.

Как нервно молнии

Сверкают змеями.

Пойду аллеями,

Поеду в челне я

По волнам озера

Топить бессилие…

Как жизнь без роз сера!

О если б крылия!

Орлом по сини я

Проплыл чудесною

Мечтой, уныние

Проклявши тесное.

Но лживы роз духи -

Мои иллюзии,

Души контузии -

Больней на воздухе.

Высь стала сумрачна,

Даль фиолетова,

И вот от этого

Душа от дум мрачна.

Все тише в пульсе я

Считаю маятник,

В груди конвульсии,-

И счастью – памятник!

1907

ШУТКА

Я помню: день смеялся блеском

Июльских солнечных лучей.

Форель заигрывала плеском,

Как дева – ласкою очей.

Лес щебетал в расцветшем гуле,

И вот пришли ко мне певцы,

Они запели об июле,

И песнь неслась во все концы.

Своею песней разукрасив

Плотину, мельницу и парк,-

Уехал милый Афанасьев

Из-под ветвей зеленых арк.

И вслед за ним вечерним часом,

Под звуки гимна моего,

Ушел отмеченный Парнасом

Мой незабвенный Комифо.[16]

1908. Октябрь

VICTORIA REGIA
Четвертая книга поэз

I. А САД ВЕСНОЙ БЛАГОУХАЕТ!.

ВЕСЕННИЕ ТРИОЛЕТЫ

Андрею Виноградову

Еще весной благоухает сад,

Еще душа весенится и верит,

Что поправимы страстные потери,-

Еще весной благоухает сад…

О, нежная сестра и милый брат!

Мой дом не спит, для вас раскрыты двери…

Еще весной благоухает сад,

Еще душа весенится и верит…

Еще благоухает сад весной,

Еще в глазах моих блестят слезинки,

Еще влекут в безвестное тропинки,-

Еще благоухает сад весной…

О, жизнь моя! Ты вся еще пред мной!

Черемух цвет пророчит мне снежинки…

Еще благоухает сад весной,

Еще в глазах моих дрожат слезинки…

А я устал! а юность позади!

Зачем же сад весной благоухает?

Взор отсверкал, померк и потухает.

И я устал… и юность позади…

О, жизнь моя! Ты вся еще в груди!

Вопью тебя, – и сердце воспылает!

Пусть я устал, пусть юность позади,

Но сад еще весной благоухает!..

1913. Веймарн. Мыза Пустомержа

ВОСТОРЖЕННАЯ ПОЭЗА

Восторгаюсь тобой, молодежь!-

Ты всегда, – даже стоя, – идешь,

Но идешь постоянно вперед,

Где тебя что-то многое ждет.

Не желаю я думать о том,

Что с тобою случится потом,

Что, спустя много весен и зим,

Будет твой крылолет отразим.

Но пока молодежь молода,

Не погаснет на небе звезда,

Не утопится солнце в воде,-

Да весенятся все и везде!

И смотрю я в сплошные глаза:

В них потоп, а в потопе – гроза,

А в грозе зацвели васильки…

Оттого – я, не зная тоски,

Так спою, что и ты запоешь,

Овосторженная молодежь!

Так грозово возгряну “ypa”,

Что умрет безвоскресно вчера!

И вонзаю я в завтра копье,

Прославляя сегодня твое!

1914. Январь

Керчь

КУЗНЕЦ

Спеши к наковальне, кузнец!

Покуда здоров ты, покуда ты молод,

Куй счастью надежный венец!

Душою измолот, душою расколот,

Душою истерзан, когда, как свинец,

Жизнь станет тяжелой, и старости холод

Напомнит про глупый, нелепый конец,-

Тогда берегись, не хватайся за молот:

Тебе он изменит, кузнец!

1910

ПОЭЗА ДОВЕРИЯ

Верю небу! Верю морю!

Верю ночи! Верю дню!

Никого не опозорю!

Ничего не оскверню!

Верю солнцу! Верю смерти!

Верю вере и любви!

Каждой грезе! каждой жертве!

Слову вечному: “Живи”!

Верю в радость и страданье!

Верю в фабрику! в стихи!

Верю в строгое молчанье

И в вульгарное “хи-хи”!

Все приемлемо, все нужно,-

Это каждому скажи,

Как мне северно, как южно

Верить этой общей лжи.

1914. Февраль

Одесса

В ПОЛЕ

В полях созрел ячмень,

Он радует меня!

Брожу я целый день

По волнам ячменя.

Смеется мне июль,

Кивают мне поля.

И облако – как тюль,

И солнце жжет, паля.

Блуждаю целый день

В сухих волнах земли,

Пока ночная тень

Не омрачит стебли.

Спущусь к реке, взгляну

На илистый атлас;

Взгрустнется ли, – а ну,-

А ну печаль от глаз.

Теперь ли тосковать,

Когда поспел ячмень?

Я всех расцеловать

Хотел бы в этот день.

1909. Июль

Мыза Ивановка

НЕ ЗАВИДУЙ ДРУГУ

Не завидуй другу, если друг богаче,

Если он красивей, если он умней.

Пусть его достатки, пусть его удачи

У твоих сандалий не сотрут ремней…

Двигайся бодрее по своей дороге,

Улыбайся шире от его удач:

Может быть, блаженство – на твоем пороге,

А его, быть может, ждут нужда и плач.

Плачь его слезою! смейся шумным смехом!

Чувствуй полным сердцем вдоль и поперек!

Не препятствуй другу ликовать успехом:

Это – преступленье! Это – сверхпорок!

1909

ПРЕДЧУВСТВИЕ ПОЭМЫ

Душа все больше, все безгневней,

Все малодушнее она…

Я грежу летом и деревней,

И это значит – вновь весна!

О, неизменная невеста,

Подруга моего стиха,

Под взрывы птичьего оркестра

Встречай улыбно жениха!

Прости былые заблужденья,

Ошибки молодой любви

И, в ореле всепрощенья,

Вновь нареченным назови!

Своею негою измаяв,

Дай благостно с тобой возвлечь,

Чтоб на бессмертье Дочь обречь,-

Чрез двадцать шесть волнуйных маев,

Чрез двадцать шесть бесплотных встреч…

1914. Март

Петроград

ЛУЧИСТАЯ ПОЭЗА

Ан. Н. Чеботаревской

Я хочу быть росою двух цветущих цветов.

Я хочу быть стезею голубых голубков.

Я хочу быть солучьем двух лазурных планет.

Я хочу быть созвучьем между “да”, между “нет”

Если буду росою, обрильянчу цветы.

Если буду стезею, олазорю мечты.

Если буду солучьем, я миры съединю.

Если буду созвучьем, я себя сохраню.

Так да буду собою и во веки веков!

Животворной росою двух цветущих цветов,

Бирюзовой стезею голубых голубков,

И солучьем созвездий, и созвучьем основ.

1913. Февраль

CARTE-POSTALE[17]

Сегодня я плакал: хотелось сирени,-

В природе теперь благодать!

Но в поезде надо, – и не было денег,-

И нечего было продать.

Я чувствовал, поле опять изумрудно,

И лютики в поле цветут…

Занять же так стыдно, занять же так трудно,

А ноги сто верст не пройдут.

Гулять же по городу, видеть автобус,

Лицо проститутки, трамвай…

Но это же гадость! Тогда я взял глобус

И, в грезах, поехал в Китай.

1912. Май

СПб

МОНОЛОГ

Не правда ль? позорно дать руку тому,

Кто гибнет и верит, что можешь помочь ты…

Позорно и скучно, и странно… К чему -

Когда есть “летучие почты”,

Конфетти и шпоры, и танцы, и лесть?

Вот в том-то и ужас, что все это есть!

Когда же умрет он – бессильный, больной -

И в церковь внесут его прах охладелый,

Ты плакать, пожалуй, посмеешь!.. Иной

Подумает: “слезы души опустелой”…

Будь я мертвецом, я покинул бы гроб,

Согнул бы законов природы кольцо

И все для того, для того это, чтоб -

Тебе плюнуть в лицо!..

1909. Декабрь

РОНДОЛЕТ

Смерть над миром царит,

а над смертью – любовь!

Мирра Лохвицкая

“Смерть над миром царит, а над смертью -

любовь!”

Он в душе у меня, твой лазоревый стих!

Я склоняюсь опять, опечален и тих,

У могилы твоей, чуждой душам рабов.

У могилы твоей, чуждой душам рабов,

Я склоняюсь опять, опечален и тих,

“Смерть над миром царит, а над смертью -

любовь!”

Он в душе у меня, твой скрижалевый стих:

Он в душе у меня, твой скрижалевый стих:

“Смерть над миром царит, а над смертью -

любовь!”

У могилы твоей, чуждой душам рабов,

Я склоняюсь опять, опечален и тих.

Я склоняюсь опять, опечален и тих,

У могилы твоей, чуждой душам рабов,

И в душе у меня твой надсолнечный стих:

“Смерть над миром царит, а над смертью -

любовь!”

1910. Февраль

СОНАТА

Каждый вечер вы веете мимо

В темном платье и с бледным лицом,

Как гетера усладного Рима,

…

Я всегда вижу только ваш профиль,

Потаенно-печальный овал

И в Магдалах ли вас, на Голгофе ль,

Только, помню, когда-то знавал.

На меня никогда, никогда вы

Не взглянули, не смели взглянуть:

Вашу память душили удавы,

И медянки окольчили грудь.

И пока полносердно с балкона

Я, лелея, смотрел вам во след,

Богоматери меркла икона,

И дрожал я войти в кабинет:

Мне казалось, что гасла лампада,

И пустел, закрываясь, киот…

Все я ждал, что из росного сада

Кто-то девно меня позовет…

И на миг несказанным обманут,

Я спешил на несказанный зов,

И не видел, как ландыши вянут

От моих недостойных шагов.

1911. Ноябрь

РОМАНС III

За каждую строку, написанную кровью,

За каждую улыбку обо мне,-

Тебе ответствую спокойною любовью

И образ твой храню в душевной глубине.

Не видимся ли миг, не видимся ль столетье -

Не все ли мне равно, не все ль равно тебе,

Раз примагничены к бессмертью цветоплетью

Сердца углубные в медузовой алчбе?…

О, да: нам все равно, что мы с тобой в разлуке,

Что у тебя есть муж, а у меня – жена.

Ищи забвения в искусстве и в науке.

И в сновидениях, и в грезности вина.

Работай и мечтай! читай, переживая!

Живи себе вовсю, отчаянно греша!

Ведь ты же человек! Ты – женщина живая!

Ведь не без тела же – она, твоя душа!

Я тоже не святой… Но со святой любовью

– Благодарю тебя, отвоенный вполне,

За каждую мечту, проникнутую кровью,

За каждую твою слезинку обо мне!

1914, Март

ВЕСЕННИЕ РОНДЕЛИ

1

Опять Вы бродите в лесах,

Опять Вы бегаете в поле,

Вы рады солнцу, ветру, воле,

Вы снова в смутных голосах

Очарования и боли.

Опять Вы бродите в лесах,

Опять Вы бегаете в поле.

Я к Вам спешу на парусах

Своих экстазных своеволий,

Плету венки из центифолий,

И сердце – твердо на часах,

Пока Вы бродите в лесах.

2

Я вас не видел года два,

Но никогда не забываю,

Как выходил встречать к трамваю

И как кружилась голова.

Какие нежные слова,

Какое устремленье к маю!

Я Вас не видел года два,

Но никогда не забываю.

Два раза уж росла трава -

Я уходил к иному краю,

Но все по-прежнему сгораю

Желаньем видеть Вас у рва,

Где не встречал Вас года два!

3

Вы не видали средь осин

По направленью пятой горки

Сухие сморщенные корки

Того, что было – апельсин?

С другою женщиной, чей сын

Был создан мной на том пригорке,

Вы нас встречали средь осин,

По направленью к пятой горке?

Я спасся, спасся от трясин,

И вот опять один я в норке,

Мой разум ясен, взоры зорки,

И, что поэт опять один,

Вы не слыхали шум осин?

4

Вы мужу верная жена,

Но вам от этого не слаще

Грустите Вы все чаще, чаще,

Душа тоской поражена.

Мечта светла, мечта нежна,

Когда Вы с ней в ольховой чаще.

Вы мужу верная жена,

Но Вам от этого не слаще.

Как жизнь угрозна и страшна

В своей бездарности кричащей,

И где же выход настоящий

Тому, кто в ночь не знает сна,

Кто мужу верная жена?

5

Зажгла малиновый фонарь

И плачет на груди кузины.

Закат. Лиловые долины.

Томленье. И луна – янтарь.

Ей вспоминается январь.

Концерт и взор его орлиный.

Зажгла малиновый фонарь

И плачет на груди кузины.

Как обманул ее алтарь!

Грустит. Из небольшой корзины

На блюдечко кладет малины

И апатично, впредь как встарь,

Горит малиновый фонарь.

6

Ах, барышня, я Вас виню,

Что вы сестры не окрылили,

Что вместо каталога лилий

Позволили взглянуть в меню…

Я слов Своих не изменю

И, без особенных усилий,

Ах, барышня, я Вас виню,

Что Вы сестры не окрылили.

Муж хочет есть? ну, дать свинью;

Глядишь, цыпленком угостили;

Но вы же сами – в “новом стиле”,

И вдруг – не допустить к огню?…

Да, барышня, я Вас виню…

1913

Мыза Пустомержа

ОНА И ОНИ

Ночеет парк, отишен весь бесстыжей тьмой.

Я прохожу, брожу во тьме, во тьме.

Я знаю я, что ждет меня ее письмо.

И хорошо мне оттого, и сон – в уме.

Здесь нет ее, но здесь они, и много их.

Что ты шипишь, хрипишь, скрипишь, ворчишь,

скамья?

Да, я сидел на трухло-злых столбах твоих.

Да, до нее и не она была моя.

И много их. И мне не счесть. Ну да, ну да.

Все знаю я. Все помню. Хочу забыть,

Как на траве, как на скамье, как у пруда

Случайных дев хотел в мечту я осудьбить…

Душа вне тела, ты – мечта! А груда тел,

Тел вне души – возмездье жизни за мечту.

Пока я ею до конца не овладел,

Души другой (и ни одной) я не прочту…

1911. Ноябрь

Гатчина

ТАК УЖ СКАЗАЛОСЬ…

О своей любви Вы мне не говорите:

Я люблю мужа, у меня дети;

Не трудитесь расставлять сети,

А если пылаете, – сгорите!

Меня коробят ваши признанья,

Вы меня не уважаете. Оставьте.

От сантиментальностей избавьте,

Или – я скажу: “до свиданья”.

Ах, я хотела сказать: “прощайте”,

А сказалось отчего-то: “до свиданья”…

Ну что же делать? В наказанье

И вы можете сказать мне: “прощайте…”

И дождетесь моего прощенья…

(Все должно прощаться до свиданья…)

О, не правда ли: мое оправданье -

Ваше наслажденье?

1911. Ноябрь

КОРРЕКТНОЕ ПИСЬМО

Тебе доверяюсь: сочувствуй иль высмей,

Но выслушай несколько строк.

Читая твои укоризные письма,

Я снова печален и строг.

Во многом права ты, мне данная Богом,

Сберечь от опасного рва,

Но, критик суровый, во многом, во многом,

Прости, не совсем ты права.

Тебя все смущает: но кто же он, кто он?

Нахал? сумасшедший? больной?

Новатор в глазах современников, клоун,

В глазах же потомков – святой.

Я разве не мог бы писать примитивно,

Без новых метафор и слов?

Я так и пишу иногда. Но наивно

Порой от запетых стихов.

Твой ласковый голос когда-то мне вырек

(Ты помнишь, мой друг дорогой?),

Что я не новатор, что я – только лирик,

Дитя с мелодичной душой…

Сужденье твое – мне закон: твой поклонник

Я весь, – с головы и до ног.

Допустим, я лирик, но я – и ироник…

Прости. Я подавлен и строг.

1912

ТИАНА

Тиана, как странно! как странно, Тиана!

Былое уплыло, былое ушло…

Я плавал морями, садился в седло,

Бродил пилигримом в опалах тумана…

Тиана, как скучно! как скучно, Тиана!

Мадлэна – как эхо… Мадлэна – как сон…

Я больше уже ни в кого не влюблен:

Влюбляются сердцем, но – как, если – рана?…

Тиана, как жутко! как жутко, Тиана!

Я пил и выплескивал тысячи душ

И девьих, и женских, – все то же; к тому ж

Кудесней всех женщин – ликер из банана!..

Тиана, как дико! мне дико, Тиана,

Вложить вам билеты в лиловый конверт

И ждать на помпезный поэзоконцерт:

Ведь прежде так просто – луна и поляна.

И вдруг – вы, снегурка, нимфея, лиана,

Вернули мне снова все миги тех лет,

Когда я был робкий, безвестный поэт,

О славе мечтавший, – без славы дурмана…

Тиана, как больно! мне больно, Тиана!

1913. Ноябрь

КЛАДБИЩЕНСКИЕ ПОЭЗЫ

I

Да, стала лирика истрепанным клише.

Трагично-трудно мне сказать твоей душе

О чем-то сладостном и скорбном, как любовь,

О чем-то плещущем и буйном, точно кровь.

И мне неведомо: хочу сказать о чем,

Но только надобно о чем-то. Быть плечом

К плечу с любимою, глаза в глаза грузя.

Там мало можно нам, а сколького нельзя.

Какою нежностью исполнена мечта

О девоженщине, сковавшей мне уста

Противоплесками чарующих речей,

Противоблесками волнующих очей!

Не то в ней дорого, что вложено в нее,

А то, что сердце в ней увидело мое,

И так пленительно считать ее родной,

И так значительно, что нет ее со мной…

Мадлэна милая! Среди крестов вчера

Бродя с тобой вдвоем, я думал: что ж, пора

И нам измученным… и сладок был озноб,

Когда – нам встречные – несли дубовый гроб.

И поворачивали мы, – плечо к плечу,-

И поворотом говорили: “не хочу”.

И вновь навстречу нам и нам наперерез,

И нагоняя нас, за гробом гроб воскрес.

И были мертвенными контуры живых,

Под завывания о мертвых дорогих,

И муть брезгливости, и тошнота, и страх

Нас в глушь отбросили…

Живой на мертвецах,

Как я скажу тебе и что скажу, когда

Все всяко сказано уж раз и навсегда?!

1914. Декабрь

II

Вы на одиннадцатом номере, из Девьего монастыря,

Домой вернулись в черной кофточке и в шляпе

беломеховой,

С лицом страдальческим, но огненным,

среброморозовой мечтой горя,

И улыбаясь смутно-милому, чуть вздрагивая головой.

И было это в полдень солнечный, в одну из наших

зимных встреч

На парковоалейных кладбищах, куда на час иль

полтора

Съезжались мы бесцельно изредка, – давнишние ль

мечты сберечь,

Глаза ль ослёзить безнадежностью иль в завтра

претворить вчера…

Как знать? Да и зачем, любимая? Но “незачем”

больней “зачем”:

“Зачем” пленительно безвестностью, а “незачем”

собой мертво.

Так мы встречались разнотропные, наперекор всему

и всем,

Мы, не встречаться не сумевшие во имя чувства

своего…

Ни поцелуя, ни обручия – лишь слезы, взоры и слова.

Слегка присев на холм оснеженный, а часто – стоя

тайный час.

Какой озлобленною нежностью зато кружилась голова!

Какою хлесткой деликатностью звучало – “Вы”,

и “Вам”, и “Вас”.

Назвать на “ты” непозволительно; и в голову мне

не придет

Вас звать на “ты”, когда действительно Вам дорог

Ваш привычный муж.

Особенно Вы убедительна, что легче не встречаться

год,

Что эти встречи унизительны, что надобность

скрывать их – ужас!..

О, любящая двух мучительно! Вам муж как мне моя

жена:

Ни в мужа, ни в жену влюбленные, и ни в друг

друга – в Красоту!

Пленительнейшая трагедия! Душа, ты скорбью

прожжена!

Зато телесно неслиянные, друг в друге видим мы

Мечту!

1914. Декабрь

ВАРИАЦИЯ

Весна – и гул, и блеск, и аромат…

Зачем мороз снежинки посыпает?

Наряд весны нежданной стужей смят,

Асад еще весной благоухает!..

Но солнце вновь дробит лучистый звон

И лед в лучах певучих растопляет -

Опять весна взошла на пышный трон,

И снова сад весной благоухает!

1908. Ноябрь

ПОЭЗА МАЙСКИХ ДНЕЙ

Какие дни теперь стоят!

Ах, что это за дни!

Цветет, звенит, щебечет сад,

Господь его храни!

И нет кузнечикам числа,

Летящим на восток,

Весна себя переросла,

И рост ее – жесток…

У моря, в липовой тени,

Стада на берегу.

Я не могу в такие дни

Работать, не могу!..

Ах, что же делать мне с собой?

Я весь сплошная лень:

В такие дни я сам не свой,

Ведь в эти дни – сирень!

Безволно море. Синегладь.

А небо – как оно.

Нельзя ни грезить, ни желать,

Чего-то не дано…

Чего-то жду, кого-то жду…

Так страстно жду весь день…

Сирень, сирень в моем саду!

В моем саду – сирень!

Цвети, звени, пылай, мой сад,

Господь тебя храни!

Какие дни теперь стоят!

Ах, что это за дни!

1914. Май

Эст– Тойла

БАЛТИКА
БАЛТИИСКАЯ ПОЭЗА

1

О, море нежное мое, Балтийское,

Ты – миловиднее всех-всех морей!

Вот я опять к тебе, вот снова близко я,

Тобой отвоенный, для всех ничей…

2

О, Сканда-Балтика, невеста Эрика!

Тебе я с берега

Дарю венок…

Ты, лебедь белая, голубка сизая,

Поешь капризово

У барда ног.

3

В цветах апрелести,

В улыбках весени,

В алмазах юности,

В мечтах любви

Пою я прелести

И тоны плесени,

И среброструнности,

Мое, твои!

4

О дева-женщина!

Ты овселенчена

Своими предками,

Родивши их…

Клич орлий викингов

Зыбучих митингов

Словами меткими

Вмещаешь в стих.

5

Фатой венечною

Туман опаловый

Тебя изласкает

И задраприт,

И негой вязкою

Закат коралловый

Лазурно-млечное,

В тебе сгорит.

6

Да, я опять к тебе! Да снова близко я

И вновь восторженно тебя пою,

О, море милое мое, Балтийское,

Ты, воплотившее Мечту мою!

БАЛТИЙСКИЕ КЭНЗЕЛИ

В пресветлой Эстляндии, у моря Балтийского,

Лилитного, блеклого и неуловимого,

Где вьются кузнечики скользяще-налимово,

Для сердца усталого – так много любимого,

Святого, желанного, родного и близкого!

И в час ранне-утренний, и в полдень обеденный,

И в сумерки росные в мой сад орезеденный

В пресветлой Эстляндии, у моря Балтийского,

Столпляются девушки… Но с профилем Эдиным

Приходит лишь изредка застенчиво-рисково…

О, с профилем Эдиным! Мне сердце обрызгала

Косою – оволнила. И к берегу южному

Залива Финляндского, сквозь девушек дюжину,

Все ближе ледяная сафирно-жемчужная

Пресветлой Эстляндии царица Балтийская!

1914. Май

Эст– Тойла

ЭСТЛЯНДСКАЯ ПОЭЗА

Андрею Виноградову

Распахните все рамы у меня на террасе, распахните

все рамы -

Истомило предгрозье. Я совсем задыхаюсь. Я совсем

изнемог.

Надоели мне лица. Надоели мне фразы. Надоели мне

“драмы”

Уходите подальше, не тревожьте. Все двери я запру

на замок.

Я весь день, и весь вечер просижу на террасе,

созерцая то море,

То особое море, нет которому равных во вселенной

нигде.

Помню Ялту и Дальний, и Баку с Таганрогом. На

морях, – я не спорю.

Но Балтийское море разве с теми сравнится при

Полярной звезде?…

Это море – снегурочка. Это море – трилистник.

Это – вишен цветенье.

Это призрак бесчертный. Эрик принц светлоокий.

Это море Лилит.

Ежецветно. Капризно. Несказанна больное. Всё порыв.

Все – мгновенье.

Все влеченье и зовы. Венценосная Сканда. Умоляя -

велит.

Оттого-то и дом мой – над отвесным обрывом

любимого моря.

Миновало предгрозье. Я дышу полной грудью.

Отдыхаю. Живу.

О, сказанья про Ингрид! О, Норвегии берег!

О, эстляндские зори!

Лишь в Эстляндии светлой мне дано вас увидеть

наяву! наяву!

1914. Май

Эст-Тойла

ОСЕНИ ПРЕДЧУВСТВИЕ

Заалеют клены и залимонеют, будут ало-желты.

Побуреет в бурях море голубое, голубое небо,

Будет в зорях холод, в вечерах – угрозье, в полднях -

хлаже золото.

Хочешь иль не хочешь – сердцем затоскуешь

от немого гнева.

Ах, земле сочувствуй, – осудить опасно: после

жатвы тяжко.

Надо же на отдых: хлеб свой оправдала

труженица-матка.

Всех она кормила: и крестьян, и птичек, травку,

и барашка.

Смертно вы устали: ты, земля и лошадь, рыжая

лохматка,

Отдохните осень, отдохните зиму. Пробудитесь

к марту.

С помощью Господней, помощью надежной, снова

за работу.

Приходи, старуха, в старой желтой кофте!

Вымечи-ка карту

На свою погибель, предсказавши солнцу к маю

позолоту.

1914. Май

Эст– Тойла

ПИСЬМО НА ЮГ

Наш почтальон, наш друг прилежный,

Которому чего-то жаль,

Принес мне вашу carte-postale

В лиловый, влажный, безмятежный

Июньский вечер. Друг мой нежный,

Он отменил мою печаль -

Открытки вашей тон элежный.

Мы с вами оба у морей,

У парусов, у рыб, у гребли.

Вы в осонетенном Коктэбле,

А я у ревельских камней,

Где, несмотря на знои дней,

Поля вполную не нахлебли,

Но с каждым днем поля сильней.

…Скажи, простятся ль нам измены

Селу любезному? Зачем

Я здесь вот, например? И с кем

Ты там, на юге? Что нам пены

В конце концов?!.. что нам сирень?!..

Я к нам хочу! и вот – я нем

У моря с запахом вервэны…

1914. Июнь

Эст– Тойла

ЭКСТАЗА

О, ландышевая сирень! оранжевые облака!

Закатно-лимонное море безвольное!

Несбыточная Мадлэн! О, веровая тоска!

О, сердце, – минувшим, как будущим, полное.

И только. И больше ни чувства, ни слова.

Все живо, как прежде.

Как прежде, все ново.

Как прежде!..

Бессмертные настроения:

Сирень ландышевая…

Облака оранжевые…

В надежде

Да святится мгновение!

1914. Июнь

Эст– Тойла

ВЕРВЭНА

Как пахнет морем от Вервэны

И устрицами, и луной!

Все клеточки твои, все вены

Кипят Вервэновой волной.

Целую ли твои я веки,

Смотрюсь ли в зеркала очей,

Я вижу сон чаруйный некий,

В котором море все свежей.

Неистолимою прохладой

Туда, где крапчатый лосось.

Где чайка взреяла Элладой,

Влекусь я в моревую сквозь.

Но только подойду я к морю,

Чтоб тронуть шлюпки бичеву,

Со сном чаруйным впламь заспорю,

К тебе у моря воззову!

Повеет от волны Вервэной,

Твоею блузкой и косой.

И, смутным зовам неизменный,

Я возвращусь к тебе с тоской.

1914. Июнь

Эст-Тойла

ПИСЬМО ХОРОШЕЙ ДЕВУШКИ

Милый, добрый! пожалейте

Бедную свою пичужку:

Мельницу сломали нашу,

Нашу честную старушку.

Больно. Тяжко. Бестолково.

Все былое рушат, губят.

Люди ничего святого,

Дорогого нам, не любят!

Знали б вы, как я тоскую!..

Потоскуемте же вместе…

Может быть, теперь пивную

Выстроят на этом месте?!..

Пустыне смеют, – я сломаю!

Отомщу за честь старушки!

Добрый, милый! вы поймите:

Няня!.. мельница!.. игрушки!..

1914. Июнь

Эст-Тойла

РОНДЕЛЬ БЕЛОЙ НОЧИ

Сегодня волны не звучат,

И облако – как белолилия.

Вот английская эскадрилия

Плывет из Ревеля в Кронштадт.

Ты на балконе шоколад

Кусаешь, кутаясь в мантилии.

Сегодня волны не звучат,

И облака – как белолилии.

Я у забора. Горный скат.

Ах, ленно сделать мне усилия -

Сбежать к воде: вот если б крылия!

Я странной немотой объят

И жутью: волны не звучат.

1914. Июнь

Эст-Тойла

ОКТАВА

Татьяне Краснопольской

Заволнуется море, если вечер ветреет.

Если вечер ветреет, не слыхать мандолин.

А когда вечер сонен, заходи, – и зареет

И зареет над морем голубой Вандэлин.

Вандэлин околдует, Вандэлин обогреет,

Обогреет живущих у студеных долин.

У студеных долин, где приют голубей,

Замиражится принц бирюзы голубей!

1910. Август

ПОЭМА МЕЖДУ СТРОК

1

Мечты мои всегда у моря -

Того, откуда я бежал,

Себя безвольем опозоря,

Боясь любви, как змейных жал…

Я помню: сумерки лиловы…

Да, север, сумерки и май…

Идем втроем, Их две. Как новы!

Как неисчерпанны! – познай!

Олесенное побережье

И повороты, и холмы…

Какая нега! фразы реже…

И нет ли нас? И есть ли мы?

Ах, я не знаю, не узнаю,

Как я не знал тогда, тогда!..

Но к северу, но к морю, к маю!-

Всегда не здесь, всегда туда!

Не от того, что здесь мне плохо:

Мне лучше, мне милее здесь,

Но не сдержать о прошлом вздоха,

И я, – так что ж? – я в прошлом весь…

2

Стояли в полночь у обрыва

Я, мой Перунчик и жена…

Как Эда Финского залива,

Светила бледная луна…

О той я думал. У рыбачьих

Хибарок, лодок и сетей

Сверкнули глаза два горячих,

Меня зовущих из ветвей…

Я вздрогнул, – я шагнул для спуска!

Смелей с уступа на уступ!

Звала батистовая блузка

И очерк тех, – вервэнных, – губ…

Но тихо мне жена сказала

С неизменившимся лицом:

“Пусть подождет дочь адмирала,

Не торопись, – мы все сойдем”…

Как можно было в силуэте

Среди деревьев, сверху вниз,

Узнать соперницу, – в ответе

Нуждается такой сюрприз…

3

Дни, лепестковые как розы!..

Вдыхали счастья впопыхах!..

…Елены Яковлевны слезы,

И мой перед слезами страх…

Забуду ли и вас, профессор,

Анатом, сводник и хитрец,

Ползун по скалам и повеса,

Рогатых жен родной отец?…

Забуду ли террасу с пивом,

Ваш разговор с моей женой,

И тут же фразу: “под обрывом”,

Закушенную ветчиной?…

Забуду ли и нашу шлюпку

И бурноволновый волан?

Скидаемую быстро юбку,

На пляже позы “под Дункан”?…

А после звука Берлиоза -

Ее призыв в ночных полях!..

…Елены Яковлевны слезы,

И мой перед слезами страх?…

1914. Август

Мыза Ивановка

ЯБЛОНЯ-СОМНАМБУЛА

Спит белая вешняя яблоня.

Ей любо, как девушке, грезить.

Что, в зеркале неба корабль луня,

Восходит тоскующий месяц.

Плывет над землею он алчною,

Во влажном скользит малахите.

Он дышит дыханием яблочным

И сердце ее он похитил.

О грезы! К нему вы зареяли…

Вас месяц приветливо встретил…

Вам знойно, – просите о веере,-

И жар вам овеерит ветер.

1910. Ноябрь

ИЗ ЦИКЛА “СИРИУС”
СОНЕТНЫИ ВАРИАНТ

О ты, звезда лазоревого льда,

Ты, Сириус сверкательно-кристальный,

Есть на тебе дворец, – он весь хрустальный!

Вокруг него серебрится вода;

Повсюду снег; но снег тот не печальный:

Лазурно-бел и бархатно-пушист;

Он вид всегда хранит первоначальный

И до сих пор, как в день созданья, чист.

Я покажу тому, чей взор лучист,

Все чудеса открытой мной планеты.

Вы слышите? – поют мои сонеты.

Ледяный стих серебрян и душист.

Лети, корабль, на Сириус, – туда,

В кольцо волшбы лазоревого льда!

1909. Декабрь

ВЕЧЕРОМ ЖАСМИНОВЫМ

Сонным вечером жасминовым, под лимонный плеск

луны,

Повстречалась ты мне, грешница, с белой лилией в

руке…

Я приплыл к очам души твоей по лунящейся реке…

Берега дремали хлебные – золотые галуны.

Распустила косу русую, – проскользнула в рожь коса

И скосила острым волосом звездоликий василек.

Улыбнулась, лепестковая, и завился мотылек -

Не улыбка ль воплощенная?… Загудело, как оса…

Сердце тихо очаровано… Сердце ранено чуть-чуть…

Захлебнулся ум в забвении… Вдалеке – виолончель…

Сонным вечером жасминовым сядь на лунную качель:

Будет с лилиями грешница и чарующая чудь…

1910. Март

ЭТО ТОЛЬКО В ЖАСМИН…

Это только в жасмин… Это только в сирень…

Проклинается город надрывно…

Заночеет бело, – и в простор деревень

Окрыляется сердце порывно…

И не хочется сна… И зачем ты один?…

Кто-то бродит в ничем… Что-то в ком-то…

Это только в сирень… Это только в жасмин…

Это только узоры экспромта…

1912. Весна

И ОНА УМЕРЛА МОЛОДОЙ…

Я хочу умереть молодой…

Мирра Лохвицкая

И она умерла молодой,

Как хотела всегда умереть!..

Там, где ива грустит над водой,

Там покоится ныне и впредь.

Как бывало, дыханьем согреть

Не удастся ей сумрак густой,

Молодою ждала умереть,

И она умерла молодой.

От проезжих дорог в стороне

Есть кладбище, на нем – островок,

И в гробу, как в дубовой броне,

Спит царица без слез, без тревог,

Спит и видит сквозь землю – насквозь -

Кто-то светлый склонился с мечтой

Над могилой и шепчет: “Сбылось,-

И она умерла молодой”.

Этот, грезой молящийся, – кто?

Он певал ли с почившей дуэт?

Сколько весен душой прожито?

Он поэт! Он поэт! Он поэт!

Лишь поэту она дорога,

Лишь поэту сияет звездой!

Мирра в старости зрила врага,-

И она умерла молодой.

1909. Май

НЕТ НИЧЕГО

Молодость кончилась как-то сразу.

Ночью увяла в саду сирень.

Я не влюбляюсь больше ни разу.

Даже лениться, лениться – лень!

Было когда-то все голубое:

Негодованье, порыв, тоска.

Было когда-то все молодое,

И безразличье – теперь, пока…

Но если “пока” – навек, без срока?

Удастся ль в “опять” претворить его?

Надеюсь безумно! хочу жестоко!

И нет ничего, как нет ничего!..

1914. Сентябрь

Мыэа Ивановка

ЗАГОРНОЙ…

В столице Грузии загорной,

Спускающейся по холмам

К реке неряшливо-проворной,

Есть милое моим мечтам.

Но тем странней мое влеченье

В те чуждые душе края,

Что никакого впечатления

От них не взял на север я.

И тем страннее для рассказа

Что не смутила ни на миг

Меня загадочность Кавказа

(Я Лермонтова не постиг)…

Однако в Грузии загорной

Есть милое моим мечтам:

Я вижу женщину, всю черной,

Кому я имени не дам.

Она стройна, мала и нервна,

Лицо бескровно, все – вопрос,

Оно трагически безгневно

И постоянно, как утес.

Уста умершей; уголками

Слегка опущены; сарказм

И чувственность – в извечной драме;

В глазах, – угрозье горлоспазм.

Не встретите на горных шпилях

Ее “с раздумьем на челе”:

Она всегда в автомобилях,

Она всегда навеселе!

Я не пойму – ты явь иль пена

Прибоя грёз моих, но ввек

Ты в памяти запечатленна,

Нечеловечий человек.

1918. Октябрь

СЕГОДНЯ НЕ ПРИДУ

Сегодня не приду; когда приду – не знаю…

Ее телеграмма

“Сегодня не приду; когда приду – не знаю…”

Я радуюсь весне, сирени, солнцу, маю!

Я радуюсь тому, что вновь растет трава!

– Подайте мой мотор. Шоффэр, на Острова!

Пускай меня к тебе влечет неудержимо,

Мне хочется забыть, что я тобой любима,

Чтоб чувствовать острей весенний этот день,

Чтоб слаже тосковать…

– В сирень, шоффэр! в сирень!

Я так тебя люблю, что быть с тобою вместе

Порой мне тяжело: ты мне, своей невесте,

Так много счастья дал, собой меня впитав,

Что отдых от тебя среди цветов и трав…

Пощады мне, молю! Я требую пощады!

Я видеть не могу тебя и мне не надо…

– Нельзя ли по морю, шоффэр?… а на звезду?…

Чтоб только как-нибудь: “Сегодня не приду…”

1914. Июнь

Эст-Тойла

АМУЛЕТЫ

Звенели ландыши во мху,

Как серебристый колокольчик,

И белки в шубках на меху,

Сгибали хвостики в колечки.

О, красота пушистых кольчек!

О, белок шустрые сердечки!

И было красочно везде

В могучий, бравый полдень мая;

И птички трелили в гнезде,

Кричали утки, как китайцы,

И, хворост радостно ломая,

Легко попрыгивали зайцы.

Была весна, был май – сам сон!

Любилось пламенно, но строго…

Был пышнокудр еще Самсон!..

Коляска, тройка и бубенчик…

К тебе знакомая дорога…

О май! о белочка! о птенчик!

1910. Февраль

ВЕСЕННИЙ МАДРИГАЛ

В душистом белорозовом горошке

Играют две батистовые крошки.

Постукивают ножки по дорожке.

Показывает бонна детям рожки.

О, фрейлейн! Вы и пара ваших крошек -

Душистый белорозовый горошек.

1911. Май

СЕРДЦУ ДЕВЬЕМУ

Сонке

Она мне принесла гвоздику,

Застенчива и молода.

Люблю лесную землянику

В брильянтовые холода.

Рассказывала о концерте

И о столичном том и сем;

Но видел поле в девьем сердце,

Ручьи меж лилий и овсом.

Я знаю: вечером за книгой,

Она так ласково взгрустнет,

Как векше, сердцу скажет: “прыгай!”

И будет воль, и будет гнет…

С улыбкою, сомкнув ресницы,

Припомнит ольхи и родник,

И впишет четкие страницы

В благоуханный свой дневник.

1913

ЗАКЛИНАНИЕ

Татиане Краснопольской

На клумбе у меня фиалка

Все больше – больше с каждым днем.

Не опали ее огнем,

Пчела, летучая жужжалка.

Тебе ее да будет жалко,

Как мне тебя: мы все уснем.

1914. Май

Эст-Тойла

ОДНО ИЗ ДВУХ

Ты в жизнь вошла в колье жемчужном

Горда, сверкательна, строга.

Глаза, проникнутые южным,

Омраченные жемчуга.

И встреченному незнакомцу,

Который так безбрежно жил,

Ты поклонилась, точно солнцу,

И встречный близок стал и мил.

Сердца улыбно укачали

И утомились до зерна.

Но жемчугов твоей печали,

Как прежде, матовость черна.

Твой черный жемчуг целомудрен,

Невинна темная душа,

И девственный твой лик окудрен.

Ты отрицаньем хороша.

Ты ждешь со страстностью упорной

Иного встречного, когда

Зарозовеет жемчуг черный,

А нет – погаснет навсегда!

1913. Январь

ПЕСЕНКА ГОРНИЧНОЙ

Пошла бродить я по полю

И прислонилась к тополю…

Смотрю: а рядом перепел

Всю воду в луже перепил…

Смотрю, лягушек дюжина

На солнышке сконфуженно

Присела и не прыгает,

Ногами только дрыгает…

Залюбовалась пчелками

С взлохмаченными челками

И восхитилась осами

С расчесанными косами…

Глазами жадно-прыткими

Любуясь маргаритками,

Я собрала букетики

Себе и другу Петьке…

В лесу, у муравейника,

Связала я три веника

И поспешила вечером

Я на свиданьем с кучером…

1911. Июль

Дылицы

ПОЭЗА ТРЕХ ПРИНЦЕСС

Моя дежурная адъютантэсса,-

Принцесса Юния де Виантро,-

Вмолнилась в комнату бодрей экспресса,

И доложила мне, смеясь остро:

– Я к вам по поводу Торкватто Тассо…

В гареме паника. Грозит бойкот…

В негодованьи княжна Инстасса,

И к светозарному сама идет.

Мне даже некогда пригубить жало,

И взор сиреневый плеснуть в лазорь:

Бегу – мороженое из фиалок

Вам выльдить к празднику Лимонных Зорь…-

И фиолетовая, как черника,

Фигурка Юнии газелит в сад.

Дверь раскрывается, и Вероника

Уже готовится журчать доклад:

– Я к вам по поводу Торкватто Тассо…

В гареме паника. Грозит бойкот…

В негодовании княжна Инстасса,

И к светозарному сама идет.

Но-ах! мне некогда к Вам на колени.

“Кальвиль раздорная” среди принцесс:

Варить приходится ликер сирени

Для неисчерпываемых поэз.-

И точно ласточка в окно порхнула,

Слегка вервэною проколыхав…

Виолончелили от меццо-гула

В саду наструненные души трав.

И в этих отгулах рванулись двери,-

И изумительнейший гастроном,

Знаток изысканнейших эксцессерий,

Инстасса въехала на вороном.

– Мы, изучавшие Торкватто Тассо

По поведению, по твоему,-

Все перессорились… Но я, Инстасса,

Всех оправдаю я и всё пойму.

Утишу бешенство и шум базарный,

Всех жен разрозненных объединя,

Лишь ты, мечтанный мой, мой светозарный,

Впусти не в очередь к себе меня!

1915. Январь

ПИСЬМО-РОНДО

С курьерским, в пять, я радостно приеду

К тебе, Олег, и будешь ты опять

Встречать меня. Везу тебе победу

С курьерским, в пять.

Что хочешь, делай все со мной. Распять

Ты, может быть, свою захочешь Эду

За годы те, что нам пришлось страдать.

Простишь ли, нет – неважно мне. Но “Леду”

Изволь к пяти на станцию прислать:

Имей в виду, что буду я к обеду,

С курьерским, в пять.

1915. Январь

МЕТЁЛКА-САМОМЁЛКА

С утра ушел Ермолка

К елани по грибы.

Метелка-самомелка

В углу его избы.

Ермолкина светелка

Углами не красна.

Метелка-самомелка,

Изба тебе тесна!

Вдруг ощетинясь колко,-

Без цели, без пути,-

Метелка-самомелка

Пошла себе мести!

Окурок и иголку,

Опорки, самовар

Метелка-самомелка

Гребет, войдя в ковар.

Сгребает все без толка

В Ермолкиной избе

Метелка-самомелка

Смеется, знай себе.

Айда на двор! глядь, елка!

А там и целый лес…

Метелка-самомелка

Сильна, как Геркулес.

Как будто богомолка

В мужском монастыре,

Метелка-самомелка

Ширеет на дворе.

Глядь, мельня-мукомолка,-

И тотчас же мука

Метелкой-самомелкой

Взвита под облака.

Сметает рощи, волка,

Деревни, города.

Метелка-самомелка

Метением горда.

Такая уж весёлка:

На нивы, хоть мала,

Метелка-самомелка

Все реки намела!

Всё в кучу: слон и кролка!

Америка, Китай!

Метелка-самомелка

Мети себе, катай!

…Метелка-самомелка,

Где, бывшее Землей?…

Живи в веках, Ермолка,

Прославленный метлой!

1914. Июль

Мыза Ивановка

ПОЭЗА ДЕТСТВА МОЕГО И ОТРОЧЕСТВА

1

Когда еще мне было девять,

Как Кантэнак – стакана, строф

Искала крыльчатая лебедь,

Душа, вдыхая Петергоф.

У нас была большая дача,

В саду игрушечный котэдж,

Где я, всех взрослых озадача,

От неги вешней мог истечь.

Очарен Балтикою девной,

Оласкан шелестами дюн,

Уже я грезил королевной

И звоном скандинавских струн.

Я с первых весен был отрансен!

Я с первых весен был грезэр!

И золотом тисненный Гранстрэм -

Мечты галантный кавалер.

По волнам шли седые деды -

Не паруса ли каравелл? -

И отчего-то из “Рогнеды”

Мне чей-то девий голос пел…

И в шторм высокий тенор скальда

Его глушил – возвестник слав…

Шел на могильный холм Руальда

Но брынским дебрям Изяслав.

Мечты о детстве! вы счастливы!

Вы хаотичны, как восторг!

Вы упояете, как сливы,

Лисицы, зайчики без норк!

2

Но все-таки мне девять было,

И был игрушечный котэдж,

В котором – правда, это мило?-

От грез ребенок мог истечь…

В котэдже грезил я о Варе,

О смуглой сверстнице, о том,

Как раз у мамы в будуаре

Я повенчался с ней тайком.

Ну да, наш брак был озаконен,

Иначе в девять лет нельзя:

Коробкой тортной окоронен,

Поцеловал невесту я.

3

Прошло. Прошло с тех пор лет двадцать,

И золотым осенним днем

Случилось как-то мне скитаться

По кладбищу. Цвело кругом.

Пестрело. У Комиссаржевской

Благоухала тишина.

Вдруг крест с дощечкой, полной блеска

И еле слышимого плеска:

Варюша С. – Моя жена!

Я улыбнулся. Что же боле

Я сделать мог? Ушла – и пусть.

Смешно бы говорить о боли,

А грусть… всегда со мною грусть!

4

И все еще мне девять. Дача -

В столице дач. Сырой покров.

Туман, конечно. Это значит -

Опять все тот же Петергоф.

Сижу в котэдже. Ряд плетеных

Миньонных стульев. Я – в себе,

А предо мною два влюбленных

Наивных глаза. То – Бэбэ.

Бэбэ! Но надо же представить:

Моя соседка; молода,

Как я, но чуточку лукавит.

Однако, это не беда.

Мы с ней вдвоем за файв-о-клоком.

Она блондинка. Голос чист.

И на лице лазурнооком -

Улыбка, точно аметист.

Бэбэ печальна, но улыбит

Свое лицо, а глазы вниз.

Она молчит, а чай наш выпит,

И вскоре нас принудит мисс,

Подъехав в английской коляске,

С собою ехать в Монплезир,

Где франтам будет делать глазки,

А дети в неисходной ласке

Шептать: “но это ж… votre plaisire?…”

5

Череповец! пять лет я прожил

В твоем огрязненном снегу,

Где каждый реалист острожил,

Где было пьянство и разгул.

Что ни учитель – Передонов,

Что ни судеец – Хлестаков.

О, сколько муки, сколько стонов,

Наивно-жалобных листков!

Давно из памяти ты вытек,

Ничтожный город на Шексне,

И мой литературный выдвиг

Замедлен по твоей вине…

Тебя забвею. Вечно мокро

В твоих обельменных глазах,

Пускай грядущий мой биограф

Тебя разносит в пух и прах!

6

О, Суда! голубая Суда!

Ты, внучка Волги! дочь Шексны!

Как я хочу к тебе отсюда

В твои одебренные сны!

Осеверив свои стремленья,

Тебя с собой перекрылив

К тебе, река моя, – оленья

За твой стремительный извив.

Твой правый берег весь олесен,

На берегу лиловый дом,

Где возжигала столько песен

Певунья в тускло-золотом.

Я вновь желаю вас оперлить,

Река и дева, две сестры.

Ведь каждая из вас, как стерлядь:

Прозрачно-струйны и остры.

Теките в свет, душой поэта,

Вы, русла моего пера,

Сестра-мечта Елисавета

И Суда, греза и сестра!

Петербург

Декабрь. 1912

КОЛЬЕ РОНДО

Александру Толмачеву

1

В мимозах льна, под западные блики,

Окаменела нежно влюблена,

Ты над рекой, босая и в тунике,

В мимозах льна.

Ты от мечтаний чувственных больна.

И что-то есть младенческое в лике,

Но ты, ребенок, слабостью сильна

Ты ждешь его. И кличешь ты. И в клике

Такая страстность! Плоть закалена

В твоей мечте. Придет ли твой великий

В мимозы льна?

2

Окаменела, нежно влюблена

И вот стоишь, безмолвна, как Фенелла,

И над тобой взошедшая луна

Окаменела.

Твое лицо в луненьи побледнело

В томлении чарующего сна,

И стало все вокруг голубо-бело.

Возникнуть может в каждый миг страна,

Где чувственна душа, как наше тело.

Но что ж теперь в душе твоей? Она

Окаменела.

3

Ты над рекой, босая и в тунике,

И деешь чары с тихою тоской.

Но слышишь ли его призыво-крики

Ты над рекой?

Должно быть, нет: в лице твоем покой,

И лишь глаза восторженны и дики,

Твои глаза; колдунья под луной!

Воздвиг камыш свои из речки пики.

С какою страстью бешеной, с какой

Безумною мольбою к грёзомыке -

Ты над рекой!

4

В мимозах льна олуненные глазы

Призывят тщетно друга, и одна

Ты жжешь свои бесстыжие экстазы

В мимозах льна.

И облака в реке – то вид слона,

То кролика приемлют. Ухо фразы

Готово различить. Но – тишина.

И ткет луна сафировые газы,

Твоим призывом сладко пленена,

И в дущу льнут ее лучи-пролазы

В мимозах льна.

5

Ты от мечтаний чувственных больна,

От шорохов, намеков и касаний.

Лицо как бы увяло, и грустна

Ты от мечтаний.

Есть что-то мудро-лживое в тумане:

Как будто тот, но всмотришься – сосна

Чернеет на офлеренной поляне.

И снова ждешь. Душе твоей видна

Вселенная. Уже безгранны грани:

Но это ложь! И стала вдруг темна

Ты от мечтаний!

6

И что-то есть младенческое в лике,

В его очах расширенных. Чья весть

Застыла в них? И разум в знойном сдвиге

И что-то есть.

Что это? смерть? издевка? чья-то месть?

Невидимые тягостны вериги…

Куда-то мчаться, плыть, лететь и лезть!

К чему же жизнь, любовь, цветы и книги,

Раз некому вручить девичью честь,

Раз душу переехали квадриги

И что-то есть.

7

Но ты, ребенок, слабостью сильна,-

И вот твой голос тонок стал и звонок,

Как пред тобой бегущая волна:

Ведь ты – ребенок.

Но на форелях – розовых коронок

Тебе не счесть. Когда придет весна,

Не всколыхнут сиреневый просонок,

И в нем не счесть, хотя ты и ясна,

Спиральных чувств души своей! Бессонок!

Готовностью считать их – ты властна,

Но ты – ребенок…

8

Ты ждешь его. И кличешь ты. И в клике -

Триумф тщеты. И больше ничего.

Хотя он лик не выявит безликий,

Ты ждешь его.

И в ожиданьи явно торжество,

И нервные в глазах трепещут тики,

Но ты неумолимей оттого;

Раз ты пришла вкусить любви владыки

Своей мечты, безвестца своего,

Раз ты решила пасть среди брусники,-

Ты ждешь его!

9

Такая страстность. Плоть закалена.

Во мраке тела скрыта ясность.

Ты верою в мечту упоена:

Такая страстность.

Тебя не испугает безучастность

Пути к тебе не знающего. На

Лице твоем – решимость и опасность.

И верою своей потрясена,

Ты обезумела. И всюду – красность,

Где лунопаль была: тебе дана

Такая страстность.

10

В твоей мечте придет ли твой великий?

Ведь наяву он вечно в темноте.

Что ты безумна – верные улики

В твоей мечте.

И вот шаги. Вот тени. Кто вы, те?

Не эти вы! но тот, – единоликий,-

Он не придет, дитя, к твоей тщете!

Высовывают призраки языки,

И прячутся то в речке, то в кусте…

И сколько злобы в их нещадном зыке -

К твоей мечте.

ll

В мимозах льна – ах! – не цветут мимозы,

А только лен!.. Но, греза, ты вольна,

А потому – безумие и слезы

В мимозах льна.

Да осветится жизнь. Она тесна.

В оковах зла. И в безнадежьи прозы

Мечта на смерть всегда обречена.

Но я – поэт! И мне подвластны грозы,

И грозами душа моя полна.

Да превратятся в девушек стрекозы

В мимозах льна!

20 января 1915

Петроград

“ПЕРУНЧИК”

Петру Ларионову

Я хочу, чтобы знала Россия,

Как тебя, мой Перунчик, люблю,

Чтобы очи твои голубые

Осветляли улыбку мою!

В тихой Гатчине, в парке дворцовом,

У форелей, цветов и лисиц,

Ты живешь молодым, бестолковым,

Весь пронизанный трелями птиц.

Для тебя незаметно начальство,-

Ты свободен, восторжен и дик.

Жизнь в природе – пленительней вальса;

Утонувший в природе – велик.

Русокудрый, плечистый, громадный,

Весь лазоревый и золотой,

Ты какой-то особо отважный:

Полупьяный и полусвятой!..

Ах, недаром же Фофанов дивный,

Мой Перунчик, тебя полюбил:

Мой Перунчик – цыпленок наивный!

Мой Перунчик – эмблема всех сил!

О, мой пламенный! мой вдохновенный,

Бесталанный, но истый поэт!

Русский! юный! весенний! нетленный!

Мой сообщник грезовых побед!

1914. Апрель

Киев

II. МОНУМЕНТАЛЬНЫЕ МОМЕНТЫ

ГЕРМАНИЯ, НЕ ЗАБЫВАЙСЯ!

Германия, не забывайся! Ах, не тебя ли сделал

Бисмарк?

Ах, не тебя ль Вильгельм Оратор могущественно

укрепил?

Но это тяжкое величье солдату русскому на высморк!

Германия, не забывайся! – на твой расчет

ответом – пыл!

Твое величье – в мирном росте; твоя политика

к победам -

Германия, не забывайся! – не приведет тебя, а тут:

И наша доблестная Польша, и Прибалтийский край,

соседом

К тебе придвинутый, под скипетр твоей державы

не взойдут.

С твоей союзницею наглой, с Австро-Венгеркою,

задирой,

Тебе ль греззркой быть, буржуйка трудолюбивая?

тебе ль?!..

Германия, не забывайся! Дрожи перед моею лирой

И помни, что моя Россия твою качала колыбель!

Эст – Тойла

1914. Июнь

Примечание: Поэза эта написана автором за несколько дней до убийства Франца-Фердинаида, наследника австрийского престола…

ПОЭЗА ВОЗМУЩЕНИЯ

Культурнейший монарх культурной части света!

Оратор и мудрец! философ и солдат!

Внемли моим словам свободного поэта,

Гремящим, как набат!

Я говорю тебе, чья “гордая” корона

Иного ослепить способна невзначай:

Ты – варвар! ты тиран! ты – шут Наполеона!

Пред богом отвечай!

Виню тебя за то, что ты, нахмурив брови,

Воздвиг в своей стране гоненье на славян;

Виню тебя за то, что ты возжаждал крови,

Гордыней обуян!

Виню тебя за то, что мысль направил косо,

Чем запятнал себя и всю свою семью;

Виню тебя за то, что сбросил, как с откоса,

Германию свою!

Предатель! мародер! воитель бесшабашный!

Род Гогенцоллернов навек с тобой умрет…

Возмездия тебе – торжественный и страшный

Народный эшафот!

Так вот она страна Бетховена и Канта,

Плюющая в глаза славянским матерям!..

Так вот культурный центр и мощи, и таланта,

Короновавший Срам!

О, Гёте, оживи! Воскресни, светлый Шиллер!

Кричите из гробов, всеобщие друзья:

– Вильгельм, постой! в стране, где немцами мы

жили

Разбойничать нельзя!

1914. Август

Мыза Ивановка

ПОЭЗА К ЕВРОПЕ

Вильгельм II, германский император,

Хотел давно Европу покорить.

Он подал знак, – и брат пошел на брата,

Рубя сплеча. Живи, кто может жить!

А жить теперь – вопрос самозащиты:

Кто хочет жить, будь доблестным бойцом!

Да будут вечной славою покрыты

Идущие на недруга с мечом!

Запомните, идущие от клена,

От рыбных рек, от матери-сохи:

Кощунственно играть в Наполеона,-

Им надо быть! – вот в том-то и грехи.

Да, тяжело забыть сестру и брата,

Уют семьи и таинства любви…

Он должен пасть, германский император,

Вильгельм II: кто хочет жить, живи!

Мыза Ивановка

Июль 1914

ПОЭЗА БЛАГОСЛОВЕНИЯ

Я не сочувствую войне

Как проявленью грубой силы.

Страшны досрочные могилы

И оскорбительны вдвойне.

К победе красная стезя,

И скорбь на ней – исход конечный.

Безразумной и бессердечной

Войне сочувствовать нельзя.

Но есть великая война -

Война народной обороны:

Отбросить вражьи легионы

Встает пронзенная страна.

Когда отечество в огне,

И нет воды, лей кровь, как воду…

Благословение народу!

Благословение войне!

1914. Август

Мыза Ивановка

ВСЕ ВПЕРЕД!

Кто рушит Германию, скорее на станцию!-

Там поезд за поездом стремится вперед.

Да здравствует Сербия! Да здравствует Франция!

И сердце Славянии – наш хлебный народ!

За малую, милую и смелую Сербию

Мы крепко и пламенно, друзья, постоим!

Проявим спокойствие, восторг и энергию,

Россия-Медведица пред гневом твоим!

Раскройте же, матери и жены, Евангелье!

В ряды Краснокрестия ступайте без слов!

Да здравствует Бельгия, Япония, Англия!

Ура, Черногория, царица орлов!

1914. Июль

Мыза Ивановка

ПОЭЗА О ГУННАХ

Смешна пангерманизма мания,-

В нее поверит лишь профан.

С ушами влезешь ты, Германия,

В просторный русский сарафан!

С тобой, Россия, Англо-Франция:

Утроенная, ты стройна.

Оматовит весь лоск германца

Отечественная война.

А ты, культурник века нашего,

Универсальный нео-гунн,

Чья дипломатия анашева,

Кровавых жаждешь ты лагун!

Да сгинет наглая Вильгельмия -

Разбойническая страна!

И да воскликнет мир в веселии:

“Германия прекращена!”

1914. Август

Мыза Ивановка

ЗАБАВА БЕЗУМНЫХ

Война им кажется забавой,

Игрой, затеей шалуна.

А в небе бомбою кровавой

Летящая творит луна

Солдата липою корявой

И медью – злато галуна.

И Бельгию уж не луна ли

Хотела превратить в отэль,

Где б их не только не прогнали,

А приготовили постель

И накормили, как едва ли

Кормили злаки их земель.

А герцогство Аделаиды

С его заманчивым мостом

Какие открывало виды!

Но стал автомобиль крестом

На том мосту, – и панихиды

Звучат на их пути пустом.

И Льеж сражен, и близко Сена.

Над Notre-Dame аэроплан

Кощунствует и, в жажде тлена,

Бросает бомбы… Рухнул план:

Взрыв душ французских, пушек пена,-

И враг смятеньем обуян!

От сна восставшая Варшава!

Ты поступила, как Париж:

Когда тевтонская орава

Надеялась – ты смертно спишь,-

Вздохнула ты, вся – гнев и лава.

Смела ее, и снова тишь.

Что ж, забавляйтесь! Льет отраду

Во всей Вселенной уголки

Благая весть: круша преграду,

Идут, ловя врага в силки,

К Берлину, к Вене и к Царьграду

Благочестивые полки!

1914. Октябрь

ОНИ СРАЖАЮТСЯ В ПОЛЯХ

Они сражаются в полях,

Все позабывшие в боях,

Не забывая лишь о том,

Что где-то есть родимый дом,

Что дома ждет, тоскуя, мать

И не устанет вечно ждать,

Что плачет милая жена,

В такие дни всегда верна,

И дети резвою гурьбой

Играют беззаботно “в бой”.

Они сражаются в полях,

Сегодня – люди, завтра – прах,

Они отстаивают нас,

Но кто из них свой знает час?

А если б знать!.. А если б знать,

Тогда нельзя душой пылать:

Ужасно заряжать ружье,

Провидя близкое свое…

Неумертвимые в мечтах,

Они сражаются в полях!

1914. Октябрь

ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ КАРПАТЫ

Войска победоносные

Идут на Будапешт,

В терпеньи безвопросные,

Исполнены надежд.

“Идем себе не знаючи,

Дорожкою-путем…

Во Львове были давеча,-

Куда теперь идем?…”

Идут себе, веселые

В святой своей тоске…

Вокруг – долины голые,

Карпаты – вдалеке.

“Карпаты – дело плевое,-

Нам взять их не хитро,

Когда у нас здоровое

Рассейское нутро…

Ходите, ноги резвые,

Дыши вольготней, грудь!

Мы – хлебные, мы – трезвые,

Осилим как-нибудь!”

Храни вас Бог, любимые,

У вражьего леска,

Войска непобедимые,

Чудесные войска!

1914

ЕЩЕ НЕ ЗНАЧИТ…

Еще не значит быть изменником -

Быть радостным и молодым,

Не причиняя боли пленникам

И не спеша в шрапнельный дым…

Ходить в театр, в кинематографы,

Писать стихи, купить трюмо,

И много нежного и доброго

Вложить к любимому в письмо.

Пройтиться по Морской с шатенками,

Свивать венки из кризантэм,

По-прежнему пить сливки с пенками

И кушать за десертом крэм -

Еще не значит… Прочь уныние

И ядовитая хандра!

Война – войной. Но очи синие,

Синейте завтра, как вчера!

Война – войной. А розы – розами.

Стихи – стихами. Снами – сны.

Мы живы смехом! живы грезами!

А если живы – мы сильны!

В желаньи жить – сердца упрочены…

Живи, надейся и молчи…

Когда ж настанет наша очередь,

Цветы мы сменим на мечи!

1914. Октябрь

МОЙ ОТВЕТ

Еще не значит быть сатириком -

Давать озлобленный совет

Прославленным поэтам-лирикам

Искать и воинских побед…

Неразлучаемые с Музою

Ни под водою, ни в огне,

Боюсь, что будем лишь обузою

Своим же братьям на войне.

Мы избалованы вниманием,

И наши ли, pardon, грехи,

Когда идут шестым изданием

Иных “ненужные” стихи?!..

– Друзья! Но если в день убийственный

Падет последний исполин,

Тогда ваш нежный, ваш единственный,

Я поведу вас на Берлин!

1914. Зима

БЕЛАЯ ФЕЯ

По слезным лестницам, как белка, прыгая,

Крепясь при публике, во сне рыдая,

Мелькает белая, святая, тихая,

Такая скромная и молодая.

И в годы-сумерки, и в зори вешние,

И в жизни вечером – одна и та же:

Всегда безвестная, всегда нездешняя,

Покоя раненых она на страже.

В палатах буднично, – и удивительно ль,

Что фея белая больным желанна?

Кто поднимается, кто руку вытянул,

Смеются ласково и осиянно.

Полетом голубя бинты покажутся,

Шампанским вспенится лекарство в склянке,

И что-то доброе такое скажется,

Непроизвольное сестре-смуглянке…

Негромким отзвуком, неясным отблеском

Сестры и матери, жены, невесты

Провеет строгая героям доблестным,

А где расплачется – то свято место!

1914. Октябрь

ПОЭЗА О БЕЛЬГИИ

Вере Вертер

Кто знает? – ты явь или призрак?

Ты будешь ли? есть ли? была ль?

Но лик твой прекрасный нам близок,

В котором восторг и печаль…

Волшебница! ты златодарна:

Твоих городов карусель,

Под строфы Эмиля Верхарна

Кружа, кружевеет Брюссель…

Не верим – не можем! не смеем!-

Что в брызгах снарядовых пен,

Смертельно ужаленный змеем,

Сгорел бирюзовый Лувэн…

И чей это шепот crescendo

Сверляющий умы и сердца,

О бегстве народа в Остендэ,

Где будет начало конца?

О, город прославленных устриц,

И пепельно-палевых дюн,

И волн голубеющих шустриц,-

О, город, трагичний канун!..

Ужель затерялась тропинка,

Тропинка туда, под уклон,

В укромный приют Метерлинка,

Дающего сладостный сон?…

Дождя светозарные нити

Сулят плодородье опять…

Помедлите, нежно усните,-

Не надо, не стоит бежать!..

Нам нужно дружнее сплотиться,

Прияв твой пленительный плен,

О, Бельгия, синяя птица

С глазами принцессы Малэн!..

1914. Октябрь

Петроград

ПОЭЗА ДЛЯ БРЮСОВА

Вы, чьи стихи как бронзольвы,

Вы поступаете бесславно.

Валерий Яковлевич! Вы -

Завистник, выраженный явно.

Всегда нас разделяла грань:

Мы с вами оба гениальцы,

Но разных толков. Ваша брань -

Уже не львы, а просто зайцы…

Различны данные у нас:

Я – вдохновенностью экватор,

И я осоловил Парнас,

Вы – бронзовый версификатор!

И свой у каждого подход

Все к тем же темам мирозданья,

У каждого свой взгляд, свой взлёт,

Свои мечты, свои заданья.

Вы – терпеливый эрудит,

И Ваше свойство – всеанализ.

Я – самоучка-интуит,-

Мне непонятна Ваша зависть!

Но чем же, как не ею, чем

Я объясню нападки Ваши

На скудость тем, моих-то тем!

На лейт-мотивность, мая краше!

Не отвечаю никому:

Достойных нет. Но Вам отвечу,

Я вам отвечу потому,

Что верю в нашу снова встречу.

Я исто смел. Я исто прям.

Вас ненавидят много трусов.

Но я люблю Вас: вот я Вам

И говорю, Валерий Брюсов.

Не вы ль приветили меня

В те дни, когда еще бутылки

Журчали, весело звеня,

Как Фофанов приветил пылкий?

Я Вам признателен всегда,

Но зависть Вашу не приемлю…

Прояснись, каждая звезда,

Ты, озаряющая землю!

1915. Январь

ПАМЯТИ К. М. ФОФАНОВА

Погасли пламенные похороны

Поэта, спящего в мечте…

Да озарится имя Фофанова

В земной рутине и тщете!

Не позабудьте, люди, подвига его:

Он златолетье с вами жил…

Душа измучилась юродивого,-

Разузлена система жил.

Сожженный трезвыми и пьяницами,

Лежит обуглившийся ствол.

Благоговейно ветер кланяется

Тому, чье имя – Произвол!

Листва седеет, и седеющая

Испепеляется во прах.

А сердце… сердце стонет: “где еще его

Ждет неизбежный новый страх?…”

О, ожидание убийственное!

Но, может быть, Земля – пролог

К загробному, всегда невыясненному,

Где есть спокойный уголок?…

Там Царство неба – аметистовая

Страна, где в мире и любви

В душистых сумерках посвистывая,

Перятся серо соловьи.

1911. Май

ПАМЯТИ А. М. ЖЕМЧУЖНИКОВА

Что сделать я мог, то я сделал, и с миром ты ныне,

О, жизнь, отпускаешь меня…

А. Жемчужников

Он отошел под колокол обедни,

Порвал злоцепь с печалью и нуждой.

Благословен почивший в день святой

Певец нужды – из могикан последний.

Храня заветы славной старины

В своей душе, душа идеалиста,

Он жизнь будил на пиршество весны,

И просыпалась жизнь, смеясь лучисто.

Но пробил час, как зло земли, жесток.-

Борцу за свет объятья тьма раскрыла.

Спокойно спи: ты сделал все, что мог,

И Смерть тебя на жизнь благословила.

1908. Март

ПАМЯТИ П. И. ЧАЙКОВСКОГО

Я окропил росой его таланта

Свои мечты и вижу: входят в парк -

Как призраки – Онегин, Иоланта,

Татьяна, Лиза, Герман, Жанна д'Арк.

Струи ручья целуют черевички…

Эскиз теней набросила луна…

И гости грез запели там, где птички

В березах спят и дремлет тишина.

О греза-сон! о, греза-чародейка!

О, греза-луч созвездия поэм!

Но вскоре жизнь, как ведьма, как злодейка,

Рассеет сна обманчивый эдем…

1908. Октябрь

ПАМЯТИ МАЦИЕВИЧА

Он стал на миг бесстранным королем:

“Гном” стал велик…

Загрезился, забылся над рулем -

На миг…

“Куда хочу – везде: в дурман гитан,

Иль на Квантун…

Я все могу!” – подумал капитан -

Летун.

“Не всё”,– шепнулось кем-то, и на твердь,-

Ни то, ни се -

Он грохнулся. То прошептала смерть:

“Не все…”

Столяр, сюда! Рубанок – касса ты

Для всех порфир…

В эфир, кто в смерти ищет красоты,-

В эфир!

1910. Сентябрь

У Е. К. МРАВИНОЙ

Мравина и колоратура -

Это ль не синонимы и стиль?

Догорела лампа. Абажура

Не схранила выблеклая Джильда:

Нет ни лампы, ни надлампника,-

Всё сгорело…

(Недосмотр неопытного рампника?…)

Отчего так жутко-онемело

Поднялась навстречу мне она?

И она ли это? Как больна!-

Ничего от Мравиной. Тень тени.

Ветка перееханной сирени,

И бокал, извиненный до дна.

1913. Март

Ялта

БАРОНАТ
МАДРИГАЛ

В оперных театрах сказочных планет,

Там, где все палаццо из пластов базальта,

Там, где веет воздух бархатом контральто,-

Лучшего сопрано, чем Ржевусска, нет.

И когда графиня, наведя лорнет,

Нежит соловьисто, зал колоратурой

И со строго-мерной светскою бравурой

Резвится по сцене в снежном парике,-

Точно одуванчик, пляшущий в реке,

Точно кризантэма в трепетной руке,-

Сколько восхищенья всюду: справа, слева!

Блещут от восторга серьги у гетер…

– Да, это – графиня, – говорит партер,

А балкон щебечет: “Это – королева!”

1910. Июнь

ТАРКОВСКАЯ
СОНЕТ С КОДОЮ

По подвигам, по рыцарским сердцам,-

Змея, голубка, кошечка, романтик,-

Она томилась с детства. В прейс-куранте

Стереотипов нет ее мечтам

Названья и цены. К ее устам

Льнут ровные “заставки”. Но – отстаньте!-

Вот как-то не сказалось. В бриллианте

Есть место электрическим огням.

О, внешний сверк на хрупости мизинца!

Ты не привлек властительного принца:

Поработитель медлил. И змея

В романтика и в кошечку с голубкой

Вонзала жало. Расцвела преступкой,

От электричных ядов, – не моя!..-

Тарковская.

Веймарн

1918. Август

МОНУМЕНТАЛЬНЫЕ ПУСТЯКИ

Прочтя рецензий тысяч двадцать,

Мне хочется поиздеваться.

Элиграф-экспромт

1

Когда какой-нибудь там “критик”

(Поганенький такой “поэт”)

Из зависти твердит: “Смотрите,

Ваш Игорь – миг, Ваш Игорь – бред;

Он на безвременьи заметен

И то лишь наглостью своей” -

Тогда я просто безответен:

Так хорошо душе моей.

Не все ли мне равно – я гений

Иль заурядная бездарь,

Когда я точно сад весенний

И весь сплошная светозарь,

Я улыбаюсь безмятежно

Успехам, ругани – всему:

Мое бессмертье неизбежно,

И я спокоен потому.

2

Очаровательные темы

Меня преследуют весь год.

Но если я “большой” поэмы

Не напишу вовек, пусть тот,

Кто “где же твой Онегин?” ноет,

Вчитается в ту “мелюзгу”,

Какую я даю: “не стоит”

Еще не значит: “не могу”.

В наш век все длительное немо,

А современному уму

Все творчество мое – поэма,

Какой не снилось никому.

3

Так много разных шалопаев

Владеет “мастерски” стихом -

Петров, Иванов, Николаев,

Что стих становится грехом.

Пусть угрожает мне “Удельной”

Любой желающий болван:

Как хорошо, что я – отдельный,

Что Игорь я, а не Иван!

1914. Июнь

Эст – Тойла

СУВЕНИР КРИТИКЕ

Ах, поглядите-ка! Ах, посмотрите-ка!

Какая глупая в России критика:

Зло насмеялася над “Хабанерою”,

Блеснув вульгарною своей манерою.

В сатире жалящей искала лирики,

Своей бездарности спев панегирики.

И не расслышала (иль то – политика?)

Моей иронии глухая критика…

Осталось звонкими, как солнце, нотами

Смеяться автору над идиотами

Да приговаривать: “Ах, посмотрите-ка,

Какая подлая в России критика!”

1910

КРЫМСКАЯ ТРАГИКОМЕДИЯ

И потрясающих утопий

Мы ждем, как розовых слонов

Из меня

Я – эгофутурист. Всероссно

Твердят: он – первый, кто сказал,

Что все былое – безвопросно,

Чье имя наполняет зал.

Мои поэзы – в каждом доме,

На хуторе и в шалаше.

Я действен даже на пароме

И в каждой рядовой душе.

Я созерцаю – то из рубок,

То из вагона, то в лесу,

Как пьют “Громокипящий кубок”-

Животворящую росу!

Всегда чуждаясь хулиганства,

В последователях обрел

Завистливое самозванство

И вот презрел их, как орел:

Вскрылил – и только. Голубело.

Спокойно небо. Золото

Плеща, как гейзер, солнце пело.

Так: что мне надо, стало то!

Я пел бессмертные поэзы,

Воспламеняя солнце, свет,

И облака – луны плерэзы -

Рвал беззаботно – я, поэт.

Когда же мне надоедала

Покорствующая луна,

Спускался я к горе Гудала,

Пронзовывал ее до дна…

А то в певучей Бордигере

Я впрыгивал лазурно в трам:

Кондуктор, певший с Кавальери

По вечерам, днем пел горам.

Бывал на полюсах, мечтая

Построить дамбы к ним, не то

На бригах долго. Вот прямая

Была б дорога для авто!

Мне стало скучно в иностранах:

Все так обыденно, все так

Мною ожиданно. В романах,

В стихах, в мечтах – все “точно так”.

Сказав планетам: “Приготовьте

Мне век”, спустился я в Москве;

Увидел парня в желтой кофте -

Все закружилось в голове…

Он был отолпен. Как торговцы,

Ругалась мыслевая часть,

Другая – верно, желтокофтцы -

К его ногам горлова пасть.

Я изумился. Все так дико

Мне показалось. Это “он”

Обрадовался мне до крика.

“Не розовеющий ли слон?”-

Подумал я, в восторге млея,

Обескураженный поэт.

Толпа раздалась, как аллея.

“Я. – Маяковский”,– был ответ.

Увы, я не поверил гриму

(Душа прибоем солона)…

Как поводырь, повел по Крыму

Столь розовевшего слона.

И только где-то в смрадной Керчи

Я вдруг открыл, рассеяв сон,

Что слон-то мой – из гуттаперчи,

А следовательно – не слон.

Взорлило облегченно тело,-

Вновь чувствую себя царем!

Поэт! поэт! совсем не дело

Ставать тебе поводырем.

С.-Петербург

21 января 1914

ПОЭЗА ИСТРЕБЛЕНИЯ

Меня взорвало это “кубо”,

В котором все бездарно сплошь,-

И я решительно и грубо

Ему свой стих точу, как нож.

Гигантно недоразуменье,-

Я не был никогда безлик:

Да, Пушкин стар для современья,

Но Пушкин – Пушкински велик!

И я, придя к нему на смену,

Его благоговейно чту:

Как он – Татьяну, я Мадлэну

Упорно возвожу в Мечту…

Меж тем как все поэзодедьцы,

И с ними доблестный Парнас,

Смотря, как наглые пришельцы -

О, Хам Пришедший! – прут на нас,

Молчат в волшбе оцепенений,

Не находя ударных слов,

Я, среди них единый гений,

Сказать свое уже готов:

Позор стране, поднявшей шумы

Вкруг шарлатанов и шутов!

Ослы на лбах, “пьеро”-костюмы

И стихотомы… без стихов!

Позор стране, дрожащей смехом

Над вырожденьем! Дайте слез

Тому, кто приравнял к утехам

Призывы в смерть! в свинью! в навоз!

Позор стране, встречавшей “ржаньем”

Глумленье надо всем святым,

Былым своим очарованьем

И над величием своим!

Я предлагаю: неотложно

Опомниться! И твердо впредь

Псевдоноваторов – острожно

Иль игнорирно – но презреть!

Для ободрения ж народа,

Который впал в угрозный сплин,

Не Лермонтова – “с парохода”,

А бурлюков – на Сахалин!

Они – возможники событий,

Где символом всех прав – кастет…

Послушайте меня! поймите!-

Их от сегодня больше нет.

1914. Февраль. С.-Петербург

III. СТИХИ В НЕНАСТНЫЙ ДЕНЬ

В ненастный день взойдет, как солнце,

Моя вселенская душа!

(Заключительные строки “Громокипящего кубка”)

Вере Жуковской

I

Я жив, и жить хочу, и буду

Жить – бесконечный – без конца.

Не подходите, точно к чуду,

К чертам бессмертного лица:

Жизнь – в нашей власти: мы дотоле

Трепещем, бьемся и живем,

Пока в нас много ярой воли

К тому, что жизнью мы зовем.

Смерть торжествует в те мгновенья,

Когда поверил ты в нее,

И нет в тебе сопротивленья:

Смерть – малодушие твое.

Я не могу себе представить

Всем ощущеньем, всей душой,

Как можно этот мир оставить,-

Молчать, истлеть, не быть собой!

Я превозмог порывы гнева:

Убив другого – я убит…

А потому – любимец неба -

Прощу – чтоб жить! – всю боль обид.

Я смел и прям, и прост, и светел.

И смерти явно я бегу.

Я всех простил, я всех приветил,

А большего я не могу!..

Что значит жить? Для вас, – не знаю…

Жить для меня – вдыхать сирень,

В крещенский снег стремиться к маю,

Благословляя новый день

Искать Ее, не уставая,

И петь, и мыслить, и дышать.

Какие нови в чарах мая!

Какая в новях благодать!

И сколько новей в чарах мая,

Ведь столько песен впереди!

Живи, живое восторгая!

От смерти мертвое буди!

Но если ты, в чьих мыслях узость,

Мне скажешь “трус”,– услышишь ты:

– Да здравствует святая трусость

Во имя жизни и мечты!

1914. Октябрь

II

Во имя зорь весны грядущей

И вешнего разлива рек

Прости обидчика, живущий,

Как человека – человек.

В существование обиды

Душой и разумом не верь,

Враждебные эфемериды

Да изничтожатся теперь!

Да распылится самолюбье,

Как одуванчик золотой!

Цвети, улыбка алогубья,

Эмблема жизни молодой.

Смелее к ближнему с приветом,

А встретишь злобу – отойди,

Не осудив его при этом:

Людей так много впереди.

Непонимающий невинен,

Его винящий виноват.

Грядущий день весенен, дивен,

Сиренен, птичен, солнчен, злат.

И мая новый май сюрпризней

Своею новью огневой.

Во имя ощущенья жизни

Люби живущее, живой!

1914. Ноябрь

Петроград

III

Мою страну зовут Россией.

Я в ней рожден, ее люблю.

И если б вы меня спросили,

Молю ль победы ей, – молю!

Да, я молю. Но оттого ли,

Что край мой лучше всех краев?…

Везде краса и святость боли,

И скорбь везде, где льется кровь…

И люди все же всюду люди,-

Утонченники ль, дикари ль,-

Ведущие в добре и худе

Свою банальную кадриль.

Я, призывающий к содружью

И к радостям тебя, земля,

Я жажду русскому оружью

Побед затем, что русский – я!

Ах, роднозём, как заусенец,

Докучен, иногда кровав.

Кто мыслит глубже, тот вселенец:

Тогда, как я, мой недруг прав.

Но если недруг прав разбоем,

Самозащитою я свят.

Мы победим. И успокоим,

И оправдаем всех солдат.

IV

Мы победим! Не я, вот, лично:

В стихах – великий; в битвах мал.

Но если надо, – что ж, отлично!

Шампанского! коня! кинжал!

Великий в строфах – зауряден

По паспорту своей страны.

От девушек и виноградин

Поля кровавые видны.

Живой всегда над жизнью властен,

И выбор есть, и есть исход…

Какую же из двух напастей

Мне выбрать, милый мой народ?

Вот если б я был поэтесса!-

На Красный Крест сменил я меч…

Повторны времена Дантеса,

И глупо гениев беречь!..

Но издавна дружащий с риском,

Здесь я останусь невредим,

Тем более, что в очень близком

Мы несомненно победим.

V

Провижу день: в цветах застава.

Весна и солнце, и народ

В улыбках дев – любовь и слава.

Войска окончили поход.

Под музыку кавалерийских,

И значит щегольских, полков -

Чужие лица, как у близких,

В лучах расширенных зрачков.

Кирасы каски и кокарды,

Звяк шпор и сабель среброзлат.

Блистательны кавалергарды

В светилах элегантных лат.

И белоконные гусары

Венгерки приспустили с плеч.

Героям девы деят чары,

Брачуясь радые возлечь…

Отрадно в этот день весенний,

В народный, музычный, цветной,

Не чувствовать былых сомнений

Повеселевшею душой.

И что еще всегда томило

Противоречьями дразня,

Теперь так просто, любо, мило,-

Вчерашнее – не для меня.

Привет победе, людям, маю!

Цветам и чувствам молодым!

Я мертвецов не воскрешаю,

Но ярко радуюсь живым!

VI

Благословляю ваши домы!

Любовь и мир несу в страну.

Я, выгромлявший в небе громы,

Зажегший молнией луну!

Ушедшее непоправимо.

Шампань холопно пролита…

Но жизнь жива! Но жизнь любима!

И есть восторг! И есть мечта!

Вы, культоры гнилого мира,

Мир перестройте до основ!

Бряцай пророчно, Златолира,

Чарунья грез, вещунья снов!

В них – людокосящие войны

Невероятны, – как потоп.

В них – убеждения непробойны

И милосердней антилоп.

Не повторятся впредь ошибки,

Вас устремлявшие к войне!

Тому порукою – улыбки,

Замотыльчившие во мне.

Я верю, я охотно верю

В людскую светлую судьбу.

Нет места в человеке зверю,

Как в гордом места нет рабу!

1914. Ноябрь

ПОЭЗОАНТРАКТ
Пятая книга поэз

I. ЗАРНИЦЫ МЫСЛИ

ДИФИРАМБ

Почему не брать от жизни все,

что она дает.

Генрик Ибсен

Цветов! огня! вина и кастаньет!

Пусть блещет “да”! Пусть онемеет “нет”!

Пусть рассмеется дерзновенное!

Живи, пока живешь. Спеши, спеши

Любить, ловить мгновенное!

Пусть жизнь за счастье сдачи даст гроши,-

Что толку в том, когда – все тленное?!

Пой! хохочи! танцуй! смеши!

Воспламенись! всех жги! и сам гори!

Сгори! – что там беречь?!

Рискуй! рубись! выигрывай пари!

В свой фаэтон сумей момент запрячь!

Сверкай мечом! орлом пари!

Бери!!.

1909. Июль

МОИ ГОД

Я десять месяцев мечтаю,

А два живу и пью вино,-

Тогда для всех я пропадаю,

Но – где и как – не все ль равно!

Как лютик, упоенный лютней,-

Я человек не из людей…

И, право, как-то жить уютней

С идеей: пить из-за идей.

1909. Март

СТРАННО…

Мы живем, точно в сне неразгаданном,

На одной из удобных планет…

Много есть, чего вовсе не надо нам,

А того, что нам хочется, нет…

1909

МОЙ МОНАСТЫРЬ

Мой монастырь – не в сводах камня,

Не на далеких островах,-

В устоях духа нерушимых,

В идее: жизнь земная – прах.

Мой монастырь – не в песнопеньях,

Не в облегчении молитв,-

В делах, где принцип справедливость,

В непониманьи смысла битв.

Мой монастырь – не в истязаньи

Бездушной плоти, – в грезе вширь,

В неверии в бессмертье ада

И в вере в Рай – мой монастырь.

1907

НАДЕЖДЫ НЕТ…

Глупец и трус способны жизнь любить:

Кто понял жизнь – тому надежды нет.

Но я живу и даже жажду жить,

Хотя и жду вседневно новых бед.

Я жизнь люблю, хотя не верю ей,-

Она не даст ни счастья, ни любви.

Приди же, смерть, приди ко мне скорей,

Чтоб я не ждал, и сразу все порви…

1909. Октябрь

ПЕСНЯ

М. И. Кокорину

Велика земля наша славная,

Да нет места в ней сердцу доброму:

Вся пороками позасыпана,

Все цветущее позагублено.

А и дадено добру молодцу

Много-множество добродетелей.

А и ум-то есть, точно молынья,

А и сердце есть, будто солнышко,

И пригож-то он, ровно царский сын,

И хорош-то он, словно ангельчик.

Да не дадено, знать, большой казны,

И пуста мошна, что лес осенью,

А зато не знать ему радости

И прожить всю жизнь прозябаючи…

1909. Август

Мыза Ивановка

ИЗВНЕ

Я не живу душой на свете,

Хотя реально в нем живу;

Но где мой край, где шири эти,-

Я вам навряд ли назову.

Мне непонятна жизнь земная,

Темна, ненужна и гадка;

Зачем мне жить – не понимаю:

Я здесь без чувств, без языка…

Ведь жизнь души моей – в пространстве,

Ни на земле, ни на луне,

Ни в миге и ни в постоянстве,

Но царства злобного – извне.

Я РЕЧЬ ДЕРЖУ…

Я речь держу… Да слушает, кто хочет!-

Черствеет с каждым днем суровый мир.

Порок гремит, сверкает и грохочет.

Он – бог земли! Он – мировой кумир!

Я речь держу… Да слушает, кто может!-

Искусство попирается стопой.

Его огонь болотный мрак тревожит,

Его огонь ослаб перед толпой.

Я речь держу… Да слушает, кто верит!-

Настанет день – искусство станет звук:

Никто значенья строго не измерит,

И, может быть, никто не примет мук.

Я речь держу… Да слушает, кто близок!-

Настанет день, день эпилога чувств.

Тот день убьет (зачем же он так низок?)

Вселенную – искусство из искусств!

1909. Июнь

Мыза Ивановка

РАЗ НАВСЕГДА

Уделом поэта

И было, и будет – страданье.

Мирра Лохвицкая

И помни: от века из терний

Поэта заветный венок.

Валерий Брюсов

Мой смех ответом суждений язве!

Поэт сознаньем себя велик!

Вы, судьи, – кто вы? вы боги разве,

Что вам доступен небес язык?

Когда кто видел, чтоб к солнцу совы

Свой обращали полночный взор?

Когда кто слышал, что песни зовы

Дороже людям, чем шумный вздор?

О вы, слепые земли пигмеи,

Что вам до звуков святой трубы!-

В безмозглой злобе – всегда вы змеи.

В убогом гневе – всегда рабы.

Смешон и жалок поэт, доступный

Толпе презренной и зверски злой,

Толпе бездарной, толпе преступной,-

Развенчан гений ее хвалой.

Но славен ясно, но славен вечно

Певец, желанный душе певца.

Кто чует смутно, кто жив сердечно -

Тому пою я с зарей лица.

l909. Апрель

“СОБРАТЬЯ”

Все – Пушкины, все – Гёте, все – Шекспиры.

Направо, влево, сзади, впереди…

Но большинство из лириков – без лиры,

И песни их звучат не из груди…

Все ремесло, безвкусие и фокус,

Ни острых рифм, ни дерзостных мазков!

И у меня на “фокус” рифма – “флокус”,

А стиль других – стиль штопаных носков.

Изношены, истрепаны, банальны

Теперь стихи, как авторы стихов.

Лубочно вдохновенны и подвальны

Их головы – без нужного голов.

Титаны – все, а вместе с тем – все крохи,

Швейцар, столяр, извозчик и купец -

Все, все поют, смеша, как скоморохи,

Гадливость вызывая, как скопец.

И хочется мне крикнуть миллионам

Бездарностей, взращенных в кабаке:

“Приличней быть в фуражке почтальоном,

Чем лириком в дурацком колпаке”.

1909. Июнь

Мыза Ивановка

ВЫ, ТЕ…

Вы, те, что носите на плечах мертвый шар,

Наполненный Бог весть какой ничтожной дрянью,

Сумели ли бы вы зажечь в себе пожар

Такой, как я зажег за недоступной гранью?

Вы, те, что учитесь, чтоб ничего не знать,

Вы, незнакомые с восторгом восприятья,

Вы, пролетарии и блещущая знать,

Я вас не допущу до нового распятья.

Все светозарное в вас пробуждает злость,-

Будь это Сам Господь или поэта строфы.

Но помните одно: забит последний гвоздь,

Что кован для Креста, – и нет второй Голгофы!

1909. Июнь

Мыза Ивановка

МОЙ СТИХ

Мой стих – пощечина

Условиям земли.

Чья мысль отточена,

Внемли!

Эй вы, иуды-братья,

Сжигайте песнь мою:

Всему проклятья

Пою!..

1909. Июнь

Мыза Ивановка

ЩИТ-СОЛНЦЕ

Солнце – мой щит от ночного щемящего ужаса.

Я прибегаю ко власти Высоких Защит.

С первым лучом да отпрянет злой дух, разоружася.

И да слепит его очи мой солнечный щит.

Скроется ночь, омертвив беспокойные шорохи,

Тайны свои захватив для грядущей сестры…

Тайна ночей – не огонь ли в чуть тлеющем порохе?

Взоры ночей не цветами ли гроба пестры?

Ночи безумны, и нас призывают к безумию…

Старое здание молит, клянет и трещит…

Мечется сердце, а мысль непогоды угрюмее…

Что бы и было, когда бы не солнце, мой щит…

1909

А ЗНАЕШЬ КРАЙ?…

Ты знаешь край, где все обильем дышит?

Гр. А. К. Толстой

…А знаешь край, где хижины убоги,

Где голод шлет людей на тяжкий грех,

Где вечно скорбь, где лица вечно строги,

Где отзвучал давно здоровый смех,

И где ни школ, ни доктора, ни книги,

Но где – вино, убийство и… вериги?…

1907

ВСЕ КОНЧЕНО, А СОЛНЦЕ ВНОВЬ ВОСХОДИТ
ПАРАЛЛЕЛЬ

Борец за благоденствие страны

Жизнь отдает, не зная колебанья,

Но зная хорошо, что суждены

Ему, герою, муки и страданья.

С презрением смотря на палачей,

С улыбкою на эшафот он всходит,

Но ясен смысл смеющихся очей:

– Все кончено, а солнце вновь восходит.

Так героиня, знавшая сердец,

В нее влюбленных, силу, ад и пламя,

Почувствовав, что всем мечтам конец,

На море смотрит грустными глазами.

Блестящий, яркий солнечный восход

Ее на размышления наводит.

Она твердит, смотря на лоно вод:

– Все кончено, а солнце вновь восходит.

1906

ВОЗДВИЖЕНЬЕ

Посв. А. Н. Иерусалимскому

Из сел иди, из рощ иди

К широкой лобной площади,

Печальный, сирый люд.

Кричи во всеуслышанье:

“Для праздника Воздвиженья

Погибнет тот, кто лют”.

Пред ним, судьею праведным,

И Тем, Кто мудро правит им,

Разлей, как море, скорбь:

Пусть гибнет безрассудное!..

Святится место судное!

Спины, народ, не горбь!

Сегодня крест страдальческий,-

Как эпилог скитальческий,-

Во храме водружен;

Поставьте ж крест забвения

Вы, цепи жизни звения,

Толпа мужей и жен.

Поставьте в душах любящих

Вы, легионы в рубищах,

Своим невзгодам крест;

Прощеньем награжденные,

Живые, возрожденные,

Заполните окрест!

1909

ЦАРСТВО НЕБЕСНОЕ

Рыцарям честным идейного мужества,

Всем за свободу свершившим чудесное,

Павшим со славой за дело содружества -

Царство небесное.

Верным и любящим гражданам нации,

Объединенным могилою тесною,

Детям сознательным цивилизации -

Царство небесное.

Всем закаленным в стремлении пламени,

Всем, испытавшим мучения крестные,

Витязям доблестным честного знамени -

Царство небесное.

Вечная слава героям несдавшимся!

Вечная память и имя известное!

Всем потрудившимся, всем исстрадавшимся

Царство небесное.

1909

РЫЦАРЬ ДУХА
СИМВОЛ

Человек, заковавший свой разум

В строгих принципов духа кольчугу,

Этим к небу возносится разом,

Примыкая к почетному кругу.

Взявши меч справедливости в руки,

Что гимнастикой развиты веры,

Он идет под штандартом науки

Показать нам отваги примеры.

Ждет его не один уже недруг:

Смотришь, Ложь подползает ехидной,

То Соблазн на ретивом коне вдруг

Пристает к нему с речью бесстыдной.

Не смущается доблестный витязь,

На удар отвечает ударом,

Грозно кличет: “с пути расступитесь!”

И глаза его пышут пожаром.

Наказуя гордыней объятых,

Он – смиренных и правых защита.

Сердце светлое спрятано в латах,

И душа в них великая скрыта.

Да, мечи из божественных кузниц

Обладают могучею силой

И, свободными делая узниц,

Палачам угрожают могилой.

1907

БУНТ ВОЛН

Небо грустно и сиренево,

Как моих мечтаний фон.

Вновь дыханием осеннего

Ветра парус оживлен.

…Воды сильны, воды зелены,

Как идейные юнцы:

Непонятны гор расщелины

Волнам, словно нам – отцы.

Уговоры ветра ласковы,

Он волнует, манит ввысь,

И, кипучие, от ласки вы

Речки-мамы отреклись.

Вы бушуете, взволнованы

Светозарною мечтой,

Тайной мыслью околдованы,

Вызывая все на бой.

И песок, и камни с рыбами

Вы кидаете, грозя

Уничтожить, их ушибами

Награждая и разя.

Все могучими расстреляно!..

Уважая смелый риск,

Вы в гранитные расщелины

Шлете бездну светлых брызг.

Разукрашенный сединами

Возмущается утес

И с другими исполинами

Шлет в ответ огонь угроз.

Вы смеетесь, волны белые,

Над угрозой стариков

И, отважные и смелые,

Шлете брызги вновь и вновь.

Но как дряхлые расщелины

Не опасны для воды,-

Так и брызги, что нацелены

В них, – бесцельны и пусты.

1907

ТЛЕННОСТЬ АДА
(ИНТУИТИВНЫЙ ЭТЮД)

Человек в немом общеньи

С духом мертвого бессмертным -

В вечном перевоплощеньи,

В восприятии инертном.

Дух проходит много стадий,

Совершенствуясь величьем;

Только в высшем он разряде

Будет одарен безличьем.

Все земные оболочки

Только временны и тленны

И нужны для проволочки

Достиженья неизменно.

Интуитивностью слуха

Я вдаюсь в предположенье -

Совершенствованья духа

До известного мгновенья;

Дух достиг культурной точки,

Предназначенной судьбою,

И, уйдя из оболочки,

Кончил навсегда с землею;

В этом – Рай, – души победа;

В чем же ад, – вопрос уместный:

Не испытанные ль беды

В оболочке бренной тесной?

Этим рушу ада вечность:

Ад – в искании предела

Перехода в бесконечность

Пред последней смертью тела;

Мне твердят инстинкты слуха:

Злые духи есть явленье

Совершенствованья духа

В формах перевоплощенья.

Резюмирую: нет злобы

В окончательном пределе,

И живет она особо

Только в воплощенном теле,

Да в моменты перехода;

Солнце правды торжествует,

С голубого небосвода

Нас надеждою дарует.

Рай – в конечном достиженьи

Духом вечного безличья,

В бестелесном воплощеньи

Совершенного величья.

l907

ЗДЕСЬ И ТАМ
РЕФРЕНЫ

1

Тайна смерти непонятна

Для больших умов;

Разгадать, – мы, вероятно,

Не имеем слов.

Мне догадка шепчет внятно:

“Верь моим словам:

Непонятное – понятно,

Но не здесь, а Там”.

2

Мысль работает тревожно:

“Жил, всю жизнь греша,

И тебе навряд ли можно

Рая ждать, душа”.

Друг, твое сомненье ложно;

Верь моим словам:

“Невозможное возможно,

Но не здесь, а Там”.

3

Жил ты с другом беззаботно,

Гимны пел судьбе;

Друг любимый безотчетно

Жертвой пал в борьбе.

Дружий дух ушел обратно

Словно фимиам…

“Невозвратное – возвратно,

Но не здесь, а Там”.

1907

ИМПРОВИЗАЦИЯ

Как смеют хоронить утром, когда на небе солнце?

Как смеют ковать цепи, когда не скован венец?

Как смеют срывать розу, когда она благоухает?

Как смеют бросать женщину, когда она полна

любви?

Как смеют пить воду, когда в воде падаль?

Как смеют улыбаться, когда существует скорбь?

Как смеют надеяться, когда есть разочарованье?

Как смеют жить, когда жизни нет?!..

1910. Август

ПОХОРОННАЯ ИРОНИЯ

Мы помолимся, когда придем на вынос:

Господи! Спаси нас, Господи, спаси нас!

И подумаем, склоняясь над могилой:

Господи! Помилуй, Господи, помилуй!

И о жизни мы помыслим в нашем тайном:

Господи! Подай нам, Господи, подай нам!..

1910. Июнь

ПОЭТУ

Лишь гении доступны для толпы!

Но ведь не все же гении – поэты?!

Не изменяй намеченной тропы

И помни: кто, зачем и где ты.

Не пой толпе! Ни для кого не пой!

Для песни пой, не размышляя – кстати ль!..

Пусть песнь твоя – мгновенья звук пустой,-

Поверь, найдется почитатель.

Пусть индивидума клеймит толпа:

Она груба, дика, она – невежда.

Не льсти же ей: лесть – счастье для раба,

А у тебя – в цари надежда…

l907

ВЕЛИКОМУ СОВРЕМЕННИКУ

День 20 ноября 1907 г.

В северном небе играют огни,

Вечную жизнь возвещают они.

Мирра Лохвицкая

На пустынной дороге, у старой часовни,

Где старушка-зима в белой шубе брела,

Где скрипучий мороз забирался под дровни,-

Наша первая встреча, учитель, была.

Кротко встретились мы. Как-то ласково молча,

Мы с тобою пошли в твой приветливый дом.

Отчего эта песня далекая волчья,

Что скучала тогда, мне звучала потом?

Отчего, отчего эти бледные блики

Той особой луны не погасли теперь?

Отчего так близки, так безмерно велики

Этот дом, этот сад, эти сени и дверь?

Всею гаммою чувств, всей душою порывной

Я отдался тебе в незабвенную ночь,

Преклонясь перед скорбью твоей беспрерывной,-

И, – спасибо тебе, – ты не гнал меня прочь.

Гениальный поэт – вдохновенный психолог

И провидец людей с их бездушием душ,

Ты взглянул на меня… Был и грозен и долог

Твой внимательный взгляд. Мне лукавить

к чему ж? -

Я, смутясь, трепетал под невиданным взглядом.

Вдруг ты взял – точно солнце, сверкая лицом!

Ты мне мысль подарил бесконечным нарядом,

Ты мне душу объял неразрывным кольцом.

Мой учитель и друг! мой отец и владетель!

Пусть же сердце играет и бьется во мне!

Я к тебе сохраню, – это видит Спаситель!-

И любовь, и восторг в непробуженном сне!

1909. Март

У К. М. ФОФАНОВА

(ОДИН ИЗ ВЕЧЕРОВ У ПОЭТА)

Мигая, лампа освещала,

Как ландыш, чистые листы.

Лицо поэта озаряла

Улыбка ласковой мечты.

Я, углубляясь в воплощенья

Его измученной души,

Слыхал, как сердце в упоенье

Мне пело: “Стихни… не дыши…”

С миражем в вдохновенном взгляде

Я аромат элегий пил.

Дышало маем от тетради,

Сиренью пахло от чернил!

Как много разных ощущений

Я в этот вечер восприял:

Страданий, бодрости, стремлений,

Поверив снова в идеал.

И в пору зимнюю пахнуло

На нас вдруг раннею весной.

Поэт молчал, жена вздохнула,

Тоскливо пробил час ночной.

1907

ПЕВИЦА СТРАСТИ

(ПАМЯТИ МИРРЫ ЛОХВИЦКОЙ)

Не слышу больше я песен страстных,

Горячих песен, любовных песен,

Не вижу взоров ее прекрасных,

И мир печален, и сер, и тесен.

Темнеет небо, и вянут розы;

Тоска мне сердце щемит уныло;

Сгубили юность певицы грозы,

Ее толкнули они в могилу.

В могиле дева – певица страсти.

Как иронична, жестока фраза!

И сердце рвется мое на части:

Как это скоро! как это сразу!..

О, как контрастно звучат два слова:

Смерть – замерзанье, а страсть – кипенье.

Уж не услышу я песен снова,

Не зарыдаю от вдохновенья.

Но что свершилось, то безвозвратно…

Порвались струны, умолкла лира…

Так спи ж спокойно: ты нам понятна,

Певица страсти горячей, Мирра.

ПОЛУСОНЕТ

Под стрекотанье ярких мандолин

Цвела мечта, моя фата-моргана.

Балькис, Мадлэн, Мирэлла, Вандэлин

Проплыли в даль – как бархат струн органа.

А вот еще – Луиза и Мюргит,

Лилит, Робер, Агнеса, Сандрильона…

У палевых, олуненных ракит

Они стеклись ко мне для котильона.

Но подожди, чей призрак это? Тих

Спокойный шаг в безмолвии долины.

В его очах поет ключистый стих

И заглушает стрекот мандолины.

Средь призраков нетленной красоты,-

Ты, автор их, прекраснее всех – ты.

1909. Сентябрь

РЕКВИЕМ

…И будет дух мой над тобой

Витать на крыльях голубиных.

М.Лохвицкая

Помилуй, Господи, Всесветлый Боже,

Царицу грез моих, Твою рабу,

И освяти ее могилы ложе,

И упокой ее в ея гробу…

И вознеси ее святую душу,

Великий Господи, в пречистый Рай…

А если я, Твой раб, любовь нарушу,

Своею милостью меня карай.

Даруй страдалице – любимой, милой -

Познать величие Твоих щедрот…

Господь, укрой ее! Господь, помилуй!

Услышь, о Господи, мой грешный рот…

Услышь мольбу мою, и, веру множа

В Твое сияние, внемли рабу:

Помилуй, Господи, Всесильный Боже,

Мою владычицу, – Твою рабу!

1910. Март

ОКЕАНУ – КАПЛЯ

(Посвящается Льву Толстому)

Сын мира – он, и мира он – отец.

Гигантское светило правды славной.

Литературы властелин державный.

Добра – скрижалей разума – певец.

Он мыслью, как бичом, вселенную рассек.

Мир съежился, принижен, в изумленьи.

Бичуя мир, он шлет ему прощенье.

Он – человек, как лев.

Он – лев, как человек.

1907

ПАМЯТИ Н. А. НЕКРАСОВА

Помните вечно заветы почившего,

К свету и правде Россию будившего,

Страстно рыдавшего,

Тяжко страдавшего

С гнетом в борьбе.

Сеятель! Зерна взошли светозарные:

Граждане, вечно тебе благодарные,-

Живы заветами,

Солнцу обетами!-

Слава тебе!

1907

ПАМЯТИ В. БАШКИНА

Скромным и застенчивым

Ушел от нас он, юным…

Я обращаюсь к струнам,

Струнам переменчивым.

Пойте, струны в трауре,

Кончину незаметную.

Элегию ответную

Моря ль споют, дубравы ли?

Я отпеваю юношу,

Светило мимолетного,

С любовью жизнь твою ношу

В мечте всего бесплотного.

1909. l7 ноября

ГРААЛЮ АРЕЛЬСКОМУ
(РЕЦЕНЗИЯ НА EГО “ГОЛУБОИ АЖУР”)

…И сладкий мед в растеньи горьком

Находит каждая пчела,

К. Фофанов

Я Вам скажу, как строгий ментор,

Снимая с лампы абажур:

Вы – идеальный квинт-эссентор,

И элегантен Ваш ажур…

Когда б стихи назвать поэзы

И не смущаться света рамп,

Я на мотивы Марсельезы

Вам спел бы наглый дифирамб.

Пускай Верлен с трудом Ренана

Не составляют мезальянс…

Пью рюмку пьяного Банана

За боле спецный ассонанс…

19ll. Октябрь

ПАМЯТИ Н. А. РИМСКОГО-КОРСАКОВА
СОНЕТ

Баян умолк… Слеза его аккордов

Еще блестит кристаллом неземным -

Как всплески вод таинственных фиордов,

Как над грехом безгрешный серафим.

Он жизнь отпел… Душа вспорхнула гордо

На небеса зефиром голубым…

Перенеси удар, отчизна, твердо,

Воспой его, как ты воспета им.

Пусть задрожат в сердцах народных арфы

И воспоют творца Садко и Марфы;

Снегурочка воскреснет в Мая Ночь;

Раздастся гимн торжественных созвучий,

Он загудит, живящий и могучий,

Прославив песнь, – нам мать, Баяну – дочь…

1908. Июнь

Мыза Ивановка

АРНОЛЬДСОН

…И время трет его своим крылом.

Ш. Бодлер

Элен себе искала компаньона,

Желая в заграничное турнэ;

Жан, встретясь с ней, сказал: “Je vous connais:

Вы – греза Гете и Тома – Миньона.

Хоть греза их, положим, без шиньона,

Я, – все равно, – готов продлить свой сон…

Итак, Элен, Вы для меня – Миньона,

Чей образ воплотился в Арнольдсон”.

Пусть, пусть года – нещаднее пирата,

Все ж Арнольдсон – конечная Сперата,

В ее душе святой огонь горит.

О время, вредия! Смилуйся и сдобрись,-

О, подожди стирать слиянный образ

Двух гениев в лице одной Зигрид.

l910. Благовещение

В АЛЬБОМ ОЛИМПИИ БОРОНАТ

Есть где-то край… Есть где-то край волшебный,

Где небеса и море – бирюза,

Где все поет кому-то гимн хвалебный,

Где мысль – огонь, и чувство где – гроза.

И этот край, с его очарованьем,

С его мечтой, струистой, как гранат,

С его огнем, с его благоуханьем

Зовет любить чарунья-Боронат.

1909. Январь

ПОВЕСТУШКА ДНЕЙ МАЛЮТЫ

I

Там, вблизи от пышных гридниц,

Где князья в кругу бесстыдниц -

Полюбовниц правят пир,

Где истомны горностаи

И блестят при люстрах стаи

Безалаберных рапир,

Там разбросились избушки

На темнеющей опушке

У заросшего пруда.

А в избушке все холопы,

Столяры да землекопы

Все сподвижники труда.

У владельца, как нарочно,

Мысль разнузданно-порочна,

И каприз его – закон.

Все боятся, все трепещут,

Видно, больно плети хлещут,

Извиваясь, как дракон.

Княжич Ор из зла изваян.

У кого такой хозяин,

Тот и жизнь готов проклясть.

Раз случилось, что Глашурка,

Миловидная девчурка,

Пробудила в князе страсть.

Что приказано – исполни,

А не то, мгновенней молний,

Вспыхнет гнев, – тогда конец.

И Глафиру шлет к тирану,

Затаив глубоко рану,

Старший брат ее, кузнец.

II

Глазки Глаши – васильковы,

Озарят они альковы,

Точно звезды декабря,

Пробуждают в князе зверя,

В страсть свою всесильно веря,

К пылу новому храбря.

Не кляла Глафира доли,

Полудикая дотоле,

Забрала над Ором власть.

Плеть его давно не хлещет,

Перед Глашей Ор трепещет,

Проклиная втайне страсть.

Что поделать! мозг бессилен,

Точно днем при солнце филин,-

Село чувство на престол.

Всем привольно, всем вольготно,

Всем поется беззаботно,

Весел в праздник людный стол.

III

Честь сестры оберегая,

Думал Петр: “Пускай другая,

Но не Глаша – без венца”.

Он один грустил в поместье,

И создался способ мести

Вдруг в мозгу у кузнеца.

Что вы скажете! вот смех-то!

Когда радостно у всех-то,

Положительно у всех,

Вздумал мстить крестьянин честный,

Замуравлен в мысли тесной,

Что любовь без брака – грех.

____________________

Эх ты, матушка Россия,

Просвешенье, как Мессия -

Не идет к тебе, хоть плачь.

Ты сама себе заноза,

Ты сама себе угроза,

Ты сама себе палач!

1909. Июль

Мыза Ивановка. Пудость

ПОХОРОНЫ
БАЛЛАДА

1

Страна облачается в траур -

Великий поэт опочил…

И замер от горя преемник,

Чей гений певец отличил.

Театры беззвучны, как склепы;

На зданиях – черный кумач;

Притихли людей разговоры;

Бесслезен их искренний плач.

Лишилась держава пророка,

Устала святая звезда,

Светившая темному миру

Путь мысли, любви и труда.

Унылы холодные зори,

И мглисты бесцветные дни,

А ночи, как горе, глубоки,

Как злоба, жестоки они.

Рыдают воспетые ветры,

Поют панихиду моря,

Листву осыпают деревья

В июне, как в дни сентября.

2

Сияет торжественно лавра,

Но сумрачны лики икон;

Выходит старейший епископ

Из врат алтаря на амвон.

Выходит за ним духовенство,-

Оно в золоченой парче.

Кадило пылает в лампаде,

Лампада мерцает в свече.

Толпой окруженный народа,

Подходит к собору кортэж;

Но где же стенанья и слезы,

И скорбные возгласы где ж?

В толпе и природе затишье -

Ни жалоб, ни воплей, ни слез:

Когда умирают поэты,

Земное под чарами грез.

Несут светлоокие люди

Таинственный гроб к алтарю,

И славят церковные хоры

Загробного мира зарю.

Над гробом склонился преемник -

Безмолвен, как строгий гранит -

С негреющим солнцем во взоре

И лунною сенью ланит.

Он смотрит на первую маску:

Смерть шутит жестоко и зло…

Он видит – как лилии руки,

Он видит – как мрамор чело.

3

Что смолкли церковные хоры?

Что, в диве, склонилась толпа?-

С небес светозарною дымкой

Сквозь купол струится тропа.

По этой тропе лучезарной

Снисходит поющий эдем;

То звуки нездешних мелодий!

То строфы нездешних поэм!

Очнулся скорбящий наследник,

Он вещую руку простер;

И солнце зажглося во взоре,

И вспыхнула речь, как костер.

– Живи! – он воскликнул; и тотчас

Поднялся из гроба поэт;

Он был – весь восторг вдохновенья,

Он был – весь величье и свет!

Он принял от ангела лиру

И молвил, отбросив аккорд,

Земною кончиною счастлив,

Загробным рождением горд:

– О, люди друг другу не верят…

Но лгать им не станет мертвец:

Я песней тебя короную,

И ты – мой наследник, певец!..

4

Когда же расплылось виденье,-

Как жизнь, неразгаданный гроб

Хранил в себе прах, еще юный,

И ждал его червь-землекоп.

От чар пробужденная лавра

Не знала, – то чудо иль сон?…

То знал коронованный песней,

Но тайну не вытаит он.

Бряцала ли лира в соборе,

Спускался ль заоблачный мир,

И кто был преемник поэта -

Пророк или просто факир?…

1908. 17-го окт.

ПРИЗРАК ВЕЛИКОЙ ЦАРИЦЫ
БАЛЛАДА

Глава Екатерины Великой -

Великая глава русской истории.

Автор

Я шел крещенским лесом,

Сквозистым и немым,

Мучительной и смутной

Тревогою томим,

Ночь зимняя дышала

Морозно на меня,

Луна лучи бросала

Холодного огня.

Таинственностью леса

И ночи тьмой смущен,

Я шел, и мне казалось,

Что кем-то окружен -

Холодным, как дорога,

Нездешним, словно Бог,

Неясным, как тревога,

Но кем, – я знать не мог.

Деревья заредели

И вышел в поле я;

А там, вдали, мерцали

Уж огоньки жилья.

Загадочной тревогой

Все более томим,

На лес я обернулся,

Завороженный им:

На ели-исполины

Луна, бросая свет,

Второй Екатерины

Чертила силуэт.

Казалось мне: три ели

Как в сказочном кругу,

Царицу воплощали

В сверкающем снегу.

Казалось, три вершины

В слиянии своем -

Глава Екатерины

Под белым париком.

Ветвей же пирамида

Подсказывала мне,

Что в мантии царица

Предстала при луне.

Красивой головою

Она качала вновь:

Знать, ветром колебались

Вершины их стволов.

Прорезали мгновенно

Мне мысли мозг, как бич,

И мог я вдохновенно

Виденья смысл постичь:

Царицы привиденье

Над лесом, в тихом сне,

Всей жизни измененье

Вещало молча мне.

Я вспомнил, что в сияньи

Порфиры золотой

Она не мало блага

Вершила над страной;

И вспомнил я преданье,

Что этим же путем

Из города, при море,

Рожденного Петром,

Она езжала часто

До шведского дворца,

Доставшегося смертью

Последнего борца:

Что ею на дороге

Поставлены везде

Внушительные боги

В чугунной красоте;

Что эти истуканы,

Признательные ей

За их созданье, призрак

Являют для очей.

И мысли, как зарницы,

Сверкали в голове

Пред призраком царицы

В морозной синеве.

И как все изменилось

Под царственным венцом,

Так мне теперь казалось -

И в бытии моем

Произойдет по воле

Великой из цариц…

И я на снежном поле

Упал пред нею ниц.

1907

СНЕЖНАЯ ЛЕТАРГИЯ
(Э Т Ю Д)

Посв. И. А. Дашкевичу

Вам, чьи прекрасные уроки

В душе запечатлели след,

Вам посвящает эти строки

Вас понимающий поэт.

В них не таится смысл глубокий

И мысли в них великой нет,

Но в них надежна вера в свет -

Кипучей молодости соки.

Примите ж, друг мой дорогой,

Этюд, подсказанный душой -

Дитя минуты вдохновенья,

Безвестный автор просит Вас

Мольбой своих печальных глаз

Не похвалы, а снисхожденья.

I

От подводных ключей незамерзшая,

Речка льется, поспешная синяя;

Лишь природа, зимою обмершая,

Заколдована в снежном унынии.

Оголились деревья кудрявые,

Притаились за речкой застенчиво -

Словно витязь, увенчанный славою,

Вдруг развенчан судьбою изменчивой.

Солнце, пылкое в летние месяцы,

Утомилося жизнью палящею,

Бредом солнцу минувшее грезится,

И отрадно ему настоящее.

Часто люди, безделицей каждою

Увлекаясь, палятся порывами

И, упившись мучительной жаждою,

Отдыхают мечтами счастливыми.

II

Я иду и ищу по наитию

В лабиринте лесном указания;

А тропа ариадниной нитию

Сокращает пути расстояния.

Много символов мира далекого:

Духа доброго, Зла инфузорию,

Вплоть до Бога, Собою высокого,-

Мог найти в сосен, елок узоре я.

Вот я вижу лицо Мефистофеля -

Два рожка и бородка козлиная;

Рядом с ним выплывают два профиля -

Чертенята с улыбкой змеиною.

Отстрани от меня нечестивого,

От соблазна избавив угарного;

Силой разума, злого и льстивого,

Да не сделают мне зла коварного.

Вот три ели слились в одной линии

И одною мерешатся издали.

Что за символ над снежной пустынею,

Да и место рожденья их чисто ли?

Преклонись, духом смысл прозревающий

Откровенья Творца всеединого:

Этот символ, тебя поражающий,-

Знак святой Божества триединого.

III

Вечер мягко вздохнул и приветливо

Убаюкивал лес засыпающий;

Ветерок обнимался кокетливо

С липой, днями былыми мечтающей.

Снег кружился воздушными грезами,

Как они, рассыпаяся в воздухе,

Или плакал, растаявший слезами,

Как о силах, накопленных в роздыхе.

Сколько грусти в момент усыпления

В зимний вечер в деревьях мертвеющих -

Словно тысячи душ в угнетении

Здесь собрались, о рае жалеющих!

Ветерок напевает мелодии,

От которых душа разрывается.

Это – песенки смерти пародии;

Кто-то с кем-то надолго прощается…

IV

Заблестит солнце яркое, вешнее,

Разукрасятся ветви одеждою,

И пробудится – силой нездешнею -

Вновь природа горячей надеждою.

Забурлят воды радостным говором,

Пробужденные царственным голосом;

Разогретые солнечным поваром,

Вновь поля разукрасятся колосом.

Птица станет слетаться за птицею

Из-за синего моря свободного…

Как отрадно весною-царицею

Грезить в царстве Мороза холодного!

V

Так и мы, как природа уснувшая

В пору зимнюю – в смерти мгновение:

Нас не манит земное минувшее

И бодрит светлый луч возрождения.

О, не плачьте, друзья безутешные:

Мы ведь живы душою бессмертною -

Нашей мыслью последней безгрешною,

Наших близких молитвой усердною.

1907

II. ЭТО БЫЛО ТАК НЕДАВНО…

NOTTURNO

Это было в самом деле,

Или только показалось?

Над рекой мы ночь сидели,

Но ни слова не сказалось.

Где – не помню, как – загадка,

Повстречались мы любовно…

Сонно фыркала лошадка,

Отведенная за бревна.

Кто-то пел под арфы гутор.

Кто-то что-то мне ответил…

Спал в бреду вишневый хутор,

Как слиянье наше, светел.

Думал я, сгибая прутик:

“Точно радость, ты короток…”

И на нас смотревший лютик

Был, как чувства наши, кроток.

И хотелось, и желалось

Без конца истомы в теле…

Это только мне казалось,

Или было в самом деле?

1911

ЛИЛИИ ДУШИ

А. На – ой

Лилии, лилии чистые,

Звезды саронских полей…

М. Лохвицкая

В светозарной душе белых лилий посев

Расцветет для услад урожая,

И болотный туман испарится, осев,

Только солнце дохнет, угрожая.

В светозарной душе – белых лилий посев,

И такая душа – всем чужая.

Как расцвет золотист! как расцвет ее бел!

Помнишь? – днем лепестки перелили

Гаммой радуги звонкой, – но луч ослабел,

И померкли мелодии лилий.

А зарею опять тихий колокол бел,

Сердце златно лучи распалили.

Без боязни сбирай белоснежный посев,

Тот сбирай, кто – исчадье порока.

Пусть тебя не страшит окружающий зев:

Эта жатва не знает упрека…

Ты надменно пожнешь искупленья посев,

Но души не поймешь – как пророка…

1909. Ноябрь

МИМОХОДОМ

Зое О.

Она заходит в год раза два…

Совсем случайно… мимоходом…

Ее движенья, ее слова -

Как и давно, как прошлым годом.

Все та же гордость, все тот же лед

И равнодушье напускное;

И то паденье, и то полет,

Полувражда, полуродное…

Но эти взгляды, – они не лгут…

В них даже ненависть любовна…

В них столько чувства, такой уют,

Что, право, дышится не ровно.

Но блещут ядом ее слова,

Цинично мучающим ядом.

Она заходит в год раза два…

Так… мимоходом… бывши рядом…

1909. Сентябрь

ВЫЙДИ В САД…

Выйди в сад… Как погода ясна!

Как застенчиво август увял!

Распустила коралл бузина,

И янтарный боярышник – вял.

Эта ягода – яблочко-гном…

Как кудрявый кротекус красив.

Скоро осень окутает сном

Теплый садик, дождем оросив.

А пока еще – зелень вокруг,

И вверху безмятежная синь;

И у клена причудливых рук -

Много сходного с лапой гусынь.

Как оливковы листики груш!

Как призывно плоды их висят!

Выйди в сад и чуть-чуть поразрушь,

Это осень простит… Выйди в сад.

1909. Август

Мыза Ивановка

КАТЮЛИНЬКА

Гули-гулинька, гуля-гулинька,

С белым крылышком голубок…

Это ты, мой друг, ты, Катюлинька.

Ты, Катюлинька, мой дружок?

Осень дымчата. Лес и хижина.

День склоняется. Ночь близка.

Ты обижена… Ты унижена…

Ты любима мной, – как тоска…

Двери скрипнули. Бьется крылышко,-

То колышется твой платок…

Где ты, молодость?… где ты, силушка?…

Где Катюлинька – мой дружок?

1909

ВДОХНОВЕНИЕ

Я пробегаю мокрой рожью.

Ищу во ржи огнистый мяч…

И слышу-вижу: к Запорожью

Течет Олонецкий Кивач.

И Лена ластится к Дунаю,

Войдя в Байкал, громя Алтай…

О, ты поймешь – я это знаю,

Но берегись, – не разболтай…

Спадает с неба Сакраменто,

Земля – сплошная бирюза…

Привет тебе, мираж момента -

Молниеносная гроза!

1910. Март

В САМУМЕ

Меня качал двухгорбно

Верблюд, корабль пустынь,

Мне было скорбно-скорбно,

Цвела в душе полынь.

Вдали пестрел оазис,

Бездумен был сам ум,

Вдруг небеса порвались,

И взвихрился самум.

Свистело что-то где-то,

Кружился кто-то там;

И кем-то я раздета,

И кто-то льнет к устам…

Чарует черный голос,-

Слабею от борьбы…

Сдаюсь… Но я боролась,

Цепляясь за горбы.

Молиться? – нет святыни…

Я гибну… я в тоске…

Верблюд, корабль пустыни,

Топи меня в песке!

1911

РЕЗЕДОВЫЙ БУКЕТ

Испуганно внемля далекой ракете,

Когда задремали в истоме сады,

Купая лицо в резедовом букете,

Она понимала мирок резеды.

“О, как бархатисты, как томно-кудрявы,-

Она обращалась чуть слышно к цветам:

– Я верю: вы чутки, и люди неправы,

Когда вас срывают, – ведь больно же вам…

Я в вазу поставлю вас, цветики, в вазу

С такою холодной прозрачной водой…”

Цветы эту ласку восприняли сразу

И к ней потянулись душистой мечтой.

Они благодарны, цветковые души,-

Она это знала… Но выпал букет,

И, все их измяв крошкой-туфелькой в плюше,

Она разрыдалась, упав на паркет…

1909

Я ХОЧУ…

Я тебя постараюсь простить,

Как прощает свечу мотылек…

Пусть отныне тебе я далек,

Но приди же меня навестить.

Приходи, как бывало, гостить,

Не вверяйся обиды пращу.

Я хочу… я могу… я прощу…

Я тебя постараюсь простить…

1909

РОНДЕЛЬ

Лионель – певец луны.

Мирра Лохвицкая

Я лунопевец Лионель -

Пою тебя, моя царица.

Твоим лучом да озарится

Моя унывная свирель.

Пою в сентябрь, пою в апрель…

Пока душа не испарится,

Я, лунопевец Лионель,

Пою тебя, моя царица.

Сотки туманную фланель,

Луна, любви и неги жрица,

И пусть тобой осеребрится

Измученный полишинель -

Твой лунопевный Лионель…

1911. Март

ИНТРОДУКЦИЯ

Не было, может быть, этого?

Может быть, это и было?…

Тайна пруда фиолетова,

Месяц – что солнце без пыла.

Кто-то, как нимфа загадочный,

В тальме, как страсть, беспорядочный,

Дышит в лицо мне гвоздикой

С улыбкой восторженно-дикой…

Хочется мне ненасытного,

Этого тайного этого…

Месяца звездносвитного!

Воды, где глубь фиолетова!..

1909. Январь

ГЛАЗЕНКИ

Твои глазенки, как небо – тучки,

Застлали думы, и я, как вождь

Твоих мечтаний, лелеял ручки,

Боясь, что хлынет из глазок дождь.

Крылила чувства в саду певунья,

И раздушила мечты сирень…

Ты прояснилась, моя шалунья,

Защебетала, как майский день.

Нет места грусти! нет русла слезам!..

Под звон природы тюрьму ломай!..

Свободу чувству! свободу грезам!

Свободу страсти! – так хочет май.

1908. Октябрь

ЧТО – ЖИЗНЬ?…

Что – жизнь? грядущим упоенье

И ожиданье лучших дней.

А смерть – во всем разуверенье

И издевательство над ней.

И я – как жизнь: весь скорбь, весь близость

К тебе, готовый вновь расцвесть…

А ты – как смерть: вся зло и низость,

Вся – бессердечие и месть.

1908. Октябрь

ТРИОЛЕТЫ

Вы знаете осеннюю весну

Своей любви унылых увлечений,

Своей души сонливых пробуждений,-

Встречали ль вы осеннюю весну?

Какая ширь стыдливых сновидений!

Какая пропасть к огненному сну!

Ценили ль вы осеннюю весну,

Весну своих бесплотных увлечений?

Улыбок нет. Живительные слезы

Одни поят измученную грудь.

Тогда… тогда о страсти позабудь.

Улыбок нет: их захлестнули слезы.

Грезь, только грезь, – заменят чувства грезы,

Тебе себя удастся обмануть…

Улыбок нет. Мечтательные слезы

Одни поят истерзанную грудь…

1908. Июнь

Лигово

ЛЮБОВЬ

Любовь – это сон в сновиденьи…

Любовь – это тайна струны…

Любовь – это небо в виденьи…

Любовь – это сказка луны…

Любовь – это чувственных строк душа…

Любовь – это дева вне форм…

Любовь – это музыка ландыша…

Любовь – это вихрь! это шторм!

Любовь – это девственность голая…

Любовь – это радуга снов…

Любовь – это слезка веселая…

Любовь – это песня без слов!..

1908. Ноябрь

ТВОЙ ДОМИК

И. Д.

Твой домик затерян в уснувшем лесу,

Где речки капризны извивы.

Утрами ты любишь смотреть на росу -

На слезы тоскующей ивы.

Мой угол – где улицы, ругань и шум.

Оградой от них подоконник,

Где роза улыбкой чарует мой ум.

– Ты – ивы, я – розы поклонник.

1908. 12 октября

СТАНСЫ

Скорбишь ли ты о смерти друга,

Отца любимого ль, сестры,-

Утешься, добрая подруга,

В возмездья веруя поры.

Нет в мире вечного биенья.

Нас всех удел единый ждет.

Поддержку черпай в изреченьи:

“Со смертью мира смерть умрет”.

1907

РОНДО

О, не рыдай над мертвым телом

И скорбь свою превозмоги:

Душа ушла в порыве смелом

Из мира мрака и тоски.

Не плакать, – радоваться надо:

Души счастливый переход -

Не наказанье, а – награда,

И не паденье, а восход.

О, не рыдай над мертвым телом,

Молись за вознесенный дух,

Над прахом же осиротелым

Не расточай души: он глух.

Нет, не рыдай над мертвым телом…

1907

ЖИЗНЬ СЧИТАЕШЬ ЛИ…

Жизнь считаешь ли бесполезною,

Утомилась ли ты, скиталица,-

Не кручинься, моя болезная,

Крепни духом, моя страдалица.

Небеса, смотри, – как лазоревы,

Видишь зорьку в них, в даль манящую?

Приласкали бы хоть зори вы,

Душу чуткую и скорбящую.

1907

ГРЕЗЫ МИНЬОНЫ

Памяти сестры Зои

Знаешь рощ лимонных шорох,

Край огнистых померанцев?

Сколько песен, сколько танцев

Там в лесах, морях и горах.

Там, как песня, звучны краски,

Там, как краски, сочны песни…

О, душа моя, для ласки

И для жизни там воскресни!..

1908. 21-го октября

ЛАСТОЧКИ
ДУЭТ ИЗ “МIGNОN”

Миньона

Вы, ласточки-касатки,

Туда летите вдаль,

Где взоры женщин сладки,

А зубки – как миндаль;

Где щечки – абрикосы,

А губки – как коралл,

Где круты гор откосы,

Где все поет хорал.

Лотарио

О, ласточки-летуньи,

Туда летите вы,

Где встретят вас певуньи

В просторе синевы.

Мгновенья счастья кратки,

Всем горе даст медаль…

О, ласточки-касатки,

Летите ввысь и вдаль!

1909. Июнь

Мыза Ивановка

КО ДНЮ РОЖДЕНИЯ

Я пришел тебя поздравить

С новым годом дней твоих:

Приласкай же, как ласкала

В пору радостей былых.

Улыбнись былой улыбкой,

Что душе моей мила.

О, какое бы мне счастье,

Улыбнувшись, дать могла!

Улыбнись же снова, детка,

Птичка, звездочка души,

Поцелуй любовно, сладко,

Слово нежное скажи.

И тогда тебя поздравлю

По примеру лет былых,

Не со счастьем, а с терпеньем -

Грустной старью дней твоих.

1908

ЛЕПЕСТКИ РОЗ ЖИЗНИ

I. ВСТРЕЧА
Сонет

Мы встретились холодною зимою

В селении, заброшенном в снегах,

И поняли: пришел конец покою -

Любовь опять забрезжилась в сердцах.

Я видел Вас всегда в своих мечтах,

И были Вы любимою мечтою.

– Я Вас люблю, – так думал я порою;

Что любите, – читал у Вас в глазах.

Любовь опять забрезжилась при встрече;

Смотрите: разрастается она,

Свободна, как могучая волна,

Весна зовет желания на вече;

Я знать хочу: что скажет им весна?

Какие им она нашепчет речи?

С.-Петербург

Январь 1906 г.

II. “НИКОГДА, НИКОГДА”

Ты сказала: “Пойдем мы с тобою туда,

Где впервые увиделись мы”.

И пошли мы с тобой. И вела нас мечта

К лету знойному, вдаль от зимы.

Все твердил, что люблю. То же слышал в ответ.

Ручку нежно целуя твою,

Я тебе говорил, мое сердце, мой свет,

Что к тебе в своем сердце таю.

– Нам дорогой одной никогда не идти,-

Ты со вздохом сказала, грустя.

– Отчего же двум розам вблизи не цвести,

Лепестками – “люблю” шелестя?

Дорогая: скажи, что разлучит с тобой?

Я бороться хочу: силы есть.

– Позабудь поскорей, как холодной зимой

Повстречались… Разлучница-честь.

Что я сделать могу, чтобы честь сокрушить?

Да и стану ль ее сокрушать?…

Но тебя буду вечно и нежно любить,

И надеяться тщетно, и ждать.

Но тебя позабыть… Что за тяжесть труда!

Да и зря! – не могу позабыть.

Будь моей! будешь? да? – “Никогда! Никогда!

Не могу никогда твоей быть!”

– Почему? но послушай: мне больно… пойми:

Я страдаю… скажи, почему?

Отвечай поскорей, мне души не томи.-

“Хорошо, я отвечу: к чему?”

– Как к чему?… я люблю тебя страстно, хочу

Обладать тобой. Молви же: да -

Но напрасно в мечтах я высоко лечу -

Мне в ответ: “Никогда, никогда!”

О, скажи: отчего холодна ты со мной?

Ты призналась, что любишь меня…

Так обнимемся ж крепко и жарко с тобой,

Поцелуемся жарче огня.

В поцелуях найдем мы усладу. Скорей!

Ну, не будь холодна и тверда…

Приласкай понежней, поцелуй горячей,

Будь моей! – “Никогда, никогда!”…

С.-Петербург

Январь 1906 г.

III. ОДНО ИЗ МИНУВШИХ СВИДАНИЙ

Мы с тобой говорили, с любовью смотря

Друг на друга, о наших невзгодах.

И алела любви безрассудной заря

И вещала о солнечных годах.

Приоткрыла мне сердце. Я видел, что в нем

Только с честностью правда да горе;

И что это я видел, ты знала о том

В моем грустном, доверчивом взоре.

Ты меня понимала, как берег волну,

Что порою несет ему ласки,

И любила меня, словно роза весну,

Словно грезы – волшебные сказки.

Грусть ковала сердца, и хотелось, – чего?

Неги? страсти? лобзаний и зноя?

Разумеется, нет: не хотя ничего,

Мы с тобою хотели покоя.

Позабыться хотели от горя и лжи,

Удалиться хотели в пустыню,

Чтобы отдых найти для усталой души;

Чтоб забытую вспомнить святыню.

Молодые сердца бились звучно, и в них

Столько удали было и силы,

Столько чувств вдохновенных и чисто святых,

Что молчать нам немыслимо было.

Твои губы внезапно обжег поцелуй.

Ты зарделась: он огнен и жуток.

Это я, пылкой страсти своей златоструй,

Потерял на мгновенье рассудок.

Но встречает препоны неопытный шаг,

А затем уж свободна дорога;

Мы с тобой целовалися много…

О, порыв! Что за чудный, волшебный ты маг!

Лишь утихла, как все и должно утихать,

Страсть, что вспыхнула яркою искрой,

Мы с тобою печальны и сонны опять,

И ничтожны пред жизнию быстрой.

С.-Петербург

17-го февраля l906 г.

IV. ТРИОЛЕТ

Зачем ты говорила: “никогда”,

Когда тебя молил я быть моею.

И, чувство обмануть в себе сумея,

Зачем ты говорила: “никогда”?

Теперь ты говоришь: “твоя всегда”,

И до сих пор понять я не умею:

Зачем ты говорила: “никогда”,

Когда тебя молил я быть моею?

1906

ЭЛЕГИЯ

Я ко всем тебя ревную

И – страдая -

Все печалюсь, все тоскую,

Дорогая.

Все сомнения терзают,

Сушат душу;

Голос тайный напевает:

“Все разрушу…”

Тайный голос, страшный голос,

О, проклятый!

И сгибаюсь, словно колос,

В поле сжатый.

1906

ЦАРЕВНА СУДЫ

Помню я вечер – все в слезах деревья;

Белой вуалью закрылась земля;

Небо бесцветно. Сижу я над Судой,

Шуму вод чистых с любовью внемля.

Лодка на якоре; в центре я русла;

Жадно смотрю на поверхность реки:

Там, под поверхностью этой стальною

Мнятся мне пальцы прекрасной руки.

Пальцы зовут меня нежным изгибом;

В грезы впадаю… Пред мною дворец;

Нимфы, сирены несут меня ко дну;

Перед царевной встаю наконец.

Эта царевна – из Суды русалка:

Бледное тело, и в страсти глаза;

Губы – магниты; широкие груди;

Нежно-волнисты ее волоса.

Взгляд ее манит… Одно лишь движенье -

Новый оттенок велит отступить…

Новые взоры и – новые чувства:

Хочется плакать, сердиться, любить…

Судская дева мне все ж недоступна,

Хоть и играет порою огнем.

Я очарован, озлоблен и жажду

Думать о призрачном счастье своем.

Я забываю, что я ей не пара,

Что создана она не для меня:

Я – сын свободы, она – дочь неволи:

Мы ведь контрастней воды и огня.

Я постепенно от грез пробуждаюсь,

Снова мечтаю, теченью внемля.

Небо бесцветно; все в слёзах деревья;

Белой вуалью закрылась земля…

1903. 6 августа

Порт-Дальний

ОБМАНЩИЦА-ВЕСНА

Ты помнишь мне в письме дала такой вопрос:

“Что принесет с собой весна? – печаль и горе,

Иль радость светлую, без зла житейских гроз,

Широкую, как степь, безбрежную, как море?…”

Я промолчал тогда, предчувствуя вперед,

Что принесет с собой весна, – цветов царица,-

Я промолчал тогда и ждал, когда черед

Зиму-кудесницу заставит в страхе скрыться.

…И вот весна пришла… Ты счастье получила:

Она тебе его в подарок принесла.

А мне, хотя она могилу посулила,

Но до сих пор ее еще все не дала…

Порт-Дальний

Сентябрь 1908

НЕСБЫТОЧНЫЙ СОН

Ты снилась мне прекрасной, как всегда,

Способной понимать мои страданья.

Я шел к тебе, я звал тебя туда,

Где наяву прекрасно, как в мечтаньи.

Я звал тебя, но зов мой умирал,

Меня за дерзость страшную карая;

Преступник я; тебя я в мыслях звал

Любить в пределах Божеского Рая.

…О если б Он воздал за муки мне

Твою любовь хотя за крышкой гроба,-

Моя душа нашла б покой вполне

От мысли – мне смешно! – “мы любим оба…”

Порт-Дальний

7-го декабря 1903

БЕЗОТРАДНАЯ ЖИЗНЬ

Шесть месяцев прошло уж с того дня,

Как… но зачем?… Нам то без слов понятно.

Шесть месяцев терзаний для меня

И впереди не мало, вероятно…

И впереди не мало сердца мук;

Подумать страшно, – страшно и ужасно…

Я верю, что любовь моя не звук -

Она безмерна, истинна и властна.

Я верю, что любовь моя – вся власть:

Она неизмеряемая сила…

Та сила меня рушит. Скоро пасть

Под тяжестью я должен… Жди, могила.

Любовь – причина горя и тоски:

Начало слезы, под конец молчанье…

Молчанье статуи, тупое… Столбняки,

Бесчувствие – последствия страданья.

Ужасные последствия… Жизнь, как сон,

Растительная жизнь; мысль без сознанья.

Нет больше слез… Стена со всех сторон

Из тупости, а я… я в этом зданьи…

Я в зданьи тупости… И я… я тоже туп…

Я отупел… О, Боже справедливый!

Нет больше слез… Я мучусь, но я груб…

И муки грубы… тени нет красивой…

И чувства грубы… Но уж чувств-то нет…

О, что со мной…

Порт-Дальний

28-го октября 1908

ПИСЬМО

“Ну, что ты делаешь?” – ты говоришь в письме…

Как тяжело давать ответ мне, дорогая.

Сплошной туман в моем измученном уме,

И в жизни многого уж я не понимаю.

Я познакомился и с горем, и с нуждой,

С житейской прозою в мучительной разлуке,

Я ослабел своей весеннею душой;

Глубоко грудь болит, мои бессильны руки.

И в жизни цели нет, ни жажды, ни борьбы…

Все рухнуло… Ну чем я лучше автомата?

Проклятья грозные пришли сменить мольбы…

Сестра моя, мой друг, о, дай поддержку брату.

О, подбодри меня на трудный жизни путь,

О, приласкай меня, в дорогу отправляя!

А там, измученный, пойду я как-нибудь

Туда, куда ты мне прикажешь, дорогая…

1905

СЕРДЦУ – СЕРДЦЕ (I–II)

1. ЭЛЕГИЯ

Моими слезами земля орошена

На мысе маленьком при речке быстрой устьи,

Есть там высокая тоскливая сосна,

Есть в песне дерева немало нежной грусти.

Моими грезами впервые создана,

Запечатлелась ты в нежизненном убранстве;

И та высокая тоскливая сосна -

Моя любовь к тебе в священном постоянстве.

1907

2. СТАНСЫ

Ты подошла к волнуемой струями,

Ласкаемой туманами реке;

С раскрытыми отчаяньем зрачками

Ты вспомнила о ком-то вдалеке.

Там кто-то плыл куда-то в мглистой дали,

Кольнула сердце чья-то вдруг тоска.

Застыла ты… Деревья застонали.

Вздохнула ночь. Заплакала река.

1907

3. РЭФРЭНЫ

Держу ли путь зимою в снежном поле,

Плыву ли я в ладье морскою синью,

Мне грезятся мечи щемящей боли

Ее бездонных серых глаз унынья.

Я чувствую, что в этом злобном мире,

В трясине лжи как смерть всегда один я;

Что буду петь всегда на слезной лире

Ее бездонных серых глаз унынье.

1907

4. PEKA ПОЕТ…

Река поет… Порог, обросший мохом,

Как я, угрюм, тосклив и одинок:

Камыш дрожит с печальным тихим вздохом,

Когда его тревожит мой челнок.

Ночь грезит солнцем… Ширь реки мелодий

Чарует ночь и грезящих людей.

Ночь кончит жизнь при солнечном восходе,

Как я, решась назвать тебя своей.

1907

ТРИОЛЕТ

Бывал ли ты в лесах полей -

Лесах цветов?

Что – голубее? Что – алей?

Все так пестро в лесах полей…

Я хохочу. Я петь готов,

И даже жить мне веселей.

И я пою леса полей,

Леса цветов.

1909. Июль

Мыза Ивановка

ЗВЕНО ЛЮБВИ

Я разрубил докучный узел,-

И оборвалась наша связь.

Я взмахом этим счастье сузил

И ураганом поднял грязь.

Не измеряй мой шаг позорный

И не ищи любви звена!

Подъем души моей нагорной

Замедлит страшная вина.

1909. Май

Мыза Ивановка

НЕ ВЕРЬ

Не верь, не верь, обманутая мной

Весной

Однажды,

Не утоляй моей порочной жажды.

Пусть стон души, стон каждый

Звучит свирелью кровяной:

Не верь, обманутая мной.

Не верь, но жди. Приду – гони, но верь.

Измерь

Мученье.

Мне сладким будет в скорби заточенье,

И пусть твое презренье

Откроет в злое сердце дверь.

Не верь, не верь… Приду, – поверь.

1909. Май

Мыза Ивановка

СКАЗАНЬЕ НОЧИ

Л. А.

Мне ночь говорила сказанья,

Я смутно ее понимал

И, в бешенстве, все достоянья

Грядущего дня изломал.

Не верил я лживым посулам

Врага – обольстителя – дня,

Пьянея раздольным разгулом,

Рассудок пороком дразня.

Не верил. Но только с зарею

Блеснуло мне солнце, я – вновь

Овеян горячей игрою

Лучей, где сияет любовь.

Уходит с улыбкой презренья

Любовница хитрая – ночь.

Прости меня, день, за сомненья

И мщеньем себя не порочь!

1909. Май 4

Мыза Ивановка

МНЕ ВЕСЕЛО ГРУСТИТЬ…

Мне весело грустить о звонких трелях,

О майских кликах,

Когда мы просыпались при свирелях

В лазурных бликах.

Как были хороши тогда улыбки

На лицах светлых!

Так часто серебрятся в речке – рыбки,

И росы – в ветлах.

1909. Март

ПРОШЛИ ГОДА…

Тебя мне встретить не хотелось бы,

Когда расстались мы в грозе.

– Живя в избе, я не хотел избы,-

– Слеза растопится в слезе.-

Прошли года. Любовь – забава нам.

И вот опять хочу твой взор.

– Кто шевелился ли под саваном?

– Кто передал ли грез узор?

1909. Июнь

Мыза Ивановка

ФАНТАЗИЯ

Был взгляд ее надменен

И черен, как порок.

Я знал, что слаб и пленен,

Когда скрипел порог.

Бывало: вечер сонен,

Вуалится туман,

Я вижу облик Сонин,

Неясный, как обман.

Придет и сядет: “Здравствуй”.

Угрюм я: “В чем нужда?”

– О, милый, не коварствуй,

Что я тебе чужда.

Невольная улыбка

Раскружит губы мне,

Мечта нырнет, как рыбка,

В сердечной глубине.

А дева сладострастно

Прижмется – и возьмет,

Но как – и мне неясно…

Кто знает? кто поймет?

1909. Май

Мыза Ивановка

НЕ ПОНЯТЬ

Отчего ты, дорогая, так ко мне несправедлива?

Отчего ты не простила? не сказала ничего?

Отчего не улыбнулась примирительно-стыдливо?

Отчего же, дорогая, отчего?

Что люблю в тебе – ты знаешь, как люблю,-

тебе известно,-

Почему же мы расстались и обязаны чему?

Наша страсть неудержима, мы сплелись друг

с другом тесно,

Почему ж ты не вернешься? почему?

Ты страдаешь одиноко, я страдаю перед всеми,

Мы не можем жить в разлуке, но не можем -

и вдвоем.

Что за странное проклятье нашей страсти скрыто

в семе?

Никогда, – о, никогда! – мы не поймем…

1909. Июль

Мыза Ивановка

ДИНА

Тридцать весен встречала она,

Отдавалась бесстыдно не раз,

Но была ли хоть раз влюблена,

Влюблена от души, без прикрас?

Отчего так ее я хотел?

Я ведь в ней не нашел ничего,

Кроме жажды познания тел.

Но ее я хотел… Отчего?

Эти шелесты, краски, духи

Опьяняли меня, как толпа,

Распевала Баркова стихи

И была невозможно глупа.

А в дурманной ее красоте,

В дерзких ласках ее и словах

Мой рассудок терялся в правах,

И… сияла она в высоте…

Ноябрь

ЗИНА

Кроткая, ленивая, ласково-покорная,

Скромно-миловидная пошлая мещанка

Не могла увлечь меня вялая, повторная,

В каждом проявлении – скучная шарманка.

Но любил я за город, сев в купэ уютное,

Ездить к ней, затерянной в деревушке малой,

И о ней осталося чувство мягко-смутное,

И о ней с улыбкою вспомню я, пожалуй…

Ноябрь l909

ТРИОДИССОНА

Но почему так ясны ясени,

Когда ветрит дыханье осени,

Когда в прудах цветенье плесени?

И почему рябины кисточки

Пугают взоры быстрой ласточки

На юг завеерившей перышки?

Не потому ли пред кончиною

Ты, человек, гора песочная,

Меняешь бренное на вечное?

1909. Июль

Мыза Ивановка

NOCTURNE

П. Г. Гаврилову-Лебедеву

Кто был со мною

Вчера при звездах,

Когда сырели

Ковры полей?

Кто цвел луною?

В чьих взорах-гнездах

Сверкали трели

Во тьме аллей?

Была ль загадка

Для сердца ясной?

Быть может, смутно

Я знал: был с кем?

И чья палатка

С каймою красной,

Дрожа уютно,

Звала зачем?

Почем я знаю!

Зачем мне нужно!-

Будь это призрак,

Будь то живой…

Но я страдаю…

Мысль безоружна,

О ты, кто близок,

Чаруй собой!..

1909. Июль

Мыза Ивановка

ГОЛОСОК

Голосок, как колокольчик,

Зазвонил любви слова,

И от гула у поэта

Закружилась голова.

Все могло бы быть так мило,

Но разбито пустячком:

Голосок, твой колокольчик,

Вяло двигал язычком.

Но и вышло очень скучно…

Голосок, ты – дурачок:

Тем приятней колокольчик,

Чем резвее язычок…

1909. Октябрь

А ВСЕ ВМЕСТЕ…

Голосок твой – серебристый колокольчик,

А глазята – лиловатые прудки…

Уст жемчужные улыбки – коротки,

И не счесть твоих волос веселых кольчик.

Губки? губки – две пушистые малинки,

И чело – равнина снежной чистоты.

Брови? брови – это в мир чудес тропинки,

А все вместе… а все вместе – это ты!

1909. Октябрь

У ГОРОШКА

Там, где кружатся кузнечики

У душистого горошка,

Поцелую крошку в плечики,

Засмеется тихо крошка.

Обоймет руками смуглыми,

Расцелует прямо в губы.

Над прудами влажно-круглыми

Нам свиданья эти любы.

1909. Июль

Мыза Ивановка

НО ЗАЧЕМ?

И в каштановых волнах прически,

И в бутоне прищуренных губ

Мне сквозят голубые наброски,

Что влюблен и, мне кажется, люб.

Но зачем бирюзятся зигзаги

Этих ясных, доверчивых глаз:

Избегают ли ясности влаги,

Или прячут свой девственный сказ?

1909. Март

ЛЮБИТЬ РАДИ ЛЮБВИ

О, если б ты умела

Любить ради любви,

И мне сказала смело:

“Мужайся и живи”.

Я стал бы жить, пожалуй,

Свободней и живей…

О, друг мой, мозг усталый

Мне ласкою овей.

Но ты в ответ немела,

Был сон в твоей крови…

Нет, нет, ты не умела

Любить ради любви…

1909. Май

Мыза Ивановка

УВИДЬ…

Увидь меня близким и любящим,

Под ветхим, изодранным рубищем,

Дай слезы мои с твоим хохотом слить.

Ты видела гордого, смелого,-

Увидь же теперь запустелого…

Увидь…

1909

ОНИ ПОЮТ
МИНЬОHET

Они поют, вершины эти,

Они поют, они поют!

Опять тоскуют о поэте

И обещают свой приют.

Я слышу в липовом дуэте

Мечте обещанный уют.

Они поют, вершины эти,

Они поют, они поют…

1909

КАК КОШЕЧКА

В ее устах томилася малина,

В ее глазах смеялись васильки,

А по ночам синели угольки…

Она была изящна, как Филина.

Она была как кошечка. “Кис-кис”,

Хотелось ей сказать, ее лаская.

В ее фигурке хрупкость восковая,

В ее душе – величие Балькис.

1909

ЛЮБИЛА

Любила… Но что это значит?

Да, что это значит – любила?

Откуда узнал я? Не знаю…

Но знаю, что это так было…

Мы счастливы были… Что значит -

Мы счастливы были? Пойми-ка!

Но помню: при ней жизнь и солнце,

А нет ее – жутко и дико…

1909

ЖЕНЩИНА В ТЮЛЬБЭРИ

Она приезжала ко мне в голубом тюльбэри,

Когда утопленное солнце сменялось луною.

Встречал ее конюх, приняв от нее: “убери”.

Она поспешала скорей повидаться со мною

И быстро взбегала, заставив шептаться батист,

На темный балкон, проходила поспешно вдоль зала

И – в мой кабинет. Улыбалась, как тонкий артист…

А сердце любило, хотя о любви не сказало!

Стихала в дверях. Я перо оживлял за столом,

Рисуя мгновенье… Глаза наслаждались глазами…

Затем подходила, склоняясь высоким челом,

И целовал ее губы, сверкая слезами.

Мы с ней говорили не много: зачем нам слова,

Когда мы сольемся в молчаньи чудесней и краше?

Я пил эти губы… Она успевала едва

Наполнить их страстью и вновь подносила, как чаши…

1909

ВСЕ ГЛУШЕ ПАРК…

А. И. Лопатину

Все глуше парк. Все тише – тише конь.

Издалека доносится шаконь.

Я утомлен, я весь ушел в седло.

Май любит ночь, и стало быть – светло…

Я встреч не жду, и оттого светлей

И чище вздох окраинных аллей,

Надевших свой единственный наряд.

Не жду я встреч. Мне хорошо. Я рад.

А помнишь ты, усталая душа,

Другую ночь, когда, любить спеша,

Ты отдавалась пламенно другой,

Такой же пылкой, юной и родной?

А помнишь ты, болезная моя,

Какой голубкой грезилась змея,

Как обманула сердце и мечты?

Нет, не могла забыть той встречи ты.

Май любит ночь, и стало быть – светло…

Качает сон, баюкает седло.

Блуждает взор меж лиственных громад,

Все глуше парк, – все тоньше аромат…

1910

В АВГУСТЕ

Есть в тихом августе, мечтательном и кротком,

Такая мягкая, певучая печаль,

Что жаль минувшего, мелькнувшего в коротком,

Что сердце просится: “к забвению причаль”.

Мне вспоминаются, туманны и бессвязны,

Обрывки августов, их встречи, их уход…

И для души моей они однообразны,

Как скалам озера – проплывший пароход…

1909

САМООБМАН

Я писал ей вчера, – робко, слезно просил,

Если можно, зайти вечерком -

Потому что забыт, потому что нет сил,

Потому что я плачу тайком.

И я знал, что она приласкает, я знал,

Что не будет фальшивым порыв.

Ах, от сердца письмо – это к счастью сигнал,

На него не ответить – разрыв.

…Не пришла, – побоялась… Чего же, чего?

Откровенно любить и… спасти?

Душно… слезы… люблю… все пройдет… ничего…

Пошутила… ошибся… прости…

1908

Я ИДУ

Вглубь извилистой тропинки

Я иду из пустоты

Поля снежного. Цветы

Мая сердца пьют росинки.

Грезы вьются, как снежинки,

И снежинки, как мечты.

Я иду в дремоту леса

Бредить сказкою небес,

Сказкой той, что бредит лес,

Как невинная принцесса.

День был хмур, угрюм и гневен;

Ночь спустилась на поля;

Звезды – точно рой царевен,

А рабыня их – земля…

1908. Октябрь. СПб

ЛАНДШАФТ

Глушь, северная глушь – как скорби изваянье -

Способна вдохновить не мало гордых душ

И залечить порыв душевного страданья.

Глушь, северная глушь.

Снег бледный, как лицо покойника, холодный…

Со дня рождения он – старец, – словно век:

Такой же он немой, осмысленно бесплодный,

Бездушный бледный снег.

И в снежных берегах стеклянное теченье

Чарующей раздолием реки…

О, если б знала ты, как эти впечатленья

Душе моей близки!

1907. Февраль

Мыза Ивановка

ЖАЖДА ЖИЗНИ

Жизни – в полном смысле слова!

Жизни дайте – умоляю.

Вихря жизни! Жизни снова!

Жизни, жизни я желаю!

Задыхаюсь… Жизни больше!

Жизни, сколько капель в море.

Жизни бездну! Жизни столь же,

Сколько в мире зла и горя!..

1908. Порт-Дальний

Квантун

СОНЕТ

В томящих сумерках увидел этот свет,

В томящих сумерках влачил существованье…

Никто не понимал души моей страданья,

Никто на мой вопрос мне не давал ответ.

Живу немного я, но в веренице лет

Томящих сумерек я знаю прозябанье;

Блестящих, ясных дней не помню я сиянья;

И были ли они?… теперь их больше нет.

О, скорбь души моей, мятущейся, бессонной,

В томящих сумерках заглохшей и больной,

Как ненавистен мне твой облик бледно-тонный,

Безгранно близкий мне, до странности чужой…

В томящих сумерках вступал на путь земной,

Услышу в сумерках напев я похоронный…

1907. Апрель

СТРАДАТЬ…

Страдать, страдать… Но это ведь ужасно,-

Вчера, сегодня, завтра и – всегда.

Страдать – как жить: вседневно, ежечасно…

Иль разом никогда…

Пусть разум мой решит, – есть два исхода:

Коль жить нельзя, зачем существовать?

Нет, нет. Во имя светлого восхода

Рискну еще страдать!

1907. Апрель

МНЕ ТЯЖЕЛО

Мне тяжело. Унынье без просвета,

Когда-то в сердце бедное легло.

Душа моя любовью не согрета.

Мне тяжело.

Мне тяжело. Не надо мне причины.-

Пусть в жизни мне упорно не везло,

Пусть я погряз в болоте злобной тины.-

Мне тяжело.

Мне тяжело. Что с сердцем – сам не знаю,

Теченьем жизни радость унесло,

И что надежду в счастье я теряю -

Мне тяжело.

УШЕДШАЯ ВЕСНА

Лазоревые цветики, порхающие ласточки,

Сияющее солнышко, и небо, как эмаль.

О, дни мои прекрасные! О, дни мои счастливые!

Как вас вернуть мне хочется! Как искренно

вас жаль!

Далекое! минувшее! высокое! волшебное!

Красавица, будившая любовь в душе моей.

Улыбки, слезы чистые, молитвы и рыдания.

О радости бывалые! О бури вешних дней!

Где вы, брильянты юности? Зарницы грез

пленительных?

Любовь благоуханная? Чарующие сны?

Где ты, моя желанная, божественная, светлая?

О, где ты, вдохновение умчавшейся весны!

1906

СТАНСЫ

Не высказать ничтожной речью

Величья ледяной тюрьмы.

Но, друг мой, сколько красноречья

В молчаньи северной зимы.

Не описать бесцветным словом -

Как жизнь прекрасна и ясна,

И сколько счастья, друг мой, в новом

Краю любовно даст она.

МЕЛОДИИ “ИДЕАЛЬНОЙ ИДИЛЛИИ”

I. ЭЛЕГИЯ

Шумит, шумит падучая стремнина;

Бежит, бежит зеленая волна;

А я стою в раздумьи у плотины,

И ночь, как я, тоской упоена.

Мой взор плывет на водные равнины

В тумане слез; но мысль моя ясна

И глубока – как шумная стремнина,

И рвется вдаль – как звонкая волна.

Летят, летят и месяцы, и годы;

Живут, живут бессчетные века

Всегда везде несчастные народы,

И их удел, как всех людей – тоска.

Живут – грешат пигмеи, исполины;

Но час придет, – и доля всех равна -

Как брызги волн, что мечет вширь стремнина,

И – как волне беспечная волна.

1908

II. ТЫ, ВЕРОЯТНО, ПОМНИШЬ…

Ты, вероятно, помнишь, да и забыть могла ли,

Хотя бы и старалась навеки позабыть

Те вечера и ночи, когда с тобой мечтали -

И как с тобой мечтали счастливыми мы быть!

Ты, вероятно, знаешь, да и не знать возможно ль,

Хотя бы и хотела ты этого не знать,-

Что я виной несчастью… Но ты-то, ты тревожно ль

Относишься, что стражду и буду впредь страдать?

Ты, вероятно, веришь, да и не верить странно,

Хотя бы и не верить отраднее подчас,-

Что встреча наша мною так пламенно желанна,

Что в этот час – прощенье, а нет, – мой смертный

час…

1908

ДУЭТ ДУШ

Как арфа чуткая Эола

Поет возвышенный хорал,-

Моя душа пропела соло,

Рассвету чувства мадригал.

Тобой была ли песня спета,

Споешь ли песню эту впредь,-

Не мог дождаться я дуэта

И даже мыслил умереть.

Но я живу… С тех пор красиво

Мной спето много песен дню;

Лишь песнь рассвету чувств ревниво

Я в тайнике души храню.

Я увлекался, пел дуэты,

Но вскоре забывал мотив,

Мелодий первого обета,

Страданий первых не забыв.

Сестре раскрылася могила

В июньской шелковой траве,

И сердце мне захолодило

Предчувствие, что будут две.

Уйду… и скоро, веря свято,

Что ты над грудою песка

Споешь мотив, тоской объята,

И будет долгою тоска.

Но возрождением мотива,

Хотя и поздним (ну, так что ж?…)

Ты беззаботно и счастливо

В эдем прекрасный перейдешь.

И там душа – раба обета

И чувства первого раба -

С твоей сольется для дуэта,

Как повелела ей судьба.

1907

ТЫ ВОШЛА…

Ты вошла в кабинет неожиданно,

Упоительно снова обрадовав…

Твое сердце давно мне разгадано,

Но тобой его тайна не выдана.

Рассказать ли про все, что мной видано?

Рассказать ли?… Но лучше – не следует.

Часто море кипенья не ведает,

А глядишь – вспыхнет шторм неожиданно.

1909

Декабрь, 6

ЛЕТОМ

Студеной синью блещет озеро,

Знобя полдневные лучи.

Рой бархатистых пчелок, к розе рой

Стремясь, гуторит, как ключи.

Над малахитовою лужею

Жужжит комар, заворожен.

Мой жаркий взгляд щемящей стужею

Твоих очей расхоложен.

1909

НЕ БУДЕТ ОПЯТЬ…

Ты всегда с голубыми очами

Приходила ко мне ночевать…

Это было так сладостно-больно,

Но не будет, не будет опять.

И порхали мгновенья-стрекозы,

Приседая к заре на цветок.

Мы любили, хотели друг друга…

Ты близка, но теперь я далек.

Да, не ты далека: ты все та же,

Как желанье, покорная мне…

Это было так сладостно-больно,

Это было всегда при луне…

1909

ОТЧЕГО?

Отчего снег бесследно пропал,

И ручьи отчего потекли?

Отчего соловей засвистал,

И цветы отчего зацвели?

Отчего лес оделся в листву,

И влечет меня зелень в него?

Отчего я дышу и живу

Так привольно?… зачем! отчего?

Отчего так внезапно весь мир

Пробудился от долгого сна?

– “Отчего? – прошептал мне зефир,-

Оттого, что настала весна”.

1904

ЗАРЯ ВОСКРЕСА

Воскрес любви зарей Воскреса!

Я, умиленный без мольбы,

С зарею жду Господня взвеса

Моей трагической судьбы.

Оркестр любви – в груди, как прежде,

И вера – снова лейт-мотив.

Я верю будущей надежде,

Что ты вернешься, все простив.

Я спать не лягу в ночь святую

И до зари колоколов

Я буду ждать тебя, простую,

Мне все сказавшую без слов.

Едва блеснет на небе марта

Воскресный луч, воскресный диск,

Предскажет сердце, точно карта,

Что наступил последний риск.

И грянут гимн во храмах хоры,

И запоют колокола,

Зовя на солнечные горы,

Где высь близка и весела.

Я буду знать, внимая пушке,

Что Он незримо снова тут,

И лица в праздничной опушке

Природы раньше расцветут.

Я подойду тогда к воротам

И распахну их широко,

И ты войдешь к моим заботам,

Желая твердо и легко.

О, долгожданное мгновенье,

В святую ночь – твоя пора…

Прощен, кто верит в воскресенье

Любви, прощенья и добра!

1909

Март, 28

ВЕДЬ В ДВЕНАДЦАТЬ ЧАСОВ…

Я хотел бы тебе рассказать,

Как мне страшно в старинном дворце,

Рассказать тебе все, но молчать

Я обязан с мученьем в лице…

Но когда бы тебе рассказать!..

Ты мне можешь не верить, мой друг,

Что червями исползан покой,

Что в углу притаился паук,

Весь кровавый паук – вот какой!

Но попробуй поверить, мой друг…

А в двенадцать часов… не могу…

Не могу продолжать, извини…

Для бессмертья я смерть берегу…

Ах, зачем прекращаются дни:

Ведь в двенадцать часов… не могу!..

1909. Июль

Мыза Ивановка

Дворец

КРАСНЫЙ ЖАСМИН

– Ты! меня целовала в жасмине…

– …Одуванчик мечтал об измене…

– …На цветах стрекозовые тени…

– …Дай припомнить: все озеро – в тине…

– …Подожди… Шаловливые рыбки…

– …А еще?… змеи дерева крепки…

– …И… ты, помню, бледнела от счастья…

– …Как краснею теперь от бесчестья.

1909. Декабрь

ПОЗДНЕЙ OCEHЬЮ

Посв. К. Ф. и И. Д.

Болела роща от порубок,

Душа – от раненой мечты.

Мы шли по лесу: я да ты,

И твой дубленый полушубок

Трепали дружески кусты -

От поздней осени седые,

От вешних почек далеки,

Весною – принцы молодые,

Порой осенней – голяки.

Уже зазвездились ночные

Полей небесных светляки.

Уже порядком было снега,

Хрустели валенки в снегу,

Мы шли, а нам хотелось бега

Под бесшабашную дугу.

Люблю дугою говорливой

Пугать лесов сонливых глушь!

На тройке шустрой и сварливой

Ломать кору дорожных луж!

Эх-ма… В душе моей гульливой

Живет веселый бес – Разрушь.

Эй, бес души, гуляй, найди-ка,

Найди-ка выход для проказ!

Давай посулы напоказ!

Но бес рыдал в бессилье дико,

И жалок был его приказ.

А мы все шли, все дальше, дальше,

Среди кустов и дряблых пней,

Стремясь уйти от шумной фальши,

Дыша свободней, но больней.

…Присел ты, мрачный, на обрубок

Червями съеденного пня…

Стонала роща от порубок,

Душа – от судного огня…

20 ноября 1909

ТЕРЦИНА

Люблю в туман осенних вечеров

Мечтать с тобой в избушке в сердце леса,

Смотря на печь, на агонию дров.

Из уст моих плывет за пьесой пьеса,

Гремят пред нами оргии пиров,

Как наяву. Пятою Ахиллеса

Шагает впечатление. Нам кровь

Волнует взор то ангела, то беса.

О, сколько вечера дают даров!

И сколько чувств! И сколько интереса!

Деревня спит. Молчание дворов

Пугает нас. Глядит из-за навеса

Сквозь темноту ряд туловищ коров.

Нам тяжело от тяжести их веса…

Восток далек. Пока под звездный кров.

В постели мы. Но долго поэтесса

Еще нам шепчет много тайных строф,-

И в них я – принц, а ты – моя принцесса.

1909. Ноябрь

ТЕБЕ Я ВЕРЮ ИНОГДА…

Ты, может быть, меня и любишь,

Я в это верю иногда,

Но никогда не приголубишь

И не отдашься никогда.

Ты никогда мне не раскроешь

Своей причудливой души,

Но от меня любви не скроешь,

Как чувство там ни придуши.

Твоя любовь – как на ладони:

Пожатье плеч, холодный тон,

Уста в прищуренном бутоне -

Все это верный камертон.

С тобой тепло, уютно, славно

Играть до утренней поры,

Твоя игра, дитя, забавна,

Но берегись такой игры!

1909. Ноябрь

ПЕРЕКАТ I

На кладбище, на родственных могилах,

Для всех живых далекий и чужой,

В ее глазах, доверчивостью милых,

Я отдыхал усталою душой.

В ее глазах, доверчивостью милых,

Я находил забвенье и покой

И от людей вдали, людей постылых,

Я оживал под нежною рукой.

Вся жизнь моя, весь дальний путь земной -

В ее глазах, доверчивостью милых…

“О не грусти о притупленных силах”,-

Мне голос пел, спокойный и грудной.

Я приникал к ней, близкой и родной,

Среди крестов, на вянущих могилах,

И плакал, плакал, веря ей одной,

У глаз ее, доверчивостью милых…

1909

ОСЕННЯЯ ЭЛЕГИЯ

Посв. П. М. Кокорину

Сердцу больно-больно,

Сердце недовольно,

Жалобно так плачет,

Стонет и болит.

Осень грустно-грустно,

Нагибаясь грузно,

В сад вошла, и значит -

Будет сон разлит.

Где вы, краски лета?

Скоро вид скелета

Примет сад певучий,

Теплый и цветной.

Выйду я, горюя,

В сад и посмотрю я

Листьев дождь летучий,

Скорбному родной.

1909

СИРЕНЕВЫЙ НОКТЮРН

Инстассе

В твоем саду вечернем бокальчики сирени

Росою наполняет смеящийся Июнь,

И сердце утопает в мелодиях курений,

И сердце ускользает в развеенную лунь.

Меня ты клонишь в кисти, расцветшие лилово,

Захлебывая разум в сиреневых духах.

Истомно отдаваясь, растаявая слово,

Тобою наслаждаюсь, целуя впопыхах…

1910. Март

ГАТЧИНСКАЯ МЕЛЬНИЦА

Неумолчный шум плотины;

Пена с зеленью в отливе;

Камни – в ласке теплой тины;

Ива, жмущаяся к иве;

Государя домик низкий -

Пункт во дни его охоты -

Спит у быстрой речки близкой,

Мрачно хмурясь отчего-то;

Историческое зданье

Над рекой стоит убого;

Зданье знатно по преданью,

Стариною зданье строго.

Спеет в холоде крокетус -

Диссонанс унынья фону;

Добродушно смотрит Термос,

Встав на ржавую колонну.

Не в сверкающем чертоге

Он поставлен, – у плотины

На проселочной дороге,

Встарь, во дни Екатерины;

Вея прошлым, бюст чугунный

Выделяется в ракитах;

Он причудлив ночью лунной

В ветвях, инеем повитых.

В старой мельнице колеса

Воду пенят равнодушно.

Здесь рождаются вопросы,

В голове теснятся дружно.

Здесь, где все так элегично,

Так пустынно, одичало,

Мысль с природой гармонична,

И для отдыха – причалы;

Здесь, где веяньем культуры

Не всколышены ракиты,

Где избушки дремлют, хмуры,

Здесь идеи не убиты.

Приходи, усталый духом

Брат, изверившийся в счастье,

И лови здесь чутким слухом

В шуме вод слова участья;

Приходи, ослабший верой

В солнце, в утренние зори,

Приходи и вникни в серый

Колорит – целитель горя.

Исцелишься от кручины,

Наберешься сил счастливых

Под глубокий шум плотины,

Под напевы ив тоскливых.

1907

ПО ВЛАДЕНИЯМ КУЧУМА

1. НА УРАЛЕ

Чернозем сменился степью,

Необъятною для взора;

Вдалеке синеют цепью

Разновидной формы горы.

Все покрыты травкой свежей

Скаты древнего Урала;

Взглянешь вправо, влево – те же

Содержатели металла.

Много речек и потоков

Вдоль по скатам вниз стремятся,

Средь деревьев и порогов

Воды их в горах теснятся.

Там покрытые хвоею

Появились пихты, ели,

И одеждою седою

Кедры-старцы засерели.

Горы круче, горы выше;

А в горах теснятся робко,

Льются речки; вправо ближе

Александровская сопка.

Неуклюжей пирамидой,

С виду пасмурной и темной,

Лесом изредка покрытой,

Сопка кажется огромной.

Вот и воды Сыростана

Миновали мы два раза,

Там бледнеет гладь Атляна,

А за ней простор Миаса.

Вот Ильменские отроги,

Пресноводные озера,

Те же реки, те ж пороги,

Те ж долины, те же горы.

1908. Порт-Дальний

2. ОКОЛО ИРТЫША

Местность вкруг уныла, скучна:

Тундра, кочки и болота -

Перед взором безотлучны…

Жизнь без шума, без заботы.

Я завидую той жизни

Средь глуши в уединеньи:

Здесь не слышно укоризны,

Злого слова, оскорбленья.

Нет здесь лжи несправедливой,

Нет здесь зависти и злобы,

В этой тундре молчаливой

Веет прелестью особой.

Едем дальше. Вечереет.

Средь прибрежного камыша

Плавно льются и чернеют

Воды мутного Иртыша.

Я смотрю на эти воды,

Что текут, как будто, в мире -

Воды взяли воеводу,

Победителя Сибири.

Я смотрю, припоминая

Славный облик атамана,

Что фантазия, играя,

Создает в фате тумана.

Уж Иртыш остался сзади,

Уж тайга сменила тундру,

Спит природа вся в прохладе;

Через Обь поедем к утру.

Вкруг тайга мрачна, угрюма.

Поезд наш ползет лениво.

Царство, бывшее Кучума,

Живописно и красиво.

1903. Порт-Дальний

3. ОЗЕРО БАЙКАЛ

Зеленая вода в высоких берегах,

И берега вокруг, подернутые мглою.

Вершины темных гор виднеются в снегах

И грозно высятся над чистою водою.

Какой кругом простор! Какая ширина!

Как воздух чист и свеж! как озеро спокойно!

Какая мертвая, холодная весна!

Как дышится легко! Как сердце бьется стройно!

Святое море спит… Воды зеркальна гладь;

Местами только лед покоится на водах;

Не может сразу взор картины всей обнять,

И даль теряется вдали на неба сводах.

А в горах глухо ветр порывисто гудит;

Тоскливый шум его в ущельях замирает;

В прозрачном воздухе Святое море спит;

При солнце северном гладь озера сверкает.

1903. Июнь

Порт-Дальний

НОЧНАЯ ПРОГУЛКА
ЭСКИЗ

Прозрачный небосклон далекого Востока

Сменяет ночи тьма, мертвя собой жару.

Я шляпу легкую и плащ с собой беру,

Дышу прохладою живительной глубоко.

Вдоль улиц города, среди китайских фанз,

Коттэджей в зелени, залитых ярким светом,

Иду вперед, и родины приветом

Меня дарит знакомый мне романс.

А вкруг клокочет жизнь: гуляют пешеходы;

И рикши грязные, согнувшись до горба,

Бегут рысцой; шумят залива воды;

Да где-то вдалеке с тоской скрипит арба.

1906

СИРИУС
ИНТРОДУКЦИЯ

Ты, человек, клянущий небеса,

Клянущий землю, плаху вечной казни,

Пойми меня; о, что за чудеса -

Снега – снега – снега… И гасни… гасни…

ИЗ ЦИКЛА “СИРИУС”
ВТОРОЙ СОНЕТНЫИ ВАРИАHT

Я пристаю на легком корабле

К планете льда, сверкательной как сабли.

Что пред моим судном все дирижабли,

Созданья рук живущих на земле?

Какой мороз! Тому, кто жил в тепле,

Не вытерпеть брильянтовых иголок,

Но я рожден на севере – я колок,

Как сам мороз, запрятанный в игле.

Встречает ночь, – светла и голуба,-

Там ночь всегда, там солнце не знакомо…

Я познаю, что я теперь лишь дома…

Я рад, я горд. Прощай, земля-раба.

Я превращу теперь в ничто корабль,

Моим безумьям верный дирижабль.

1909. Декабрь

ИЗ ЦИКЛА “СИРИУС”
НА СИРИУСЕ

Снега – снега… Снега – снега – снега…

На них растет так тихо-тихо замок.

Иду, иду… Чуть звякает нога…

Сапфирный тон чуть льется из-за рамок.

Какая тишь! Какая пустота!

За залом зал сияние немое…

О, лишь в таком палаццо Простота

Достойна жить, себя безлюдьем моя!..

За залом зал меня рисует пол,-

Он золотисто-зеркально опалов.

Мой шаг земной тут легок, как Эол,

И каблуки звенят, как тост бокалов.

Иду, иду… Чуть звякает нога.

Снега – снега… Снега – снега – снега…

1909. Декабрь

МУЗА

Волнистый сон лунящегося моря.

Мистическое око плоской камбалы.

Плывет луна, загадочно дозоря

Зеленовато-бледный лик сомнамбулы.

У старых шхун целует дно медуза,

Качель волны баюкает кораблики,

Ко мне во фьорд везет на бриге Муза

Прозрачно-перламутровые яблоки.

В лиловой влаге якорь тонет… Скрип.

В испуге колыхнулась пара раковин,

Метнулись и застыли стаи рыб,

Овин полей зовет и манит в мрак овин.

Вот сталью лязгнул бриг о холод скал,

И на уступ спустилась Муза облаком.

Фиорд вскипел, сердито заплескал

И вдруг замолк, смиренный строгим обликом.

Она была стройна и высока,

Как северянка, бледная и русая,

Заткала взор лучистая тоска,

Прильнув к груди опаловою бусою.

Нет, в Музе нет античной красоты,

Но как глаза прекрасны и приветливы!

В ее словах – намеки и мечты,

Ее движенья девственно-кокетливы.

Она коснулась ласково чела

Устами чуть холодными и строгими

И яблоки мне сыпать начала

Вдохновлена созвездьями высокими.

К лицу прижав лицо, вся – шорох струй,

Запела мне полярную балладу…

О Муза, Муза, чаще мне даруй

Свою неуловимую руладу.

И яблоко за яблоком к устам,

К моим устам любовно подносила.

По всем полям, по скалам и кустам

Задвигалась непознанная сила.

Везде заколыхались голоса,

И вскоре в мощный гимн они окрепли:

Запело все – и море, и леса,

И даже угольки в костровом пепле.

А утром встал, под вдохновенья гром,

Певец снегов с обманчивой постели,

Запечатлев внимательным пером

Виденья грез в изысканной пастэли.

1909. Октябрь

“ОНА ОСЧАСТЛИВИТЬ ЕГО ЗАХОТЕЛА…”
ПОВЕСТЬ

Любовь к женщине! Какая бездна тайны!

Какое наслаждение и какое острое, сладкое сострадание!

А. Куприн (“Поединок”)

1

Художник Эльдорэ почувствовал – солнце

Вошло в его сердце высоко; и ярко

Светило и грело остывшую душу;

Душа согревалась, ей делалось жарко.

2

Раздвинулись грани вселенной, а воздух

Вдруг сделался легче, свободней и чище…

И все-то в глазах его вдруг просветлело:

И небо, и люди, и жизнь, и жилище…

3

Напротив него жила женщина… Страстью

Дышало лицо ее; молодость тела

Сулила блаженство, восторги, усладу…

Она осчастливить его захотела…

4

Пропитанным страсти немеркнущим светом,

Взглянула лишь раз на него она взором,

И вспыхнули в юноше страсти желанья,

И чувства восторгов просить стали хором.

5

Он кинулся к ней, к этой женщине пылкой,

Без слова, без жеста представ перед нею,

И взгляд, преисполненный царственной страстью,

Сказал ей: “Ты тотчас же будешь моею!..”

6

Она содрогнулась. Сломалась улыбка

На нервных устах, и лицо побледнело -

Она испугалась его вдохновенья,

Она осчастливить его захотела…

7

Она осчастливить его захотела,

Хотя никогда его раньше не знала,

Но женское пылкое, чуткое сердце

Его вдохновенно нашло и избрало.

8

Что муж ей! что люди! что сплетни! что совесть!

К чему рассужденья!.. Они – неуместны.

Любовь их свободна, любовь их взаимна,

А страсть их пытает… Им тяжко, им тесно…

9

И молнией – взглядом, исполненным чувства

Любви безрассудной, его подозвала…

Он взял ее властно… Даря поцелуи,

Она от избытка блаженства рыдала…

10

Так длилось недолго. Она позабыла

И нежные речи, и пылкие ласки,

Она постепенно к нему остывала,

А он ей с любовью заглядывал в глазки.

11

А он с каждым днем, с каждым новым свиданьем,

С улыбкою новою женщины милой,

Все больше влюблялся в нее, ее жаждал,

И сердце стремилось к ней с новою силой.

12

Ее тяготила та связь уже явно,

И совесть терзала за страсти порывы:

Она умоляла его о разлуке,

Его незаметно толкая к обрыву.

13

Она уж и мненьем людей дорожила,

Она уж и мужа теперь опасалась…

Была ли то правда, рожденье рассудка,

Иль, может быть, в страхе она притворялась?

14

Вернулся супруг к ней однажды внезапно.

О, как его видеть была она рада…

Казалось, что только его ожидала,

Что кроме него никого ей не надо…

15

А бедный художник, ее полюбивший

Всем сердцем свободным, всей чистой душою,

Поверивший в чувство магнитного взора,

Остался вдвоем со своею тоскою.

16

И часто, печально смотря на окошко,

Откуда смотря, она им завладела,

Он шепчет с улыбкой иронии грустной:

– “Она… осчастливить меня захотела…”

1905

ИХ ВСТРЕЧА
ДРАМАТИЧЕСКАЯ ПОЭМЕТТА

Зое О-вич

Она

Что скажете?…

Он

Все то же, что всегда:

Я Вас люблю.

Она

Но это мне известно,

И знаете, – не интересно мне…

Он

Пускай. Готов, как прежде, на страданье

Безмолвное; на многое готов.

Она

На многое… О друг мой, на словах -

Мы рыцари, а иногда и боги…

Он

А иногда, к несчастью, мы ничто…

Но не всегда мы в этом виноваты,

И не всегда мы можем проявлять

Все мужество, весь пыл и благородство

Своей души, священной, как Синай.

Она

Однако, Вы, я вижу, вдохновенны…

Но не у всех великая душа,-

Вы увлеклись…

Он

Нисколько. Повторяю:

Я то сказал, что я желал сказать -

Душа есть луч Единственного Духа,

Источника сиянья и тепла,

Прекрасного уже своим бессмертьем,

Которого зовем мы Божеством.

А может ли быть грязным луч – от солнца,

От Божества спускающийся к нам?

Она

Итак, душа есть луч Святого Духа?

Согласна я; но вот что странно мне:

Как этот луч способен ослабеть,

Впитать в себя земной порок и злобу

И не сиять, а тлеть, как уголек?

Вот что меня смущает. Отвечайте.

Он

Скажите мне: когда-нибудь в болоте

Вы видели потопленное солнце?

Не делалось ли жутко Вам? Но взор

Направив в высь, Вы видели… другое.

Спеша улыбку вызвать на уста

И свой минутный страх, как сон, развеять,

Вы убеждались сами, что оно,

Светило дня, корона мировая,

Не создано быть жертвою болот…

Но в плесени блуждавшие лучи -

Не правда ли, не – украшали плесень?

Наоборот, озарена лучом,

Гладь мутных луж отталкивала взоры

И, остывая в предзакатный час,

Дышала ядовито и опасно,

Дурманя грудь туманом. Это так?

Она

Все ясно мне и это все прекрасно.

Всему виной земная оболочка,

Негодная для таинства души.

Душа всегда останется душою -

Прекрасною, лучистой и живой…

Но человек, от разума безумный,

Спешит умом святыню осквернить:

Из этого что следует? – что разум

Властней души, раз царствует порок?…

Но это не ужасно. Вы поймите

И я права, сказав, что человек

По существу – порочен и бессилен…

Он

О нет! О нет! Неправы Вы, о нет!

Поверьте мне: душа сильней рассудка.

В конце концов она восторжествует,

В конце концов возьмет победный верх,

Но весь вопрос: где только это будет -

Здесь, на земле, иль после где-нибудь?

Она

Но солнце-то, гостящее в болоте,

Уродует его, я поняла?

Он

Но это ведь наружное уродство…

Так видит созерцатель; между тем,

Подумайте, какое бы несчастье

Произошло с болотом, если б луч

Не посещал его, собой не грея:

Болото бы задохлось от себя!

И если нас теперь оно тревожит,

В закатный час туманами дыша,

Струя нам в грудь проклятье испарений,-

То каково бы было человеку,

Когда б светило пламенного дня

Не погружало луч свой златотканный

В сырую мглу стоячих, тленных вод?…

Она

Утомлена. Оставим эту тему:

Есть что-то беспощадное во всем,

Где разумом желаем мы проникнуть

В непостижимое и тайну разгадать.

Мы отвлеклись от главного…

Он

От страсти

И от любви моей мы отвлеклись.

Она

Опять любовь. Но это, право, скучно;

Хотя, хотя…

Он

Вы любите меня.

Она

Нет, не люблю. Однако, отчего Вы

Так думали? Ваш убежденный тон -

Я сознаюсь – меня интересует

И несколько смущает…

Он

О, дитя!

О, девочка, с лукавою улыбкой,

Как ты мила в наивности своей!

1910. Лето. СПб.

ВТОРАЯ СИМФОНИЯ

1. ОКТАВА

Когда в апреле поля воскресли

От летаргии пустых снегов,

Элеонора смотрела в кресле

На пробужденье своих лугов -

И умирала… “А вдруг? а если?”

Хотелось верить… Как на врагов,

Она смотрела на маргаритки…

А силы чахли… а грезы прытки…

2. ТРИОЛЕТ

И умиравшая на литургии

По тихо канувшей Зиме, – ворон

И тьмы сообщнице, – как в летаргии,-

Княжна услышала на литургии

Напевы жуткие и похорон

Своих подробности – со всех сторон.

Княжна заплакала на литургии

По тихо канувшей душе ворон.

3. ПРОСТО ПОЭЗА

Как тяжело, как грустно умирать,

Когда душа наряжена апрелем,

Когда цветет земля, дурманя прелем,

Когда леса уже не мумий рать.

Как он хорош, застенчивый шумок

Апрельских трав и веток сочно-скользких!

Как он легко запасть ей в душу мог

В садах ее владений южно-польских!

Чуть пошутить, немного поиграть -

И в этом жизнь, и в этом – водопады!

Где говорит коню подвода: “Падай”?-

Нигде, нигде. Так как же умирать?…

4. ФИНАЛ

А сад весной благоухал… Воскресли,

Кто только мог.

Сон жизни тихо потухал,

И в кресле

Земли комок…

Но как же так, если

Сад весной благоухал?…

1910. Апрель

ТОСКА ТОСКИ
НАБРОСКИ

Пуччини и Сарду

Стонет, в страданиях мечется Тоска,

Мысли расплылись, как глетчеры воска,

Взоры – безумны, в устах ее – вопли…

– Пли ему в сердце, – ей мнится: – в него пли!

Марио мучают, Марио в пытке…

Скарпиа пьян, его грезы в напитке

Ищут себе упоительной злости.

Марио тяжко, хрустят его кости.

Дороги Глории призраки счастья.

…Скарпиа мертв. Но глядит без участья

Мертвому в очи страдалица-Тоска,

В сердце зазвеадилась мщения блестка.

…К смерти художник готовится стойко.

Сердце часов бьется ровно и бойко,

Моется в облаке радужном зорька.

Марио плачет и сетует горько,

И призывает любовницу долго

Именем прошлого, именем долга.

В грезе далекой – былого услада.

Холодно в сердце, и в утре – прохлада.

Сколько стрел веры! о, сколько любви стрел!

Марио верит, надеется… Выстрел!-

Падает, падает…холоден, бледен…

Тоска смеется, и смех так победен.

Молча стрелявшие шествуют в крепость.

Тоска смеется: “Какая нелепость!”

Тоска склоняется к Марио: “Встань же…”

Нет, он не встанет, не встанет – как раньше.

Ужас ужалил ей сердце… “Жизнь – робость…

Пропасть – без жизни, поэтому – в пропасть”.

1909. Февраль

В CEBEPHOM ЛЕСУ

I

Поет метель над тихо спящим бором;

Мерцает луч холодных, тусклых звезд;

Я еду в глушь, и любопытным взором

Смотрю на туч волнующихся рост.

Я еду в глушь, в забытую усадьбу,

На берега играющей реки.

Мне чудится, что леший правит свадьбу

Пируя у невесты, у Яги.

Мне чудится, что рядом пляшут бесы,

И ведьмы сзади водят хоровод;

Мне слышится в тоске мелодий леса

Порою песнь. Но кто ее поет?

Порою смех, порою восклицанье

Мне слышится, вселяя в душу страх.

Чье скорбное лицо встает в слезах?

Чье слышу я безумное рыданье?

Кто плачет здесь, здесь, в мерзлом царстве снега,

И почему здесь сотни голосов?

В ответ мечте я слышу топот бега

Своих коней да говор бубенцов.

II

Мне нравится унылая природа

Мне дорогого севера с красой

Свободного славянского народа

С великою и гордою душой.

Люблю леса я северных окраин,

Люблю моря, и горы, и тайгу.

Я – властелин над ними! Я – хозяин!

Я там дышать и властвовать могу!

Любовь моя! Лети к простору поля,

Где я порой на паре быстрых лыж

Лечу стрелой с хвалебным гимном воле,

С беспечностью, с какой летает чиж.

Лети, моя любовь, с поклоном к лесу,

Ты соснам вековым снеси привет:

Скажи, что не завидую я Крезу,

А тем, кто может жить в расцвете лет,

Когда бывает сердце нежно, – чутко,

Когда весною веет от души,-

В лесу глухом, где так отрадно-жутко,

В любимой мною северной глуши.

Я вас пою, волшебные пейзажи,

Бегущие при трепетной луне,

И вас пою я, звезды, – ночи стражи,-

Светящие в лесу дорогу мне.

И лес в одежде цвета изумруда,

И небо шатровидное из туч.

Пою тебя, моя царица Суда.

И песни звук победен и могуч.

Пою тебя, мой лес, – товарищ старый,-

Где счастье и любовь я повстречал,

И вас пою, таинственные чары

Любви, которой молодость отдал.

На север я хочу! На север милый!

Туда, туда, в дремучий хвойный бор,

Где тело дышит бодростью и силой,

Где правду видит радостный мой взор.

Мечты мне сказки нежно шепчут хором,

Пока я тихо еду через мост.

Поет метель над тихо спящим бором;

Мерцает луч холодных, тусклых звезд.

1905. Декабрь

III. ЛИРОИРОНИЯ

КОЛОКОЛ И КОЛОКОЛЬЧИК

Грузно каялся грешный колокол -

Это медное сердце собора.

Он эфир колол, глубоко колол,

Как щепу, звук бросал у забора.

В предзакатный час неба полог – ал;

Звуки веяли в алые долы…

И пока стонал хмурый колокол,

Колокольчик смеялся удало…

1909. Декабрь

ХАБАНЕРА IV

Под бубны солнца, под гуд гитары,

Эксцессы оргий не будут стары,

Своим задором лишь будем стары,

Под гуд гитары, под бас гитары,

Под солнца бубны.

Литавры солнца – вот наши лавры.

С цепей сорвутся души центавры…

Пускай трепещут души центавры,

Когда заслышат лучей литавры

И грохот трубный.

Наполним солнцем свои амфоры,

Давая нервам вкушать рокфоры -

Весь день, весь вечер, всю ночь – рокфоры,

Смущая утром глаза Авроры

Разгулом тела…

В кострах желаний, в безумном пекле,

С рассудком нити мы пересекли…

Но кто ж мы сами, что все рассекли?…

Не все равно ли, – скот, человек ли,-

Не в этом дело…

1909. Декабрь

ПОЛОНЕЗ “БРАВУРА”

Расцвел камин костром пунцовым,

Расцвел костром.

Целую долго я лицо Вам,

Под серебром.

Вы пунцовеете, маркиза,

Цветком костра.

Изящна грезовость эскиза

И так остра.

Хотите спелого дюшеса,

Как Ваша грудь?

Люби поэта, поэтесса,

И строфы сгрудь.

Подайте, нимфы и сирены,

Вина, вина,-

Светлей под винные рефрэны

Волшба звена.

Бряцайте, грезовые звенья,

Сплетаясь в цепь,

Пылайте, красные поленья,

Как лес, как степь.

Беги, испытанный прозаик,

В провалы ниш:

Ты не поймешь души мозаик

И осквернишь.

Целую страстно я лицо Вам,-

Гроза и гром!

Расцвел камин костром пунцовым,

Расцвел костром.

1910. Апрель

ИНОГДА…

Иногда – но это редко!-

В соблазнительном вуале

Карменситная брюнетка

Озарит мой уголок

И качнет – но это редко!-

Вы при качке не бывали!-

И качнет мечты каюту,

Пол вздымая в потолок.

Тут не вихрь – какое! – вихри!

И не шторм – какое! – штормы!

Вдруг завоют, вдруг закрутят,

Приподнимут, да как – трах!..

Ай, да резвы эти игры!

Ай, да резки эти формы!

Ай, да знойны эти жути!

Я люблю их, просто страх!..

1909. Декабрь

СОНЕТ-КАПРИЗ

Встрепенулся звонок и замолк,

А за дверью – загадка.

Это кто? Это ты? Как мне сладко!

Дорогая, войди… Черный шелк

Зажурчит ароматно сонату,

И конфузливо скромная складка

Вдруг прильнет к огневому гранату.

За окошком завистливый толк

Приумолк ядовито.

Это вздорно для нас… Все повито

Упоеньем… Страсть алчет, как волк…

Я пойму… ты поймешь… мы поймем…

Да, поймем, как мечта даровита,

И гранат мы иссушим вдвоем…

1909. Декабрь

СИРИУСОТОН

Н. А. Тэффи

Счастье снежинки -

Ландыша с Сирьюса -

В таяньи алом…

Будут поминки

В сердце у ириса,

Лунно-линялом.

1910. Сентябрь

КАКОЕ МНЕ ДЕЛО?

Какое мне дело, что зреют цветы?

Где вазы? ваз нет… не куплю ваз!

Какое мне дело! Когда созревали мечты,

“Простите, но я не люблю вас”,-

Сказала мне ты.

Сказала… Горел, но теперь не горю,

На солнце смотрю уже – щурясь.

К чему эти розы? окрасить больную зарю?

Простите, но я не хочу роз,-

Тебе говорю.

l909. Март

ПОЭЗИЯ МЕЩАНКИ

Все было поэтично в ней… хотя

Ее отец был при соборе сторож.

Уж с ранних лет нездешнее дитя

Любило снег черемуховых порош.

Став девушкой, взяла она иглу,

Питалась ею, язычком колола,

Живя в подвале, в бедности, в углу,

Спасала честь девичью от укола.

Знакомых было много. Все пшюты,

Как девушка говаривала броско,

Но появился “он”, и он стал “ты”,-

Расцвел пейзаж шаблонного наброска,

Но кто был он? Да царь ее мечты -

Писец с физиономьей недоноска…

1909. Июль

Мыза Ивановки

В ЛУНИ

Ты пела грустно, я плакал весело?!

Сирень смеялась так аметистово…

Мне показалось: луна заметила

Блаженство наше, – и серебристого

Луча с приветом послала ласково…

Нас луч к слиянию манил неистово…

Сюда, сирены! Оставьте пляски вы!

Оставьте пляски вы, скажите сказки нам

О замках раковин, о рыбках в золоте,

О влажных лилиях, песке обласканном,

Чего вы просите, кого вы молите…

Рассейте грезы, испепелите их!-

Они сжигают, они неистовы.

Такая мука в былых событиях…

Глаза сирени так аметистовы…

Сирены, с хохотом, на маргаритки

Легко упали и сказки начали.

Позабывали мы о нашей пытке…

Твои глазенки во тьме маячили…

1910. Январь

МАЛЕНЬКАЯ ДИССОНА

Да, вспоминай, как ты бродила

Лениво грубым шагом в долы,

Как тупо над рекой сидела,

Дыша уродливо-устало.

И если вспомнишь это лето,

Его стесняющие латы,

Поймешь, что часто позолота -

Как монумент аэролита.

1909. Декабрь…

АХ, АВТОР…

Она ли взяла меня? Я ли?

Забылось: давно ведь: забылось.

Но кто-то играл на рояле;

Я вспомнил рояль, – и забилось

Былым мое сердце… Дыханье

Вдруг стало и жарче, и суше…

Я вспомнил ее колыханье…

Мнет нервно она мои уши…

И стиснула зубы… И губы

Сжимает своими губами…

Ах, автор! Бесстыдно и грубо

Плясать кэк-уок над гробами.

1909. Декабрь

ЗНАТЬ ЭТО НАДО ЛИ?…

Сбываются грезы лазоревые,

Сбываются майские сны,

И, снова восторг раззадоривая,

Дарят упоенье весны.

Даль – сказка волшебно олунена,

Танцует незримый прибой,

Все веет палитрою Бунина,

Как северный май голубой.

В чем счастье? Но знать, это надо ли?-

Мы счастливы тем, что живем,

И чувства в восторге запрядали,

А мы их поем да поем.

1909

ИЛИ МНЕ ПОКАЗАЛОСЬ ТО…

Сколько горя, и злобы, и жалости,

Если дерзко при встрече кричать -

Этих женщин вульгарные шалости

И проспектный, чудовищный чад.

Вот сейчас (или мне показалось то?),

Оттянув подбородком вуаль,

3 красной шубке сказала: “Пожалуйста -

Если Вам золотого не жаль…”

А глаза – точно вялые финики,

На устах утомленный сарказм…

– Эй, прохожие, изверги, циники,

Слезопийцы, убили бы разом…

Иссосали, расхитили женщину

И швырнули, глумясь, на панель…-

“Не впадайте, милсдарь, в декадентщину”,-

На ходу проворчала шинель.

1909. Декабрь

ОРЕДЕЖ

Скала молчит. Ответам нет вопроса…

Валерий Брюсов

О, швейцарец обрусевший, – о, Оредеж!

Ты течешь недоуменно, тайно бредишь

О6 утонченных притоках. Звонок, тонок,

Ты опошлился от ласки рек-чухонок.

Ты, альфонс России дряхлой, чисто вымыт

И прилизан, и причесан. Серый климат

Отражается опасно на здоровье…

Хмуришь ты свои леса, как чернобровье:

Так все дико, так все странно чужеводцу.

Мужики к тебе приходят, как… к колодцу.

Господа к тебе приходят, как… к вертепу.

Розе Альпов ли отдаться… курослепу?!

Да, Оредеж, нам твои красоты чужды:

Ведь у нас, великороссов, плоски нужды…

Поневоле о Швейцарии ты бредишь,

Чуждый нам, как мы тебе, альфонс Оредеж.

1911. Сиверская

ХАБАНЕРЕТТА

Наликерьте сердца, орокфорьте мечты,

Всех зовите на “ты”.

Пейте уст алькермес. Ешьте девий дюшес,

Чтоб рассудок исчез…

Ало жальте уста и вонзайте кинжал,

Чтобы бюст задрожал…

ЕЕ МУЗА

Ее муза – конечно, шатенка,

Как певица сама,

И накидка такого оттенка -

Как мечта вне ума…

Улови-ка оттенок, попробуй!

Много знаю я муз,

Но наряд ее музы – особый.

Передать не возьмусь…

1909. Июль

Мыза Ивановка

ВОСЬМИСТРОЧИЕ

Каждая женщина любит неправду,

И комплименты, и лесть.

Если понравишься, – будет награда,

Если прогневаешь, – месть.

Каждая женщина любит измену

И униженья, и… бич.

Женщины любят такие контрасты,

Что невозможно постичь.

1909. Июнь

Мыза Ивановка

НА ЧУЖОЙ МОТИВ

(В ПИКУ Л. А.)

Как бездна, страшен мне таинственный кошмар,

И мечутся, как мышь бесперая, химеры;

Как зарево, горит багряный солнца шар,

Молчанье, как удав, и мысли даже серы

От пошлой суеты и всех житейских зол,

Медлительно мой мозг окутавших сетями,

Стремлюсь туда в мечтах, где Аполлон возвел,

Как яркий метеор, дворец парит над нами…

1909. Октябрь

БЕСЕДА САМОВАРОВА С КОФЕЙКИНЫМ
(ДИАЛОГ)

Самоваров:

Что пьешь лениво? Ну-ка, ну-ка,

Давай-ка хватим по второй…

Кофейкин:

Изволь, потешить надо друга;

Ну, будь здоров, любезный мой.

Самоваров:

И ты. Закусывай селедкой.

Или вот семгой, – выбирай.

Огурчики приятны с водкой…

Кофейкин:

Да ты меня не угощай,

Я, братец, сам найти сумею,

Что выбрать: выбор ведь не мал,

А коли в случье охмелею,

Скажу, что ты наугощал.

Самоваров:

Ну, ладно там, не философствуй,

Знай пей; и больше никаких…

Уж коли вдов, так ты и вдовствуй -

Пей больше с горьких дум своих.

Кофейкин:

И, братец, горя-то немало

И впрямь приходится мне пить.

Здоровье только б позволяло,-

Сумею грусть свою залить.

Самоваров:

Чего здоровье, ты ли болен?

Здоров, как бык, силища – во!

За это должен быть доволен.

Кофейкин:

Не видишь сердца моего

И говоришь ты, эдак, сдуру,

Что только в голову придет.

Имею крепкую натуру,

Да сердцем, сердцем я не тот.

Самоваров:

Ну, съехал дурень на амура.

Кофейкин:

Как умерла моя хозяйка,

Оставив пятерых птенцов,

Узнал я горя… Ты узнай-ка,

Ты испытай, что значит “вдов”.

Самоваров:

Э, надоел мне. Только скуку

На всех умеешь нагонять.

Давай-ка лучше хватим, ну-ка,

Не заставляй же угощать.

Эх, вспомню я порой, Петруша,

Как жизнь мы нашу провели,

Как отводили наши души,

Как много денег мы прожгли.

И жалко мне, да вспомнить сладко:

Вот это жизнь так жизнь была!

С тобою жили мы вприсядку,

Глядишь – и старость подошла.

Вспомянь, как пили мы у Лиды

“Клико”, да разные “Помри”.

Да што там, видывали виды

И пожил всласть, черт побери.

А как француженок купали

В шампанском, помнишь?

Ха, ха, ха!

Мы в ванны дюжины вливали

И пили, пили вороха.

Однажды, помню, мы на тройке

Компаньей теплой, удалой,

Катили с дружеской попойки,

“Вдрызг нализавшися”, домой.

Катим. Навстречу мужичонка

С дровами едет напрямик.

“Эй, отверни свою клячонку!”-

Кричит напившийся ямщик.

А он, каналья, в ус не дует,

Кричим, как будто не ему.

“Не знаешь, што ль, где рак зимует?

Покажем мы тебе зиму”.

Захохотали мы тут звонко,

Ямщик по тройке выгнул кнут,

И вот с дровами мужичонка

Перевернулся, старый шут…

1907

НА МОТИВ ГЕЙНЕ

Не помню, когда это было,

Но, помнится, было когда-то…

Она меня просто любила,

А я – даже нежно и свято.

Что счастливы были мы, это

Теперь для меня несомненно,

Но вот уж которое лето

Я петь не могу вдохновенно.

Мы с нею расстались преглупо

В разгаре любви, без причины,-

Как два застывающих трупа,

Забывшие ужас кручины.

Мы встретиться больше не можем,

Хотя почему – неизвестно…

К разлуке привыкли, положим,

Но все-таки встреча – прелестна.

Как жаль, что из вздора и чуши

Порой вырастают страданья.

Но так наши созданы души,

И в этом – дефект мирозданья.

А все же она не забудет,

Вернется, любовью объята.

Не знаю, когда это будет.

Но чувствую, будет когда-то.

1909. Июнь

Мыза Ивановка

ПОД ШАРЛЯ БОДЛЕРА
ОТРЕЗВЛЕНИЕ

Ангел веселья. Знакомо ль томленье тебе,

Стыд, угрызенье, тоска и глухие рыданья,

Смутные ужасы ночи, проклятья судьбе,

Ангел веселья, знакомо ль томленье тебе?

Ненависть знаешь ли ты, белый ангел добра,

Злобу и слезы, когда призывает возмездье

Напомнить былое, над сердцем царя до утра?

В ночи такие как верю в страдания месть я!

Ненависть знаешь ли ты, белый ангел добра?

Знаешь ли, ангел здоровья, горячечный бред?

Видишь, изгнанники бродят в палатах больницы,

К солнцу взывая, стремясь отрешиться от бед…

Чахлые губы дрожат, как в агонии птицы…

Знаешь ли, ангел здоровья, горячечный бред?

Ангел красы! ты видал ли ущелья морщин,

Старости страх и уродство, и хилость мученья,

Если в глазах осиянных ты встретишь презренье,

В тех же глазах, где ты раньше бывал палладин?

Ангел красы, ты видал ли ущелья морщин?

Радости, света и счастья архангел священный,

Ты, чьего тела росой обнадежен Давид,

Я умоляю тебя о любви неизменной!

Тканью молитвы твоею да буду обвит,

Радости, света и счастья архангел священный!

1909. Декабрь

ПОД ШАРЛЯ БОДЛЕРА
МУ3ЫКА

Переносит меня музыка, как море,

К моей бледной звезде,

Под защитою тумана, на просторе

Путь держу я везде.

Раскрывая грудь, вздуваю я дыханье,

Как челнок – паруса.

И прорезываю спины волн, в мерцаньи

Ночи, взявшей глаза.

Я душой своей впиваю все волненья,

Все страдания скитальца-корабля,

Влажный ветер и гроза, в огне биенья,

Этой бури меня нежат. А внемля,

А внемля порой волнам в оцепененьи,

Если зеркало спокойно, – стражду я…

1909. Июнь

Мыза Ивановка

ПОД ШАРЛЯ БОДЛЕРА
БОЛЬНАЯ МУЗА

Бедная муза моя, что сегодня с тобою?

Впадины глаз твоих полны видений ночных,

И на лице разливаются тени волною,

Тени безумья и ужаса чувств ледяных.

Ваза зеленая с сумраком розово-бледным,

Страх и любовь в тебя влиты из пасмурных урн…

Деспот-кошмар, распаленный задором победным,

Он не столкнул ли тебя в знаменитый Минтурн?

Я бы хотел, аромат разливая здоровья,

Грудь Напоить твою мыслью могучей и властной,

Чтоб твоя кровь протекала струею согласной,-

Точно античных письмен миллионные звуки,

Где воцарились навек с неизменной любовью

Феб, царь мелодий, и Пан, бог оправданной муки.

1909. Июнь

Мыза Ивановка

ЦЫГАНЕ В ПУТИ

Вчера опять пророческое племя

Пустилось в путь, забрав своих детей;

У матерей созрел дюшес грудей;

Зрачки горят… (Не знойно ль было семя?…)

Отцы бредут, блестя своим оружьем,

И табором раскинулась семья,

Тяжелыми глазами обоймя

Простор небес с тоскливым равнодушьем.

Всегда при них звучнее песни птиц.

Им божество дает благоволенья:

Там, где они, – пышнее цвет растенья,

Там орошен утеса гордый шпиц.

И, как сады, цветут для них пустыни…

Для них нет тайн, – и счастья нет отныне…

1909

ПЛЕННИЦА
СОНЕТ

(Из Анри де Ренье)

Ты убежала от меня, ты убежала,

Отдав свои глаза, как амулет…

Запомнила рука моя, – как жало,-

Вес горла твоего, и вкус, и цвет,

И линию исчезнувшего тела,

К которому желание крылит…

Ты ночь и лес поставить захотела

Преградою меж нами. Но, налит

Твоею вероломной красотою,

Я воссоздам расплывшеюся тьмою

Твою красу. Забрезжили поля…

Я выкую твой образ отомщенно,

И будешь ты – вся мрамор иль земля,

Вся гнев немой – змеиться возмущенно…

1910. Август

ТОСТ БЕЗОТВЕТНЫЙ
Собрание поэз
Том 6-й

Посвящается моей Тринадцатой

…Наполняю соком и душой бокалы

И провозглашаю безответный тост!..

Игорь-Северянин (“Громокипящий кубок”)

I. БАЛ ЗАЦВЕТАЮЩИЙ

Пусть завтра смерть – сегодня мы живем!

Мирра Лохвицкая

ТРИНАДЦАТАЯ ВСТРЕЧА

Подлец ли я, что я ее покинул,

Ее, с которой прожил тpoe лет,

Что, может быть, уйдя, ей сердце вынул?

Подлец ли я? подлец я, или нет?

Немолода, нехороша собою,

Мещаниста и мало развита,

Она была оправдана весною,

Когда в уродстве бродит красота…

Кто сблизил нас? Весна, вино и юность,-

Мои друзья и тайные враги,-

Те, что давали лире златострунность

И героизму – шаткие шаги…

Двенадцать дев прошло передо мною,

В которых тщетно я искал “её”,

Двенадцать дев, оправданных весною,

Явивших всеубожество свое…

И каждый раз разочарован снова,

Скорбя и обвиняя лишь себя,

Искал я в новой все того ж, иного,

Что отличает от других – тебя!

Тебя, моя Тринадцатая Встреча!

Тебя, моя Годива наших дней!

Сама Балькис была тебе предтеча

И грезила о высоте твоей!

Ты – совершенство в полном смысле слова!

Ты – идеал, приявший плоть и кровь!

Моя душа приять тебя готова,

Воздав тебе бессмертную любовь!

Подлец ли я?! Но что такое подлость?!

И кто из вас быть смеет мне судьей?…

Я знаю независимости гордость,

И что двенадцать жизней – пред тобой?!.

1915. Май

Эст-Тойла

КРАСОТА ПРЕДСМЕРТНАЯ

Безнаказанно не воплощается

Целомудренная мечта,-

И Тринадцатая встречается

В белых лилиях у креста…

А встречается, – начинается

Предсмертная красота.

Встретил женщину небывалую,

Невозможную на земле,-

Береги ее, так усталую,

Так озлобленную в земном зле,

Всею нежностью запоздалою

Возожги восторг на челе.

До Тринадцатой жизни не было:

Повстречавшаяся – конец:

Отвергающая – жизнь потребовала

И сплела гробовой венец.

Все ошибочное вдруг ослепло,

Как прозрела правда сердец.

В светлой мрачности, в мрачной светлости,

В скорбной радостности конца -

Столь значительные незаметности

Предназначенного лица.

Я молюсь твоей нежной бледности,

И в глазах твоих – два кольца…

1915. Апрель

ПРИМИТИВА

Я слишком далеко зашел,

Полушутя, полусерьезно…

Опомниться еще не поздно:

Недаром я тебя нашел.

Все на поэзию валить -

Ах, значит ли всегда быть правым?

И с помышлением лукавым

Тебя мне можно ль заслужить?

Я жил все годы как-нибудь,

Как приходилось, без отчета…

Я тяготился отчего-то,

Себя стараясь обмануть.

Халатность это или лень -

Я не задумывался много

И, положась на милость Бога,

Все верил в поворотный день.

Я знал, что ты ко мне придешь,

С твоим лицом, с твоей душою.

И наглумишься надо мною

За всю мою былую ложь.

Сначала будет грусть и тишь,

И боль и стыд в душе поэта.

Потом я обновлюсь. За это

Ты праведно меня простишь…

1915. Май

Эст-Тойла

ВСТРЕЧА ПРЕДНАЧЕРТАННАЯ

Не отнимай у меня ее:

В ней все будущее мое,

В ней предгрозье весенних дней,

Безнадежье надежды в ней.

Наша встреча нам суждена:

Предначертанная она.

Повстречавшиеся во лжи,

Мы стоим у одной межи.

В изумлении и в тоске

Замирает рука в руке;

Негодует ее душа,

Так в сомнениях хороша.

Не ворочаются века,

Выпрямляя свои бока,

И стараются вас задавить,-

Встретившихся разъединить.

Берегись! Берегись! Берегись!

Нам завидуют бездна и высь.

На земле – нет труднее труда,-

Так – не встречаются никогда…

1915. Март

Харьков

МУРИНЬКА

Муринька, милая-милая девонька,

Радость моя!

Ты ли мечта моя, ты ль королевонька

Грезного “я”?

Гляну ль в глаза твои нежно-жестокие,

Чую ль уста,

Узкие, терпкие, пламеннотокие,-

Все красота!

Чувствую ль душу твою равнодушную -

Млеющий лед,-

Сердце играет во мне простодушное,

Сердце поет!

Сколько искания, сколько страдания,

Сколько обид

Сердце твое, Мессалина-Титания,

Строго таит.

Так-то, всегда и во всем чересчуринька,

Радость моя!

Муринька, милая-милая Муринька,

Ангел-змея!

1915. Март

Ростов-на-Дону

ТРИНАДЦАТАЯ НАЯВУ

Тобою услаждаясь ежечасно,

Мне никогда тобой не досладиться:

Ты, как Балькис опасная, прекрасна,

Как истина прекрасная, опасна,

Тринадцатая – ты! ты – синептица!

Как ты могла мне встретиться так поздно?

Как мог в тебе не ошибиться сразу?

Как подошла ты просто и серьезно

К моей душе! Как посмотрела грозно,

Безмолвностью уничтожая фразу!

Все прошлое мое взяла на плаху

И назвала его своим названьем.

Беспечность превратила в… росомаху!

И по лицу души моей с размаху

Ударила врачующим сознаньем!

1915. Апрель

Петроград

ДВА ТРИОЛЕТА

1

– Хочу быть Аделиной Патти!-

В три года говорила ты.

О, милые твои мечты

О замечательности Патти!..

Прошло семнадцать лет. Чисты

Венки святых твоих объятий.

Что будешь выше всякой Патти,

В три года думала ли ты?

2

Пройдя сквозь хлесткий строй мужчин,

Осталась ты сама собою,

Я преклоняюсь пред тобою

И презираю “тех” мужчин!

А ведь никто, ведь ни один

Не посвятел твоей душою.

Пройдя сквозь ярый строй мужчин,

Осталась ты сама собою.

1915. Июнь

Эст-Тойла

НЕ ПО ЛЮБВИ

Год назад я была молода

Для любви, для добра, для труда -

Было столько избытка в груди,

Было столько надежд впереди!

За немилого сватала мать.

Как бы свадьбы такой избежать?

Да, но надо ль? Возникнул вопрос,-

И взошла я на брачный утес…

Но зато в ту же ночь, в ту же ночь

Я ушла от немилого прочь

И товаришу, – не по любви,-

Отдала все куртины свои…

А с рассветом ушла от него,

Я ушла от него оттого,

Что себя обобрала в чаду…

– Как единственного я найду!

1915. Апрель

Петроград

ПОГИБАЮЩИЕ СПАСАТЕЛИ

Их было так много, так много,

И не было ни одного,

Который бы нежно и строго

Коснулся ума твоего.

И попросту, тайной инерце

В угоду, к тебе подойдя,

Прослушал бы чистое сердце,

Как лилию после дождя.

В своей целомудренной грусти

Презрительностью весела,

Уздала взбешенных в разнузде -

Спасая, спасти не могла…

Погибшим не ведать спасенья!

Нельзя самогибцев спасать!-

И гибли они в исступленьи,

Способные лишь погибать!..

Да, гибли, и вот, погибая

В безразумной тине услад,

Тянули тебя, дорогая,

За твой милосердный канат…

Да, гибли и, гибнув, в захлебе,

Кричали: “Цепляйся за нас!”

И в самоубийственной злобе

К тебе приближали твой час.

Но – тронутая недотрога -

Ты гневно швырнула канат.

Их было так много, так много,

Был каждый собой виноват.

1915. Июнь

Эст-Тойла

ПОЭЗА МОЕГО БЕСПРАВИЯ

Только в силу своей человечности,

Не любя, о любви не сказав,

Проявляешь ты столько сердечности,

Что всегда пред тобой я неправ.

Я неправ непонятной жестокостью,

Что порою нежданно томим,

Роковою духовной безокостью,-

Я неправ всем бесправьем своим!

И в минуты затмения гневного,

Даже в эти минуты любя,

Перед солнцем лица королевного

Я тускнею, разволив себя…

Огради меня от упоенности

Разрушенья невинных вещей

Всей святыней своей невлюбленности,

Всей премудростью ясной своей!

Я неправ мотыльковой беспечностью,

Тщетным бешенством, гневным огнем…

Идеальною всечеловечностью

Ты спасаешь меня день за днем.

День за днем истомленно усталая,

Ускользающая светотень,

Ты, откашливаясь кровью алою,

Незакатный готовишь мне день…

Поклоняюсь твоей бронзокудрости

И дышу лишь твоею душой!

Что же, сдержанную по премудрости,

Удержало с тяжелым со мной?

Молодая, смеюнья, здоровая

(Ты горда: ты здорова для всех!..)

Жизнерадостная, вечно новая,

По тебе истоскуется Грех!

Или мало тропинок пленительных

Вдоль ручьев, сквозь сирень, в трелях птиц?…

И возможностей умокружительных

В роскоши деловитых столиц?…

Есть вопросы, понятные вечности,

А не людям, рабам пред судьбой…

Только в силу своей человечности

Ты всегда остаешься собой!

1915. Май

Петроград

ВСЕ ХОРОШО В ТЕБЕ…

Быть любимым как ни сладостно,

Все же сладостней – любить.

Д. Мережковский

Все хорошо в тебе: и ноги, и сложенье,

И смелое лицо ребенка-мудреца,

Где сквозь энергию сквозит изнеможенье,

В чьей прелюдийности есть протени конца…

Все хорошо в тебе: и пламенная льдяность,

Ориентация во всем, что чуждо лжи,

Щек майски-девственных осенняя багряность…

Что ни подумай ты и что ты ни скажи -

Все хорошо в тебе!

Дитя, ты лучше грезы!

И грезу отебить хотел бы я свежо:

Тебя нельзя уже огрезить: все наркозы,

Все ожидания – в тебе: все – хорошо!

Все хорошо в тебе! и если ты инкубишь

Невинные уста, инкубость тут нужна…

Люблю тебя за то, что ты меня не любишь,

За то, что ты в своей жестокости нежна!..

1915. Май

Петроград

ПОЭЗА ТЕБЕ

Ни с кем сравнить тебя нельзя:

Сама ты по себе.

К тебе по лилиям стезя.

Молиться бы тебе!

Тебя ни с кем нельзя сравнить:

Ты лучше, чем мечта!

Тобой дышать, тебя любить,

Святить твои уста.

Сравнить нельзя ни с кем тебя:

Ты – женщина, а те,

Кого, вводя в обман себя,

Так звал, – барьер к мечте!..

Нельзя-сравнить тебя ни с кем -

Ни на земле, ни вне…

Твоею музыкой я нем,-

То смерть пришла ко мне!

1915. Май

Эст-Тойла

II. АМФОРА ЭСЛЯНДСКАЯ

И сколько новей в чарах мая,

Ведь столько ж песен впереди

Игорь-Северянин (“Victoria Regia”)

ПРЕЛЮДИЯ

Воспетое Лохвицкой Миррой,

Ее златострунною лирой,

Балтийское милое море

Вскипело в эстляндской амфоре…

Вскипело оно и запело,

Запело о том, что вскипело,

А это ничто ведь иное,

Как то, что оно – молодое!..

1914. Июнь

Эст-Тойла

ПОЭЗА МАКОВЫХ ПОЛЕЙ

Снова маки в полях лиловеют

Над опаловой влагой реки,

И выминдаленные лелеют

Абрикосовые ветерки…

Ты проходишь мореющим полем,

Фиолетовым и голубым,

К истомленным усладам и болям,

Одинаково близким своим…

Как серебряные черепахи,

В полднелень проползают серпы…

Сколько бодрости мягкой во взмахе

Струнно-млеющей девьей стопы!

На златисто-резедной головке

Пылко-красный кумачный платок,

А в головке так много обновки,

И в душе – обновленный поток!

Розовеют лиловые маки,

Золотеет струистый опал,

И луна возжигает свой факел,

Отравив зацветающий бал…

1915. Март

Харьков

ПОЭЗА О БАРАШКАХ

По дороге над морем, ясным утром весенним,

В Духов день лучезарный – в молодой! в молодой!-

Шли в сосновую рощу, дорогая, с тобой.

Нежно нежилось море голубым сновиденьем,

Вековою медузью, устрицевым томленьем,-

Нежно нежилось море, упиваясь собой.

Нам встречались то дачи, то блондинки-эстонки,

Строголицые девы с жуткой старью в глазах.

И барашки в пятнашки не играли в волнах,

А резвились на воле, так ажурны и тонки,

Как рожденные в море… Отчего, – ах! – ребенки

Не родятся барашковыми в городах?…

Оттого, что там город. Оттого, что здесь поле.

Оттого, что здесь море. Оттого, что здесь свет.

Ах, вы очень культурны, но души-то в вас нет:

Вы не знаете горя, вы не знаете боли,

Что в столице лишились этой шири и воли,

Что подснежник мудрее… чем университет!

l915. Май

Эст-Тойла

УТРО ДНЯ СВ. ДУХА

Мы сидели в соснах над крутым обрывом,

Над лазурным морем, в ясный Духов день.

Я был безоблачно счастливым,

В моей душе цвела сирень!

В ландышевом шелке, затканном златисто

(Дивен в белорозах милый твой капот!)

Ты, лежа, слушала лучисто,

Как вся душа моя поет!

Не было похожих на тебя, – не будет.

Изменял другим, – тебе не изменю.

Тебя со мною не убудет,

Себя с тобою сохраню.

Я построю замок, – маленький, дешевый,-

В этих самых соснах будущей весной,-

С тобою жить всегда готовый,

Готовый умереть с тобой!

1915. Май

Эст-Тойла

МАЛЕНЬКАЯ ДЕВОЧКА СКУЧАЕТ…

Маленькая девочка скучает,

Маленькая девочка не знает,

Как смотреть на грусть ее мне больно,

Что своей печали мне довольно…

А какие могут быть печали

У меня, все ждавшего вначале,

Чуть не с детства, женщину такую,

Как она, несбыточно-простую?

Маленькая девочка скучает,

Маленькая девочка не знает,

Как жестоко ошибался часто,

Как платился, как и сколько раз-то!

Так платился за свои ошибки,

Что дивлюсь, как расцветать улыбки

На устах моих не разучились,

Как мозги мои не помрачились!..

Маленькая девочка скучает,

Маленькая девочка не знает,

Что ее одну искал я в каждой,

В каждой встречной, а нашел однажды:

В ней самой нашел ее случайно!..

Как находке рад необычайно,

Маленькая девочка не знает.

Знает, да не верит… и скучает!

1915. Май

Эст-Тойла

ПОЭЗА О ГОГЛАНДЕ

Иногда, в закатный час, с обрыва,

После солнца, но еще до звезд,

Вдалеке Финляндского залива

Виден Гогланд за семьдесят верст.

Никогда на острове я не был,

Ничего о нем я не слыхал.

Вероятно: скалы, сосны, небо,

Да рыбачьи хижины меж скал.

Обратимся, милая, к соседям,

К молчаливым хмурым рыбакам,

На моторной лодке мы поедем

Далеко, к чуть видным берегам.

Я возьму в волнистую дорогу

Сто рублей, тебя, свои мечты,

Ну, а ты возьми, доверясь Богу,

Лишь себя возьми с собою ты!..

Вот и все. Нам большего не надо.

Это все, что нужно нам иметь.

Остров. Дом. Стихи. Маруся рядом.

А на хлеб я раздобуду медь.

1915. Май

Эст-Тойла

ПОЭЗА СЧАСТЬЯ

Я не могу не радоваться маю

И не воспеть его я не могу,

Когда тебя так пылко обнимаю

На благодатном этом берегу.

Который раз все в тот же, все в зеленый,

В весенний шелк закуталась земля?

Который раз, в мечту свою влюбленный,

Я ухожу в зовущие поля?

Но в этот год – весна совсем иная,

И май иной, – все лучше, все светлей!

Мечта сбылась: со мною ты, родная,

А потому – я только соловей!

Мне все равно, в какие там размеры

Вольется стих горячий, все равно!-

Кощунственны изысков камамберы,

И быть банальным снова мне дано!..

Когда тебя я к сердцу прижимаю,

И твоего капота тлеет тюль,

Могу ли я не радоваться маю

И пережить любимую могу ль?

1915. Май

Эст-Тойла

ДЕВЯТНАДЦАТИВЕШНЯЯ

Девятнадцативешней впечатления жизни несравненно

новее,

Несравненно острее, чем готовому встретить май

тридцатой весны.

Девятнадцативешней легче в истину верить, как

в прекрасную фею,

Как бы ни были годы, – восемнадцать минувших,-

тяжелы и грустны…

И когда расцветают бирюзовые рощи и душистый

горошек,

Ей представить наивно, что они расцветают для нее,

для одной;

И когда вылетают соловьями рулады из соседних

окошек,

Ей представить наивно, что поет кто-то близкий, кто-то

тайно-родной…

Девятнадцативешней может лес показаться никогда

не рубимым,

Неувядными маки, человечными люди, неиссячным

ручей.

Девятнадцативешней может сделаться каждый

недостойный любимым:

Ведь его недостойность не видна, непонятна

для пресветлых очей…

И когда молодые – о, душистый горошек!

о, лазурные розы!-

Веселятся резвуньи, мне мучительно сладко, но

и больно за них…

И когда голубые поэтички, как птички, под угрозами

прозы,

Прозревать начинают, я в отчаяньи плачу о мечтах

голубых!..

1915. Май

Эст-Тойла

АХ, ВСЕ МНЕ КАЖЕТСЯ…

Ах, все мне кажется (и отчего бы то?-

Ведь ты мне поводов не подаешь…)

Что ты изменишь мне, и все, что добыто

Твоим терпением, продашь за грош.

В тебе уверенность не поколеблена.

В твоей корректности – тому залог.

Но все мне кажется, что ложь остеблена,

И распускается ее цветок.

И все мне кажется, и все мне чудится

Не то подпрапорщик, не то банкир…

И все мне чудится, что это сбудется,

И позабудется тобой весь мир.

Поверь, о милая, что мной не скажется

Ни слова едкого тебе в укор:

Ты – неизменная! Но все же кажется,

И то, что кажется, уже позор!

1915. Май

Эст-Тойла

ПОЭЗА ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ

Я бессловно тебя застрелю,

Если ты… с кем-нибудь… где-то там…

Потому что тебя я люблю

И тебя никому не отдам.

Предаю себя в руки твои,

Твой защитник, твой раб и твой друг,

Лишь со мной неуходно живи,

Замыкая мой пламенный круг.

Если скучно тебе иногда,

Если хочется видеть людей,

Будь спокойна, тверда и горда,

О безлюдьи, дитя, не жалей:

Вспомни, сколько тревог и обид

В жизни ты получала от них,

Сколько сердце печали таит,

Сколько низких на свете и злых…

Презирала – и впредь презирай!

Не искала – и впредь не ищи!

В хлев людьми превращается рай…

Бойся их! избегай! трепещи!

А скучать… ах, нельзя не скучать,

Если хочется жить! – о, пойми:

В одиночестве лучше кричать,

Чем смеяться, болтая с людьми!

Болтовня перейти может в крик,

В крик не скуки, а горя и зла.

Как мне больно! – тебя я постиг,

Ты меня допостичь не могла…

Впрочем, делай, что хочешь, но знай:

Слишком верю в невинность твою.

Не бросай же меня! не бросай!

Ну, а бросишь – прости, застрелю.

Застрелю потому, что нельзя ж

Сжиться с мыслью, что гибнет мечта,

Что другому себя ты отдашь

И его поцелуешь в уста.

Если ж ты, от тоски изойдя,

Для земли беспробудно уснешь,

Ты прозреешь, невеста-дитя,

И меня в светлый рай призовешь!

1915. Май

Эст-Тойла

ЧТО ЗА СЧАСТЬЕ

Что за счастье – быть вечно вдвоем!

И ненужных не ждать визитеров,

И окружных не ткать разговоров,-

Что за счастье – быть вечно вдвоем!

Быть с чужою вдвоем нелегко,

Но с родною пьянительно сладко:

В юбке нравится каждая складка,

Пьется сельтерская, как “клико”!..

И “сегодня” у нас – как “вчера”,

Но нам “завтра” не надо иного:

Все так весело, бодро, здорово!

Море, лес и ветров веера!

1915. Июнь

Эст-Тойла

HE УЛЕТАЙ!

Бегут по морю голубому

Барашки белые, резвясь…

Ты медленно подходишь к дому,

Полугрустя, полусмеясь…

Улыбка, бледно розовея,

Слетает с уст, как мотылек…

Ты цепенеешь, морефея,

И взгляд твой близок и далек…

Ты видишь остров, дальний остров,

И паруса, и челноки,

И ты молчишь легко и просто,-

И вот – крыло из-под руки!..

Не улетай, прими истому:

Вступи со мной в земную связь…

Бегут по морю голубому

Барашки белые, резвясь…

1916

Эст-Тойла

ПОЭЗА ГОЛУБОГО ВЕЧЕРА

Мы ехали с тобою в бричке

Широкою и столбовой.

Порхали голубые птички,

Был вечер сине-голубой.

Из леса выбежала речка

И спряталась, блеснув хвостом.

О речка, речка-быстротечка!

О призрак, выросший кустом!

Плясали серые лисички

На задних лапках pas de grв з e.[18]

Мы ехали с тобою в бричке

И бредили, – который раз.

Навстречу нам ни человека!

Безлюдье мертвое и тишь.

И только хата дровосека,

Да разве ель, да разве мышь.

Смотрю: глаза твои синеют,

И бледный лик поголубел,

И только губы весенеют -

Затем, что я их алость пел…

Не по желанью, – по привычке

Нам надо двигаться с тобой,

А потому мы ездим в бричке

Проселочной и столбовой.

1915. Май

Эст-Тойла

БОЛЬНАЯ ПОЭЗА

В твоих висках немолчные прибои

И жуткий шум в настраженных ушах.

Незримые вторгаются гобои

В твою мечту о солнечных ночах.

О, солнце ночи! Вечная бездённость!

И полуявь. И сказка наяву.

Опалово-лазорная томленность.

Молочный блеск оголубил листву…

О, существа без крови и без плоти!

О, голоса кого-то, но ничьи…

Наструненные выплески в болоте

И судорожно-страстные ручьи.

Ты влажнеешь. Ты присталишь обои:

Сто паучков возникло в их цветах…

Угрозные в висках твоих прибои,

И страшен алый шум в твоих ушах…

1915. Июнь

Эст-Тойла

ПОЭЗА УСПОКОЕНИЯ

Ты так напугана, должно быть

Еще с младенчества, что я

Весь трепещу глазами трогать

Неосторожными тебя.

Ты так боишься потрясений,

Хотя бы чуть неверных слов,

Что даже здесь, в благой сирени,

Твой взор от ужаса лилов…

Но… где здесь город? где здесь люди?

Здесь только ты. Здесь только я.

Здесь только ягоды на блюде,

И скрыта ль в ягодах змея?…

Здесь только море, только травы,

Нет ревности и нет вина.

Зачем же в сердце лить отравы

Для аппетита и для сна?

Не запирай ножей в буфете,

Но лучше душу отвори,

Утончившуюся на Фете

В дни утренней твоей зари.

Спокойна будь, дыши свободней,

Поправься в тихом уголке.

Я не убью тебя сегодня,

А будущее – вдалеке…

1915. Май

Эст-Тойла

ПОЭЗА МАЛЕНЬКОЙ ДАЧИ

Граммофон выполняет под умелой рукою

Благородно и тонко амбруазный мотив.

Я внемлю Тетраццини с мимолетной тоскою:

Тетраццини – в деревне, где безбрежие нив!..

Разве могут быть где-то и толпа, и эстрада?

Разве может даваться элегантный концерт?

Сердце бьется спокойно, сердце сельнему радо,

Сердцу здешнему чужды и Вильгельм, и Альберт…

Как поверю я в город? Как поверю я в войны?

Как поверю в театры? Как поверю в толпу?-

Если плещется море бирюзово-спокойно

И луна намечает золотую тропу?

Я – в Эстляндии светлой, с воплощенной мечтою!

У меня есть поэзы; мне незримо поют

Тетраццини и ветер… Потому-то не стоят

Все заботы земные дачи маленькой – Крут!

1915. Май

Эст-Тойла

ТОМЛЕНИЕ БУРИ

Сосны качались, сосны шумели,

Море рыдало в бело-седом,

Мы замолчали, мы онемели,

Вдруг обеззвучел маленький дом.

Облокотившись на подоконник,

В думе бездумной я застывал.

В ветре галопом бешеным кони

Мчались куда-то, пенился вал.

Ты на кровати дрожко лежала

В полуознобе, в полубреду.

Сосны гремели, море рыдало,

Тихо и мрачно было в саду.

Съежились листья желтых акаций.

Рыжие лужи. Карий песок.

Разве мы смели утром смеяться?

Ты одинока. Я одинок.

1915. Июнь

Эст-Тойла

ПОЭЗА ОТТЕНКОВ

Есть в белых ночах лиловость,

Лиловость в белых ночах.

В нежных очах – суровость,

Суровость в твоих очах…

В фиалке бывает бледность,

Бледность в лиловом цветке.

В златоприческе – медность,

Медь в золотом волоске.

Есть что-то в весне старушье,

Как вешнее есть в былом.

В душе у тебя – бездушье,

Душа – в бездушьи твоем!

1915. Май

Эст-Тойла

ХОЧЕТСЯ МНЕ ПЛАКАТЬ

Хочется мне плакать, плакать безнадежно, плакать

бесконечно,

Плакать о минувшем, плакать о грядущем, плакать

беспричинно…

Все как будто мирно, все как будто верно, все как

будто чинно,

А на самом деле очень уж условно, кратко,

бессердечно.

Слушайте, что лучше: не любить, все время говоря

о страсти?

Или же тиранить, не любя открыто, сладкой

нелюбовью,

Блестко издеваясь, хлестко угрожая, опьяняться

кровью,

Любящего кротко самозабвенно сердце рвя

на части?

Красота и злоба, молодость и черствость тайно-

совместимы!

Берегите женщин, говорящих часто о своем уходе:

Надо их лелеять хладнокровно-мудро. Сказка на

исходе.

Тягостно и душно. Сладостно и грёзно. Глубь

невозмутима.

1915. Май

Эст-Тойла

СКОРБЬ, ПРОРЕЗАЮЩАЯ СМЕХ

Ты сегодня алоуста, ты сегодня синеглаза,

И лицо полно экстаза,

Веселишься и поешь,

Вся – весна, вся – май счастливый, восхитительная

грезка,

И кокетливо, и броско

Ты улыбки расточаешь,

Все живишь, все оживляешь,

И живешь! живешь! живешь!

Дай наслушаться мне песен! Дай мне в очи

наглядеться!

Дай куда-нибудь мне деться

От весны и от стихов!..

Посмотри, за этим полем – видишь сосны? видишь

елки?-

Тлеют там в зеленом шелке

Трупы жизнь любивших нежно,

Целовавшихся мятежно

Под напевы соловьев…

1915. Май

Эст-Тойла

ТРЕХЦВЕТНЫЙ ТРИОЛЕТ

Пойдем, Маруся, в парк; оденься в белый цвет

(Он так тебе идет! ты в белом так красива!)

Безмолвно посидим на пляже у залива,-

Пойдем, Маруся, в парк; оденься в синий цвет.

И буду я с тобой – твой рыцарь, твой поэт,

И буду петь тебя восторженно-ревниво:

Пойдем, Маруся, в парк! Оденься в алый цвет:

Он так тебе к лицу! ты в алом так красива!

1915. Май

Эст-Тойла

ПОЭЗА РАСКРЫТЫХ ГЛАЗ

Арфеет ветер, далеет Нарва,

Синеет море, златеет тишь.

Душа – как парус, душа – как арфа.

О чем бряцаешь? куда летишь?

Свежо и знойно. Свежо и смело.

Чего-то надо. Чего-то ждешь.

Душа жестокость свершить посмела!

Душа посмела отвергнуть ложь!

В былом ошибка. В былом – ненужность.

В былом – уродство. Позор в былом.

В грядущем – чувства ее жемчужность,

А в настоящем – лишь перелом.

Ах, отчего-то арфеет ветер,

Далеет берег, поет залив!..

Ах, отчего-то и жить на свете

Я страшно жажду, глаза раскрыв!..

1915. Июнь

Эст-Тойла

ПОЭЗА ДЛЯ МАДЛЭНЫ

Мадлэна здесь. Мадлэна рядом.-

Сегодня видели ее…

Но нет! душа моя не рада,

И сердце холодно мое.

В волненьи не брожу по саду,

Сирень восторженно не рву,

Я только чувствую досаду

И больше прошлым не живу.

Как флер полей, как в море пена,

Как обольстившие слова,

Растаяла моя Мадлэна,

И для души уже мертва…

Прозрел: о, в прошлом все пустое!

Мечта, ты стала инженю…

Меня не трогает былое:

Я настояшее ценю!

Когда назад четыре года

Ее я встретил в первый раз,

Всю жизнь, всю юность, всю свободу

Я ей вручил без громких фраз.

Не отвергая, не приблизив,

Любя другого, но в тоске,

Она шутя бросала вызов

Мне, грезившему вдалеке.

Она брала меня за сердце

И, нежно сердце теребя,

Его колола, чтоб вертеться

Меня заставить, – не любя.

Изнемогал. Изнемогая,

Молил прижать иль отшвырнуть.

Ее игра четыре мая

Мою испытывала грудь.

Ее игра четыре лета

Из жизни вырвала моей.

Но славою стихи поэта

Обязаны, быть может, ей.

Благодарю. Но – просветленный -

Крушу безжалостно Мечту,

В свою Последнюю влюбленный,

В которой Сбывшуюся чту!

1915. Июнь

Эст-Тойла

ПОЭЗА РАЗДРАЖЕНИЯ

Не успокоиться и не поправиться

Мне в этой местности, всегда чужой:

Мне все недужится, мне все не нравится,

Мне все мечтается пейзаж иной…

Здесь сад на улицу, здесь многодачие,

Здесь домик к домику рабом прижат.

Соседка мучает меня Боккачио,-

О, вальс Боккачио сто раз подряд!..

Лес в отдалении весьма значительном,

И море милое мое вдали…

Я весь в тоскующем, я весь в мучительном,

Весь в полонении иной земли…

Хотел бы-выскочить утрами юными

Из душной комнаты, упасть в траву

И, в упоении, бряцая струнами

Души восторженной, кричать: “Живу!”

Читать без умолку стихи свободные -

Мое дыхание! моя душа!-

Лобзать без устали лицо природное -

Букеты ландышей, вовсю дыша!

Но разве мыслимо в осуществление

Желанья пламенные привести,

Раз любопытные у “дачи гения”

Снуют, и некуда от них уйти?!

1915. Июнь

Эст-Тойла

ПОЭЗА УДИВЛЕНИЯ

Ты хочешь немногого,

По-моему – лишнего;

Какого-то общества,

Каких-то людей…

И в кинематографе

Смотреть на Венецию,

И в поле с прислугою

Цветы собирать.

В гамак в палисаднике

Ложиться с романами,

На почту за письмами

Ходить по утрам.

Меня ты уверила

В классической верности

И в высокомерии

К убогой земле.

Я верю восторженно

В порядочность редкую,

Но ты понимаешь ли,

Что ты говоришь?!

Поймешь ли ты, странная,

Свои оскорбления,

Которые, попросту,

Наносишь ты мне!..

Ведь это ж пощечина -

Желанье обидное,

Хотя бы мгновение

Прожить не со мной!..

Придет ли мне в голову

Упиться разлукою,

Когда вся вселенная -

В тебе лишь одной?!

1915. Июль

Эст-Тойла

ПЛЕННИЦА ЛИЛИИ АЛОЙ…

Лилиевое тело

В прожилках голубых

Искристо запотело

В сонах полубольных…

Лепестки лилии алой

Ты затаила в платке…

Разве же этого мало,

Чтоб сжалось сердце в тоске?

1915. Июнь

Эст-Тойла

ПОЭЗА ОТКАЗА

Она мне прислала письмо голубое,

Письмо голубое прислала она.

И веют жасмины, и реют гобои,

И реют гобои, и льется луна.

О чем она пишет? что в сердце колышет?

Что в сердце колышет усталом моем?

К себе призывает! – а больше не пишет,

А больше не пишет она ни о чем…

Но я не поеду ни завтра, ни в среду,

Ни завтра, ни в среду ответ не пошлю.

Я ей не отвечу, я к ней не поеду,-

Она опоздала: другую люблю!

1915. Июнь

Эст-Тойла

ИЗБЕГНУВШИЕ ПЕТРОГРАДА

Я с каждым днем к тебе все чутче,

В моей душе властнеет Тютчев,

Любовь углубней с каждым днем,

Все слаже – слаже быть вдвоем.

Мне тягостно себе представить,

Как мог бы я тебя оставить,-

Хотя на день, хотя на час,

Из деревушки отлучась…

Прощай, in расе Петрограда:

Тебя избегли мы. Отрада

Да внидет к нам с крестом в руке

В уездном старом городке.

Засентябреет желтополье,-

Прости, эстляндское приволье,

Покинем мы тебя на год,

Нас в Нарве снегом занесет…

Чем больше тиши, больше снега,

Тем выразительнее Эго;

Тем упоительнее дни,

Чем дольше будем мы одни…

В дубовом синем кабинете

Я буду петь о новом лете,

Я буду новых ждать побед,

Твоим присутствием согрет…

И ты, как рыцарица духа,

Благодаря кому разруха

Дотебной жизни – где-то там,

Прижмешь свои к моим устам…

1915. Июнь

Эст-Тойла

ТРИ ТРИОЛЕТА

1

Страданья старого урода -

Никчемней шутки Красоты.

Согласен ли со мною ты,

Ты, защищающий урода?

Со мною – Бог, со мной – природа,

Мои понятия чисты.

Жизнь отнимаю от урода

Из-за каприза Красоты.

2

Она казалась мне прекрасной,

Всегда уродливою быв.

Пусть миг, но был я с ней счастлив!

Пусть миг, была она прекрасной!

Прозрел. И с жаждой ежечасной

Искал тебя, мечтою жив.

И ты, прекрасная, прекрасной

Пришла, уродливой не быв.

3

Она всегда была мне верной

И быть не верной не могла:

Суха, неинтересна, зла,

Была она, конечно, верной…

Тебе, любимая, примерной

Труднее быть: ты так мила!

Но если б ты была неверной,

Ты быть собою не могла!..

1915. Июнь

Эст– Тойяа

ПОЭЗА “НЕВТЕРПЕЖ”

Терзаю ли тебя иль веселю,

Влюбленности ли час иль час презренья, —

Я через все, сквозь все, – тебя люблю.

3. Гиппиус

Чем дальше – все хуже, хуже,

Все тягостнее, все больней,

И к счастью тропинка уже,

И ужас уже на ней…

И завтрашнее безнадежней,

Сегодняшнее невтерпеж:

Увы, я мечтатель прежний,

За правду принявший ложь.

Ты мне про любовь молчала,

Чужого меня не любя.

Надеялся я сначала,

Что трону потом тебя.

Но в месяцы дни стекались,

Как в реки текут ручьи,

И чуждыми мы остались,-

Не ведал твоей любви…

То в нежности, то в исступленьи,

Желая любовь вкусить,

Решался на преступленье,

Готовый тебя умертвить…

Мы пламенно отдавались,

Единым огнем горя,

Но чуждыми оставались,

Друг другу в глаза смотря.

И в месяцы дни стекались,

Как реки текут в моря.

1915. Июль

Леса Эст-Тойлы

ПОЭЗА ЛЕСНОЙ ОПУШКИ

Ты бродила на опушке леса,-

Девушка без крови и без веса,-

В синей с белым воротом матроске,

С персиковым шарфом вкруг прически.

Накорзинив рыжики и грузди,

С тихим смехом, в чуть веселой грусти,

Кушала лиловую чернику,

Брал тебя туман в свою тунику.

Так, от полдня вплоть до повечерья,

Ты со взором, чуждым суеверья,

На опушке леса проблуждала

И меня глазами колдовала…

1915. Июль

Эст-Тойла

ПОЭЗА О ТЩЕТЕ

В ее руке платочек-слезовик,

В ее душе – о дальнем боль…

О, как ненужен подберезовик!

О, как несладок гоноболь!

И лес, не давший исцеления,

Она меняет на экспресс,

На мимолетность и движение

Она меняет тихий лес.

Как раздражают эти станции!

Олюденные поезда!

Как в город хочется Констанции!

Как ей наскучила езда!

Навстречу яркому и резкому

И скорбному наперекор,

Она по блещущему Невскому

Пускает пламенный мотор.

То в опере Консерватории,

То в блеске званых вечеров,

То в промельке пустой истории

Старается расслышать зов…

Все тщетно. Явно обесцелено.

Ни в чем забвенья не найти.

Страдать до смерти кем-то велено,

И к смерти все ведут пути!..

23 авг. 1915

Ст. Иеве

НАКАНУНЕ

Как на казнь, я иду в лазарет!

Ах, пойми! – я тебя не увижу…

Ах, пойми! – я тебя не приближу

К сердцу, павшему в огненный бред!..

Ты сказала, что будешь верна

И меня непременно дождешься…

Что ж ты, сердце, так бешено бьешься?

Предбольничная ночь так черна…

Я пылаю! Я в скорби! И бред

Безрассудит рассудок… А завтра

Будет брошена жуткая карта,

Именуемая: Лазарет.

1915. Ноябрь

Петроград

ПОЭЗА О ТОМ, ЧЕГО, МОЖЕТ БЫТЬ, НЕ БЫЛО

С каждым днем, пятый месяц, ты все тоньше и тоньше,

Все нежней эта бледность, все острей этот взор…

Каждый день, пятый месяц, туалет свой не кончив,

Ты, ложась, изучаешь оттоманки узор…

И на нежные речи, и на нежные взгляды

Я не знаю иного отвечанья, как тишь -

Тишь цветущей запруды, тишь весенней прохлады,

Тишь, в которой ты столько уязвленья таишь…

А еще так недавно, в дни цветенья сирени,

В дни фиолевых флеров и лиловых сирен,

Ты, как белка пушиста, в золотом озареньи,

Мотыльчила по парку, напевая “Кармен”!..

Говорила так пылко, целовалась так славно,

Хохотала так звонко и смотрела светло!

Ты теперь еле дышишь… А еще так недавно

Было то, что, пожалуй, вовсе быть не могло!..

16 дек. 1915

Москва

ПОЭЗА ИЗДАЛЕКА

Ты ледовитыми глазами

Полгода цепенишь меня…

За синелистными лесами

Живет меня добавный я…

Он полон тем, чем я пустею…

Во мне, чем он опустошен…

Он ждет тебя, как лесофею,

Ты ждешь его, как лесосон…

Весна сменяется весною,

И осень – осенью. А я

И ты, живущая со мною,

Все чтим добавного меня…

25 сент. 1915

Петроград

III. САГИ, БАЛТИКОЙ РАССКАЗАННЫЕ

СКАЗАНИЕ О ИНГРИД

1

На юго-восток от Норвегии, в Ботническом шхерном

заливе,

Был остров с особенным климатом: на севере юга

клочок.

На нем – королевство Миррэлия, всех царств и

республик счастливей,

С красавицею-королевою, любившей народ горячо.

2

У Ингрид Стэрлинг лицо бескровно. Она – шатенка.

Стройна. Изящна. Глаза лиловы. И скорбен рот.

Таится в Ингрид под лесофеей демимондэнка.

Играет Ингрид. Она поэзит. Она поет.

3

Она прославлена, как поэтесса. Она прославлена, как

композитор.

Она прославлена, как королева. Она прославлена

всеславьем слав.

Наследник маленький, Олег Полярный – и дочь

прелестная Эклерезита,

И принцем-регентом суровый викинг, но сердце

любящее – Грозоправ.

4

Эрик Светлоокий, Севера король, любит Ингрид

нежно,

Любит Ингрид тайно, любит Ингрид вечно.

Эрик Светлоокий, Севера король, хочет к ней мятежно.

Ищет с ней случайной встречи и сердечно

Пишет: “Королева! выслушать изволь: ждет с тобой

свиданья Севера король”.

5

Ингрид прочла посланье, Ингрид смеялась нервно,

Ингрид кусала губы: Ингрид любила его!

Но Грозоправ был мужем! Но Грозоправ был первым,

Первым, невинность взявшим; кроме нее – ничего!..

6

И отвечает Ингрид Эрику, и отвечает Ингрид

дальнему,

Такому дальнему и милому страны полярной королю:

“Привет влюбленному, – любимому! Привет, как я

сама, печальному!

Привет тому, о ком тоскую я! Привет тому, кого

люблю!”

7

И больше ни слова. Пойми, как желаешь.

Пойми, как умеешь. Пойми, как поймешь.

8

Плывет эскадрилья в столицу Сияиж.

О Эрик! в Миррэлию ты ли плывешь?

9

Его корабль с штандартом короля

В восходный час

Приплыл.

И свита дев, страну ее хваля,

Поет: “Для нас

Край мил”.

10

Выходит Ингрид на южный берег,

При Грозоправе идет к нему:

– Тебя встречаю, пресветлый Эрик,

Ты осветляешь земную тьму.

11

Но край мой, не правда ли, светел? но край мой, не

правда ли, ясен?

И светлого гостя встречает не менее светлый народ.

Я знаю, что Эрик отважен! Я знаю, что Эрик

прекрасен!

Я знаю, что любит он Ингрид и смело к себе призовет!

12

Ты прости, Грозоправ: я тебя не хочу.

Светлоокому Эрику рада…

13

Потянулась рука Грозоправа к мечу

И свершила мгновенно, что надо.

14

Грозоправа хоронили, Грозоправа провожали,

Грозоправа называли: “Справедливый Грозоправ”.

В замке Ингрид начертали в спальне новые скрижали:

“На несчастии другого каждый счастье строить прав”.

15

Это было в счастливой Миррэлии,

В синей тени лазоревых слив.

Златолира же оменестрелила

Сердцу Игоря сладостный миф.

СЛЕПАЯ ЗИГРИД

Слепая Зигрид девушкой была.

Слепая Зигрид с матерью жила.

Их дом стоял над речкою в лесу.

Их сад впивал заристую росу.

До старого села недалеко.

Им Диза приносила молоко,

Хорошенькая шведка из села.

Слепая Зигрид девушкой была.

Она была добра и молода,

Но так уродлива и так худа,

Что ни один прохожий селянин

Не звал ее в траву своих долин.

Коротко ль, долго ль – только жизнь текла.

Слепая Зигрид девушкой жила.

Слепая Зигрид жаждала любить:

Ах, кто придет любовью упоить?

Никто не шел, но шел за годом год.

Слепая Зигрид верить устает,

Слепая Зигрид столько знает слез,

Что весь от них растрескался утес…

И старый дом, и затаенный сад,

Уже, дрожа, обрушиться грозят.

И безобразный лик ее слепой

Все безобразней с каждою весной.

И час настал: в закатный час один

Пришел ее мечтанный властелин…

Седой скопец… и, увидав ее,

Вскричал: “Отдайте прошлое мое!”

Но он заглох, его безумный крик:

Холодный труп к груди его приник.

Слепая Зигрид девою жила,-

Слепая Зигрид девой умерла.

1915. Май

Эст-Тойла

“ПРИВИДЕНИЕ ФИНСКОГО ЗАЛИВА”

“Привиденье Финского залива”,

Океанский пароход-экспресс,

Пятый день в Бостон плывет кичливо,

Всем другим судам наперерез.

Чудо современного комфорта -

Тысячи вмещающий людей -

Он таит от швабры до офорта

Все в себе, как некий чародей.

Ресторан, читальня и бассейны;

На стеклянных палубах сады,

Где электроветры цветовейны

Знойною прохладой резеды.

За кувертом строгого брэкфэста

Оживленно важен табль-д-от.

Едет Эльгра, юная невеста,

К лейтенанту Гаррису во флот.

А по вечерам в концертозале

Тонкий симфонический оркестр,

Что бы вы ему ни заказали,

Вносит в номеров своих реестр.

И еще вчера, кипя как гейзер,

Меломанов в море чаровал

Скорбью упояющий “Тангейзер”,

Пламенно наращивая вал.

И еще вчера из “Нибелунгов”

Вылетал валькирий хоровод,

И случайно мимо шедший юнга

Каменел, готовый на полет…

А сегодня важную персону -

Дрезденского мэра – студят льдом,

И оркестр играет “Брабансону”,

Вставши с мест и чувствуя подъем.

Побледнела девушка-норвежка

И за Джэка Гарриса дрожит,

А на палубе и шум, и спешка:

Их германский крейсер сторожит!

Но среди сумятицы и гама,

Голосов взволнованных среди,

Слышит Эльгра крик: “Иокагама

Показалась близко впереди!..”

Точно так: под солнценосным флагом

Шел дредноут прямо на врага,

Уходящего архипелагом,-

Несомненно, немец убегал.

Но теряя ценную добычу -

Английский громадный пароход -

Немец вспомнил подлый свой обычай:

Беззащитный умерщвлять народ.

К пароходу встав вполоборота,

За снарядом выпускал снаряд,

А корабль японский отчего-то

Промахнулся много раз подряд…

Вдруг снаряд двенадцатидюймовый

В пароходный грохнулся котел,

И взревел гигант, взлететь готовый,

Как смертельно раненный орел.

Умирали, гибли, погибали

Матери, и дети, и мужья,

Взвизгивали, выли и стонали

В ненасытной жажде бытия…

Падали, кусали ближним горла

И родных отталкивали в грудь:

Ведь на них смотрели пушек жерла!

Ведь, поймите, страшно им тонуть!

Только б жить! в болезнях, в нищете ли,

Без руки, без глаза – только б жить!

“Только б жить!” – несчастные хрипели:

“Только б как-нибудь еще побыть…”

Был из них один самоотвержен;

Но, бросая в шлюпку двух детей,

И толпою женщин ниц повержен,

Озверел и стал душить людей.

Женщины, лишенные рассудка,

Умоляли взять их пред концом,

А мужчины вздрагивали жутко,

Били их по лицам кулаком…

Что – комфорт! искусства! все изыски

Кушаний, науки и идей!-

Если люди в постоянном риске,

Если вещь бессмертнее людей?!

1915. Июнь

Эст-Тойла

ВЕРАНДА НАД МОРЕМ

Роланд

Полгода не видясь с тобою,

Полгода с Эльвиной живя,

Грушу и болею душою,

Отрады не ведаю я.

Любимая мною когда-то

И брошенная для другой!

Как грубо душа твоя смята!

Как шумно нарушен покой!

Оставил тебя для Эльвины,

Бессмертно ее полюбя.

Но в зелени нашей долины

Могу ль позабыть я тебя?

Тебя я сердечно жалею

И сам пред собою не лгу:

Тебя позабыть не умею,

Вернуться к тебе не могу.

И ныне, в безумстве страданий,

Теряясь смятенной душой,

К тебе прихожу для признаний,

Как некто не вовсе чужой…

Найдем же какой-нибудь выход

Из тягостного тупика.

Рассудим ужасное тихо:

Довольно мучений пока.

Милена

Полгода не видясь с тобою,

Полгода кроваво скорбя,

Работала я над собою,

Смирялась, любила тебя.

Когда-то тобою любима,

Оставленная для другой,

Как мать, как крыло серафима,

Я мысленно вечно с тобой.

Но в сердце нет злобы к Эльвине:

Ты любишь ее и любим.

Ко мне же приходишь ты ныне,

Как ходят к умершим своим.

Роланд! я приемлю спокойно

Назначенный свыше удел.

Да буду тебя я достойна,

Раз видеть меня захотел.

Ничем вас, друзья, не обижу:

Вы – милые гости мои.

Я знаю, я слышу, я вижу

Великую тайну любви!

Эльвина

Полгода живя с нелюбимым,

Полгода живя – не живя,

Завидую тающим дымам,

Туманам завидую я.

Рассеиться и испариться -

Лелеемая мной мечта.

Во мне он увидел царицу -

Тринадцатую у креста.

И только во имя чувства,

Во имя величья его

И связанного с ним искусства

Я не говорю ничего.

Но если б он мог вернуться,

Тоскующая, к тебе,

Сумела бы я очнуться

Наперекор судьбе.

Но, впрочем, не все равно ли

С кем тусклую жизнь прожить?-

Ведь в сердце черно от боли,

Ведь некого здесь любить!

Милена

Я плачу о радостных веснах,

С тобой проведенных вдвоем,

Я плачу о кленах и соснах,

О счастьи плачу своем,

Я плачу о бедном ребенке,

О нашем ребенке больном,

О забытой тобой иконке,

Мной данной тебе в былом.

Я плачу о мертвой маме,

О мертвой маме своей,

О твоей Прекрасной Даме -

Бессердечной Эльвине твоей.

Но плачу всего больнее

Не о ребенке, не о себе,

Я плачу, вся цепенея,

Исключительно о тебе.

Я плачу, что ты ее любишь,

Но ею ты не любим,

Я плачу, что ты погубишь

Свой гений сердцем своим.

Я плачу, что нет спасенья,

Возврата, исходов нет.

Я плачу, что ты – в смятеньи,

Я плачу, что ты – поэт!

Роланд

Я жить предлагаю всем вместе,-

О, если бы жить нам втроем!..

Милена не чувствует мести

К сопернице в сердце своем.

Эльвина же, чуждая вечно,

Не станет меня ревновать.

Эльвина

Ты слышишь?

Милена

Я слышу, конечно.

Эльвина

И что же?

Милена

Не смею понять.

Эльвина

Я тоже.

Милена

Ты тоже? Что значит

Твоя солидарность со мной?

Эльвина

Он плачет, Милена, он плачет.

Утешь его: мне он… чужой…

Роланд

Милена! Эльвина! Милена!

Эльвина! Что делать? Как быть?

Есть выход из вашего плена:

Обеих вас надо забыть.

Жить с чуждой Эльвиной – страданье,

Вернуться к Милене – кошмар.

Прощайте! пускаюсь в скитанья:

Мой путь – за ударом удар.

1915. Июль

Эст-Тойла

IV. ШАЛОСТИ КУЗИНЫ

ШАЛИТ…

Упруга, как резина,

(Уж лучше не задень!..)

Шалит твоя кузина

Сегодня целый день.

Шалит, сама не зная,

Чего она шалит…

Должно быть, воздух мая

Кузину веселит…

Такая уж девчонка

(Ну что поделать с ней?)

Кудрява, как болонка,

Нежна, как цвет лилей…

За миной строит мину,

В лицо швыряет зов…

Схвачу твою кузину,

В уста! – и был таков!..

1915. Май

Эст-Тойла

АЖУР ВЕСЕННИЙ

Мне сладостно-грустно сегодня…

Ах, это весна-ежегодня

Навеяла милую грусть!

Мне хочется странных хотений,

И лик офиолили тени,

Подчеркивая алоусть…

Ты смотришь изнеженно-томно,

Вздыхаешь глубоко-укромно,

Увлажнив фиолью зрачки.

Меня ты томишь и томишься,

С садовой фиалкой кумишься,

Горошку грызешь язычки…

Весенься весенняя весень!

Простарься щемящая тесень!

Озвенься, звеня, алозвонь!

Все влажно! душисто! фиольно!

Всего и всегда не довольно!..

Целуй! прикасайся! затронь!

1915. Май

Эст-Тойла

ТВОЕ УТРО

С постели

Встала.

На голом теле

Дымится ало

И стынет сон.

Улыбки дрожко

Стрекозят крылья.

В глазах – умилье…

Еще немножко,-

И под уклон!

1915. Май

Эст-Тойла

БИРЮЗОВАЯ ПОЭЗА

Как солнце восходит раз в сутки,

Восходит в крови моей страсть…

И счастья минуту украсть

Спешу у Тоски-Беспробудки,

Сидящей собакою в будке,

Оскалив зубастую пасть.

Вся уличка в маевой тюльке

Качается, чуть бирюзясь.

Окрепла подснежная грязь.

Эстонка проносит копчульки.

И в птичьем восторженном бульке

Есть с бульком крови моей связь…

Я молод! Отдайся мне, солнце!

Отдайся, вся зелень! вся синь!

Отдайся отдачей святынь

Пчелиной душе аполлонца!

Сквози голубая коронца

Над ликом любимой! Аминь.

1915. Май

Эст-Тойла

“ПОКЛОННИЦА”

Приехала из Петрограда

Поклонница и – вот досада!-

Блуждает целый день вдоль сада,

Неинтересна и суха.

Мне пишет пламенные письма.

Пойди, Барбос, старушку высмей,

Полай, кусни!.. Встречался ты с ней?

А я – подальше от греха:

Боюсь, не удержусь и резко

Наговорю ей, не без блеска,

Что в море, право, больше плеска,

Чем в письмах, пошлых и тупых…

Что эти письма и букеты

Мешают мне писать сонеты,

И что лишь для того и лето,

Чтоб летом отдохнуть от них…

Избрала б цензора иль гуся

И поклонялась им, не труся,

А у меня – моя Маруся,

И я давно ее жених.

1915. Май

Эст-Тойла

ЦАРСТВО ЗДРАВОГО СМЫСЛА

Царство Здравого Смысла -

Твоя страна.

Чуждо над нею нависла

Моя луна.

Все в образцовом порядке

В стране твоей;

Улицы блестки и гладки,

Полны людей.

Люди живут, проходят

Туда-сюда,

Все, что им нужно, находят,

И без труда.

Учатся, и на спектакли

Ходят подчас.

Только поэты иссякли

Что-то у вас…

Да! Но никто не скучает:

Меньше грехов,

Благо, страна процветает

И без стихов…

1915. Июнь

Эст-Тойла

ЭТО СТРАШНО

Это страшно! – все одно и то же:

Разговоры, колкости, обеды,

Зеленщик, прогулка, море, сон,

Граммофон, тоска, соседей рожи,

Почта, телеграммы про победы

И в саду все тот же самый клен…

Из окна коричневая пашня

Грандиозной плиткой шоколада

На зеленой скатерти травы.

Где сегодняшний и где вчерашний

Дни? Кому была от них услада?

Я не знаю! Знаете ли вы?

Лето 1915

Эст-Тойла

ЛЕТНЯЯ ПОЭЗА

Белеет черемуха над сонной гусынею,

И море прохладою подернулось синею…

А в поле так воздушно! а в парке так сосново!

О, радости праздного! восторг безвопросного!

Где желтые лютики златеют на солнышке,

Забегали клевера веселые волнышки,

И белые бабочки, и белые курочки

Доверчиво ластятся к резвящейся Мурочке…

Блаженство бессмысленно, и в летней лилейности -

Прекрасен и сладостен триумф безыдейности…

Лишь думой о подвиге вся сладость окислена,

И как-то вздыхается невольно двусмысленно…

1915. Июнь

Эст-Тойла

ШУТЛИВАЯ РОНДЕЛЬ

Тебе в альбом электростишу

Свою шутливую рондель,

Возьми же эту самодель,

Чтоб спрятать в башенку под крышу.

Ты что-то говоришь, я слышу?

Что? лучше скрыть ее в постель?

Как хочешь! – я электростишу

Тебе в альбом свою рондель.

А может быть, ты спрячешь в нишу

Своей души, под сердца хмель?

Там ненадежно? неужель?

Своей тревоги не утишу,

Но все-таки электростишу.

1915. Июнь

Эст-Тойла

ТРИОЛЕТ О КЛЕНЕ

О, если б клен, в саду растущий,

Расправив ветви, улетел!..

О, если бы летать хотел

Безмозглый клен, в саду растущий!..

Он с каждым днем все гуще-гуще,

И вот уж сплошь он полиствел.

Что толку! – лучше бы: растущий,

Взмахнув ветвями, улетел!

1915. Июнь

Эст-Тойла

V. БЕССМЕРТНИКА ЗОЛОТОЦВЕТ

ПОЭМА БЕСПОЭМИЯ

А если я себе позволю,

Дав ямбу пламенному волю,

Тряхнуть прекрасной стариной

И, вдохновляемый весной,

Спою поэму на отличье,

В которой будет пенье птичье,

Призывотрели соловьев

И воды рек, и сень лесов,

И голубые лимузины,

И эксцентричные кузины,

И остро-пряный ассонанс,

И элегантный Гюисманс,

И современные-грезэрки,

Заполнившие этажерки

Томами сладостных поэз,

Блестящими, как полонез,

И просто девственные дамы,

Себе построившие храмы

В сердцах совсем чужих мужей,

Забывшие своих детей,

Своих супругов – из-за скуки;

И тут же Скрябинские звуки,-

Поэма, полная огня,-

И жалопчелье златодня,

И сумасшествие Берлина,

И мудрость английского сплина,

И соком блещущий гранат,

Эолпиано Боронат

И с ней снегурочность Липковской,

И Брюсов, “президент московский”,

И ядовитый Сологуб

С томящим нервы соло губ,

Воспевших жуткую Ортруду,

И графоманы, отовсюду

В журналы шлющие стихи,

В которых злющие грехи,

И некий гувернер недетский

Адам Акмеич Городецкий,

Известный апломбист “Речи”,

Бездарь во всем, что ни строчи,

И тут же публикой облапен,

Великий “грубиян” Шаляпин

И конкурент всех соловьев

И Собинова – сам Смирнов,

И парень этакий-таковский

Смышленый малый Маяковский,

Сумевший кофтой (цвет танго!)

Наделать бум из ничего.

И лев журналов, шик для Пензы,

Работник честный Митя Цензор,

Кумир модисток и портних,

Блудливый взор, блудливый стих…

…

…

…

…

И свита баб Иллиодора,

Сплошной нелепицы и вздора,

И, наконец, само Танго -

“Бери ее! бери ero!..”

____________________

Мой пылкий ямб достиг галопа

И скачет, точно антилопа,

Но я боюсь его загнать:

Вдруг пригодится мне, как знать!

Уж лучше я его взнуздаю

И дам погарцовать по маю:

Иди, пленяй собой луга…

А там – ударим на врага!

1915. Май

Эст-Тойла

“БРОДЯЧАЯ СОБАКА”

1

Залай, Бродячая Собака!

И ровно в полночь в твой подвал

И забулдыга, и гуляка

Бегут, как рыщущий шакал.

Богемой в папах узаконен,

Гостей встречает Борька Пронин

Подвижен и неутомим

(Друзья! вы все знакомы с ним!)

И рядом – пышущий, как тульский

С солидным прошлым самовар,

Распространяющий угар,

Известный женовраг Цибульский,

Глинтвейнодел и музыкант,

И, как тут принято, талант…

2

А кто же эти, с виду дети,

А по походкам – старички?

Их старший книжку издал “Сети”,

А эти – альманах… “Сморчки!”

Глаза подведены кокотно,

Их лица смотрят алоротно,

И челки на округлых лбах

Внушают дамам полустрах…

О, сколько ласки и умилий

В глазах, смотрящих на своих!..

От них я очищаю стих,

И, избегая их фамилий,

Уж превращенных в имена,

Оставлю им их времена!..

3

Все это “цвет литературы”,

“Надежда” выцветших писак,

Готовых пригласить на туры

Поэзовальса этот “брак”,

Дабы помодничать прекрасным

Зло-недвусмысленным маразмом,

Себя их кровью обновить…

Но тут легко переборщить

И гнилокровьем заразиться…

Нет, в самом деле, черт возьми,

Какими полон свет “людьми”!

Я не могу не возмутиться

И поощрителям “сморчков”

Бросаю молнии зрачков!

4

“Они талантливы”… Допустим!

Но что – в таланте без души?

Бездушные не знают грусти,

А только скуку. Напиши

Поэзу, вызванную скукой,-

И гений мой тому порукой,-

Как тонки ни были б слова,

Она останется мертва.

Ни возмутит, ни зачарует

Скопец, развратник, женофоб.

И современца медный лоб

Теперь лишь сталь бича взволнует,

Да, сталь бича иль гений! Вот

Какой пошел теперь народ!

5

“Ну что же, разве это плохо?

Ведь требовательность нужна…”-

Тут не сдержалась бы от вздоха

Моя знакомая княжна.

Однако ж, чем живет богема?

Какая новая поэма

Бездушье душ объединит?

Что мысли их воспламенит?

Чего хотят? о чем тоскуют?

Зачем сбираются сюда?

Да так… Куда ж идти? куда?

Посплетничают, потолкуют

И, от безделья отдохнув,

Зевают: “Скучно что-то, уф…”

6

Ничьей там не гнушались лепты,-

И в кассу сыпали рубли

Отъявленные фармацевты,

Барзак мешавшие с Шабли!

Для виду возмущались ими,

Любезно спрашивая: “Имя

Как ваше в книгу записать?”

Спешили их облобызать,

А после говорили: “Странно,

Кто к нам пускает всякий сброд?…”

Но сброд позатыкал им рот,

Зовя к столу на бутерброд…

Но это все уже туманно:

Собака околела, и

Ей околеть вы помогли!

1915. Май

Эст-Тойла

ПОЭЗА О ХАРЬКОВЕ

Я снова в нежном, чутком Харькове,

Где снова мой поэзовечер,

Где снова триумфально-арковы

Двери домовые – навстречу.

О Харьков! Харьков! букворадугой

Твоею вечно сердце живо:

В тебе нежданно и негаданно

Моя мечта осуществима.

О Харьков! Харьков! Лучший лучшего!

Цвет самой тонкой молодежи!-

Где я нашел себя, заблудшего,

Свою тринадцатую тоже.

Такая журчная и сильная,

В лицо задором запуская,

Мной снова изавтомобилена

Смеющаяся мне Сумская.

На восхищающем извозчике

Спускаюсь круто прямо к Поку.

Улыбки дамьи, шляпок рощицы

Скользят на тротуарах сбоку.

А вот и девочка графинина,

Одетая тепло-кенгурно,

Болтает с мисс (здесь это принято?):

“Maman им принята… «недурно»…”

Пусть афишируют гигантские

Меня афиши, – то ль не эра!

– Мартын! Сверни к ручьям шампанского

В гурманоазисах Проспэра.

1915. Декабря 19-го

Харьков – Павлоград

(поезд)

ПОЭЗА О МАЙОРЕНГОФЕ

Я помню: в Майоренгофе,

Когда мне было семь лет,

Я грезил о катастрофе,

О встречах, которых нет.

Как верная мне вассалка,

Собака ходила за мной,

И грезилась мне “Русалка”,

Погибшая той весной.

Maman с генеральшей свитской

Каталась в вечерний час.

И нынешний Кусевицкий

Настраивал контрабас…

А я увлекался рьяно

Оркестром “дружка” своего:

О, палочка Булерьяна!

О, милый автограф его!

И это же самое море,

Когда мне было семь лет,

Мне пело, мечты лазоря,

О встречах, которых нет…

1915. Июнь

Эст-Тойла

ПОЭЗА О ИОЛАНТЕ

Иоланта в брильянтах, Иоланта в фиалках,

Иоланта в муаре, Иоланта в бандо,

Иоланта в шантанах, Иоланта в качалках,

Иоланта в экспрессе, Иоланта в ландо!

Иоланта в идеях, Иоланта в болезнях,

Иоланта в страданьях, в кабаках и в нужде,

Иоланта в порывах и в восторженных песнях,

И в любви Иоланта! Иоланта везде!

Иоланта в Калуге, Иоланта в Сорренто,

Иоланта в Венере и во влаге цистерн,

В стилях, – в этих надмодных монументах

моментам,-

В Rococo, в Renessans'e, в Louis XV и в Moderne!

Иоланта в варьянтах и контрастах религий,

Иоланта в метаньях, в заблужденьях, в труде,

В интервалах планетных, в каждом дне,

в каждом миге,

И в тебе – Иоланта! Иоланта везде.

Иоланта в рокфоре, Иоланта в омаре,

Иоланта в Сотерне и в triple sec curasso,

Иоланта в Вольтэре, Иоланта в Эмаре,

В Мопассане, в Баркове, и в Толстом, и в Руссо!

Иоланта повсюду, Иоланта всеместна…

Что же это такое – Иоланта моя?

Ничего я не знаю, ничего не известно,

Но мне кажется, – это раздробленное “Я”!

1915. Июнь

Эст – Тойла

МЕДОВАЯ ПОЭЗА

Вадиму Баяну

Гостей любезно принимающий

В своей беззлобной стороне,

Сиренью мед благоухающий

Вы предложили к чаю мне.

О! вместе с медом просирененным

Вы предложили мне… весну!-

И Таню, смуженную Греминым,

Я вновь свободой оплесну.

И птицу, скрыленную клеткою,

Пущу я в воздух, хохоча,

И отклоню над малолеткою

Сталь занесенного меча…

Прощу врагам обиды кровные

И обвиню себя во всем,

И ласковые, и любовные

Стихи Ей напишу в альбом…

И вновь горящий, вновь пылающий,

Я всею воспою душой

Сиренью мед благоухающий,

Меня овеявший весной!

23-го декабря 1915

Александровск-Екатеринославский

ПОЭЗОШПИЛЬКА

Ты говоришь: “Татьяна Гремина

Совсем неправильно овсемена

Как чудо девичьей души:

Провинциалочке, как водится,

Онегин по душе приходится

Средь Митрофанушек в глуши.

Однако же, став дамой светскою,

Она – с душой ореха грецкого!-

Его отвергла для того,

Чтоб отомстить ему за прошлое

И выставить причину пошлую

Как… честь супруга своего.

Любовью сердца не онегена

И не любя совсем Онегина,

Довольна партией своей.

Да, Танечка, до брака – Ларина,

Довольно скверно переварена

Мозгами наших матерей…

Смешно бы обвинять Евгения

За нежное его презрение

К причудам девочки-дичка.

Лишь Таня сделалась Татьяною,-

Он вспыхнул всей душою рьяною,

Но лицемерно, свысока

Ответила княгиня Гремина,

Та, кто в мечту страны овсемена:

– Другому буду век верна.

Как это холодно и каменно!

Любовь воскликнула бы пламенно:

“Я рада, что тебе нужна!”

1915. Май

Эст-Тойла

ПОЭЗА МОЕЙ СВЕТОЗАРНОСТИ

Когда мне пишут девушки:

“Его светозарности”,

Душа моя исполнена

Живой благодарности.

Ведь это ж не ирония

И не пародия:

Я требую отличия

От высокородия!

Пусть это обращение

Для всякой бездарности…

Не отнимай у гения

Его Светозарности!

1915. Июнь

Эст-Тойла

ПОЭЗА КОРОЛЕВЕ

Моя ль душа, – душа не короля?

В ней в бурю, – колыханье корабля.

Когда же в ней лазорие и штиль,

Моих стихов классично-ясен стиль.

Тенденциозной узости идей,

Столь свойственных натуре всех людей,

Не признаю, надменно их презрев,

В поэзии своей ни прав, ни лев…

Одно есть убежденье у меня:

Не ведать убеждений. Не кляня,

Благословлять убожество – затем,

Дабы изъять его навек из тем…

Я не люблю людей, но я им рад,

Когда они мне рады – вот мой взгляд.

Не верю им и гордо, свысока,

Смотрю на них, к тому ж издалека.

Вступать в ряды людей – не мой удел,

Но вот я строй омаршить захотел,-

И я пою, движение любя;

Они идут, чем тешу я себя.

А стоит мне сильнее захотеть,-

И будут люди вечно жить и петь,

Забыв про смерть, страдания и боль:

Ведь я поэт – всех королей король!

1915. Май

Эст-Тойла

ПОЭЗА ЧУДА

Во всем себя вы в жизни сузили,

Одна осталась вам игра:

Самообманы да иллюзии,-

Убогой жизни мишура.

Рожденные в земном убожестве

Полуцари, полукроты,

Вы величаетесь в ничтожество,

Ложась холодно под кресты…

Зачем вам жить, не отдающие

Себе отчета в слове “жить”?

Всю жизнь свой сами крест несущие,

Чтоб под него себя сложить?

Бунтующие и покорные,

Игрушки воли мировой,

В самом бессмертии тлетворные,

Порабощенные судьбой!

Жалеть ли вас, земли не знающих

И глупый делающих вид,

Вселенной тайны постигающих,

Какие чует интуит?

Вас презирать без сожаления,-

Единственное что для вас!

Вас бичевать за все стремления,

За все “стремления на час”!

Честнее будьте вы, нечестные,

Но восхваляющие честь:

Без жалоб лягте в гробы тесные,

А жить хотите – выход есть:

Все, как один, в огне содружества,

Развихривая жизни ход,

Имейте пыл, имейте мужество

Все, как один, идти вперед!

И чудо явится чудесное:

Слиянные в своем огне,

Поработите вы Безвестное

И да поклонитесь вы мне!

1915. Май

Эст-Тойла

ПОЭЗА О ЛЮДЯХ

Разве можно быть долго знакомым с людьми?

И хотелось бы, да невозможно!

Все в людских отношеньях тревожно:

То подумай не так, то не этак пойми!..

Я к чужому всегда подходил всей душой:

Откровенно, порывно, надежно.

И кончалось всегда неизбежно

Это тем, что чужим оставался чужой.

Если малый собрат мне утонченно льстит,

Затаенно его презираю.

Но несноснее группа вторая:

Наносящих, по тупости, много обид.

И обижен-то я не на них: с них-то что

И спросить, большей частью ничтожных?!

Я терзаюсь в сомнениях ложных:

Разуверить в себе их не может никто!

И останется каждый по-своему прав,

Для меня безвозвратно потерян.

Я людей не бегу, но уверен,

Что с людьми не встречаются, их не теряв…

1915. Май

Эст-Тойла

ПОЭЗА БЕЗНАДЕЖИЯ

Я чем-то подавлен, я чем-то стеснен.

Нет слов подходящих для звончатых песен.

И май в этот год уж не прежне чудесен.

И жизнь – полуявь, полубред, полусон.

Я чем-то обижен, я как-то устал,

Мне так одосадели мелкие люди…

Мечтал о безлюдьи, как будто о чуде:

Никто из них милого мне не сказал!

Как горько от зависти, лести, интриг,

От всех подражаний! от всех посвящений!

От их увенчаний развенчан мой гений!..

Мне тяжко: я их беспощадно постиг.-

Незваная свита терзала весь год

Своими заботами, сплетнями, грязью…

Ах, есть ли ей равные по безобразью

Духовных надежд, меркантильных забот?!..

Какие-то гаденькие толмачи,

Мечты толкователи, лексионеры…

О как безнадежно бездарны и серы:

Их чувства – лягушки, их песни – грачи!

Я ими расстроен, я смят, угнетен.

Мне надо лечиться безлюдьем все лето.

Апатия, леность, усталость. Поэта

Во мне убивают, и близок мой сон…

…Маруся! Маруся! услышь, помоги!-

Ведь только в тебя упоительна вера…

Но вижу в руках твоих сталь револьвера,

А там, за тобою, не видно ни зги…

1915. Май

Эст-Тойла

У ПАМЯТНИКА КОМИССАРЖЕВСКОЙ

Вера Федоровна! Сегодня

Я заехал к Вам из полка:

Уж изнервничался я очень,

И такая была тоска…

Долго вглядывался я, сгорбясь,

В Ваши бронзовые черты:

В них застыло так много скорби,

Вдохновенности и мечты…

Я спросил Вас, – о, Вы поймете,

Вера Федоровна, о чем!..

Шевельнули едва губами

И чуть-чуть повели плечом…

А в глазах (в уголках, у носа)

Вспыхнул гнев, человечий гнев…

Всю бестактность своего вопроса

Понял я, плача и покраснев…

1915. Октябрь

Петроград

ВСЕ – ЗА НОВЬ!

Дождь за дождем, за бурей буря,

За песнью песнь, за болью боль.

Чело то хмуря, то лазуря,

Живут и нищий, и король.

О, всколыхните безмятежность,

Благополучье раздробя!

Прекрасней после гнева нежность,

Как, после муки, вы – себя!

Свершайте явные ошибки,

Крушите счастье и любовь,

Чтоб только не было на Шипке

Душ ваших тихо. Все – за новь!

Да, все за новь, за блеск, за звонкость,

За обиенность и за шаг!

Я славлю мудрую ребенкость

И молодеческий кулак.

Живи, воистину живое,

Не уставая звать меня!

Пылай восторгом, ретивое:

Ведь даже в счастьи скорбен я!

1915. Июнь

Эст-Тойла

МИРРЭЛИЯ
Новые поэзы
Том 7-й

I. КОРОНА ЕЕ СВЕТОЗАРНОСТИ
УВЕРТЮРА

Миррэлия – светлое царство,

Край ландышей и лебедей.

Где нет ни больных, ни лекарства,

Где люди не вроде людей.

Миррэлия – царство царицы

Прекрасной, премудрой, святой,

Чье имя в веках загорится

Для мира искомой Мечтой!

Миррэлия – вечная Пасха,

Где губы влекутся к губам.

Миррэлия – дивная сказка,

Рассказанная мною вам.

Миррэлия – греза о юге

Сквозь северный мой кабинет.

Миррэлия – может быть, в Луге,

Но Луги в Миррэлии нет!..

Качает там лебедя слива,

Как символ восторгов любви…

Миррэлия! как ты счастлива

В небывшем своем бытии!

1916. Август

Им. Бельск

ПОЭЗА ИХ ОПРАВДАНИЯ

С тех пор, как Эрик приехал к Ингрид в ее Сияиж,

И Грозоправа похоронили в дворцовом склепе,

Ее тянуло куда-то в степи,

В такие степи, каких не видишь, каких не знаешь.

Я не сказал бы, что своенравный поступок мужа

(Сказать удобней: не благородный, а своенравный)

Принес ей счастье: он был отравный,-

И разве можно упиться счастьем, вдыхая ужас!..

Она бродила в зеркальных залах, в лазурных сливах,

И – ах! нередко! над ручейками глаза журчали…

Из них струился алмаз печали…

О, эта роскошь не для утешных, не для счастливых!..

Разгневан Эрик и осуждает он Грозоправа:

– Такая жертва страшнее мести и ядовитей.

Поют поэты: “Любовь ловите!”

Но для чего же, когда в ней скрыта одна отрава?

Ведь есть же совесть на этом свете – цариц царица,

Любви эмблема, эмблема жизни! ведь есть же

совесть!..

И ей подвластна и Ингрид, то есть

И королева должна послушно ей покориться.

Но стонет Ингрид: “В твоей кончине не виновата,-

Я разлюбила и эту правду тебе открыла,

Не изменила и не сокрыла

Любви к другому. Я поступила, о муж мой, свято!”

В такие миги с его портрета идет сиянье,

Сквозит улыбка в чертах угрюмых, но добродушных.

Он точно шепчет: “Ведь мне не нужно,

Чтоб ты страдала, моя голубка, – утишь страданья.

Не осуждаю, не проклинаю, – благословляю

Союз твой новый и боле правый, чем наш неравный,

Твой Эрик юный, твой Эрик славный

Весне подобен, как ты, царица, подобна маю…”

Тогда любовью и тихой скорбью царицы выгрет

Подходит Эрик, раскрыв объятья, к своей любимой

И шепчет с грустью невыразимой:

– Мы заслужили страданьем счастье,

о друг мой Ингрид!-

1916. Август

Им. Бельск

ЭПИГРАММА ИНГРИД

Как некогда Балькис стремилась к Соломону,

Я к Эрику неслась на парусах души.

Я видела во сне полярную корону

И ледяной дворец, и музыку тиши.

Я слушала, дрожа, предчувствием томима,

Предчувствием того, что вечно буду с ним.

И вот сбылся мой сон: я королем любима!

И стала я его! и стал король моим!

О, как же мне воспеть венец моих стремлений,

Венец любви моей и торжества венец?

Я славлю царство льда, фиордов и оленей.

Любовник мой! мой брат! товарищ и отец!

Я славлю белый край, в котором ты королишь,

И подношу я в дар тебе свою страну,

Молю тебя, как ты один лишь небо молишь:

Владей мной целиком! люби меня одну!

Рабою припаду к блистательному трону,-

Целуй меня иль бей! ласкай иль задуши!

Подобна я Балькис, как Эрик – Соломону,

Душа моей мечты! мечта моей души!

1916. Август

Им. Бельск

СЕВЕРНЫЙ ТРИОЛЕТ

Что Эрик Ингрид подарил?

Себя, свою любовь и Север.

Что помечталось королеве,

Все Эрик Ингрид подарил.

И часто в рубке у перил

Над морем чей-то голос девий

Я слышу: “Он ей подарил

Себя, любовь свою и Север”.

1916. Август

Им. Бельск

ПОЭЗА О ВАЛЬДШНЕПЕ И ЗАЙЧИКЕ

Синеглазый вальдшнеп и веселый зайчик,

Маленький кусайчик,

Весело играя, бегали в столовой,

Гас закат лиловый.

Вальдшнеп длинноклювый зайчикова цвета

Сожалел, что лето

Он уже отбегал, бегая, отлетил,

Милую не встретил…

А лукавый зайчик, шерсткою как вальдшнеп,

Думал, что-то дальше

Осенью-зимою будет с ним такое:

Жизнь или жаркое…

Но в дверях столовой, на ковровом тигре

Появилась Ингрид,

И ее любимцы, и ее питомцы

Вновь познали солнце!

И легко подпрыгнув, бросился к ней зайчик,

Ласковый кусайчик,

А за ним и вальдшнеп поспешил к хозяйке

На спине у зайки…

1916. Август

Им. Бельск

ПОЭЗА РЫБНОЙ ЛОВЛИ

И крапчатых форелек, и пильчатых стерлядок

На удочку искусно вылавливать привыкла

Королева Миррэльская.

И до луны июльской, сообщницы загадок,

Когда ее сиянье острит у кедра игры,

Веслит лодка карельская.

В невинном развлеченьи так много чарованья,

Так много ожиданья и острых ощущений,-

Хорошо ей под струями…

И до заката солнца в озаренном молчаньи

Сидит она на лодке в бездумном упоеньи,

Рыбной ловлей волнуема…

Лишь поплавок сапфирный, стерлядкою влекомый,

Молниеносно канет во влагу малахита,

Загорится красавица.

О, эти ощущенья ей хорошо знакомы!

И с рыбою ведерко луною все облито,

Королеве такой нравится.

Любовно фаворитка головку на колени

Царице наклонила, легка, как балерина,

Королеве сочувствуя…

И обе – в чарованьи, и обе, – в легкой лени:

И Ингрид-королева, и фрейлина Эльгрина,

Девушка алоустая.

1916. Август

Им. Бельск

РЯБИНОВАЯ ПОЭЗА

Из октябрьской рябины

Ингрид варит варенье.

Под осенних туманов сталь – седое куренье

И под Эрика шепот, точно гул голубиный…

Никому не позволит

Ей помочь королева.

Оттого и варенье слаще грёзонапева…

Всех улыбкой малинит, всех глазами фиолит…

(Не варенье, а Ингрид!..)

А у Ингрид варенье -

Не варенье, а греза и восторг вдохновенья!

При дворе – лотерея, и его можно выиграть…

А воздушные слойки

Из рябиновых ягод

Перед этим шедевром посрамленными лягут.

Поварихи вселенной, – перед ней судомойки…

А ликеры рябиньи

Выделки королевьей!

Это – аэропланы! это – вальсы деревьев!

Это – арфа Эола и смычок Паганини!

Всем сластям и напиткам

Прорябиненным – слава!

Ингрид ало смеется и смакует лукаво

Свой ликер несравненный, что наструен с избытком.

1916. Август

Им. Бельск

ПОЭЗА МАЛЕНЬКОГО ПРЕУВЕЛИЧЕНИЯ

Луна чуть звякала,

А Ингрид плакала:

Ей нездоровилось. Душа болела.

Близка истерика…

Нет дома Эрика…

Кровь гордогневная в щеках алела.

О, совершенное

И неизменное

Блаженство тленное планеты этой!

Не плачь же, гордая,

Будь в горе твердая,

На одиночество свое не сетуй.

Есть тайны в жизни,-

И как их выяснить?…

Ведь не попался король в измене!

Но возмутительно,

Но оскорбительно,

Что разогнул он на миг колени!

Что миги краткие

Не пьет он сладкие

Уста любимые, уйдя куда-то!..

Что есть биение

В разъединении

Что – пусть мгновение! – но вот одна ты!

А жизнь поэзилась:

Ей с детства грезилась

Любовь бессмертная: быть вместе вечно.

Да, в разлучении

Всегда мучение…

О, я сочувствую тебе сердечно!

1916. Август

Им. Беяьск

ТИХАЯ ПОЭЗА

“Мне хочется тихого-тихого вечера,-

Королева сказала:

– Уйти подальше от искалеченного

Людного зала…

Мне так надоела свита льстивая,

Подлая свита.

Я, королева благочестивая,

Мечтой овита.

Мне даже король со своим величием

Нередко в тягость.

О, если б упиться могла безразличием,

Была бы радость…

Лишь ты, Эльгрина моя любимая,

Моя Эльгрина,

Поймешь страданье неуловимое,

Взор не отринув…

И что-то потеряно, что-то встречено,

И что-то сломала…

И даже… самого тихого вечера

Тиха тишь мало!..”

1916. Август

Им. Бельск

ПОЭЗА БЕЗ СЛОВ

Съёженная рябина ржаво-красного тона…

Пальчиками голубика с нежной фиолью налета…

И ворожба болота…

И колдовство затона…

И немота полета…

И крутизна уклона.

Мыши летучей, карей… Месяца позолота…

А вдалеке – две скрипки, арфы и виолончели,

И долгота антрактов, и в долготе окарины,

Трели любви соловьиной,

Палевые качели,

Pas голубой балерины,

Призраки Ботичелли

И нагота сплетенных Ингрид и фейной Эльгрины.

1916. Август

Им. Бельск

ПИСЬМО ЭЛЬГРИНЕ И ОТ НЕЕ

Эльгрина уехала в гости

К подружке своей в Копенгаген,-

И что на словах раньше было,

Отныне уже на бумаге…

И в чарах изысканной злости

И ревности пишет ей Стэрлинг:

– А если бы я полюбила

Палана не меньше, чем стерлядь?

А если бы я целовала

Фиалки не меньше пионов?

А если бы я тяготела

К искусству – ты слышишь? – шпионов?

Не creme des lilas, а – oporto,

А если бы я свое тело

Лелеяла только для черта?!..

И то ли поет окарина,

И то ли летает сильфида,

И то ли у датского порта -

Конверт, а в конверте – обида.

Смеясь отвечает Эльгрина:

“Целуй, если хочешь, пионы,

И пей, если хочешь, oporto

И даже попробуй в шпионы…

Послушай, но это забавно,

Немножко смешно и наивно,

Но все-таки, о дорогая!-

Так дивно! так дивно! так дивно!

Так будь же всегда своенравна,

Моя голубая голубка,

Но чтобы не смела другая

Познать тебя страстно и глубко…”

1916. Август

Им. Бельск

ДЕКРЕТ МИНИСТРЕССЫ

Графиня Крэлида Фиорлинг

Изящных искусств министресса,

Под чьим покровительством пресса

Познала тропичный расцвет,

Чье имя у критика в горле

Спирает дыханье от страха,

Звуча для него, точно плаха,

Насущный издала декрет,

В котором она, между прочим,

Редакторов всех обезличив,

И “этих” и “тех” без различья

В особый собрав комитет,

Успех комитету пророча,

Советовала объединиться

Мотивя, что у “единицы”

Достаточной выдержки нет…

Открытое при министерстве

Собранье всех вкусов и взглядов

Отныне должно было рядом

Речей браковать и ценить

Труды находящихся “в детстве

И старости литературы”

Бездарное – до корректуры!-

Порвало с читателем нить…

Но то, что талантливо было,

От знати имен не завися,

В печать отдавалось, чтоб к выси

Неведомые имена

Взнести, – поощренное жило!

Навеки исчезла обида…

Не правда ль, графиня Крэлида

Была государству нужна?…

1916. Август

Им. Бельск

ПОЭЗА О ПОЭЗАХ

Когда у королевы выходит новый томик

Изысканных сонетов, кэнзелей и поэз,

Я замечал, что в каждом доме

К нему настражен интерес.

Идут ее поэзы десятками изданий

И служат украшеньем окниженных витрин,

Ее безумств, ее мечтаний -

В стихах чаруйный лабиринт…

Все критики, конечно, ей крутят фимиамы,

Как истые холопы, но курят невпопад,

И нет для Ингрид большей драмы,

Чем их рецензий сладкий “пат”…

Прекрасные поэзы от их похвал пошлеют,

Глупеют и мерзеют от фальши их похвал,

И гневом и стыдом алеет

Щек царских матовых овал…

А те, кто посмелее, с тенденцией “эсдеков”,

Бранить ее решались, но тоже не умно.

Читая этих “человеков”,

Царице все же хоть смешно.

Однажды Ингрид Стэрлинг (о, остроумья сила!)

Всем ядно отомстила – в редакцию письмом,

В котором критиков просила

Забыть “ее творений дом”.

“Не раз я разрешала бранить меня печатно,

Но только беспристрастно и лишь по существ

А ваша лесть мне неприятна:

Я тоже мыслю и живу…

Теперь я запрещаю всей властью королевы

Рецензии о книгах моих изготовлять:

Из вас бездарны те, кто “левы”,

А “правых” трудно “олевлять”…

Еще одна причина бессмыслицы рецензий:

Чтоб разбирать большое – ах, надо быть большим!

Бездарь бездарна и при цензе,

Талант бездарностью душим!..

Чтоб отзыв беспристрастный прочесть

под псевдонимом

Пришлось бы мне поэзы печатать, но зачем,

Когда трудом своим любимым

Я дорога свободным всем?

Да и сама всех лучше себе я знаю цену:

Стихи мои прекрасны без брани и похвал!

На сцену, молодежь, на сцену!

Смелей! – успех или провал!”

1916. Август

Им. Бельск

БАЛЬКИС САВСКАЯ

Поэзосолистка Ее Светозарности речитативом

Читает ее сочиненья лирично сопрано красивым.

Она происходит из древней миррэльской фамилии

графской,

Она выступает под именем звучным – Балькис, девы

Савской.

Поэзоконцерты с изяшным участием славной солистки

Всегда интересны, и стильно проходят на фоне

арфистки.

Хрустальная дикция и фразировка, изыски-нюансы.

Она филигранно читает газеллы, канцоны и стансы.

Слегка ледяная, с высокой прической, и миниатюрна,

Она на эстраде ажурно-сквозная, и все в ней ажурно!

Каштаново-бронзовы волосы, губы – веселая алость.

Усталая в ней шаловливость, иначе – шальная

усталость.

И если завистливо критика пишет умышленно злобно,

Соперниц не зная в своих выступленьях, она

бесподобна!

Сама королева ее отличила, даруя солисткой:

Так что же ей зависть, она презирает всю фальшь

рецензентов,

Ее ободряют, звуча так литаврово, аплодисменты -

Ценителей истинных и королевского дара, и – Савской,

Ах, с нею сравниться не снилось актрисе, актрисе

заправской!

1916. Август

Им. Бельск

ВИЗИТ ВААЛЬЯРЫ

Автомобиль Ваальяры около виллы Эльгрины

Фыркая, остановился. Выбежала Гарриэт:

“Милая! Вы ль не кстати? – я получила кларет

Вашей возлюбленной марки, да и паштет куриный,

Нашего повара гордость, входит сегодня в обед…”

Но усмехнулась актриса, строя сарказмную мину,

Тонко прищурила очи, их направляя в лорнет,

И процедила сквозь зубы: “Вкусный, конечно, обед,

Но Ваша светлость, простите, из редикюля я выну

Крошечную безделушку”,– и заблестел пистолет!

Расхохоталась бравурно маленькая принцесса,-

На призывающий хохот вышла пантера, но “пиль!”

Сказано не было вовсе… Взяв из вазетки кальвиль,

Четко сказала хозяйка: “Мне – дать обедать, Агнесса,

А госпоже Ваальяре – собственный автомобиль”.

1916. Август

Им. Бельск

ГАСТРОЛЬ ВААЛЬЯРЫ
(“ИРИС” МАСКАНЬИ)

В королевском театре

Ваальяру рассматривая,

Королева прослушала год не шедшую “Ирис”.

Автор сам дирижировал,

А король игнорировал

Потому платья нового помрачительный вырез.

Убаюканный тактами,

Развлекаемый антрактами,

Проводимыми весело в императорской ложе,

Был Масканья блистательный

В настроеньи мечтательном,

И Ее Светозарности было солнечно тоже…

Королевскими просьбами

Привлеченная, гроздями

Бриллиантов сверкавшая, в дверь вошла Ваальяра,-

Прима колоратурная,-

Вся такая ажурная,

Как изыски Бердслеевы, как bегсеusе'ы Годара

И блестя эполетами,

Бонбоньерку с конфетами,

В виде Леды и Лебедя, предлагает ей Эрик.

Ваальяра кокетничает,

А придворные сплетничают -

Открыватели глупые небывалых Америк…

Композитор признательно,

Правда, очень старательно,

Ей целует под веером надушенную руку.

И король комплиментами,

Загораясь моментами,

Угощает дающую крылья каждому звуку.

Королевой же ласково

(Что там скрыто под маскою?)

Ободряется пламная от смущенья актриса.

И полна благодарности,-

Дар Ее Светозарности

Примадонна пришпилила к лифу ветку ириса.

1916. Август

Им. Бельск

ПРОГУЛКИ ИНГРИД

Ингрид любит прогулки на ореховом бриге,

Ежедневно пускаясь в бирюзовые рейсы.

На корме – эдельвейсы,

И качалка, и книги.

Маллармэ и Сенкевич, Пшибышевский и Стриндберг.

Шелковые закладки. Переплет из сафьяна

Как читает их пьяно

Фьолеглазая Ингрид!

Фьолеглазая Ингрид! Эти взгляды – как сабли!

В них сердца утопали, как любовные грузы…

И целуют медузы

Дно стальное кораблье.

Стаят злые акулы и взлетают дельфины,

Но Ее Светозарность замечталась в лонг-шезе

И читает в поэзе

Про былые Афины…

Или палевых писем кружевные интриги

С королем, улыбаясь, разбирает в шкатулке…

Ингрид любит прогулки

На ореховом бриге.

1916. Август

Им. Бельск

БАЛЛАДА I

Баллад я раньше не писал,

Но Ингрид филигранить надо

То в изумруды, то в опал,-

И вот о ней моя баллада.

Какая странная услада -

Мечтать о ней, писать о ней…

Миррэлия – подобье сада,

А я – миррэльский соловей.

Дала однажды Ингрид бал.

Цвела вечерняя прохлада.

Фонтан, как сабли, колебал

Сереброструи; винограда

Дурман для торжества парада,

Легко кружился средь гостей.

Я пел, и было сердце радо,

Что я – миррэльский соловей.

Взнеси, читатель, свой фиал.

То, – возрожденная Эллада,

И не Элладу ль ты искал

В бездревних дебрях Петрограда?

Ну что же: вот тебе награда:

Дарю тебе край светлых фей.

Кто ты, читатель, знать не надо,

А я – миррэльский соловей.

В моей балладе мало склада,-

В ней только трели из ветвей…

И ты, быть может, ищешь стада,

А я – миррэльский соловей!..

1916. Август

Им. Бельск

БАЛЛАДА II

Десятый день ее корвет

Плывет среди полярной сини,

И нет все пристани, но нет

На корабле ее – уныний.

Ах, в поиски какой святыни

Она направила свой путь?

Ах, грезы о какой богине

Сжимают трепетную грудь?

Не прозвучал еще ответ,

Но неуверенных нет линий

В пути руля: сквозь мрак, сквозь свет

Плывет корвет под плеск – то линьий,

То осетровый, то павлиний

Узорный ветер опахнуть

Спешит ее. Волшба Эриний

Сжимает трепетную грудь.

О королева! ты – поэт!

Источник ты среди пустыни!

Твой чудодейный амулет

Хранит тебя средь бурь, средь скиней…

На палубе сребреет иней

И голубеет он чуть-чуть…

Но вот мечты о милом сыне

Сжимают трепетную грудь…

Забыть бы о ветрах, о мине,

Корвет обратно повернуть:

Ведь там весна!.. Она, в жасмине,

Сжимает трепетную грудь.

1916. Август

Им. Бельск

БАЛЛАДА III

Она катается верхом

Почти всегда ежевечерне.

Ее коня зовут конем

Совсем напрасно: он – как серна!

И то вздымаясь кордильерно,

И то почти прильнув к земле,

Он мчит ее неимоверно,

И тонет бег коня во мгле.

Бывает: Ингрид над прудом

В лесу, где ветхая таверна,

Коня придержит, и потом

Любуется собой венерно

В пруде, как в зеркале. Конь мерно

И жарко дышит. На скале

Дозорит солнце – все ли верно,

И тонет солнца ход во мгле.

Стэк, оплетенный серебром,

На миг взовьется, – вздрогнув нервно,

Скакун несется ветерком.

И королева камамберно

Глумясь над крестиком из Берна,

Глаз практикует на орле.

Ружье нацелено примерно,-

И тонет лет орла во мгле.

Душа – прозрачная цистерна.

Почило солнце на челе.

И все-таки, как то ни скверно,

Потонет жизнь ее во мгле.

1916. Август

Им. Бельск

БАЛЛАДА IV

Эльисса бегает с пажом,

Гоняя шарики крокета.

О, паж, подстриженный ежом,

И ты, о девушка-ракета!

Его глаза, глаза кокета,

Эльвиссу ищут и хотят:

Ведь лето, наливное лето

Струит в юнцов любовный яд.

Что делать юношам вдвоем,

Раз из двоих, из этих – эта

И этот налицо, причем

У каждого и кровь согрета?…

Какого может ждать ответа

Восторгов тела пьяный ряд,

Когда один намек запрета

Струит в юнцов любовный яд.

Мигнула молния, и гром

Прогрохотал задорно где-то,

И лес прикинулся шатром…

Они в шатре. Она раздета.

Ее рука к дождю воздета.

А дождь, как некий водопад,

Глуша, что мною недопето,

Струит в юнцов любовный яд.

Маркизы Инетро карета

Свезла промокшую назад,

Паж вновь при помощи сонета

Струит в нее любовный яд.

1916. Им. Бельск

БАЛЛАДА V

“Баллада Рэдингской тюрьмы”-

Аккорд трагический Оскара.

За фейерверком кутерьмы -

Она прощение и кара.

Подбитое крыло Икара…

Обрушившийся Вавилон…

Восторг запретов Гримуара…

И он все тот же, да не он.

Что значат сильные умы

И вся окрылось их удара?

Не видеть лета средь зимы,

Из моря не извлечь пожара,

Не нежить зайцу ягуара,

Не опрокинуть небосклон.

Один ли был? Была ли пара?

Но он все тот же, да не он.

Свет мира есть частица тьмы

И тьмы губительная чара…

Зло сулемы! сумы! чумы!

Лилит, Годива и Тамара,

Ах, кто из вас не угнетен?…

Монах надел мундир гусара,

И он все тот же, да не он.

В Уайльде есть черты Эмара,

Уайльд в Эмаре отражен…

Так пой же, пой же, Ваальяра,

Что он все тот же, да не он!

1916. Август

Им. Бельск

БАЛЛАДА VI

У Юнии Биантро

Совсем левкоевая шейка.

Смакует triple sec Couantreu

Весь день изысканная миррэлька.

Вокруг весна-душистовейка,

Просоловьенная луна;

Мечта о принце, грезогрейка,

И голубая пелена…

Как смотрит Юния остро

На вешний пир и, точно змейка,

На солнце греется пестро,

И манит вдаль ее аллейка.

Смутить попробуй-ка, посмей-ка!

Она весенне-влюблена…

Вокруг весна, улыбногрейка

И голубая пелена…

Ночей весенних серебро,

Тумана легкая фланелька

И листьев пальмовых перо

Грудь нежат ласково и клейко…

Весна, природовая швейка,

Луг рядит в тогу изо льна…

А там, над озером, скамейка

И голубая пелена…

Служанка, бронзная корейка,

В ее мечты вовлечена…

И тает в грезах корифейка,

Как голубая пелена…

1917. Февраль

Харьков

БАЛЛАДА VII

Мне ярко грезится река,

Как будто вся из малахита…

Она прозрачна и легка.

Река – мечта! Река – Пахита!

В ней отразились облака,

Лучсто звезды утонули.

Она извивна и узка,-

И музыка в прохладном гуле…

Эльгрины нежная рука

Ведет в страну, что не забыта,

По крайней мере здесь, пока…

О ты: восторг речного быта!

Твоя свобода широка,

И пламя есть в твоем разгуле,

Есть ненюфары для венка,

И музыка в прохладном гуле…

Для молодого старика

Природа, не родясь, убита…

Но для меня, чья мысль тонка,

Чье сердце пламени раскрыто,

Как хороша, как глубока

Мечта о феврале в июле,

Цветов душистая тоска

И музыка в прохладном гуле…

И если вы, спустя века,

Балладу эту проглянули,

Сказали: “Каждая строка

Здесь – музыка в прохладном гуле…”

1917. Февраль

Харьков

БАЛЛАДА VIII

Эльгрина смотрит на закат;

В закате – пренье абрикоса,

У ног ее – надречный скат,-

Головокружно у откоса.

А солнце, улыбаясь косо,

Закатывается на лес.

Эльгрина распускает косы

И тихо шепчет: “День исчез”…

А день угасший был так злат!

Мужали крылья альбатроса!

И бился на море фрегат,

Как бьется сердце у матроса.

Казалось, не было вопроса

Ни у земли, ни у небес.

Эльгрина курит папиросу,

И вот дымок ее исчез…

Ее глаза – сплошной агат;

Ее душа летит в льяносы;

В устах ее созрел гранат;

Наги плеча и ноги босы;

На наготе сверкают росы,

Мечта – орлу наперерез;

Эльгрина жадно пьет кокосы,

И вот их млечный сок исчез…

Вокруг кружатся златоосы.

В природе – колыханье месс.

Она пускает в ход колеса,-

И вот велосипед исчез…

1917. Февраль

Харьков

БАЛЛАДА IX

О ты, Миррэлия моя!-

Полустрана, полувиденье!

В тебе лишь ощущаю я

Земли небесное волненье…

Тобою грезить упоенье:

Ты – лучший сон из снов земли,

И ты эмблема наслажденья,-

Не оттого ль, что ты вдали?

Благословенные края,

Где неизживные мгновенья,

Где цветны трели соловья,

Где соловейчаты растенья!

Земли эдемские селенья,

К вам окрыляю корабли!

Но это страстное влеченье -

Не оттого ль, что ты вдали?

Да, не любить тебя нельзя,

Как жизнь, как май, как вдохновенье!

К тебе по лилиям стезя,

В тебе от зла и смут забвенье;

В тебе от будней исцеленье,-

Внемли мечте моей, внемли!

Я верю – примешь ты моленье,-

Не оттого ль, что ты вдали?…

Уже конец стихотворенью,

А строфы только расцвели.

И веет от стихов сиренью -

Не оттого ль, что ты вдали?!.

1917. Февраль

Харьков

БАЛЛАДА Х

Любовь! каких-нибудь пять букв!

Всего две гласных, три согласных!

Но сколько в этом слове мук,

Чувств вечно-новых и прекрасных!

Чувств тихо-нежных, бурно-страстных,

Чувств, зажигающих в нас кровь,

Чувств радостных и чувств несчастных

Под общим именем “любовь”.

Любовь! какой чаруйный звук!

Букет цветов с избытком красных…

Волшба сплетенных в страсти рук,

И фейерверки слов напрасных…

Аэропланы чувств опасных,

Паденья, рвы и взлеты вновь,

Все то, что в образах неясных -

Под общим именем “любовь”.

Любовь! как дед когда-то, внук

Тебя же в признаках компасных

Найдет, усилив сердца стук,

В полях, среди цветов атласных,

В горах, среди ветров ужасных,

Везде найдет, вздымая бровь,

Тебя, кто брезжит в днях ненастных

Под обидим именем “любовь”.

Любовь! Как мало душ, согласных,

С тобой познавших счастья новь!

Но сколько гибелей злосчастных

Под общим именем “любовь”.

1917. Февраль

Харьков

БАЛЛАДА XI

Экспресс уходит за фиорд

По вторникам в двадцать четыре.

Торопится приезжий лорд

Увидеть вновь морские шири.

Сияижа нет лучше в мире,

Но все же надо в Ливерпуль…

Когда нас ждут счета и гири,

Нас мало трогает июль…

Гимнастикой своею горд,

Все струны на душевной лире

Давно порвав, стремится в порт

Культурный лорд, и на “Вампире”

В каюткомпаньевом empire'e,

Плывет на родину. “Буль-буль”,

Журчит вода вином на пире:

Ее не трогает июль.

Смотря, как бьет волна о борт,

О паюсной икре, о сыре

Мечтает лорд и – что за черт!-

Об ананасовом пломбире…

Как рыцарь дамы на турнире,

Кивает нежно банке муль,

Но в небе, в золотой порфире,

Его не трогает июль…

Спит солнце в моревом имбире,

Уже к земле направлен руль;

Лишь дома в горничной Эльвире

Милорда трогает июль…

1917. Февраль

Харьков

КЭНЗЕЛЬ III

Яхта Ингрид из розовых досок груш комфортабельна,

Ренессансно отделана и шелками, и бронзою.

Безобидная внешностью, артиллерией грозная,

Стрельчатая – как ласточка, как порыв -

монстриозная,

Просто вилла плавучая, но постройки корабельной.

Королева название ей дала поэтичное:

“Звон весеннего ландыша”– правда, чуть элегичное?

Яхта Ингрид из розовых досок груш комфортабельна

И эффектна при месяце, если волны коричневы

С темно-крэмной каемкою, лучиками ограбельной.

Если небо затучено, и титаново-сабельный

Путь сапфирно-излуненный обозначится на море,

Яхта вплавь снаряжается, и, в щебечущем юморе,

Королева готовится к путешествию по морю

В быстрой яхте из розовых досок груш

комфортабельной.

1916. Сентябрь

Им. Бельск

КЭНЗЕЛЬ IV

В ее будуаре так много нарциссов,

Китайских фонариков радуга светов

И ярких маркизов, и юных поэтов,

Сплетающих Ингрид гирлянды сонетов,

И аплодисментов, и пауз, и бисов!

И знойных мечтаний, и чувств упоенных,

Желаний фривольных, и фраз окрыленных -

В ее будуаре, в лученье нарциссов,

Так много, так много… И взглядов влюбленных

Весенних поэтов и пылких маркизов.

И фрейлина царья, принцесса Эльисса,

Жене моей как-то в интимной беседе

Поведала нечто о знатной милэди

И пылко влюбленном в нее правоведе,

Не то… в будуаре, где много нарциссов.

1916. Август

Им. Бельск

КЭНЗЕЛЬ V

Федору Сологубу

Однажды приехала к Ингрид Ортруда

С Танкредом и Арфой на легком корвете.

В те дни безбоязно дышалось на свете.

Войной европейской пугались лишь дети.

Итак, на корвете из дали Оттуда.

Представила гостья царице Танкреда,

Чье имя для женщин звучало – победа!-

Зачем же приехала к Ингрид Ортруда?

Да так: отдохнуть от интриг, как от бреда,

Взять моря и соли его изумруда.

О, чудное диво! О, дивное чудо!-

Миррэлия сходна с ее островами!

Она ей рассказана странными снами!

“Вы с нами”,– сказалось. Ответила: “С вами…”

Так вот как приехала к Ингрид Ортруда!

1916. Август

Им. Бельск

КЭНЗЕЛЬ VI

Ингрид ходит мечтанно над рекою форелью.

Так лимоново небо! Гоноболь так лилов!

Чем безудержней грезы, тем ничтожней улов.

За олесенным кряжем глухи трубы ослов.

Перетрелиться ветер любит с нежной свирелью.

Все здесь северно-блекло. Все здесь красочно-южно.

Здесь лианы к березам приникают окружно.

Ингрид видит победно: за рекою форелью

Плодоносные горы встали головокружно,

Где ольха с тамарином, где банан рядом с елью.

Одновременно место и тоске, и веселью!

Одновременно север и тропический юг!

Одновременно музыка и самума, и вьюг.

Упоенно впивая очарованный круг,

Ингрид плачет экстазно над рекою форелью.

1917. Февраль

Харьков

КЭНЗЕЛЬ VII

Какая в сердце печаль!..

Никто, никто не идет…

Душа уже не цветет…

Весна уже не поет…

Уже никого не жаль…

Заплакать – ни капли слез…

Загрезить – ни грозди грез…

О злая сердца печаль!

Стынет в устах вопрос…

Снежеет, ледеет даль…

Июль это иль февраль?

Ночь или яркий день?

Цветет ли опять сирень?

Думать об этом лень:

Немая в сердце печаль…

1917. Февраль

Харьков

КЭНЗЕЛЬ VIII

Букет незабудок был брошен небрежно

На письменном розовом дамском столе…

Покинуто было хозяйкой шалэ,

И солнце блистало в оконном стекле

Прощально и нежно.

У окон гостиной сох горько миндаль.

Эльгриной, уплывшей в исконную даль,

Букет незабудок был брошен небрежно

В ее кабинете; в гостиной рояль

Вздыхал так элежно…

Струнец благородный, он слушал прилежно,

Как плакал букет бирюзовых цветов,

И вторить букету рояль был готов,

И клавишил – это ль не песня без слов?-

“Был брошен небрежно…”

1917. Февраль

Харьков

КЭНЗЕЛЬ IX

Уже в жасминах трелят соловьи,

Уже журчат лобзания в жасмине,

И фимиамы курятся богине;

И пышут вновь в весеневом кармине

Уста твои!

Уста твои – чаруйные новеллы!

Душист их пыл, и всплески так смелы,

И так в жасмине трелят соловьи,

Что поцелуи вальсом из – “Мирэллы”-

Скользят в крови.

На! одурмань! замучай! упои!

Испчель, изжаль кипящими устами!

Да взветрит над жасминными кустами

Царица Страсть бушующее пламя,

Пока в жасмине трелят соловьи!

1917. Февраль

Харьков

КЭНЗЕЛЬ Х

Я – Сольвейг полярная, блондинка печальная,

С глазами газельными, слегка удивленными,

Во все неземное безумно влюбленными,

Земным оскорбленными, земным удивленными…

В устах – окрыленная улыбка коральная.

Приди же, мой ласковый, любовью волнуемый!

Приди, мною грежемый, душою взыскуемый!

Я, Сольвейг полярная, блондинка печальная,

Привечу далекого, прильну поцелуйно,

Вопью в гостя милого уста свои жальные!

Так сбудется ж, несбывная мечта моя дальняя!

Блесни упоение, хотя б мимолетное,-

Мое бирюсовое! Мое беззаботное!

К бесплотному юноше льнет дева бесплотная -

Я – Сольвейг полярная, блондинка печальная!

1917. Февраль

Харьков

ИНГРИД И МОЛОДЕЖЬ

На улицах светлого города

Со свитою и с королем

И просто, и вместе с тем гордо,

Встречается Ингрид пешком.

И с нею друзья неизменные -

Курсистки, студенты, военные.

Всем очень легко, очень весело,

Смущенье навеки исчезло,

Идет под бряцание шпор

Свободный и вежливый спор;

Но в тоне Ее Светозарности

Не слышно у них фамильярности.

Бывают на выставках, в опере,

То все отправляются к кобре

И кормят ручную змею,

Сливаясь в большую семью.

И губы искусаны до крови

В каком-нибудь кинематографе.

А то на вечерках студенчества

Царица впадала в младенчество,

Принявши ребяческий вид,

Шалит, неунятно шалит!

Тогда берегись философия:

Ты всех приведешь к катастрофе…

Заходит ко всем она запросто.

Пьет чай, помогает всем часто,

Готовая снять с себя брошь,-

И ценит ее молодежь.

Пред царскою кофточкой ситцевой

Трепещет одна лишь полиция!..

1916. Сентябрь

Им. Бельск

ЛЮБОПЫТСТВО ЭКЛЕРЕЗИТЫ

– Мама, милая мамочка,

Скоро ль будет война?

– Что с тобой, моя девочка?

Может быть, ты больна?

– Все соседи сражаются,

Не воюем лишь мы.

– Но у нас, слава господу,

Все здоровы умы.

– Почему нас не трогают?

Не пленят почему?

– Потому что Миррэлия

Не видна никому…

– Почему ж наша родина

Никому не видна?

– Потому что вселенная

Нам с тобой не нужна…

– Мама, милая мамочка,

Плачет сердце мое…

– Различай, моя девочка,

От чужого свое…

– Ну, а что окружает нас?

Кто ближайший сосед?

– Кроме звезд и Миррэлии

Ничего в мире нет!

l916. 19 сентября

Им. Бельск

СЕКСТИНА МУДРОЙ КОРОЛЕВЫ (III)

Не вовлечет никто меня в войну:

Моя страна для радости народа.

Я свято чту и свет и тишину.

Мой лучший друг – страны моей свобода.

И в красный цвет зеленую весну

Не превращу, любя тебя, природа.

Ответь же мне, любимая природа,

Ты слышала ль про красную войну?

И разве ты отдашь свою весну,

Сотканую для радости народа,

Рабыне смерти, ты, чей герб – свобода

И в красную войдешь ли тишину.

Я не устану славить тишину,

Не смерти тишину, – твою, природа,-

Спокойной жизни! Гордая свобода

Моей страны пускай клеймит войну

И пусть сердца свободного народа

Впивают жизнь – цветущую весну.

Прочувствовать и оберечь весну,

Ее полей святую тишину -

Счастливый долг счастливого народа.

Ему за то признательна природа,

Клеймящая позорную войну,

И бережет такой народ свобода.

Прекрасная и мудрая свобода!

Быть может, ты взлелеяла весну?

Быть может, ты впустила тишину?

Быть может, ты отторгнула войну?

И не тобой ли, дивная природа

Дарована для доброго народа?

Для многолетья доброго народа,

Для управленья твоего, свобода,

Для процветанья твоего, природа,

Я, королева, воспою весну,

Ее сирень и блеск, и тишину,

И свой народ не вовлеку в войну!

1916. Август

Им. Бельск

II. ПОВРАГА
ПОВРАГА

У вдавленного в лес оврага,

Стремясь всем головы вскружить,

Живет неведная поврага,

Живет, чтобы живя, вражить.

То шлет автомобильной шине

Пустобутыльное стекло,

То ночь, подвластную вражине,

Нажить снежино наголо.

То заблуждает сердце девье

И – заблужденная – блудит.

То валит вялые деревья,

И – ворожбовая – вражит…

Сраженная вражиней Драга

Вздорожала дрогло в дряблой мгле…

Пока бежит, вража, поврага,

Не будет дружно на земле…

1916. Январь

Петроград

18 ФЕВРАЛЯ 1915 ГОДА

Девятьсот пятнадцатого года

Восемнадцатого февраля

Днем была пригожая погода,

К вечеру овьюжилась земля.

Я сидел в ликеровой истоме,

И была истома так пошла…

Ты вошла, как женщина, в мой номер,

Как виденье, в душу мне вошла…

Тихий стук, и вот – я знаю, знаю,

Кто войдет! – входи же поскорей!

Жду, зову, люблю и принимаю!

О, мечта в раскрытии дверей!..

О, Любовь! Тебе моя свобода

И тебе величье короля

С восемнадцатого февраля

Девятьсот пятнадцатого года!..

1916. Февраль

Москва

О, ГОРЕ СЕРДЦУ!

Ты вся на море! ты вся на юге! и даже южно

Глаза сияют. Ты вся чужая. Ты вся – полет.

О, горе сердцу! – мы неразлучны с тобою год.

Как это странно! как это больно! и как ненужно!

Ты побледнела, ты исхудала: в изнеможеньи

Ты вся на море, ты вся на юге! ты вся вдали.

О, горе сердцу! – мы год, как хворост, шутя, сожгли,

И расстаемся: я – с нежной скорбью, ты -

в раздраженьи.

Ты осудила меня за мягкость и за сердечность,-

За состраданье к той неудачной, забытой мной,-

О, горе сердцу! – кого я наспех назвал родной…

Но кто виною? – Моя неровность! моя беспечность.

Моя порывность! моя беспечность! да, вы виною,

Как ты, о юность, ты, опьяненность! ты, звон в крови!

И жажда женской чаруйной ласки! И зов любви!

О, горе сердцу! – ведь так смеялись весна весною…

Сирень сиренью… И с новым маем, и с новой листью

Все весенело; сверкало, пело в душе опять.

Я верил в счастье, я верил в женщин – четыре, пять,

Семь и двенадцать встречая весен, весь -

бескорыстье.

О, бескорыстье весенней веры в такую встречу,

Чтоб расставаться не надо было, – в тебе ль не зло?

О, горе сердцу! – двенадцать женщин судьбой

смело!

Я так растерян, я так измучен, так искалечен.

Но боль за болью и за утратой еще утрата:

Тебя теряю, свою волшебку, свою мечту…

Ты вся на море, ты вся на юге, вся на лету…

О, горе сердцу! И за ошибки ему расплата…

17 февраля l916

Петроград

ПОЭЗА СТРАННОСТЕЙ ЖИЗНИ

Авг. Дм. Барановой

Встречаются, чтобы разлучаться…

Влюбляются, чтобы разлюбить…

Мне хочется расхохотаться

И разрыдаться – и не жить!

Клянутся, чтоб нарушить клятвы…

Мечтают, чтоб клянуть мечты…

О, скорбь тому, кому понятны

Все наслаждения Тщеты!..

В деревне хочется столицы…

В столице хочется глуши…

И всюду человечьи лица

Без человеческой души…

Как часто красота уродна,

И есть в уродстве красота…

Как часто низость благородна,

И злы невинные уста.

Так как же не расхохотаться,

Не разрыдаться, как же жить,

Когда возможно расставаться,

Когда возможно разлюбить?!.

1916. Февраль

Москва

БЫВАЮТ ТАКИЕ МГНОВЕНИЯ…

Бывают такие мгновения,

Когда тишины и забвения,-

Да, лишь тишины и забвения,-

И просит, и молит душа…

Когда все людские тревоги,

Когда все земные дороги

И Бог, и волненья о Боге

Душе безразлично-чужды…

Не знаю, быть может, усталость,

Быть может, к прошедшему жалость,-

Не знаю – но, зяблое, сжалось

Печальное сердце мое…

И то, что вчера волновало,

Томило, влекло, чаровало,

Сегодня так жалко, так мало

В пустыне цветущей души…

Но только упьешься мгновенной

Усладой, такою забвенной,

Откуда-то веет вервэной,

Излученной и моревой…

И снова свежо и солено,

И снова в деревьях зелено,

И снова легко и влюбленно

В познавшей забвенье душе!..

l9 апреля 1916

Гатчина

ПОЭЗА СИРЕНЕВОЙ МОРДОЧКИ

Твоя сиреневая мордочка

Заулыбалась мне остро.

Как по тебе тоскует жердочка,

Куренок, рябчатый пестро!..

Как васильковы и люнелевы

Твои лошадии глаза!

Как щеки девственно-апрелевы!

Тебя Ифрит мне указал!..

И вся ты, вся, такая зыбкая,

Такая хрупкая, – о, вся!-

Мне говоришь своей улыбкою,

Что есть сирень, а в ней – оса…

4 мая 1916

Харьков

ПОЭЗА СЕВЕРНОГО ОЗЕРА

В двенадцати верстах от Луги,

В лесу сосновом, на песке,

В любимом обществе подруги

Живу в чарующей тоске.

Среди озер, берез и елок

И сосен мачтовых среди

Бежит извилистый проселок,

Шум оставляя позади.

Я не люблю дорог шоссейных:

На них – харчевни и обоз.

Я жить привык в сквозных, в кисейных

Лесах, у колыбели грез.

В просторном доме, в десять комнат,

Простой, мещанистый уют,

Среди которого укромно

Дни северлетние текут.

Дом на горе, а в котловине,

Как грандиозное яйцо,

Блистает озеро сталь-сине,

И в нем – любимое лицо!

С ольховой удочкой, в дырявой

И утлой лодке, на корме,

Ты – нежный отдых мой от славы,

Который я найти сумел…

То в аметистовом, то в белом,

То в бронзовом, то в голубом,

Ты бродишь в парке запустелом

И песней оживляешь дом.

На дне озерном бродят раки

И плоскотелые лещи.

Но берегись: в зеленом мраке

Медведи, змеи и клещи.

А вечерами крыломыши

Лавируют среди берез,

И барабанит дождь по крыше,

Как громоносный Берлиоз.

Да, много в жизни деревенской

Несносных и противных “но”,

Но то, о чем твердит Каменский,

Решительно исключено…

Здесь некому плести интриги,

И некому копать здесь ям…

Ни до Вердена, ни до Риги

Нет дела никакого нам…

Здесь царство в некотором роде,

И от того, что я – поэт,

Я кровью чужд людской породе

И свято чту нейтралитет.

Конец июля l916

Им. Бельск

ОПЕЧАЛЕННАЯ ПОЭЗА

Не вечно мне гореть. Не вечно мне пылать.

И я могу стареть. И я могу устать.

Чем больше пламени в моем давно бывалом,

Тем меньше впереди огня во мне усталом.

Но все-таки, пока во мне играет кровь,

Хоть изредка, могу надеяться я вновь

Зажечься, засиять и устремиться к маю…

Я все еще живу. Я все еще пылаю…

8 декабря 1916

Гатчина

МУЗЕЙ МОЕЙ ВЕСНЫ

О милый тихий городок,

Мой старый, верный друг,

Я изменить тебе не мог

И, убежав от всех тревог,

В тебя въезжаю вдруг!

Ах, не в тебе ль цвела сирень,

Сирень весны моей?

Не твой ли – ах! – весенний день

Взбурлил во мне “Весенний день”,

Чей стих – весны ясней?

И не окрестности твои ль,

Что спят в березняке,

И солнцесвет, и лунопыль

Моих стихов сковали стиль,

Гремящих вдалеке?

И не в тебе ли в первый раз

Моя вспылала кровь?

Не предназначенных мне глаз,-

Ах, не в тебе ль, – я пил экстаз

И думал: “Вот любовь!”

О первый мой самообман,

Мне причинивший боль,

Ты испарился, как туман,

Но ты недаром мне был дан:

В тебе была эоль!

И только много лет спустя,

Ошибок ряд познав,

Я встретил женщину-дитя

С таким неотразимым “я”,

Что полюбить был прав.

Да, не заехать я не мог

Теперь, когда ясны

Мои улыбки, в твой шатрок,

Мой милый, тихий городок,

Музей моей весны!..

l9 апреля 1916

Гатчина

ПОЭЗА ДМИТРИЮ ДОРИНУ

Я перечитываю снова

Твои стихи, – и в ореол

Давно угасшего Былого

Взлетел “Тоскующий Орел”!

Ах, чувствам нет определенья…

Чего до слез, до муки жаль?

Какое странное волненье!

Какая странная печаль!

Твои стихи! – они мне милы!

На редкость дороги они!

Моя известность не затмила

Того, что помним мы одни!

И если не совсем умелы

Твои смущенные стихи,

Что мне до этого за дело,

Раз сердцу моему близки?!..

Ведь в них и Фофанов, и Пудость,

Твоей застенчивости “аль”,

И внешних лет святая скудость,

Которую-то мне и жаль…

Пусть мой порыв нелеп и вздорен,-

Я не стыжусь его; я рад,

Что где-то жив мой грустный Дорин,

Меня волнующий собрат.

9 ноября 1916

Гатчина

ГАСТРОНОМИЧЕСКИЕ ДРЕВНОСТИ

Лукулл, Октавий, Поллион,

Апиций, Клавдий – гастрономы!

Ваш гурманический закон:

Устроить пир, вспенить ритон

И уедаться до истомы.

Прославленный архимагир,

Одетый чуть не в латиклаву,

Причудами еды весь мир

Дивил, и рокотанье лир

Отметило его по праву.

Не раз в шелках имплувиат,

Закутав головы кукулем,

К Лукуллу толпы шли мэнад

Пить выгрозденный виноград,

Соперничающий с июлем.

Из терм Агриппы сам Нерон,

Искавший упоенья в литре,

Шел к гастрономам спить свой сон,

И не Нероном ли пронзен

Прощающий его Димитрий?

И не на этих ли пирах

Тот, кто рожден с душой орлиной,-

Пизон, Петроний, – пал во прах,

Сраженный той, чье имя – страх:

Статилиею – Мессалиной?

15 октября 1916

Гатчина

РИФМОДИССО

Вдали, в долине, играют Грига.

В игранье Грига такая нега.

Вуалит негой фиордов сага.

Мир хочет мира, мир ищет бога.

О, сталь поляра! о, рыхлость юга!

Пук белых молний взметнула вьюга,

Со снежным полем слилась дорога.

Я слышу поступь мороза-мага;

Он весь из вьюги, он весь из снега.

В мотивах Грига – бессмертье мига.

1916. Ноябрь

Гатчина

МИНЬОНЕТ

О, мечта бархатисто-фиолевая,

Ты, фиалка моя,

Расцветаешь, меня окороливая,

Аромат свой лия…

Нежно теплится в сердце эолевая

Синих вздохов струя,

О, мечта бархатисто-фиолевая,

Ты, фиалка моя!

8 декабря 1916

Гатчина

БЕЛАЯ ФИАЛКА

Когда вы едете к деревне

Из сквозь пропыленной Москвы,

Уподобаетесь царевне

Веков минувших тотчас Вы.

К фиалкам белым злая ревность,

Берете страстно их букет,

Оправдываете царевность

Отлеченных когда-то лет.

И, может быть, – кто смеет спорить?-

Способна, нежно-хороша,

Злой папоротник разузорить

Фиалки белая душа?

Ни шоколадных, ни лиловых,-

Лишь белые берете вы…

Не в поезде, не на почтовых,-

На крыльях надо из Москвы…

26 декабря 1916

Гатчина

ОСЕННЯЯ ПОЭЗА

Уже деревья скелетеют…

Балькис Сивская

Уже деревья скелетеют

И румянеют, и желтеют;

Уж лето бросило поля,

Их зелень златом опаля.

Уж ветки стали как дубины,

Уже заежились рябины,

И поморозили грибы

В сухой листве свои горбы.

Уже затинились озера,

И мирового фантазера

Мечты отусклены уже,

Уже печаль в земной душе.

7 сентября 1916

Им. Бельск

ПОЭЗА ЛУННЫХ НАСТРОЕНИЙ

Как в сказке… Как в сказке… Луна голубеет.

Луна серебреет…

Прозрачная тишь…

Как в сказке… Как в сказке… Луна голубеет.

И лес скелетеет…

Зачем ты молчишь?

Как в сказке… Как в сказке… Луна голубеет.

Не дышит, не веет

Озерный камыш…

Kак в сказке… Как в сказке… Луна голубеет.

Поля осенеют…

О чем ты грустишь?

Как в сказке… Как в сказке… Луна голубеет.

И в луни светлеет

Изгорбленность крыш…

Как в сказке… Как в сказке… Луна голубеет.

И лик твой бледнеет…

Что в сердце таишь?

Как в сказке… Как в сказке… Луна голубеет.

Подняться не смеет

Летучая мышь…

Как в сказке… Как в сказке… Луна голубеет.

Мне хочется ласки!..

Откликнись! Пойми ж!

3 сентября l916

Им. Бельск

ПОЭЗА ОКТЯБРЬСКОГО ПОЛДНЯ

С крыш падая, тают бриллиантики,

И солнце осталило стекла,

Сирень еще держит листву…

Мороз закрутил ее в бантики,

Но к полдню, – двенадцати около,-

Разъ жась, глядит в синеву.

Подстрижены к маю акации,

И коврики тлеют листовые,

Их тоны темнеют, увяв…

Ветшают к зиме декорации

Природы, чтоб в дни лепестковые

Облечься в фантазную явь…

15 октября 1916

Гатчина

ПОЭЗА СТЫДЯЩИМСЯ МОЛОДОСТИ

Куда вы отдаете силы?

Вы только вдумайтесь – куда!

И разве вам уже не милы

И лес, и поле, и вода?

И разве вам уже не любы

Восторги кисти и стиха?

И целовать любимых в губы -

Да разве это от греха?

И разве ничего не нужно

Для вашей юности, друзья?

Как слабы вы! Как мало дружны!

Над Вами властвует Н е л ь з я.

И вам не больно? Не обидно?

Вы покоряетесь? Чему?

Своей же робости постыдной

И малодушью своему!

Вы в заблужденьи! Пусть исправить

Ошибки сердце повелит.

Одна лишь молодость! Одна ведь!

И лишь ее стыдиться – стыд!

Ноябрь 1916

ЗАЯЧЬИ МОНОЛОЖКИ

1

Что в мыслях не таи,

Сомненьями терзаемый,

Хозяева мои -

Предобрые хозяева:

Горячим молоком

Животик мне распарили -

И знаете? – при том

Ни разу не зажарили!..

15 сентября 1916.

Им. Бельск

2

– “Похож ты на ежа

И чуточку на вальдшнепа”,-

Сказала, вся дрожа,

Собака генеральшина:

– “Случалось мне тайком

Вам, зайцам, хвост обгрызывать…”

И наглым языком

Рот стала свой облизывать…

1916. Сентябрь

Им. Бельск

3

Вчера сибирский кот

Его высокородия

Вдруг стибрил антрекот

(Такое уж отродие!..)

Сказал хозяйский сын:

“Бери примеры с заиньки”,-

И дал мне апельсин

Мой покровитель маленький.

1916. Сентябрь

Им. Бельск

4

Зачем-то нас зовут

Всегда каким-то трусиком,

А сами нас жуют,

Смешно виляя усиком…

Ужели храбрость в том,

Чтоб вдруг на нас обрушиться

С собакой и с ружьем,

Зажарить и накушаться?

1916. Сентябрь

Им. Бельск

ПЕСЕНКА О ЗАЙЦЕ

Я впивала аромат

В молодых сиренях.

Заяц кушал виноград

На моих коленях.

Я подшеила ему

Золотой бубенчик.

Стал мой заяц потому

Вылитый оленчик.

1916. Сентябрь

Им. Бельск

ТРИОЛЕТЫ О ЗАЙЦЕ

1

Наш заяц, точно Передонов,-

Перед отъездом рвет обои.

Смеясь, решили мы с тобою:

Наш заяц – точно Передонов!

В них поруганье роковое

Цивилизации законов…

Наш заяц, – точно Передонов,

С остервененьем рвет обои…

8 сентября 1916

Им. Бельск

2

Ликует тело заячье:

По горло молока!

Свобода далека,

Но сыто тело заячье.

Живет он припеваючи

И смотрит свысока.

В неволе тело заячье,

Но вволю молока!

8 сентября 1916

Им. Бельск

ГИРЛЯНДА ТРИОЛЕТОВ

1

Печальное и голубое,

Ах, вам мой грезовый поклон!

Подумать только – все былое:

Печальное и голубое.

Я в прошлое свое влюблен,

Когда все было молодое…

Печальное и голубое,

Ах, вам мой грезовый поклон!

2

Ах, вам мой грезовый поклон!

Тебе, сирень, ледок во зное,

Тебе, жасмин, душистый сон,-

Тебе, мой грезовый поклон!

Тебе, бывалое, иное,

Тебе, весенний унисон,

Тебе мой грезовый поклон!

Моя сирень, ледок во зное!

3

Моя сирень, ледок во зное,

И ты, гусинолапый клен:

Покойтесь мирно! Спи в покое,

Моя сирень, ледок во зное!

Я равнодушно утомлен,

Тревожим смутною тоскою:

Была сирень – ледок во зное…

Был он – румянолапый клен…

4

Печальное и голубое

Хранит гусинолистый клен:

Скрывает он своей листвою

Печальное и голубое.

Тайн никому не выдаст он:

Ведь в нем молчание благое

Печальное и голубое

Таит румянолистый клен.

5

Таит гусинолистый клен

Вам чуждое, нам с ним родное.

Охраной тайны опален,

Зардел гусинолистый клен.

Молчание его святое.

И, даже под бурана стон,

Таит – ладонь в пять пальцев, – клен

Вам чуждое, нам с ним – родное.

6

Вам чуждое, нам с ним – родное.

Постигнет кто? лишь небосклон

Губерний северных. Мечтою

Вам чуждою, нам с ним родною,

Из нас с ним каждый упоен,

И в этом что-то роковое…

Вам чуждое, нам с ним родное…

Постигнет кто? Лишь небосклон.

7

Печальное и голубое,

Ах, вам мой грезовый поклон!

О, ласковое ты и злое,

Печальное и голубое!

И я на севере рожден

С печально-голубой душою.

Печальное и голубое,

Ах, вам мой грезовый поклон!

8

Ах, вам мой грезовый поклон,

Печальное и голубое.

Вас обвивающий змеею,

Ах, вам мой грезовый поклон!

На миг минувший осенен,

Я знаю: в нем все пустое,

Но вам мой грезовый поклон,

Печальное и голубое!

9

Печальное и голубое!

Ах, вам мой грезовый поклон!

Моя сирень – ледок во зное -

Печальное и голубое.

Хранит гусинолапый клен

Вам чуждое, нам с ним родное.

Печальное и голубое,

Ах, вам мой грезовый поклон!

Декабрь l916

Гатчина

ПОЭЗА О ПОЭТЕССАХ

Как мало поэтесс! как много стихотворок!

О, где дни Жадовской! где дни Ростопчиной?

Дни Мирры Лохвицкой, чей образ сердцу дорог,

Стих гармонический и веющий весной?

О, сколько пламени, о, сколько вдохновенья

В их светлых творчествах вы жадно обрели!

Какие дивные вы ведали волненья!

Как окрылялись вы, бескрылые земли!

С какою нежностью читая их поэзы

(Иль как говаривали прадеды: стихи…),

Вы на свиданья шли, и грезового Грэза

Головки отражал озерный малахит…

Вы были женственны и женски-героичны,

Царица делалась рабынею любви.

Да, были женственны и значит – поэтичны,

И вашу память я готов благословить…

А вся беспомощность, святая деликатность,

Готовность жертвовать для мужа, для детей!

Не в том ли, милые, вся ваша беззакатность?

Не в том ли, нежные, вся прелесть ваших дней?

Я сам за равенство, я сам за равноправье,-

Но… дама-инженер? но… дама-адвокат?

Здесь в слове женщины – неясное бесславье

И скорбь отчаянья: Наивному закат…

Во имя прошлого, во имя Сказки Дома,

Во имя Музыки, и Кисти, и Стиха,

Не все, о женщины, цепляйтесь за дипломы,-

Хоть сотню “глупеньких”: от “умных” жизнь суха!

Мелькает крупное. Кто – прошлому соперник?

Где просто женщина? где женщина-поэт?

Да, только Гиппиус и Щепкина-Куперник:

Поэт лишь первая; вторая мир и свет…

Есть… есть Ахматова, Моравская, Столица…

Но не довольно ли? Как “нет” звучит здесь “есть”,

Какая мелочность! И как безлики лица!

И модно их иметь, но нужно их прочесть.

Их много пишущих: их дюжина, иль сорок!

Их сотни, тысячи! Но кто из них поэт?

Как мало поэтесс! Как много стихотворок!

И Мирры Лохвицкой среди живущих – нет!

23 августа 1916

Им. Бельск

НА СМЕРТЬ ВЕРХАРЕНА

Вновь, Бельгия, невинностью твоей

Играет ритм чудовищного танца:

Лишилась и великого фламандца,

Лишенная свободы и полей.

И что тебе, страдалице, милей:

Твоя ли участь жертвенного агнца?

Иль розы возмущенного румянца?

Иль он, поэт, как некий солнцелей?

Все дорого: и почва, и Верхарен.

Твой скорбный взор страданьем светозарен,

Твой гордый дух насильем уязвлен.

Но вот что для меня непостижимо:

Зачем же он, Культура кем любима,

Ее певец – Культурой умерщвлен?!

16 ноября 1916

Гатчина

КОЙТ И ЭМАРИК
(ЭСТЛЯНДСКАЯ ЛЕГЕНДА О БЕЛЫХ НОЧАХ)

Алексею Масаинову

1

Койт, зажигатель солнца, и Эмарик, гасунья,

Встретились перед ночью в небе, весной золотом,

Встречею чаровались. Койт запылал: “Чарунья”…

А Эмарик сказала: “Счастье в тебе – молодом…”

И позабыла махнуть рукавом,

И не подула на солнце июнье,

И осенило оно новолунье

Победоносным лучом.

2

Бог, Вседержитель неба, Солнечный Вседержитель,

Сам себя сотворивши, Койта и с ним Эмарик,

Бог разразился гневом: “Дерзостные, дрожите,-

План мой разрушить смели, оцепенившие миг”.

В небе раздался испуганный крик:

То растерялись и Койт-небожитель,

И Эмарик, распустившая нити

Льняных волос на свой лик.

3

Но пережив мгновенье, пламенным чувством смелы,

Правы своей любовью, искренностью осмелев,

Койт и Эмарик вскричали: “Мы пред тобою белы!

Мы пред тобой невинны! Твой непонятен гнев”.

И Эмарик, от тоски побледнев,

Облако в руки взяла и запела,

Пела о чувстве своем и бледнела

Бледностью девственных дев…

4

Он справедлив, Премудрый! Бог остается Богом!

Светлое возмущенье может судью восхитить!

Месть пробуждает правда только в одном убогом.

Бог же всегда был Богом, пламя готовым простить!

И даровал он им право – любить,

В вешние ночи встречаться дорогам,

Разным путям их, и в этом немногом

Счастье уметь находить!

19 апреля 1916

Гатчина

БЕССТРАСТИЕ ДОСТИЖЕНИЯ

Назад два года наша встреча

Не принесла любви твоей:

Ты отвечала мне, переча

Чужому из чужих людей…

Я полюбил тебя поэтно:

Самозабвенно, в первый миг.

Пусть не была любовь ответна,

Я не поблек, я не поник!

Но выдержкою и терпеньем,

Но верою в любовь свою,

Но пламенным тебя воспеньем

Достиг, что говоришь: “Люблю”.

И в каждом слове, в каждом жесте,

И в каждом взгляде на меня

Читаю: “Мы два года вместе” -

Из часа в час, в день изо дня.

О, я уверен был, что это

Когда-нибудь произойдет,

Что чувство чистое поэта

В тебе ответное найдет!

Но отчего ж не торжествую

Своей победы над тобой?

Тебя я больше не ревную

И не молю: “Живи со мной!”

Не потому, чтоб разлюбилось;

Не потому, чтоб я остыл; -

Но сердце слишком быстро билось,-

И я усталость ощутил!..

Восторг – в безумстве! счастье – в бреде!

В лиловой лжи весенних дней!..

Бесстрастно радуюсь победе,

Не зная, что мне делать с ней!..

2 января 1917

Гатчина

МНЕ ПЛАКАТЬ ХОЧЕТСЯ…

Мне плакать хочется о том, чего не будет,

Но что, казалось бы, свободно быть могло…

Мне плакать хочется о невозможном чуде,

В твои, Несбывная, глаза смотря светло…

Мне плакать хочется о празднике вселенском,

Где справедливость облачается в виссон…

Мне плакать хочется о чем-то деревенском,

Таком болезненном, как белый майский сон.

Мне плакать хочется о чем-то многом, многом

Неудержимо, безнадежно, горячо

О нелюбимом, о бесправном, о безногом,

Но большей частью – ни о ком и ни о чем…

13 января 1917…

Гатчина

КАВКАЗСКАЯ РОНДЕЛЬ

Январский воздух на Кавказе

Повеял северным апрелем.

Моя любимая, разделим

Свою любовь, как розы – в вазе…

Ты чувствуешь, как в этой фразе

Насыщены все звуки хмелем?

Январский воздух на Кавказе

Повеял северным апрелем.

ПОЭЗА ЮЖИКУ
НА МОТИВ ВИКТОРА ГОФМАНА

Весеннее! весеннее! как много в этом слове!

Вы, одуванчики, жасмины и сирень!

Глаза твои! глаза! они как бы лиловей

Они сиреневей в весенний этот день!

Любимая! любимая! как много в этом звуке!

Уста улыбные и синева ресниц…

Уста твои, уста! и что же в них из муки.

Святая из святых! блудница из блудниц!

Люблю тебя, люблю тебя! и буду вечно-вечно

Любить тебя, моя! все вылилось в моей…

О, как же ты добра, прекрасна и сердечна,

Мой Южик! мой бокал! поэзосоловей!

27 января 1917

Тифлис

ПОЭЗА БЕЛОЙ СИРЕНИ

Белой ночью в белые сирени,

Призраком возникшие, приди!

И целуй, и нежь, и на груди

Дай упиться сонмом упоений,

И целуй, и нежь, и утруди…

Белой ночью белые приветы,

Ласк больных, весенних полусны,

И любовь, и веянье весны,

И полутемени, и полусветы,

И любовь, и чувства так лесны!..

Эта ночь совсем, совсем живая!

В эту ночь приди ко мне, приди!

И судьбу свою впереди!

А сирень цветет, слегка кивая!

А любовь растет, легка, в груди!

1917. Июнь

Гатчина

ГАТЧИНСКИИ ВЕСЕННИЙ ДЕНЬ

Тридцатый год в лицо мне веет

Веселый, светлый майский день.

Тридцатый раз Сиреневеет

В саду душистая сирень.

“Сирень” и “день” – нет рифм банальней!

Милей и слаще нет зато!

Кто знает рифмы музыкальней

И вдохновенней – знает кто?!

“Сирень” и “день”! Как опьяненно

Звучите вы в душе моей!

Как я на мир смотрю влюбленно,

Пьян сном сиреневых кистей!

Пока я жив, пока я молод,

Я буду вечно петь сирень!

Весенний день горяч и золот,-

Виновных нет в весенний день!

31 мая 1917

Гатчина

ПОЭЗА РАЗЪЯСНЕНИЯ

Мои стихи не очень вдохновенны

Последний год…

Не вдохновенны оттого, что пленны,

А я все тот…

Я не могу сказать всего, что надо,

Хотя могу…

И чтоб не лгать реально, – вот досада,-

Фантазно лгу.

Да, ваших дней волнующая проза -

Больной вопрос…

А потому – Миррэлия – как грёза,-

Взамен всех проз!..

9 ноября 1916

Гатчины

ПОЭЗА АЛЫХ ТУФЕЛЬ

Ало-атласные туфли были поставлены на стол,

Но со стола поднимались и прижимались к губам.

Создал сапожник-художник, а инженер вами хвастал.

Ало-атласные туфли глаз щекотали гостям.

Ало-атласные туфли, вы наподобие гондол,

Помните температуру требовательной ноги?

Ало-атласные туфли, сколько купивший вас отдал

Разума и капитала – знает один Ибрагим…

Ало-атласные туфли с дымчатым кроличьим мехом

Грелись кокетно в ладонях и утопали в коврах,

Топали в пламенном гневе, то содрогались вы смехом,

Вас на подносах носили на вакханальных пирах.

Плавали бурно в шампанском, кушали пряные

трюфели,

Аэропланом взлетали, били мужчин по щекам,

Ало-атласные туфли, ало-атласные туфельки!

Вы, чьи носки к молодежи! чьи каблуки – к старикам!

l5 октября 1917

Петроград

ГЕНИЙ ЛОХВИЦКОЙ

Я Лохвицкую ставлю выше всех:

И Байрона, и Пушкина, и Данта.

Я сам блещу в лучах ее таланта,

Победно обезгрешившего Грех:

Познав ее, познал, что нет ни зла,

Нет ни добра, – есть два противоречья,

Две силы, всех влекущие для встречи,

И обе – свет, душа познать могла.

О, Бог и Черт! Из вас ведь каждый прав!

Вы – символы предмирного контраста!

И счастлив тот, о ком заботясь часто,

Вселяется в него, других поправ.

И в ком вас одинаково, тот благ:

Тот знает страсть, блаженство и страданья,

Тот любит жизнь, со смертью ждет свиданья,

И тот велик, как чародей, как маг!

И грех, и добродетель – красота,

Когда их воспринять благоговейно.

Так Лохвицкая просто, беззатейно

Открыла двух богов и два креста.

1912. Июль

Веймарн

ПРОМЕЛЬК

И в зле добро, и в добром злоба,

Но нет ни добрых, нет ни злых,

И правы все, и правы оба,-

И правоту поет мой стих.

И нет ни шведа, ни японца.

Есть всюду только человек,

Который под недужьем солнца

Живет свой жалкий полувек.

21 декабря l917

Петроград

К ШЕСТИЛЕТИЮ СМЕРТИ ФОФАНОВА

Как это так могло случиться,

Что мог он в мае умереть,

Когда все жаждет возродиться,

И соком жизненным кипеть?!..

Певец весны, певец сирени

И майских фей, и соловьев,

Чьей лиры струны так весенни,

Чей стих журчливее ручьев.

Как мог он, этот вешнепевец,

Как он сумел, как он посмел

Уйти от пляшущих деревьев

И от кипящих маем тел?

На скорбь обрек живых умерший,

На осень он весну обрек…

Что может быть больней и горше,

Чем умолканье вешних строк?…

Все не могу я надивиться

И все дивиться буду впредь,

Как это так могло случиться,

Что мог он в мае умереть?!..

20 июня 1917

Мыза Ивановка

РОССИНИ
СОНЕТ

Отдохновенье мозгу и душе

Для девушек и правнуков поныне…

Оркестровать улыбку Бомарше

Мог только он, эоловый Россини.

Глаза его мелодий ясно-сини,

А их язык понятен в шалаше.

Пусть первенство мотивовых клише

И графу Альмавиве, и Розине.

Миг музыки переживет века,

Когда его природа глубока,-

Эпиталамы или панихиды!

Россини – это вкрадчивый апрель,

Идиллия селян “Вильгельма Телль”,

Кокетливая трель “Семирамиды”.

1917. Октябрь

Петроград

ПОЭЗА БЫВШЕМУ ЛЬСТЕЦУ

Одному из многих

Как вы могли, как вы посмели

Давать болтливый мне совет?

Да Вы в себе ль, да Вы в уме ли?

Зачем мне ваш “авторитет”?

Вы мелкий журналист и лектор,

Чья специальность – фельетон,

Как смели взять меня в свой спектор?

Как смели взять свой наглый тон?

Что это: зависть? “порученье”?

Иль просто дурня болтовня?

Ничтожества ли озлобленье

На светозарного меня?

Вы хамски поняли свободу,

Мой бывший льстец, в искусстве тля,

И ныне соблюдая моду,

Поносите Вы короля!

Прочь! Прочь! а ну Вас к Николаю!

Работайте на экс-царе!

Я так пишу, как я желаю,-

Нет прозы на моем пере!..

А Вы, абориген редакций,

Лакей газетных кулаков,

Член подозрительнейших фракций,

Тип, что “всегда на все готов”…

Вы лишь одна из грязных кочек

В моем пути, что мне до них?

И лучшая из Ваших строчек -

Все ж хуже худшей из моих!

Не только Ваш апломб пигмея,-

Апломб гигантов я презрел,

И вот на Вас, льстеца и змея,

Свой направляю самострел!

Да ослепит Вас день весенний,

И да не знают Вас века!

Вы – лишь посредственность, я – гений!

Я Вас не вижу свысока!

3 марта 1917

Гатчина

III. РЕВОЛЬВЕРЫ РЕВОЛЮЦИИ

ГИМН РОССИЙСКОЙ РЕСПУБЛИКИ

Свобода! Свобода! Свобода!

Свобода везде и во всем!

Свобода на благо народа!

Да радуемся! да живем!

Мы русские республиканцы,-

Отсталым народам пример!

Пусть флагов пылают румянцы!

Сверкает в руках револьвер!

Победа! Победа! Победа!

Над каждым в России царем!

Победа – расплата за деда!

Да радуемся, да живем!

Столетья царями теснимы,

Прозрели в предвешние дни:

Во имя России любимой

Царь свергнут – и вотмы одни!

Труд, равенство, мир и свобода,

И песня, и кисть со стихом -

Отныне для счастья народа!

Да радуемся! да живем!

1917. Гатчина – Петроград

ВСЕ – КАК ОДИН

Народу русскому дивитесь:

Орлить настал его черед!

Восстал из недр народный витязь

И спас от деспота народ.

Не важно знать – какое имя

Носил народа лучший сын.

Не важно знать – он шел какими

Путями к пламени вершин.

Но он пришел, освободитель!

Но он возник, но он восстал!

И голос был: “За мной идите!”

Не гром ли то прогрохотал!

Все, как один, рванулись люди

За счастьем! за весной! за сном!

Все, как один, вздохнули груди.

Одно – во всех, и все – в одном!

Но незачем идти им стало,-

Свобода к ним из-за угла.

В глазах, как солнце, заблистала

И в душах факелы зажгла.

И улыбнулась им Свобода:

“Все, как один! Вот в чем секрет

Удачи зрелого народа…

Иных путей к свободе нет!”

Благословен да будет витязь,

Воспламенивший всех вперед!

Народу русскому дивитесь:

Пример народам – мой народ!

5 марта 1917

Орел

МОЕМУ НАРОДУ

Народ оцарен! Царь низложен!

Свободно слово и печать!

Язык остер, как меч без ножен!

Жизнь новую пора начать!

Себя царями осознали

Еще недавние рабы:

Разбили вздорные скрижали

Величьем солнечной судьбы!

Ты, единенье, – златосила,

Тобою свергнут строй гнилой!

Долой, что было зло и хило!

Долой позорное! Долой!

Долой вчерашняя явь злая

Вся гнусь! Вся низость! Вся лукавь!

Долой эпоха Николая!

Да здравствует иная явь!

Да здравствует народ весенний,

Который вдруг себя обрел!

Перед тобой клоню колени,

Народ – поэт! Народ – орел!

1917. Март 8, Москва

И ЭТО – ЯВЬ?…

И это – явь? не сновиденье?

Не обольстительный обман?

Какое в жизни возрожденье!

Я плачу! я свободой пьян!

Как? неужели? все, что в мыслях -

Отныне и на языке?

Никто в Сибирь не смеет выслать?

Не смеет утопить в реке?

Поверить трудно: вдруг – все ложно?!..

Трепещет страстной мукой стих…

Но невозможное – возможно

В стране возможностей больших!

8 марта 1917

Москва

БАЛЛАДА XII

“Когда отечество в огне,

И нет воды – лей кровь, как воду”.

Вот что в укор поставить мне

Придется вольному народу:

Как мог я, любящий свободу,

Поющий грезовый запой,

Сказать абсурд такой в угоду

Порыву гордости слепой?!

Положим, где-то в глубине

Своей души я эту “коду”

Тогда ж отбросив, как во сне,

Пытал и прозревал природу.

И вскоре же обрел я оду

Любви и радости земной,

Проклятью предал я невзгоду

Порыва гордости слепой.

“Стихи в ненастный день” – зане

Вот увертюра к любвероду.

Они возникли в вышине

Подобные громоотводу.

Не минами грузи подводу,

А книжек кипою цветной;

Лей зрячую, живую воду

На веки гордости слепой!

Проклятье пасмурному году,

Мир зачумившему войной,

И вырождавшемуся роду

Державной гордости слепой!

1917. Апрель

Гатчина

БАЛЛАДА XIII

Непоняты моей страной

“Стихи в ненастный день”, три года

Назад написанные мной

Для просвещения народа.

В них – радость, счастье и свобода,

И жизнь, и грезы, и сирень!

Они свободны, как природа,

Мои “Стихи в ненастный день”!

Не тронута моей струной

Осталась рабская порода,

Зерно, посеянное в зной,

Не принесло тогда приплода.

Что для морального урода

Призыв к любви? Урод – как пень…

Затмила дней ненастных мода

Мои “Стихи в ненастный день”.

И только этою весной

Народ почуяв ледохода

Возможность раннего, волной

Потек, волною вешневода

Разлился, не оставив брода

Для малодушных, свергнув лень,

И осознался. Прочь, невзгода!

Вперед, “Стихи в ненастный день”!

И я, издревле воевода,

Кричу в просторы деревень:

Что как не человеку ода -

Мои “Стихи в ненастный день”?!

1917. Апрель

Гатчина

БАЛЛАДА XIV

Должна быть кончена война,

Притом – во что бы то ни стало:

Измучилась моя страна,

Нечеловечески устала.

Есть примененье для металла

Гораздо лучше, чем твой брат.

Да свергнут ужас с пьедестала

Министр, рабочий и солдат!

Должна быть всем троим видна

(Иль вам трех лет кровавых мало?)

Смерть, что распутна и жадна,

Зев гаубицы, сталь кинжала.

Из пасти смерти вырвав жало,

Живи, живой, живому рад!

Не я – вам это жизнь сказала,

Министр, рабочий и солдат!

Все, все вкрови: вода, луна,

Трава, лампасы генерала.

В крови зеленая весна,

Сменила кровь вино бокала.

Кровь все покрыла, захлестала.

Для крови нет уже преград.

У вас глаза сверкают ало,

Министр, рабочий и солдат!

Взгляните на себя сначала:

Не вами ль создан этот ад?

Долой войну! Долой Ваала,

Министр, рабочий и солдат!

Апрель 1917

Гатчина

БАЛЛАДА XV

Блюдите фронт, но вместе с тем

Немедленно в переговоры

Вступите с немцами, затем

Надеждой озарите взоры.

Ни вам – немецкие позоры,

Ни немцам – русские, – нужны

Тем и другим полей просторы

И ласка любящей жены!

Зачем же ужас вам? Зачем

Боль ран, и смерть, и все раздоры?

Чем оправдаете вы, чем

Пролитье крови? Мертвых хоры

Вас не тревожат? Их дозоры

В час полуночной тишины

Не вызывают вас на споры

О слезах любящей жены?

Нет во вселенной лучше тем,

Чем тема: лес, поля и горы.

Кто с этим несогласен – нем.

Кроту милее солнца – норы.

А как пленительны озера,

Бубенчик-ландыш, плеск луны,

Улыбка в небесах Авроры

И взоры любящей жены.

Иль мы поэты, фантазеры,

И вам в окопах не слышны

Ни наши нежные укоры,

Ни голос любящей жены?…

Апрель 1917

Гатчина

БАЛЛАДА XVI

Жизнь человека одного -

Дороже и прекрасней мира.

Биеньем сердца моего

Дрожит воскреснувшая лира.

Во имя заключенья мира

Во имя жизни торжества,

Пускай из злата и сапфира

Пребудут вещие слова!

Да вспыхнет жизни торжество,

И да преломится рапира

От Бергена и до Каира,

От древнеперсидского Кира

И вплоть до человека Льва,-

Светлей счастливого Маира,-

Пребудут вещие слова.

Все для него, все для него -

От мелкой мошки до тапира,-

Для человека, для того,

Кто мыслит: наподобье пира

Устроитьжизнь, ивечно сиро

Живет, как птица, как трава…

Для светозарного эфира

Пребудут вещие слова.

Отныне в синеве эфира,

Волны святого волшебства…

И струй благоуханья миро

Пребудут вещие слова.

Апрель 1917

Гатчина

БАЛЛАДА XVII

Вселенец – антипатриот,

Но к человеку человечен:

Над братом он не занесет

Меча, в своем вселенстве вечен.

Он завистью не искалечен,

Не свойственно вселенцу зло,

Он мягок, кроток и сердечен,

И смотрит мудрый взгляд светло.

Я верю: мой родной народ

Вселенством душ давно отмечен.

Я говорю: старинный гнет

Моей страны навек отлечен.

Вознагражден, увековечен

Народ, забыв свое тягло.

Достойно день свободы встречен,-

И так надежно, так светло!

Я чувствую: уже грядет

Желанный мир (он обеспечен!)

Вновь немец русскому пожмет,

Как брату, руку, дружно встречен;

В музей поставит под стекло

Промозглых патриотов печень -

(Зародыш войн). Смиря светло,

Пошлет привет грядущей встрече

И озарит свое чело:

Вселенцы сходятся на вече,

Чтоб жить и мудро, и светло.

1917. Апрель

Гатчина

ТРАГИЧЕСКАЯ ПОЭЗА

О, что за ужасный кошмар:

Исполненные вольной нови,

Мы не хотим пролитья крови,

Но жаждет крови земной шар!..

Людскою кровью он набух,-

Вот-вот не выдержит и лопнет…

Никто не ахнет и не охнет,

И смерть у всех захватит дух.

Ну что ж! Пусть – коли суждено!

Но мне обидно за Россию:

Свободу обретя впервые,

Погибнет с миром заодно…

Хоть “на миру и смерть красна”,

Но жизнь-то, жизнь ее в расцвете!

Теперь бы ей и жить на свете,

Когда свободна и ясна.

Что ж, вновь за меч? Что ж, вновь в окоп?

Отстаивать свою свободу?

Лить кровь людскую, словно воду,

И, как в постель, ложиться в гроб?!

Я не могу, не смею я

Давать подобные советы…

Дороже этой всей планеты -

Жизнь неповторная твоя!

А если нет? А если нет,-

Как насмеется враг над нами,

Над женами, над матерями!

Тогда на что же нам и свет?…

Но вместе с тем не защищать,

Не рисковать – погибнуть все же,

Что делать нам, о Боже, Боже!

На нас – заклятия печать!..

Одна надежда, что солдат

Германский, вдохновляем веком,

Стать пожелавши человеком,

Протянет руку нам, как брат…

Так сбрось последнего царя,

Европа старая, с престола:

Забрезжит с легкостью Эола

Над миром мирная заря!

О, как ничтожен человек,

Хотя бы даже гениальный,

Пред мыслью глубоко-печальной

О мертвой жизни всех калек!

1917. Апрель

Гатчина

КАПРИЗ ЦАРЯ

Царь на коне, с похмелья и в дремоте,

И нищая красавица в лесу.

Развратница в забрызганных лохмотьях,

Похожая на рыжую лису…

Смеется царь: “Когда бы были седла!..

Но может быть ко мне вы на седло?”

Бесстыдница расхохоталась подло,

Смотря в глаза вульгарно, но светло:

“У вашего величества есть кони,

И если не с собой, то при дворе…

Выих непожалейте дляпогони,-

Тогдамойтрупнастигнутназаре.

А я… А я ни за какие средства

Не смею сесть в одно седло к царю:

Я – нищая, и я порочна с детства,

И с Вами мне не место, говорю”.

Царь запылал и загремел он: “Падаль!

Как смела ты разинуть рабский зев?”

С коня он слез и – поясненье надо ль?-

Царь взял ее, как черт, рассвирепев.

Он бил ее, он жег ее нагайкой,

То целовал, то рвал за волоса…

И покраснело солнце над лужайкой,

И, как холопы, хмурились леса.

А нищая, в безумьи от побоев,

Громила трон царя до хрипоты:

– Моя болезнь взята самим тобою,-

Страдай, дурак, меня не понял ты!

1911. Село Дылицы

ПОЭЗА ИСТИНЫ

В ничем – ничто. Из ничего – вдруг что-то,

И это – Бог.

В самосозданье не дал Он отчета,-

Кому б Он мог?

Он захотел создать Себя и создал,

Собою прав.

Он – Эгоист. И это так же просто,

Как запах трав.

Бог создал свет, но не узнали люди,

Как создан свет.

Ипоэтично льгрезит намо чуде,

И Бог – поэт!

И люди все – на Божие подобье:

Мы – богодробь.

И если мы подвластны вечной злобе,

Отбросим скорбь:

Не уничтожен Богом падший ангел,

Не умерщвлен.

Он – в женщине, он в бешеном мустанге,-

Повсюду он.

Так хочет Бог. Мечты Его пречисты.

И взор лучист.

Природа, Бог и люди – эгоисты:

Я – эгоист!

1912. Лето

Веймарн

ПОЭЗА ОПРАВДАНИЯ

Я – Демон, гений зла. Я Богом пренебрег!

За дерзостный Мой взлет Бог возгордился мною,

Как перлом творчества, как лучшею. мечтою,

Венцом своих забот, венцом своих тревог.

Я – Демон, гений зла. Я Богом пренебрег!

Но я Его люблю, как любит Он Меня:

Меня ожизнил Бог, экстазом осиянный!

И ныне Я Его приветствую “Осанной”!

Я Демон, гений тьмы, пою Поэта дня

И я Его люблю, как любит Он меня!

Меня вне Бога нет: мы двое – Эгобог.

Извечно Мы божим, но Нас не понимали.

О, человечество! В подсолнечной эмали

Начертаны слова, как упоенья вздох:

“Нет Бога вне меня! Мы двое – Эгобог!”

l912. Лето

Веймарн

ПОЭЗА НЕ ДЛЯ ПЕЧАТИ

Федору Сологубу

Остритесь, ядовые иглы!

Плетись, изысканный тернец!

Мы зрить Антихриста достигли,

Свой оголгофили конец.

Грядет иллюзно опобеден,

Как некогда Христос, Протест,

И он исстраждал, чахл и бледен

Жених незачатых невест…

Наш эшафот – не в Палестине

У плодоструйных жирных вод,

А в отелесенной пустыне

В столице Культры эшафот.

Moderne-Голгофа измельчала:

Не три креста, а миллиард,

Но там и здесь – одно начало,

Одно заданье и азарт.

Мы, двойственные изначально,

Растерянно даем вопрос:

“Антихрист у Христа опальный,-

Не псевдонимный ли Христос?”

1918

НАЧАЛЬНИКИ И РЯДОВЫЕ

Начальники и рядовые,

Вы, проливающие кровь,

Да потревожат вас впервые

Всеоправданье и любовь!

О, если бы в душе солдата,-

Но каждого, на навсегда,-

Сиялаблагостнои свято

Всечеловечности звезда!

О, если б жизнь, живи, не мешкай!-

Как неотъемлемо – твое,

Любил ты истинно, с усмешкой

Ты только гладил бы ружье!..

И если 6 ты, раб оробелый,-

Но человек! но царь! но бог!-

Души своей, как солнце, белой

Познать всю непобедность мог.

Тогда сказали бы все дружно!

Я не хочу, – мы не хотим!

И рассмеялись бы жемчужно

Над повелителем своим…

Кого б тогда он вел к расстрелу?

Ужели всех? ужели ж всех?…

Вот солнце вышлои запело!

И всюду звон, и всюду смех!

О, споры! вы, что неизбежны,

Как хлеб, мы нудно вас жуем.

Солдаты! люди! будьте нежны

С незлобливым своим ружьем.

Не разрешайте спора кровью,

Ведь спор ничем не разрешим.

Всеоправданьем, вселюбовью

Мы никогда не согрешим!

Сверкайте, сабли! Стройтесь, ружья!

Игрушки удалой весны

И лирового златодружья

Легко-бряцающие сны!

Сверкайте, оголяйтесь, сабли,

Переливайтесь, как ручей!

Но чтобы души не ослабли,

Ни капли крови и ничьей!

А если молодо безумно

Иеслипир, иесли май,

Чтоб было весело и шумно,

Бесцельно в небеса стреляй!

5сентября 1914

Мыза Ивановка

ГАЗЕТЧИКИ НА ЮПИТЕРЕ

Первый:

– Экстренное прибавление к “Юпитерскому

Известию”:

Антихриста Маринетти на землю-планету пришествие!

Лишенье земли невинности! Кровавое сумасшествие!

Экстренное прибавление к “Юпитерскому Известию”!

Второй:

– К “Юпитерскому Известию” экстренное

прибавление:

Разрушенье старинных памятников! Цивилизаций

разгноение,-

Пробужденный инстинкт человечества – жажда

самоистребления…

К “Юпитерскому Известию” экстренное прибавление!

Третий:

– Экстренное прибавление к “Известию

Юпитерскому”:

Земля, обезумев, как волосы, все сады и леса

свои выдергала…

Статья профессора Марсова: “Апофеоз вселенского

изверга”!

Экстренное прибавление к “Известию Юпитерскому”.

Четвертый:

– К “Известию Юпитерскому” прибавление

экстренное:

Поэтов и светлых мыслителей на земле положение

бедственное…

Пятый:

– Еще, еще прибавление, почти уже бестекстенное:

Земля провалилась в хаос! Купите самое экстренное!

1914

УМАЛИШЕННАЯ

На днях Земля сошла с ума

И, точно девка площадная,

Скандалит, бьет людей, в дома

Врывается, сама не зная -

Зачем ей эта кутерьма.

Плюет из пушек на поля

И парится в кровавых банях.

Чудовищную чушь меля,

Извиртуозничалась в брани

Умалишенная Земля.

Попробуйте спросить ее:

“В твоей болезни кто в ответе?”

Она завоет: “Сети – в лете!

Лишил невинности мое

Святое тело Маринетти!..

Антихрист! Антихрист! Маклак!

Модернизированный Иуда!

Я немогу… Мне худо! Худо!”

Вдруг завопит и, сжав кулак,

От себя бросится, – отсюда.

Она безумна – это факт.

Но мы безразумны, а это -

Не сумасшествие. Поэты,

Составимте об этом акт

И устремимся на планеты,

Где все живое бьется в такт.

1914

ПИР БРАТАНИЯ

Увлажненное послегрозье…

И блаже женственная лань…

И слаже роза жмется к розе…

Журчанье крови, как шампань.

О, мельниц молнийных зигзаги!

Раздробленные жернова!

Какие песни, сказы, саги!

Какие грезы и слова!

На пир всемирного братанья

Спеши, воистину живой,

Объятый трепетом свиданья

С весною, девой огневой!

Целуйте, девушки, гранатно

Живых возлюбленных своих:

Ах, разве же невероятно,

Что материнство – для живых?

Мужи, не будьте в праздник праздны,

И, точно пули из ружья,

Мечите зерна в дев экстазно:

Теперь – все жены, все мужья!

Весной дарована свобода

Для воссоздания людей.

Ликуй же, юная природа!

Любись, живи и жизни дей!

1914

МУЖЬЯ ЗЕМЛИ

Живи, как хочешь, как умеешь,

Как можешь – но живи! Живи!

Ты обезжизниться не смеешь

Запретом жизни и любви.

Мы – люди, это значит – боги!

И если рабством сражены,

Так рабством рыцарей. Мы – ноги

И мы мужья земли-жены.

Прекрасна наша Грезопева

В своем бесчислии имен:

Весна и жизнь, и женодева,-

Все та же явь, все тот же сон!

Жить без любви – не жить бы вовсе!

Но может ли не жить живой?…

Рожденный, в рыцари готовься

К земле своей святонагой!

Быть рыцарем святой блудницы -

Ведь это значит – богом быть!

Расти, трава! Летайте птицы!

Давайте жить! Давайте жить!

1914

ПОРА КОНЧАТЬ

Пора кончать! Пожалуй, слишком

Вы далеко уже зашли

И алым предались излишкам

Для удобрения земли!..

Пора кончать! Ведь кроме смерти,

Жизнь существует на земле…

В аду ублажены все черти,

Глумясь на ваших тел золе…

Пора кончать! Воздвигни знамя!

“Любовь и жизнь!”– зажги на нем.

Пора кончать! Иль кончит с нами

Готовый грянуть Божий гром!

Пора кончать! Остановитесь!

Довольно бога искушать!

Вот сходит с неба белый витязь

И молит вас: “Пора кончать!”

1916. Ноябрь

Гатчина

ПОЭЗА СТРОГОЙ ТОЧНОСТИ

Борису Верину

Искусство в загоне, – сознаемся в этом!

Искусство затмила война.

Что делать в разбойное время поэтам,

Поэтам, чья лира нежна?

Дни розни партийной для нас безотрадны

Дни мелких, ничтожных страстей…

Мы так неуместны, мы так невпопадны

Среди озверелых людей.

Мы так равнодушны к их жалким раздорам

И к их интересам мертвы.

Мы тянемся к рекам и к вольным просторам

И в шелковый шепот травы.

Мы искренне славим паденье престолов

Во имя свободы людской!

Но если и после царей вы в тяжелых

Раздорах, – мы машем рукой!

Союзник царизма для нас не союзник,

Как недруг царизма – не враг.

Свободный художник зачахнет, как узник,

Попав в политический мрак.

Нам пакостны ваши враждебные будни,-

Мы вечным искусством горим.

Вы заняты “делом”, мы – только “трутни”,

Но званьем гордимся своим!

Отправьте ж искусство куда-нибудь к мифу,

Трещит от него материк!..

И кланяйтесь в пояс Голодному Тифу,

Диктатору ваших интриг!

13 июня 1917

Мыза Ивановна

ПОЭЗА ПОСЛЕДНЕЙ НАДЕЖДЫ

Не странны ли поэзовечера,

Бессмертного искусства карнавалы,

В стране, где “завтра” хуже, чем “вчера”,

Которой, может быть, не быть пора,

В стране, где за обвалами – обвалы?

Но не странней ли этих вечеров

Идущие на них? Да кто вы? – дурни,

В разгар чумы кричащие: “Пиров!”,

Или и впрямь фанатики даров

Поэзии, богини всех лазурней!..

Поэт – всегда поэт. Но вы-то! Вы!

Случайные иль чающие? Кто вы?

Я только что вернулся из Москвы,

Где мне рукоплескали люди-львы,

Ктозаискусствожизньотдать готовы!

Какой шампанский, искристый экстаз!

О, сколько в лицах вдохновенной дрожи!

Вы, тысячи воспламененных глаз,-

Благоговейных, скорбных, – верю в вас:

Глаза крылатой русской молодежи!

Я верю в вас, а значит– и в страну.

Да, верю я, наперекор стихии,

Что вал растет, вздымающий волну,

Которая всё-всё сольет в одну,

А потому – я верю в жизнь России!..

1917. Ноябрь

Петроград

РУЧЬИ В ЛИЛИЯХ
Поэзы 1896 – 1909 гг

УВЕРТЮРА

Весна моя! ты с каждою весной

Все дальше от меня, – мне все больнее…

И, в ужасе, молю я, цепенея:

Весна моя! побудь еще со мной!

Побудь-еще со мной, моя Весна,

Каких-нибудь два-три весенних года:

Я жизнь люблю! мне дорога природа!

Весна моя! душа моя юна!

Но чувствуя, что ты здесь ни при чем,

Что старости остановить не в силах

Ни я, ни ты, – последних лилий милых,

Весна моя, певец согрет лучом…

Взволнованный, я их беру в венок

Твои цветы, – стихи моего детства

И юности, исполненные девства,-

Из-под твоих, Весна, невинных ног.

Венок цветов, – стихов наивный том,-

Дарю тому безвестному, кто любит

Меня всего, кто злобой не огрубит

Их нежности и примет их в свой дом.

Надменно презираемая мной,

Пусть Критика пройдет в молчаньи мимо,

Не осквернив насмешкой – серафима,

Зовущегося на земле: Весной.

Эст – Тойла, 4 апреля l918 г.

Помещено в «Сгй me des violettes»

1896 ГОД

ЗВЕЗДА И ДЕВА

Вот и звезда золотая

Вышла на небо сиять.

Звездочка верноне знает,

Что ей недолго блистать.

Так же и девица красна:

Выйдет на волю гулять,

Вдруг молодец подъезжает,-

И воли ее не видать.

Петербург

1896

1899 ГОД
POMAHC

Тебя любил я страстно, нежно,

Тебя я на руках носил,

И мнится мне все безмятежно,

Как страстно я тебя любил.

Бывало, ты лишь слово молвишь,

Как раб, стою перед тобой,

И только ты “люблю” промолвишь,

Тебе шепчу я тихо: “Твой”…

Но не всегда ведь наслаждаться

Любовью чистой и святой;

Судьбе угодно насмехаться,-

И вот ты сделалась больной.

Тебя болезнь совсем убила,

Недолго жить уже тебе,

И шепчешь ты: “Близка могила”,

И говоришь: “Прости же мне”…

Сойвола на реке Суде

1903 ГОД

СОЙВОЛСКАЯ БЫЛЬ

– Я стоялу реки, – так свойначал рассказ

Старый сторож, – стоял и смотрел на реку.

Надвигалася ночь, навевая тоску,

Все предметы, – туманнее стали для глаз.

И задумавшись сел я на камне, смотря

На поверхность реки, мысля сам о другом.

И спокойно, и тихо все было кругом,

И темнела уже кровяная заря.

Надвигалася ночь, и туман над рекой

Поднимался клубами, как дым или пар,

Уж жужжал надоедливо глупый комар,

И летучая мышь пролетала порой.

Вдруг я вздрогнул… Пред камнем теченье реки

Мчало образ Святого Николы стремглав…

Но внезапно на тихое место попав,

Образ к берегу, как мановеньем руки

Чьей-то, стало тянуть. Я в волненьи стоял,

Я смотрел, ожидал… Образ к берегу плыл

И, приблизившись к камню, как будто застыл

Предо мной. Образ взяв из воды, я рыдал…

Я рыдал и бесцельно смотрел я в туман

И понять происшедшего ясно не мог,

Но я чувствовал ясно, что близко был Бог,-

Так закончил рассказ старый сторож Степан.

18 октября

Порт-Дальний на Квантуне

1906 ГОД

НОЧЬ ПОДХОДИЛА…

Страстно дыша, вся исполнена неги,

Ночь подходила в сияньи луны

К тихому лесу, в загадочной грусти

Оцепеневшему в чарах весны.

Ночь подходила бесшумно, как фея,

Долго смотрелась в прозрачный ручей,

Грустно вздыхала, смотрела на звезды

Вдумчивым светом широких очей.

К ели, смотревшей назвездное небо,

Выросшей, как безответный вопрос,

Близко прижатый, безмолвен и бледен,

Думал с глазами я, полными слез.

Ночь подходила, головку склонивши

И постепенно замедлив шаги,

Проникновенно смотрела на звезды,

Скорбно вздыхала в порывах тоски.

В взоре царицы ночных сновидений

Было так много таинственных дум,

Было так много мольбы и вопросов,

Был ее взгляд так печально-угрюм.

Ночь подходила все ближе и ближе…

Я уже видел в сияньи луны

Страстные очи, небрежные пряди,

Я уже чувствовал лунные сны.

– Ночь! – простонал я, влюбленный в царицу,

Чувствуя близкое счастье: О, ночь!

Что ты так смотришь на тусклые звезды?

Чем тебе могут те звезды помочь?

Ночь, вдруг заметив меня, потемнела,

Вздрогнула нервно, взглянула в глаза,

Чуть прояснилась и с горькой усмешкой

Гладила нежно мои волоса.

Я, очарован, стоял недвижимо…

Снова вздохнув, меня Ночь обняла,-

В жгучем лобзаньи уста наши слились,

Сблизились в пламени страсти тела.

– Счастье! – шептал, задыхаясь в блаженстве

Сердце сгорало в триумфе огня.

Ночь заметалась в испуге в объятьях,

Чувствуя близость идущего Дня.

1907 ГОД

«Есть столько томного в луны сияньи ровном…»

Есть столько томного в луны сияньи ровном,

Есть столько мягкого в задумчивых ночах,

Есть столько прелести в страдании любовном,

Есть столько сладости в несбыточных мечтах,

Есть столько жданного зажизненною гранью,

Есть столько нового в загадочном раю,

Есть столько веры в торжество мечтанья

И в воплощение его в ином краю,-

Что я и скорбь души своей крылатой,

И гибель чувств, и веру в жизнь свою

Не прокляну, а, верою объятый,

В провиденьи Христа, благословлю!

Помещено в брошюре

“Лунные тени”, ч. II

«Не грусти о моем охлажденьи…»

Не грусти о моем охлажденьи,

Не старайся меня возвратить:

Наша встреча, мой друг, – сновиденье,

Так зачем же о нем нам грустить?

О, поверь! ты узнаешь их много,

Этих кратких, но радостных снов…

Если любишь меня, – ради Бога,

Позабудь необузданность слов.

Верить клятвам в угаре – смешно ведь,

А кто любит, тот любит без клятв…

На песке же нельзя приготовить,

Моя бедная, солнечных жатв.

Не грусти – мы с тобою не пара.

Ты душе далека и чужда.

Я ошибся. Так пламя пожара

Заливает в разгаре вода.

1907

ВЕЧНАЯ ЗАГАДКА
ТРИОЛЕТЫ

Мы ехали ночью из Гатчины в Пудость

Под ясной улыбкой декабрьской луны.

Нам грезились дивные райские сны.

Мы ехали ночью из Гатчины в Пудость

И видели грустную милую скудость

Природы России, мороза страны.

Мы ехали ночью из Гатчины в Пудость

Под светлой улыбкой декабрьской луны.

Лениво бежала дорогой лошадка,

Скрипели полозья, вонзаяся в снег.

Задумчивость ночи рассеивал бег

Лениво бежавшей убогой лошадки.

А звезды, как символ чудесной загадки,

И в небе горели, и в зеркале рек.

Лениво бежала дорогой лошадка,

Скрипели полозья, вонзаяся в снег.

И все-то в природе казалось загадкой:

И лес, и луна, и мы сами себе -

Лунатики мира в ненужной борьбе.

Да, все-то в природе казалось загадкой!..

Мы Небу вопрос задавали украдкой,

Оно же не вняло душевной мольбе,

Инам, каки прежде, казались загадкой

И Бог, и весь мир, и мы сами себе!..

«Наша встреча – похороны дней…»

Наша встреча – похороны дней

Предыдущих, кажущихся прахом.

Призадумайся, мой друг, над ней,

Над судьбы железным взмахом.

Ты блестишь, я впелене тумана;

Мы – души, какрусла, раздвоенье.

Тыбессильна: то предназначенье,-

Мы сольемся, поздно или рано.

«Ни холодный свет жемчужины…»

Ни холодный свет жемчужины,

Ни лазурный тон сапфира

Не сравнить с сияньем дюжины

Звезд полуночного мира.

Но и звезды в темноте ночи,

И сиянья, и светила

Ты, раскрыв глаза, как светочи,

Взора пламенем затмила.

СОНЕТ

Как скоро солнце страсти отсветило!

Я боль узнал сжимающих оков.

Холодность чувств взамен былого пыла,

Затишье – вместо бури и валов.

И юности играющая сила

Миражна и пуста, как сущность снов,

Как ледовитость зимнего светила,

Как беспринципность принципов веков.

Кипучей страсти скорость охлажденья,

Перекипевшей крови красный лед,

Мечтаний дерзких прерванный полет,

Непониманье таинства сближенья -

Все радостью мне душу обдает

И изменяет жизни направленье.

БОКАЛ ПРОЩЕНЬЯ

Шампанским пенясь, вдохновенье

Вливалось встрофы – мой бокал.

За все грехи земли – прощенье

Из сердца я в него вливал.

Я передумал, – и в осколки

Бокал прощенья превращен:

Вам, люди-звери, люди-волки,

Достойно отдан мною он!..

АРФА

Владимиру Вячеславовичу Уварову-Надину

Когда Саул скорбел душой,

Давид, взяв арфу в руки,

Рождал на арфе золотой

Успокоенья звуки.

Он вдохновенно пел псалмы,

Внушенные Владыкой,

Что миротворили умы

Лишь Истиной великой.

Что умаляли скорбь души,

Спасая от печалей,

Бодрили дух не сказкой лжи,

А правдою скрижалей.

Ничто не трогало царя,-

Лишь арфы песнопенье,

Над ним властительно царя,

Давало утешенье.

Гатчина

ЧТО ВИДЕЛИ ПТИЦЫ

1

Чайка летела над пасмурным морем,

Чайка смотрела на хмурые волны:

Трупы качались на них, словно челны,

Трупы стремившихся к утру и зорям.

2

Коршун кричал над кровавой равниной,

Коршун смотрел на кровавые лужи;

Видел в крови, замерзавшей от стужи,

Трупы стремившихся к цели единой.

3

Каркая, горя вещунья – ворона

Села на купол сельского храма.

Теплые трупы погибших без срама -

Памятник “доблестных” дел эскадрона.

СПб.

КЛЯТВА

Памяти сестры Зои

Клянусь тебе, Сестра, здесь, на твоей могиле,

(Как жутко прозвучал мой голос в тишине!)

Да, я клянусь тебе, что я достигнуть в силе

Того, что ты всю жизнь душой желала мне!

Борьбы я не боюсь, хотя я слаб; но тело,

Я знаю, ни при чем, когда силен мой дух.

Я тотчас в бой вступлю отчаянно и смело:

С щитом иль на щите – одно из двух!

Июнь

СПб. Новодев‹ичий› монастырь

ПЕВЕЦ МОРЯ
(ПАМЯТИ ЛЕЙТЕНАНТА С.)

Да воля сбудется Твоя!

Лейтенант С.

Как потрясен невыразимо

Ужасной вестью целый свет:

У дальних берегов Цусимы

Эскадры русской больше нет.

Мечты безжалостно разбиты,

Страдают скорбные сердца.

Такого страшного конца

Не ждал никто, и все “убиты”.

Убиты смелые надежды,

Убита вера, грустен взор.

Разгром эскадры и позор

Закрыть нас заставляют вежды,

Как облако вершину гор

Порой невольно закрывает.

Кто виноват в разгроме флота,

То лишь Господь Единый знает.

Тускнеет славы позолота

Когда-то доблестных знамен.

Вокруг потоки льются горя,

А сердце стонет: “Где же он?

Где он, певец элегий «С моря»?”

В его саду цветет сирень…

Любовь в нем бродит… Близко лето…

Увы, для юного поэта

Ночь не сладка, не ярок день -

В нем нет вопроса, нет ответа.

Живой недавно – ныне тлен,

Как призрак полуночной тени,

Он не нуждается в сирени,

Не для него любовный плен.

Не для него моря и птицы,

И бег родного корабля.

Не сложит он своей царице

Элегий с моря, ей внемля.

Не скажет нежною, как греза,

Душой своей влюбленных слов,

И безответен детий зов,

Как безответны детьи слезы.

Пусть я, который так же юн,

Как он, почивший сном могильным,

Пусть я, стихом своим несильным

Певавший сумрачный Квантун,

Потоком слез своих обильным,

Прославлю звучность чутких струн.

Ияскажутебе, подруга

Его возвышенной души:

Не плачь, родная, не тужи,

Не призывай к себе супруга!

О, не смущай его покоя

Невыразимою тоской,

Многострадальною слезой,

Как правда чистой и святою.

Он пал со славою в сраженьи

В борьбе за родину свою.

В слезах я юношу пою,

В слезах святого вдохновенья!

В слезах святого вдохновенья

С тобой я сердцем говорю,

Молясь благому алтарю

О ниспосланьи утешенья

Тебе, страдалица-жена.

Твои младенческие годы

Пусть оживит, как жизнь природы,

Твоя печальная весна.

И наши скорбные сердца

Пускай утешит смысл Завета

В устах угасшего поэта:

“Да воля сбудется Отца!”

1908 ГОД

В ПОЛЕТЕ

Давно иль недавно, когда – безразлично,

Но я полюбил!

Давно иль недавно, когда – безразлично,

Но я полюбил поэтично

Шуршание крыл

Мечты фосфоричной.

И в воздух взлетел я! и вижу оттуда:

Лицо у земли!..

И в воздух взлетел я, и вижу оттуда:

Лицо у земли, и лицо то… Иуды!..

Очнулся в пыли -

Мне сделалось худо…

«Я бы дорого дал за прощенье твое…»

Я бы дорого дал за прощенье твое,

За когда-то чудесное счастье мое,

За улыбку твоих зацелованных губ,

За мгновенье, когда для тебя был я люб.

Я готов на страданья, на пытки идти,

Чтоб прижать тебя снова к иссохшей груди,

Чтоб молить о прощеньи у маленьких ног,

Чтоб слезами омыть твой невинный порог.

Возвратись – возврати мне желанный покой

И живи, и умри для меня и со мной.

Возвратит мне чудесное счастье мое

Только взгляд, только слово былое твое!

24 марта

Петербург

СОНЕТ

Где воздух дышит ледовито,

Где мрак ледян, где мрачен лед,

Ярка, как след аэролита,

Мечта свершает свой полет.

Там паутиной сна повита

Природа в строгости красот.

Здесь не достигшая зенита

Мечта хоть отдых там найдет.

Насмешки, жадные, как тигры,

Не воспретят затеять игры,

Там не вспугнут мечту грехи.

И как в волшебной детской сказке,

Ее лелеять станут в ласке,

Как внучку лед, седые мхи.

3 октября

Петербург

СОНЕТ

Не раз ходил при тусклом фонаре,

Мерцавшем в похоронном городишке,

В каморку к ней; со мною были книжки.

Она жила близ рощи, в серебре.

Бывало, ночь мечтает о заре,

Любя, томясь… Трещат в камине шишки.

Шатун-Мороз скрежещет на дворе.

Ведь хорошо? – хотя бы понаслышке!

Она – во мне, я – в ней, а в нас – роман.

Горячий чай. Удобная кушетка.

И красного бургонского стакан.

Целуемся, смеемся, плачем, детка,

Но страсть молчит: так дремлет океан.

Вот счастье где, но это счастье – редко!

16 августа

Мариенбург

СОНЕТ

Я – у Земли в плену, а терем твой – Эдем,

Но мы встречаемся, Звезда моя, с тобою.

И сколько общего у нас: как ты, я нем,

А ты, как я, в реке отражена водою.

Да, знаем встречи мы, сведенные волною,

Неведомо к чему, неведомо зачем…

Мы связаны с тобой, как звучный стих поэм -

С немою скорбию, как небеса – с землею.

Как я люблю тебя, твоей любви не зная!

Как я печалюся, когда ты, угасая

В румянце утреннем, вдруг скроешься в волне!

Не видишь ты меня, но по тебе я брежу…

Не нужен я тебе, но я тобою грежу…

Ты льешь лучи на мир, а светишь только мне.

Январь

Петербург

«Все клонится ко сну…»

Все клонится ко сну

В желтеющей природе.

Кивает дуб клену

При солнечном заходе.

И грустно, грустно мне

Смотреть на смерть в природе

В осенней тишине

При солнечном заходе.

5 сентября

Мыза Ивановка

СКАЗКА

Певучий дактиль плеском знойным

Сменяет ямб мой огневой…

Мирра Лохвицкая

Под лунный лепет колокольца

Играет локоном Триоль.

Октава вьет в цепочку кольца.

Тоска – Элегии пароль.

Клянется рыцарь Романсеро

Бесовской дюжиной Рондо,

Что нет препон для кабальеро.

Рондо смеется из ландо.

От пьяных оргий Дифирамба

Бежит изнеженный Ноктюрн,

Бежит к луне тропою Ямба

И просит ласки, просит зурн.

Педант-Сонет твердит: “Диаметр”…

Льстит комплименты Мадригал.

И декламирует Гекзаметр:

“Уста Идиллии – коралл”…

Злясь, Эпиграмма ищет яда.

Потупил глазки скромный Станс.

Поет растроганный Романс.

И фантазирует Баллада.

26 октября

Петербург

«Разорвались ткани траура…»

Разорвались ткани траура…

Где души моей центавр?

Сердце с кликами “ура! ура!”,

Распуская пышный лавр,

Ударяет вновь в литавр.

Все, что злобно исковеркал лом,

Лом Насмешки, строит Мысль.

Но пред ней я – как пред зеркалом:

Преисподняя ль ты? высь ль?

Ноябрь

Петербург

«Заря улыбалась так розово…»

Заря улыбалась так розово,

Всеобнадежив, все озаря.

Мечты сердечного созыва

Незнали, чтолжива заря:

Так был правдив ее образ…

Но солнечный день – где?

Туман пожалел и, сдобрясь,

Колыхнул грезы к звезде.

Октябрь

Петербург

СОНЕТ

Пейзаж ее лица, исполненный так живо

Вибрацией весны влюбленных душ и тел,

Я для грядущего запечатлеть хотел:

Она была восторженно-красива.

Живой душистый шелк кос лунного отлива

Художник передать бумаге не сумел.

И только взор ее, мерцавший так тоскливо,

С удвоенной тоской, казалось, заблестел.

И странно: сделалось мне больно при портрете,

Как больно не было давно уже, давно.

И мне почудился в унылом кабинете

Печальный взор ее, направленный в окно.

Велик укор его, и ряд тысячелетий

Душе моей в тоске скитаться суждено.

Август

Мыза Ивановка

ЗАГАДКА УЖАСА

И. Д.

Мы встретились в деревьях и крестах,

Неразлученные в стремленьях и мечтах,

Но не промолвим мы друг другу ничего

И вновь расстанемся, не зная – отчего.

Вновь замелькают дни и, может быть, года,

Но мы не встретимся уж больше никогда:

Не разрешили мы, слиянные в мечтах,

Загадки ужаса в деревьях и крестах…

Октябрь

Петербург

«О, мне поверь, желанная: далече…»

О, мне поверь, желанная: далече

Года любви, волнений и тревог,

Когда ждала в восторге нашей встречи,

Когда тебя не жаждать я не мог!

Теперь не то! а “то” исчезло где-то!

Вернется ль вновь – как утро, как заря,

Как вечный звук пасхального привета,

Как мореход на милые моря?

Август

Мыза Ивановка

ДИССОНАНСЫ

Грезы весенние…

Чувства осенние…

– Надо о чем-то забыть.

Жизнью мечтается…

Смертью карается…

– Все-таки хочется жить!

Трель соловьиная…

Песня совиная…

– Можешь ли душу согреть?

Что ты все в стороны

Смотришь? – “Там вороны…

Друг мой, сумей умереть…”

Октябрь

Петербург

«Она придет, сверкнет – исчезнет…»

Она придет, сверкнет – исчезнет!

Она, минутная любовь!

И больше к жизни не воскреснет,

И не пробудит к жизни вновь!

Аты, влюбленный! как смешон ты!

Как жалок в “чувствах на обмен”!

Вдали свободны горизонты,

Достигнешь их – все тот же плен…

Мыза Ивановка

СТАРЫЙ КЕДР
БАЛЛАДА

Где стоит дворец охотничий,

Властелин преданья недр,

Досыпает жизнь столетнюю

Чуждый всем деревьям кедр.

Близ охотничьего базиса,

Над рекою и ключом,

Полный снежного оазиса,

Он задумался… О чем?

Грезит вслух отчизной дальнею,

Одинокий сибиряк,

Как поверхностью зеркальною

Умирающий моряк.

В дни седые крепостничества

Распростилась с ним Сибирь,

И в саду Его Величества

Он разросся вдоль и вширь.

Помнит кедр работы плотников

Над отделкою хором,

Помнит он пиры охотников,

Веселившихся кругом.

Ах, не раз кончались бурными

Столкновеньями пиры!

Ах, не раз цветам над урнами

Наливалась кровь в дары!

Старый кедр видал здесь многое,

Что бы мог он рассказать,

Как и мельница убогая -

Дел минувшего печать.

Как и сам – вельможа в древности,

А теперь для всех холоп -

Дом, где, жертвой пьяной ревности,

Человек спускался в гроб…

Эти души неотпетые -

Привидений легион -

Бродят в парке, горько сетуя,

Проклиная павильон,

Где пиры чинились бранные,

Непутевые пиры,

Где бокалы многогранные

Шли до утренней поры,

Где любовницы-бездельницы

Разжигали в людях зло…

И теперь в саду у мельницы

Их несметное число.

Взволновали звуки скрежета

Их зубов столетний кедр.

Вопрошает старец: “Где ж это?

Из каких подземных недр?”

Но природа безответная

Мрачно хмурится вокруг.

Лишь река, одна приветная,

Отражает призрак вдруг.

Озарит луны луч палевый

Ей поверхность, и – глядишь -

Призрак просится вуалевый

В речки ласковую тишь.

Сколько боли и отчаянья

В заблудившихся очах!

Ждет он утреннего таянья

При проснувшихся лучах.

Идряхлеет, пригорюнившись,

Чуждый всем деревьям кедр,

Где стоит дворец охотничий,

Властелин преданья недр.

l7 августа

Мыза Ивановка

ХУДОЖНИКУ

Евгению Пуни

Лови мгновения, художник,

На крыльях творчества лети!

Пускай чернит тебя безбожник,-

Они светлы, твои пути!

Твори! Невидимые цитры

Бодрят твой дух, как луч зари.

Любуясь радугой палитры,

Забудь о мраке и твори!

27 сентября

Петербург

ПАМЯТИ И. С. ТУРГЕНЕВА

Себя в глазах Забвенья обесценив

И вознеся к Бессмертью фолиант

Своих трудов, ушел от нас Тургенев,

Угас поэт, – угас, как бриллиант.

Он накормил, он кормит наши думы,

И вкусен сытный хлеб его ума.

Питайте им, кого объяла тьма!

Питайте им, кого мечты угрюмы!

О, братья! пусть с приветливостью детской

Отыщем мы местечко в сердце, где б

Не умерли ни Лиза, ни Лаврецкий -

Наш воздух, счастье, свет и хлеб!

27 августа

Петербург

ЛЕВ ТОЛСТОЙ

Нет, не Толстой колосс, – его душа,

Достигшая культурного развитья.

И связана она эфирной нитью

С Божественным Ничем.

Он был пигмей, и он влачил, греша,

Свое сушествованье в оболочках

Зверей и птиц, он жил в незримых точках

Растительностью нем.

Душа его, как вечный Агасфер,

Переходя века из тела в тело,

Достигла наивысшего предела:

За смертью – ей безличья рай.

И будет дух среди надзвездных сфер

Плыть в забытьи бессмертном и блаженном,

Плыть в ощущеньи вечности бессменном.

Рай – рождества безличья край!

Без естества, без мысли жизнь души,

В бессмертии плывущей без страданья,-

За все века скитаний воздаянье.

Ты мудр, небес закон святой!

В движенье, мир порока, зла и лжи:

Твоя душа еще в развитьи низком!

В движенье под его величья диском!

Весь мир – война, и мир – Толстой.

28 августа

Петербург

НОВОГОДНИЙ КОМПЛИМЕНТ

Я умру в наступившем году,

Улыбаясь кончине своей…

Человек! ты меня не жалей:

Я ведь был неспособен к труду -

Я ведь сын тунеядных семей.

О, я сын тунеядных семей!

Чем полезным быть людямя мог?

Я в стремлениях властен, как Бог,

А на деле убог, как пигмей…

Человек! ты меня не жалей.

Сколько стоят пустые стихи -

На твой взгляд эта пестрая ложь?

Ничего или ломаный грош…

Отвернись, человек: вних грехи,

А грехи-то твои, коль поймешь…

Но перу, призывавшему мразь

К свету, правде, любвии добру,

Почерневшему в скорби перу,

Дай пожить, человек, и, смеясь,

В наступившем году я умру.

25 декабря (6 января)

Петербург

«Как хорош сегодня гром утра…»

Как хорош сегодня гром утра!

Бледно-розовы тона…

Как бежит привольно Иматра -

Образец для полотна!

Жизнь долга, жизнь без любви долга…

О, куда зовет мечта?

И терзает сердце иволга,

Как дней давних красота.

24 декабря

«Душа пророчит, как оракул…»

Душа пророчит, как оракул,

Мне ледяные вечера.

Как раньше я алмазно плакал!

Как плакал тускло я вчера!

Ты не придешь, не забрильянтишь

Моей источенной слезы:

Я для тебя, как вишне – ландыш,

Как челн – для влажной бирюзы…

Петербург

«Непонятый, осмеянный, все ближе…»

Непонятый, осмеянный, все ближе

Ядвигаюсь, толкаемый, к концу…

О, бессердечье злое! удержи же

Последний шаг к костлявому лицу!..

Святой цветок божественных наследий

Попрала ты кощунственной стопой,

И непонять тебе, толпа, трагедий

Великих душ, поруганных тобой!

Петербург

«Смотрю ли я на водяные стали…»

Смотрю ли я на водяные стали,

Безмолвный сфинкс на запустелом мысе,

Туда, туда – в оранжевые выси!

Туда, туда – в лазоревые дали!

Опятьдушаполнастрелистой рыси…

Мне хоры грез, и жизнь, ивоздух дали

Всегда вдыхать лазоревые дали,

Всегда впивать оранжевые выси.

Апрель

«Задремли, милозвездочка…»

Задремли, милозвездочка!

Отдохни, милоласточка!

В сновидении розовом

Колыхайся всю ночь.

Да бегут тебя горести,

Да хранят тебя радости…

Еслив явинет счастия,

Наше счастье – во сне.

Так пейзажи печальные,

Заурядно-унылые,

Украшает причудливо,

Взор чаруя, туман.

Ноябрь

ВЫ ЭТО ЗНАЕТЕ…

Так и жила бы ты в безвестности

Для ласки жаждущей души,

Когда б не встретил этой местности,

Полузаброшенной в глуши.

Так ты и свыклась бы с избушками

И коротала бы свой век,

Судьбой довольная, с подружками,

Как деревенский человек.

Так и не знала бы ты сладости,

Но и туманности идей,

Ценила б маленькие радости

И прожила бы без затей.

И жизнь растения убогая

Тебе была бы по плечу.

Прошла бы ты своей дорогою,

А я своей, – да не хочу!

Какой привлек тебя приманкою,

Иль сблизил нас с тобою Бог -

Я полюбил тебя крестьянкою,

А сделать “барыней” не мог.

А ты меня, моя желанная,

Не стала делать “мужиком”.

Ты мне всегда казалась странною,

И странен я тебе – умом.

Ах, нет у нас единомыслия,

Да и не будет никогда:

Тебе я чужд пытливой мыслию,

Ты равнодушием чужда.

Всегда в когтях у цепкой бедности,

Не наживали мы добра.

Не хорошела ты – от бледности,

Я – от невзгоды серебра.

Так наши жизни мирно сгублены

Любовью глупою одной,

И силы силами притуплены:

Мои – тобой, твои же – мной.

Расстаться поздно, горемычная,-

Друг другом жизнь озарена…

Итак, история обычная

Здесь в сотый раз повторена.

____________________

О, люди, жалкие, бессильные,

Интеллигенции отброс,

Как ваши речи злы могильные,

Как пуст ваш ноющий вопрос!

Не виновата в том крестьянская,

Многострадальная среда,

Что в вас сочится кровь дворянская,

Как перегнившая вода.

Что вы, порывами томимые,

Для жизни слепы и слабы,

Что вы, собой боготворимые,

Для всех пигмеи и рабы.

Как вы смешны с тоской и мукою

И как несносны иногда…

Поменьше грез, рожденных скукою!

Побольше дела и труда!

Сентябрь

1909 ГОД

«Вся в искрах-брызгах от взмаха весел…»

Вся в искрах-брызгах от взмаха весел,

Ты хохотала, и я был весел.

Я утомился и якорь бросил,

А шаль сырую на флаг повесил.

До поздней ночи играли шутки,

И наши песни смеялись звонко.

Кружась, кричали над речкой утки,

И лес, при ветре, ворчал спросонка.

Хотелось ласки – и стало грустно.

Заколыхалась от счастья лодка.

А ночь дышала тепло и кротко

И колыхала сердца искусно.

Март

«В зеленой тишине хрустят шаги…»

В зеленой тишине хрустят шаги.

Хрустят шаги:

Идут враги.

В зеленой тишине шаги хрустят.

Шаги хрустят -

Кого хотят?…

Шаги хрустят в зеленой тишине…

Смерть – в тишине.

Забудься в сне.

Август

Мыза Ивановка

СОНЕТ

Весь малахитово-лазурный,

Алмазно-солнечным дождем,

Как лед прозрачный и ажурный,

Каскад спадает колесом.

Купает солнце луч пурпурный,

И пыль студеная кругом.

Как властен бег стремленья бурный!

Я быть хочу ее вождем!

А пена пляшет, пена мечет

И мылит камни и столбы.

Парит на небе гордый кречет

И говорит без слов: “Рабы!

Когда б и вы, как водопад,

Вперед неслись, а не назад!”

Июнь

Мыза Ивановка

Помещено

“3ажизнь – жизнь!”

г. Бобров, Ворон. губ.

«Звезды – это грезы ангелов подлунных…»

Звезды – это грезы ангелов подлунных,

А цветы земные – это слезы их.

А мечты поэта – нимфы на бурунах,

А ручей меж лилий– вот поэта стих.

Сентябрь

«Я окружен такими гадкими…»

Я окружен такими гадкими,

Такими подлыми людьми.

Я кончу буйными припадками,

Пойми, любимая, пойми.

Словами сердца равноправными

Спаси мне жизнь! Нельзя, – возьми…

Я окружен такими скверными,

Такими низкими людьми!

Июнь

Мыза Ивановка

«Синь неба облачного матова…»

Синь неба облачного матова.

Как клочья ваты, облака.

В сопровожденьи пса лохматого

Иду к реке, – шумит река.

Шумит река, пьет дождь, как сок, она;

Ждут тучи в вышнем далеке.

Все в беспорядке. Вроде локона,

Волна завилась на реке.

Май

Мыза Ивановка

«Спичка вспыхнула огненным смехом…»

Спичка вспыхнула огненным смехом

И потухла, дымясь, как печаль,

В этом миге есть общее с веком:

Вечно сила его горяча ль?

Эта мысль проскользнула в чулане…

Огонек просинел, осветив

Пыль и ветошь и час, как мотив

На поднявшемся аэроплане…

Сентябрь

СОНЕТ

Мне некого любить, а без любви – туман,

И хочется любви – до горечи, до боли!

Мне некого любить, и сердце не в неволе,-

Неволя же любви – милей свободных стран.

Кого любил – забыл. И страсти ураган,

Как буря пронесясь мятежно в пышном поле,

Измял мои мечты, взростя в груди обман.

Теперь мечты опять стихию побороли…

О, женщина! о ты, владычица над духом!

Прислушайся к тоске моей сердечным слухом:

Я в одиночестве! я жизнь готов разбить!

Но как найду тебя? и как найдешь меня ты?

Я кличу, мучусь, жду! вдуше моей – набаты!

В крови моей– пожар! Но – некого любить!

Январь

МЕСТЬ

Я пришла к дверям твоим…

Валерий Брюсов

Она в мои стучалась двери,

Но я дверей не отворял.

Она ждала в упорной вере,-

Бесстрастно я не доверял.

И слыша стуки, мысля злобно,

Я ликовал, как вечный зверь.

Она звала, любви подобна,

Она ко мне врывалась в дверь.

– Впусти меня, – она кричала,-

Я жизнь несу тебе: впусти!

Ей только эхо отвечало,-

Я не хотел себя спасти.

Я не хотел вернуть потери,

Как в шторм не хочет челн ветрил…

Она мне жизнь бросала в двери,

А я ей смерть не отворил!

Июль

Мыза Ивановка

«Я любил только раз, только раз…»

Я любил только раз, только раз,

Но зато всем простором души,

Без причуд, без изменчивых фраз…

Это было в сосновой глуши.

Я любовь потерял, и никто

Не взволнует сердечной тиши…

Всем простором, всей волей души

Я любил только раз, но – зато!

Июнь

Мыза Ивановка

«Угасала тихо, угасала ясно…»

Угасала тихо, угасала ясно,

Как звезда при встрече жданного луча.

Смерть ее бессмертна! смерть ее прекрасна!

Смерть ее, как жизнь Христова, горяча!

Было много вздохов. Было много гула.

Обещалась людям ласковая мзда.

И в тот миг, когда она навек уснула,

В небе улыбнулась новая звезда.

Мыза Ивановка

РОМАНС

Б. М. Лотареву

Во сне, убаюканном ночью,

Я видел изнеженный юг,

Где греза доступна воочью,

Где нет ни морозов, ни вьюг.

Был пир захмелевшего лета,

Цветочков и крылышек сбор,

И ты, как мечта для поэта,

Сняла для меня свой убор…

А утром: за окнами слякоть,

Мгла, холод, и вьюга, и снег.

Как грустно! как хочется плакать

О сне, преисполненном нег!

Апрель

«Почему бы не встречаться…»

Почему бы не встречаться

Нам с тобой по вечерам

У озер, усонных речек,

По долинам, по борам?

Отчего бы нам не грезить

От заката до зари?

Это что-то вроде счастья,

Что ты там ни говори!

31 августа

Мелле-Кюлле

ВОЗНЕСЕННОЕ ВОСКРЕСЕ

Ликует голубь, воет аспид,

Разлад вселенную объял.

Христос за мир в страданьях распят

И для бессмертья смерть принял.

Христос, не знавший прегрешенья,

С дыханьем лилии в крови,

Христос воскрес для воскрешенья

В сердцах людей любви к Любви!

Полет в лазорь из бездны мрака,

Свой ослепительный Вознос,

Свершал спасавший мир от брака

И забракованный Христос!

Март

ЗАПОЙ

Кто пьет запоем – так трудно, так трудно

Его окончить: запой – это маг.

Все в жизни скучно, бесцветно и скудно,

А греза сока пурпурна, как мак.

Пусть сон безумен, – зато так прекрасен!

Что в том, что бред он? и жизнь – это бред…

Запой – волшебник, он сладко-опасен…

Познай, страдалец, запоя секрет!..

Сентябрь

КУЗНЕЧИК

У голубеньких маленьких речек,

Где шуршит пустоствольный камыш,

Стрекотал изумрудный кузнечик

И влюбился в воздушную мышь.

Но не знать им восторга в их гнездах,

А несчастья – того и глядишь:

Ведь кузнечик изящен, как воздух,

А летучая мышь – только мышь.

Июль

Мыза Ивановка

«Где-то на черешнях…»

Где-то на черешнях,

Там, в краях нездешних,

Распевают птицы

Но не так, как тут.

Грезят в сферах вышних

На румяных вишнях,

Грезят небылицы,

Радужно поют.

А у нас, где север

Пожинает клевер,

Нет ни ярких вишен,

Ни веселых птиц.

Все повито дымкой,

Грустью-невидимкой,

Грезы зов не слышен

В сумраке темниц.

Июль

Мыза Ивановка

ОТ ЧИСТОГО СЕРДЦА

Петру Гаврилову-Лебедеву

Скончался твой крошка, твой умный ребенок!

Ты плачешь, ты полон тоской…

Он был твоя гордость от детских пеленок,

В Раю – его духу покой!..

О, я понимаю! о, я понимаю!

Все в жизни ты с ним потерял.

Страдалец мой! брат мой! тебе я внимаю…

За что тебя Бог покарал?

Судить ли нам Бога?… С улыбкой востока

Пой гимны в простор голубой!

Но это жестоко! но это жестоко!

И плачу я вместе с тобой!..

14 октября

Помещено при сборнике стихов

П. Гаврилова-Лебедева

СВЯТАЯ ГРЯЗЬ

На канале, у перил,

Чей-то голос говорил:

“Погоди.

Ты один, и я одна…

Я на что-нибудь годна…

Погляди,

Разве я какой урод?

У меня и нос, и рот -

Все, как след.

Для тебя я не конфуз…

Я умею… Я гожусь…

Хочешь?…” – “Нет”.

“Отчего же? – оскорблен,

Голос молит. – Ты влюблен?

Не подлец?

Не обманывал ее?

У нее дитя твое?

Ты – отец?”

“Никого я не люблю

И тебя я не куплю: _

Пуст карман”.

“О, дозволь, дитя, дозволь

Предложить тебе хлеб-соль

За обман…

Ты душой наивно-свеж,

А таких найти нам где ж?

В эту ночь

Мне отдай кусок души

И пади, и согреши,

Заменить мне разреши

Мать и дочь…”

Февраль

«Повеяло фиалками…»

Повеяло фиалками,

И ландыши сквозь сон

Под грешными русалками

Вернули чистый звон.

Так сердце шлет из плена весть

Другому сердцу весть,

Когда затихнет ненависть

К тому, кто рушил честь.

Март

«Тебе не понравится сказка моя…»

Тебе не понравится сказка моя,

Но сказок иных я не знаю.

Она голубая и ласковая,

Ее посвящаю Синаю.

Вспомянь: “Не убий!”– и, накаливая

Святые слова в сердце мерзлом,

Люби и прощай, вся эмалевая,

В злом мире, еще до сих пор злом…

Ты сказки ждала, а не заповеди,

Но заповедь – что? и что – сказка?

Воскресни и жизнью врага победи…

Совет мой тебе не указка!..

Июнь

Мыза Ивановка

«Я спать не мог… Дурман болотных музык…»

Я спать не мог… Дурман болотных музык

Кружил мечту, пугая и пьяня.

Бледнела ночь. И месяц – хил и узок -

Сребрил змею, прильнувшую у пня.

Металась мышь воздушная стеня,

И доносились вопли трясогузок.

Блуждал туман, как бред больной земли.

Его вдыхал исчадье мрака – филин.

А мой челнок приткнулся на мели,

И – как и я – был жутью обессилен.

Пылал костер вдали, как адский факел,

И – сном цветов! – проснулся светлячок,

Весь – греза их, их тайных дум зрачок.

Не мог я спать, – я вздрагивал и плакал.

Март

«Тайные чувства – мне душу теребили…»

Тайные чувства – мне душу теребили,

Грезы порхали – в аду ли? на небе ли?

Влилась ты в сердце, как в море река.

Нет здесь нежданного, нет здесь случайного!..

Полон я помысла необычайного.

Ты – вне пространства близка!

20 августа

Мыза Ивановка

«Я люблю тебя, люблю тебя, люблю я…»

Я люблю тебя, люблю тебя, люблю я!

Будь жива, ты поняла бы, как люблю.

О, не надо мне ни клятв, ни поцелуя,

Как не надо влаги сочному стеблю.

Я смотрю тебе в глазенки, их милуя.

Я молюсь тебе, – молюсь, но не молю.

Я люблю тебя, люблю тебя, люблю я!

Ты не знаешь обо мне, но я люблю!..

Октябрь

МИНЬОНЕТ VI

Как нам не пить, когда в вине – забвенье,

И гордый мир, и бодрость, и мечты…

Вино, вино! ты – символ вдохновенья,

Аэростат от вздорной суеты.

За знойный темп дурманного мгновенья

Я отдаю столетья темноты…

И, как не пить, когда в вине – забвенье,

Когда в вине – державные мечты!

Октябрь

В ЗАЩИТУ ФОФАНОВА

Они способны, дети века,

С порочной властью вместо прав,

Казнить за слабость человека,

Стихийно мощь его поправ.

Они способны, дети века,

Затменьем гения блеснуть.

Но он, поруганный калека,

Сумеет солнечно уснуть.

Негодованье мстит жестоко,

Но чем, кому я стану мстить?

Мой гнев, как кровь зари Востока,

Ничто не в силах укротить!

О, гнев, клокочущий, бурунный,

Убей мне сердце, – я умру

За лиры изгородью струнной

С проклятьем злобе и… добру!

Закат любви, как звезды кроткой.

Бей милосердия сосуд!

За лиры струнною решеткой

Паяц над миром правит суд.

Нахмурьтесь, ясные сапфиры,

Где всходит карою заря,

За струнной изгородью лиры

Судьи паденье озаря.

Сентябрь

ПАМЯТИ ВОЛЬФГАНГА ГЁТЕ

Живи, Вольфганг! и пусть твои тома

В шкафу у всех – на правый фланг!

Ты вдохновил волшебника Тома,-

Живи, Вольфганг!

Живи, Вольфганг! журчат мечты ума,

Как ближний Дон, как дальний Ганг:

Ты вдохновил волшебника Тома,-

Живи, Вольфганг!

Живи, Вольфганг! и пусть во все дома

Стремится речь, как бумеранг:

Ты вдохновил волшебника Тома,-

Живи, Вольфганг!

Январь

МИНЬОНЕТ VII

Ах, скорее бы дожить до встречи дня,

Дня того, когда я больше жить не буду

И когда, что сердце прятало храня,

Всё печальное и светлое забуду.

Не печальтесь, не зовите вновь меня:

Я уйду, но мысль моя меж вас повсюду.

Ах, скорее бы дожить до встречи дня,

Дня того, когда я больше жить не буду.

Январь

«Она меня так баловала…»

Она меня так баловала,

Следя из-за гроба за мной.

Предчувствие в сердце обвала

Сближало меня с неземной.

Как нежно шептала мне строфы,

Ночами спускаясь ко мне,

И близость моей катастрофы

Она открывала во сне.

Покорные ей колокольцы,

Питомцы раздольных полей,

Звонили мне рифмы и в кольца

Сплетали мечтанья аллей.

Сегодня же в книжной лавчонке,

Когда я купил ее том,

Узнал я, как ясны, как тонки

Глубокие мысли о том,

Что связаны с нею мы тесно,

Что ведом ей каждый мой шаг:

На первой странице небесно

Святился руки ее знак.

Два-три посвященные слова

Кому-то далекому– мне!

Вы дали блаженство мне снова,

Я стану вас видеть во сне.

Руки ее милой узоры,

Вы любы душе и близки,

Как морю – безмолвные горы,

Как пылкой пустыне – пески.

Как счастлив бывал я бывало,

Так буду – опять и опять.

Она меня так баловала,

Как только сумела бы мать.

Октябрь

В ЛЕСУ

Холодным майским днем

Я в лес вошел. Валежник

Хрустел во мху. За пнем

Мне встретился подснежник.

О, девственный цветок -

Весенних грез предтеча!

В тебе я видеть мог

Прекрасное далече.

Мне вспомнилась она -

Подснежник увлечений.

Тогда была весна

И страсть без заточений.

Промчалось… Унеслось…

Подснежник сорван давний…

Хор чувств разноголос,

И сердце спит за ставней.

Но верю горячо,

Так искренне я верю,

Что свижусь с ней еще,

Верну свою потерю.

Недаром же за пнем

Расцвел опять подснежник…

Иду, обманут днем,

И жду… хрустит валежник.

5 мая

Мыза Ивановка

«Принц лилий девственных, принц целомудренный…»

Принц лилий девственных, принц целомудренный,

Был в Одуванчика, царевну пажити,

С головкой шелково-златисто-пудреной,

Влюблен без памяти, – ну что вы скажете?

Но лишь коснулся он устами лилии

Уст Одуванчика безгрешно-женственных,

Она растаяла, фантазясь пылию…

Что ж целомудрие, принц лилий девственных?

Февраль

«Я невоздержан! я своеволен…»

Я невоздержан! я своеволен!

Весь – вихрь, весь – буря, весь – пламень игр!

Уж чем доволен – так я доволен!

Уж если зол я – так зол, как тигр!

Что полутени! что полутоны!

Безбрежью неба – в душе алтарь!

Раз ты страдаешь – пусть будут стоны!

Раз замахнулся – больней ударь!

Дышу всей грудью! горю всем пылом!

Люблю всей страстью! молюсь душой!

Пусть жизнь суровым затянет илом,

Хлеща холодной, как смерть, волной -

Я жизнь отброшу и иссушу я,

Но не поддамся, не сдамся в плен.

Так шторм отважный, в морях бушуя,

Все превращает в сыпучий тлен.

Сентябрь

«Утром сердца голос розов…»

Утром сердца голос розов,

Точно весенние зори.

Солнце сияет во взоре.

Что за дело до морозов!

А когда завечереет

День веселящийся сердца,

Снег начинает вертеться,

Снег холодной мыслью реет.

Июнь

Мыза Ивановка

«Я вопросил себя сердечно…»

Я вопросил себя сердечно:

О вы, стихи мои, милы ли ей?

Моя мечта была протечна,

Провеял воздух белой лилией.

И я заплакал, весь изнежен

Прекрасной тайною общения…

Я откровеньем обнадежен,

И в сердце жажда всепрощения.

Октябрь

ЭТО СОН ИЛИ БРЕД?…

Это сон или бред? Это греза иль жизни отрывок?

Я опять целовал эти губы, вкушая ответ!

И луна расцвела, и у ржи золотеющих гривок

Отдыхала мечтой, посылая колосьям привет.

Ты ко мне подошла, подошла, улыбаясь тревожно,

Заглянула в глаза, молча руку свою подала…

Это так хорошо, что увидеть во сне невозможно!

Это явь! это жизнь! ты не грезилась мне, – ты была!

Июль

Мыза Ивановка

Помещено в

“Crй mй des violettes”

К ПОРТРЕТУ

В Тебе есть то, чего ни в ком, ни в ком.

Ты мне близка, как лишь себе сама.

Твой голос, мной невпитый, мне знаком.

Люблю Тебя, всей, всей душой ума.

Бессмертна Ты, а для меня жива.

Ты мертвая, но эта смерть без прав.

О, Ты меня провидела едва,

А я люблю, не видев и не знав.

Октябрь

«Этого быть не могло…»

Этого быть не могло:

Это волшебно для яви!

Мог ли я видеть святое чело

В вечной немеркнущей, солнечной славе?

Мог ли носитель горба,

Данного жизнью суровой,

Видеть сиянье ее неземного герба

И не ослепнуть, ослепнуть готовый?

В мире, где царствует зло,

Этого быть не могло!

Август

Мыза Ивановка

ПОКА…

Я верю в Бога потому,

Что никогда Его не видел.

А тот, кто видел, смерть тому:

Он жизнь свою возненавидел.

Мы знаем много – оттого

Мы больше ни во что не верим.

И верим в Бога своего,

Пока Его мы не измерим!..

Август

Мыза Ивановка

УТОМЛЕНИЕ

…Но что светила луч восточный

Пред блеском звездной красоты?

Лобзанье женщины порочной

Мне ближе девственной мечты.

Когда багрянец клен умножил,

Зазеленеть не хочет клен.

Я много чувствовал… Я пожил…

Я равнодушно утомлен…

Июль

Мыза Ивановка

«Изменяй мне, когда тебе хочется…»

Изменяй мне, когда тебе хочется,

И меняй, как перчатки, тела:

Страсть, причуд твоих жгучих пророчица,

И сожжет твое сердце дотла.

Но в мгновенья от чар просветления

Будь со мною, бессмертно любя.

Изменяй, ощущай впечатления:

Я вполне понимаю тебя!..

Июль

Мыза Ивановка

«Мы воспеваем столько женщин…»

Мы воспеваем столько женщин!

Мы воспеваем…

Но лишь с одной поэт обвенчан

Священным маем.

И эта женщина – вне плоти,

Вне форм, вне красок.

Ей кончен гимн на верхней ноте,

Ей – мысль без масок.

И в ней проходят постепенно

Минут богини.

И эта дева совершенна,

Как луч святыни.

Июль

Мыза Ивановка

«Распускаются почки душистые…»

Распускаются почки душистые

На березах, невинных, как май,

Распевают дрозды голосистые

Про какой-то несбыточный край.

К солнцу тянется травка шелковая,

Пробегает шутник-ветерок.

О, весна! ты стара, вечно-новая,

И тебе эти несколько строк!

Май

Мыза Ивановка

ПИХТОВЫЕ “ЯГОДЫ”

Шел я парком утренним. Мысли нездоровые

Голову тиранили. Чувства были грубы.

Пихта распустила “ягоды” пунцовые,

Пухлые и клейкие, как у женщин губы.

О, мои целители, не из ягод ягоды

В лиственницах шелковых, в пихтовой глуши!

Для своей фантазии я построю пагоды,

Буду вам молиться я отзвуком души.

11 мая

Мыза Ивановка

«Лишь тот велик, кто верит в мощь свою…»

Лишь тот велик, кто верит в мощь свою,

В величии простив ошибки слабых.

До жабы есть ли дело соловью?

Что злость людей, когда поэт не раб их?

Я гению венок из роз совью

И закреплю надежными узлами.

Его душой всю землю напою

И небеса затку его мечтами!

Июль

Мыза Ивановка

«Под осень было. Крапал дождь…»

Под осень было. Крапал дождь;

Вершины тряс еловый ветер;

День засыпал – и чахл, и тощ;

В лесу я ночью Тайну встретил.

Она спала вблизи костра;

Я стал будить, ее не видя…

Зачем припомнилась сестра

В гробу на черной панихиде?…

Я отошел в ночную глубь,

Воспоминанием ужален.

Шептало сердце: “Приголубь”.

Но ум был строг и опечален.

Апрель

ПАМЯТИ О. Н. ЧЮМИНОЙ

Откройтесь, тихие, откройтесь, райские

Врата лазурные.

Украсьтесь, ангелы, в гирлянды майские,

В цветы пурпурные!

Встречайте ласково в Эдем грядущую

От жизни тягостной.

И пойте встречу ей, покой дающую

В лазури радостной!

Уснула добрая душа, свободная,

Уснула чистая…

Рыдай, душа моя! Гуди, отходная!

Живи, Лучистая!..

28 августа

ЗА ЧАЕМ ПОСЛЕ ОПЕРЫ

“Он лучший изо всех моих Хозэ”,-

Прощебетала пылкая Ирина,

Изящно выпив ломтик мандарина.

Пел самовар. Отрезав сыр в слезе

И разорвавши розанчик, старушка

Прошамкала: “Ты, детушка, права;

В нем жизнь кипит и бьется за права”.

“Бессмертие, – Ирэн мечтала. – Душка!..”

А знаете ли, милые mesdames,

(Ах, господа, мы многого не знаем!)

Что тенор, так понравившийся вам,

Уж не артист, а – кости под трамваем?…

Октябрь

ТРИОЛЕТ

Чувство крылатое властно лишь миг,

Мысль вдохновенная – век.

Что головою поник?

Чувство порывное властно лишь миг.

О, поспеши, человек,

Мысль полюбить, если ты не привык!..

Чувство любовное властно лишь миг,

Мысль вдохновенная – век!

Март

“ПРОХОЖЕЙ”

Дитя мое, дитя! давно расстались мы…

Давно! но, как вчера, близка ты и любима.

Зайди ко мне, вернись в студеный день зимы,

Ушедшая весной. Но ты проходишь мимо.

О, мог ли думать я, что так тебя люблю!

Ведь встреча наша мне казалася игрою…

Приди, любившая, любившая! молю!

Ушла любовницей, – вернись сестрою!

Март

“ИГОРЬ И ЯРОСЛАВНА”

То было, может быть, давно,

А может быть, совсем недавно.

Ты, опираясь на окно,

Ждала меня, как Ярославна.

А я, как Игорь, что в полон

Был взят ордою половецкой,

Томился, звал, и Аполлон

Манил меня улыбкой детской.

Не мог препятствия кандал

Я сбросить пылу чувств в угоду,

И я страдал, и я рыдал,

Моля судьбу вернуть свободу.

Мне улыбнулся как-то день,

И я бежал к тебе бесславно.

Ты шла по саду, точно тень,

Грустна, верна, как Ярославна,

Была задумчивая ночь

Погружена в свои загадки…

Ты шла спокойно, без оглядки,

Я – за тобой, но вскоре – прочь:

Раз не почувствовала ты

Своей душой, чутьем прихода

Того, кто близок, – что мечты!

Что упоенье! Что свобода!

И я ушел… В душе темно…

А ты все ждешь, как Ярославна…

То было, может быть, давно,

Но может быть, совсем недавно.

Январь

«Где грацией блещут гондолы…»

Где грацией блещут гондолы,

Лавируя гладью лагун;

Где знойно стрекочут мандолы;

Где каждый возлюбленный – лгун;

Где страсть беззаботна, как люди;

А люди свободны, как страсть;

Где гении столько прелюдий

Напели потомству; где пасть

Умеют победно и славно;

Где скрашена бедность огнем;

Где чувствуют смело, – недавно

Я думал о крае таком…

Июнь

В АЛЬБОМ ИЗАБЕЛЛЕ ГРИНЕВСКОЙ
МАДРИГАЛ-ТРИОЛЕТ

Среди созвездья поэтесс

Вы многих-многих звезд светлее.

Среди Парнаса виконтесс -

Одна из первых поэтесс!

Поете Вы – и жизнь алее,

Чем розы гаснущих небес…

Среди созвездья поэтесс

Вы многих ярких звезд светлее.

Сентябрь

ТУРЕЦКОЕ РОМАНСЕРО

Во дворце Ильдиз-Киоске,

В экзотическом гареме,

Жены рвут свои прически,

Позабыв о томной дреме.

Мудрено ли? вот обида!

(Их понять вы не хотите ль?)

Увезут Абдул-Гамида,

А ведь он их повелитель.

Поневоле игры в жмурки

Начались у женских взоров…

(Разорились младотурки

Над устройкою “терроров”).

И, пожалуй, продадут их

Ни за грош с аукциона…

И в гареме лиц надутых -

Сколько капель с небосклона.

Лишь десяток одалисок

Был догадливее прочих

И представил точный список

Всех, до горестей охочих…

Повели Гамид-Абдула

В заточение со свитой!

Снова женщина обдула

План мужчины, плохо свитый:

У опального султана

И почет, и свита женщин.

Снова он властитель стана,

Хоть унижен и развенчан.

Весна

Петербург

СОЛОВЕЙ
Поэзы

Борису Верину – Принцу Сирени

Вы – Принц фиолевой сирени

И друг порхающей листвы

Весенней осени, осенней

Весны нюанс познали Вы…

ИНТРОДУКЦИЯ

Я – соловей: я без тенденций

И без особой глубины…

Но будь то старцы иль младенцы,-

Поймут меня, певца весны.

Я – соловей, я – сероптичка,

Но песня радужна моя.

Есть у меня одна привычка:

Влечь всех в нездешние края.

Я – соловей! на что мне критик

Со всей небожностью своей?-

Ищи, свинья, услад в корыте,

А не в руладах из ветвей!

Я – соловей, и, кроме песен,

Нет пользы от меня иной.

Я так бессмысленно чудесен,

Что Смысл склонился предо мной!

Тойла. III

____________________

Эти импровизации в ямбах выполнены в 1918 г., за исключениями, особо отмеченными, в Петербурге и Тойле.

ЭСТ-ТОЙЛА

За двести верст от Петрограда,

От станции в семи верстах,

Тебе душа поэта рада,

Селенье в ёловых лесах!

Там блекнут северные зори,

Чьи тоны близки к жемчугам,

И ласково подходит море

К головокружным берегам.

Как обольстительное пойло,-

Колдуйный нектар морефей,-

Влечет к себе меня Эст-Тойла

Волнами моря и ветвей.

Привет вам, шпроты и лососи,

И ракушки, и голоса,

Звучащие мне на откосе,-

Вы, милые мои леса!

Давно я местность эту знаю,

Ее я вижу часто в снах…

О сердце! к солнцу! к морю! к маю!

К Эст-Тойле в ёловых лесах!

Тойла. I,7

ОПЯТЬ ВДАЛИ

И вот опять вдали Эст-Тойла

С лазурью волн, с ажурью пен.

Конь до весны поставлен в стойло,-

Я снова взят столицей в плен.

Я негодую, протестую,

Но внемля хлебному куску,

Я оставляю жизнь простую,

Вхожу в столичную тоску.

О, как мучительно, как тонко

Моя душа оскорблена!..

…Проходит тихая эстонка,

В чьих косах – рожь, лён и луна.

Идет, – Альвина или Лейла,-

Береговою крутизной.

Идет века. Прости, Эст-Тойла,

И жди меня во влажный зной!

Петроград. I,9

АХ, ЕСТЬ ЛИ КРАЙ?…

Ах, есть ли край? ах, края нет ли,

Где мудро движется соха,

Где любит бурю в море бретлинг

И льнет к орешнику ольха?

Где в каждом доме пианино

И Лист, и Брамс, и Григ, и Бах?

Где хлебом вскормлена малина

И привкус волн морских в грибах?

Где каждый труженик-крестьянин

Выписывает свой журнал

И, зная ширь морских скитаний,

Порочной шири ввек не знал?

Где что ни-местность – то кургауз,

Спектакли, тэннис и оркестр?

Где, как голубка, девствен парус,-

Как парус, облик бел невест?

Ах, нет ли края? край тот есть ли?

И если есть, то что за край?

Уж не Эстляндия ль, где, если

Пожить, поверить можно в рай?…

Петроград. I

НА ЛЫЖАХ

К востоку, вправо, к Удреасу,

И влево – в Мартс и в Изенгоф,

Одетый в солнце, как в кирасу,

Люблю на лыжах скользь шагов.

Колеса палок, упираясь

В голубо-блесткий мартный наст,

Дают разгон и – черный аист -

Скольжу, в движеньях лыжных част.

О, лыжный спорт! я воспою ли

Твою всю удаль, страсть и воль?

Мне в марте знойно, как в июле!

Лист чуется сквозь веток голь!

И бодро двигая боками,

Снег лыжей хлопаю плашмя,

И все машу, машу руками,

Как будто крыльями двумя!..

Петроград. I

В РЕВЕЛЬ

Упорно грезится мне Ревель

И старый парк Катеринталь.

Как паж влюбленный королеве

Цветы, несу им строфосталь.

Влекут готические зданья,

Их шпили острые, – иглой,-

Полуистлевшие преданья,

Останки красоты былой.

И лабиринты узких улиц,

И вид на море из домов,

И вкус холодных, скользких устриц,

И мудрость северных умов.

Как паж влюбленный к королеве,

Лечу в удачливый четверг

В зовущий Ревель – за Иеве,

За Изенгоф, за Везенберг!

Петроград. I

ЛЕЙТЕНАНТ С

Вы не слыхали про поэта,

Поэта лейтенанта С.?

В нем много теплоты и света

И море милое, и лес.

Он сын Случевского. По крови

И духу сын… В лазори строк -

Он белый голубь. На Нарове

Его именье “Уголок”.

Не подходите, как к Синаю,

К нему, а просто, как к стеблю…

Пятнадцать лет его я знаю

И ласково его люблю.

Люблю я грусть элегий “С моря”,

Посланий молодой жене,

В которых он, природе вторя,

Так родственен, так близок мне.

Он чистотой доступен детям,

И нежно я его пою.

Поэт погиб на тридцать третьем

В Цусимском горестном бою.

Сосед Эстляндии волшебной,

Воспевший Гогланд, край чудес,

Тебе мой поздний гимн хвалебный,

Мне – книга лейтенанта С…

Петроград. I

У СОЛОГУБА

Жил Сологуб на даче Мэгар,

Любимый, старый Сологуб,

В ком скрыта магия и нега,

Кто ядовит и нежно-груб…

Так в Тойле прожил он два лета

На крайней даче, у полей

И кладбища, и было это

Житье мне многого милей.

Из Веймарна к нему приехать

Мне нравилось в рассветный час,

Когда, казалось мне, утеха

Искать в траве росы алмаз.

Я шел со станции, читая

Себе стихи, сквозь холодок.

Душа пылала молодая,

И простудиться я не мог.

Я приходил, когда все спали

Еще на даче, и в саду

Бродил до полдня, и в опале

Тумана нюхал резеду…

Петроград. I

ПРЕЖДЕ И ТЕПЕРЬ

А вечерами матиола

Нас опьяняла, как вино,

И строфам с легкостью Эола

Кружиться было суждено.

Ночами мы пикниковали,

Ловили раков при костре,

Крюшон тянули, и едва ли

В постель ложились на заре…

Второе лето на курорте

И я с ним вместе проводил.

То были дни, когда о торте

И сам кондитер не грустил…

Когда проехаться в вагоне

Еще ребенок рисковал,

Когда Herr Брюкман в пансионе

Вино открыто продавал…

День стоил не бумажек тридцать,

А три серебряных рубля,

Что могут ныне появиться

Лишь разве в замке короля!..

Петроград. I

ЦАРИЦА РУССКОГО СТИХА

Поэма Лохвицкой “У моря”,

Где обрисован Петергоф,

Мне грезы красочно узоря,

Волшбит меня ажуром строф.

И Миррой Балтика воспета,

Царицей русского стиха,

Признавшей тьму во имя света

И добродетель для греха!..

Бывала ли она в Иеве?

Ходила ль в сосны на обрыв?

И пел ли ей, как королеве,

О светлом Эрике залив?

Он славил ли ее, как Ингрид,

Как королеву королев?

С тех пор, как склеп для Мирры вырыт,

Он заскорбел ли, поседев?

Не знаю я. Никто не знает.

То тайна Мирры и волны.

Но взор увидеть ожидает

Ее в сиянии луны.

Она мертва? Она воскреснет!

Она не может не ожить!

Она споет такие песни,

Что перестанет мир тужить!

Петроград. I

ДВА ОСТРОВА

За постом Мартсом, в острых соснах,

Над морем высится обрыв

Для грезящих и безвопросных

В житейской прозе, – тех, кто жив!

Оттуда (там меня не троньте:

Мне дрязги ваши не нужны!)

Два острова на горизонте

В погоду ясную видны.

Пою обрыв, который вогнут

По направленью к ним дугой.

Один из них зовется Гогланд

И Белым – маленький, другой.

Их контуры маняще-четки,

Влекущи обликом своим.

Лелею мысль: в моторной лодке

Когда-нибудь поехать с ним.

Готовь судно, Василий Крохов,

Ты, обэстоненный рыбак!

А чтобы не было плыть плохо,

Возьмем и водку, и табак!

Петроград. I

НАРВА

Я грежу Нарвой, милой Нарвой,

Я грежу крепостью ее,

Я грежу Нарвой, – тихой, старой,-

В ней что-то яркое, свое.

О город древний! город шведский!

Трудолюбивый и простой!

Пленен твоей улыбкой детской

И бородой твоей седой.

Твой облик дряхлого эстонца

Душе поэта странно мил.

И твоего, о Нарва, солнца

Никто на свете не затмил!

Твоя стремглавная Нарова

Галопом скачет в Гунгербург.

Косится на тебя сурово

Завидующий Петербург.

Как не воспеть твою мне честность

И граждан дружную семью,

И славную твою известность,

И… проституцию твою?

Она, как белая голубка,

Легка, бездумна и чиста!

О, добрый взгляд! О, лисья шубка!

О, некрасивых красота!

Петроград. I

ЮРЬЕВ

Где Эмбах, берег свой понурив,

Течет лифляндскою землей,

Как центр культурный, вырос Юрьев,

Такой радушный и живой.

Он, переназванный из Дерпта,

Немецкий дух не угасил.

В моих стихах найдется лепта

И Юрьеву, по мере сил.

О ты, столетняя крапива,

Нам расскажи про прежний пир,

Про вкус студенческого пива,

Про лязг студенческих рапир;

Нам расскажи о глазках Гретхен,

Сентиментально-голубой,

И о беседке в парке ветхой,

О кознях, деянных тобой…

О романтической эпохе,

О рыцарстве былых времен,

Как упоенны были вздохи,

И как безоблачен был сон!..

Петроград. I

ПОЛОВЦОВА-ЕМЦОВА

Я помню вечер, весь свинцовый,

В лучах закатного огня,

И пальцы грезящей Емцовой,

Учившей Скрябину меня.

Играла долго пианистка,

И за этюдом плыл этюд.

А я склонился низко-низко,

И вне себя, и вне минут.

Так властно душу разубрала

Неизъяснимая печаль…

А после Вагнера играла

И пели пальцы, пел рояль.

Да, пело сердце, пели пальцы

Ее, умеющие петь.

И грезы, вечные скитальцы,

Хотели, мнилось, умереть.

Деревня тихо засыпала.

Всходило солнце из волны.

Мне в душу глубоко запала

Игра в ночь белую весны.

Петроград. I

ЕВГЕНИЮ ПУНИ

Ты помнишь, мне любезный Пуни,

Как ты приехал раз ко мне,

И долго мы с тобой в июне

В полях бродили при луне?

У моря грезили и в парке

Читали новые стихи?

Иль говорили о Петрарке,

Ложась в траву под сень ольхи?

Ты помнишь, милый мой Евгений,

Наш взгляд на женщин и семью?

Что должен жить безбрачно гений

И “за печатями семью”?

И только изредка, налетом,

Врываться в жизнь и, как пчела,

Ее впитав, вернуться к “сотам”

С бесстрастьем лика и чела?

Не раз захватывали страсти

Меня с тех пор, и наш проект

Отчасти выполнен, отчасти…

Но мысль и дело – разных сект!..

Петроград. I

К АЛЬВИНЕ

Не удивляйся ничему…

К. Фофанов

Соседка, девочка Альвина,

Приносит утром молоко

И удивляется, что вина

Я пью так весело-легко.

Еще бы! – тридцать пять бутылок

Я выпил, много, в десять дней!

Мне позволяет мой затылок

Пить зачастую и сильней…

Послушай, девочка льняная,

Не удивляйся ничему:

Жизнь городская – жизнь больная,

Так что ж беречь ее? к чему?

Так страшно к пошлости прилипнуть,-

Вот это худшая вина.

А если суждено погибнуть,

Так пусть уж лучше от вина!

Петроград. I

ПОЧТАЛЬОН

То по шоссе, для шины колком,

То по тропинке через лен,

То утрамбованным проселком

Велосипедит почтальон.

Он всем знаком. Он старый Перник.

Он служит здесь тридцатый год.

Письмо от Щепкиной-Куперник

Он мне в окно передает.

Я приглашаю на террасу

Его, усталого, зайти,

Чтоб выпить хересу иль квасу

И закусить в его пути.

Он входит очень деликатно

И подвигает стул к столу.

А море благостно-закатно,

Подобно алому стеклу.

Сосредоточенно и ровно

Он пьет токайское вино.

Что пишет мне Татьяна Львовна?

Но впрочем, кажется, темно.

Петроград. I

ЯЛЯ

В вуальной апельсинной шали

Идет в вечерние поля.

Я выхожу навстречу к Яле,

Как в бурю лодка без руля.

Идет насмешливо, но робко.

Так угловато, но легко.

Зигзагами ведет нас тропка,

Ах, близко или далеко?

Я не влюблен в нее нисколько,

Как, впрочем, и она в меня.

Мы лишь слегка флёртуем только -

День изо дня. День изо дня.

Читаются стихи крылато:

Я – ей, и мне в ответ – она.

А небо морем все объято,

Волной захлестнута луна.

Петроград. I

СЛАВА

Мильоны женских поцелуев -

Ничто пред почестью богам:

И целовал мне руку Клюев,

И падал Фофанов к ногам!

Мне первым написал Валерий,

Спросив, как нравится мне он;

И Гумилев стоял у двери,

Заманивая в “Аполлон”.

Тринадцать книг страниц по триста

Газетных вырезок – мой путь.

Я принимал, смотря лучисто,

Хвалу и брань – людишек муть.

Корректен и высокомерен,

Всегда в Неясную влюблен,

В своем призвании уверен,

Я видел жизнь, как чудный сон.

Я знаю гром рукоплесканий

Десятков русских городов,

И упоение исканий,

И торжество моих стихов!

Петроград. I

ЕЛИЗАВЕТИНО КИКЕРИНО

Елисаветино! Налево,

От станции в одной версте,

Тоскует дылицкая дева,

По-своему, о красоте…

Дыша Оранской Изабеллой,

Вступаю в лиственный покой.

Молчит дворец меж сосен белый

И парк княгини Трубецкой.

За Дылицами – Вераланцы.

За Пятигорьем – Озера.

Какие девичьи румянцы!

Жасминовые вечера!

Через Холоповицы прямо

Я прохожу к монастырю

И, на колени встав у храма,

Пою вечернюю зарю.

В моем порыве – глубь бездонья!

Я растворяюсь в тишине

И возвращаюсь чрез Арбонье

При новоявленной луне.

Петроград. I

ВЕЙМАРН

Под Веймарном течет Азовка,-

Совсем куриный ручеек.

За нею вскоре остановка.

Там встретит кучер-старичок.

Моей душе, душе вселенской,

Знаком язык цветов и звезд.

Я еду к мызе Оболенской,-

Не больше трех шоссейных верст.

Вдали Большая Пустомержа.

Несется лошадь по росе.

Того и ждешь: вот выбьет стержень:

Ведь спицы слиты в колесе!

Проехан мост. Немного в горку,

И круто влево. Вот и двор.

Княгиня приоткрыла шторку.

И лай собак, и разговор.

Плывет туман от нижней Тормы,

Вуаля бледную звезду.

Зеленые в деревьях штормы,

И пахнут яблони в саду.

Петроград. I

АФОРИЗМЫ УАЙЛЬДА

Мы слышим в ветре голос скальда,

Рыдающего вдалеке,

И афоризмы из Уайльда

Читаем, сидя на песке.

Мы, углубляясь в мысль эстета,

Не презираем, а скорбим

О том, что Храм Мечты Поэта

Людьми кощунственно дробим…

Нам море кажется не морем,

А в скорби слитыми людьми…

Мы их спасем и олазорим,-

Возможность этого пойми!

Вотще! В огне своих страданий,

В кипеньи низменной крови,

Они не ищут оправданий

И не нуждаются в любви!

Петроград. I

АССОЦИАЦИЯ

Мелькнула сине пелеринка

На крэме платья – за углом…

О Синей Птице Метерлинка

Вдруг в мыслях выражен излом.

Ассоциация символик,

Как ты захватна иногда!

По смеху узнаю я полек,-

По солнцу таяние льда.

Не женщиной ли морефея

Прикинулась, или жена

Какого-либо Тимофея

В костюмы фей наряжена?!

И в первом случае – за птицей,

За Синей Птицей возгореть!

А во втором – за той “синицей”

Не стоит даже и смотреть.

Петроград. I

БЫЛОЕ

Он длится, терпкий сон былого:

Я вижу каждую деталь,

Незначущее слышу слово,

К сну чуток, как к руке – рояль.

Мила малейшая мне мелочь,

Как ни была б она мала.

Не Дельвигу ли Филомела,

Чуть ощутимая, мила?

Люба не Пушкину ли няня?

И не Мюссэ ль – перо Жорж Занд?

Не маргаритка ли – поляне?

И не горошку ль – столб веранд?

Всё незначительное нужно,

Чтобы значительному быть.

Былое так головокружно!

Былого не могу забыть!

Петроград. I

ЛЕЙТМОТИВЫ

Всегда мечтательно настроен,

Я жизнь мечтаньям предаю.

Я не делец. Не франт. Не воин.

Я лишь пою-пою-пою!

На что мне царства и порфиры?

На что мне та иль эта роль?

За струнной изгородью лиры -

Наикорольнейший король!

На что мне ваших мыслей холод

И политический раздор?

Весенний день горяч и золот,-

И у меня весенний взор!

Благословенны будьте, травы

И воды в зелени оправ!

Виновных нет: все люди правы,

Но больше всех – простивший прав!

Петроград. I

КОЛЯСКА

Четырехместная коляска

(Полурыдван-полуковчег…)

Катилась по дороге тряско,

Везя пять взрослых человек.

Две очень молодые дамы

И двое дэнди были в ней.

Был пятым кучер. Этот самый

Стегал ленивых лошадей.

Июльский полдень был так душен,

Кружились злобно ввода,

Наряд прелестниц был воздушен.

Сердца же – точно невода.

Их лица заливала краска,-

От страсти или от жары?…

– Вам не встречалась та коляска,

Скажите, будьте так добры?

Петроград. I

СТЭЛЛА

Баронессе С. Р. М. – ф

Сначала баронесса Стэлла

Прочла “Вы лжете мне, мечты!”

Потом из Грига мне пропела

Во имя только Красоты!

О, воплощенная Вервэна!

Античной пластики полна,

Прияла позы под Шопэна

Так отчеканенно она.

Апологетка поз Далькроза,

В окаменелости живой,

То пламенела грозороза,

То поникала головой…

… А я, в Калифа превращенный,

В халате пестром и чалме,

Сидел и, ею опаленный,

Крылил к ней руки в полутьме…

К Калифу руки простирая,

Заглядывала мне в глаза,-

И вновь кружилась, ускользая,

Вся – страсть! вся: трепет! вся – гроза!

А то, ко мне склоняясь близко

И наслаждения суля,

Утонченная одалиска

Отпрядывала, опаля…

В глазах – узор чаруйной боли,

В груди – брожение огней…

А если б вышел я из роли

И женщину увидел в ней?!

Петроград. I

ФЕВРАЛЬ

Февраль к Апрелю льнет фривольно,

Как фаворитка к королю.

Апрель, смеясь самодовольно,

Щекочет нервы Февралю.

Ночами снежно-голубыми

Мечтает палевый Февраль,

Твердя Весны святое имя,

О соловье, влекущем вдаль…

Дымящиеся малахиты

(Не море ль в теплом феврале?)

Сокрыв прибрежные ракиты,

Ползут и тают в белой мгле.

Снег оседарт. Оседая,

Он бриллиантово блестит.

И на него сосна седая

Самоуверенно глядит.

Осядет снег – седые кудри

Смахнет бессмертная сосна.

Я слышу дрожь в февральском утре:

О, это вздрогнула весна!

Тойла. 5.II

ВЫСШАЯ МУДРОСТЬ

Петру Ларионову

Я испытал все испытанья.

Я все познания познал.

Я изжелал свои желанья.

Я молодость отмолодал.

Давно все найдены, и снова

Потеряны мои пути…

Одна отныне есть основа:

Простить и умолять: “Прости”.

Жизнь и отрадна, и страданна,

И всю ее принять сумей.

Мечта свята. Мысль окаянна.

Без мысли жизнь всегда живей.

Не разрешай проблем вселенной,

Не зная существа проблем.

Впивай душою вдохновенной.

Святую музыку поэм.

Внемли страстям! природе! винам!

Устраивай бездумный пир!

И славь на языке орлином

Тебе – на время данный! – мир!

Тойла. II

ЯМБУРГ

Всегда-то грязный и циничный,

Солдатский, пьяный, площадной,

С культурным краем пограничный,

Ты мрешь над лужскою волной.

И не грустя о шелке луга,

Услады плуга не познав,

Ты, для кого зеркалит Луга,

Глядишься в мутный блеск канав.

Десяток стоп живого ямба,

Ругательных и злых хотя б,

Великодушно брошу, Ямбург,

Тебе, растяпа из растяп!

Тебя, кто завтра по этапу

Меня в Эстляндию пошлет,

Бью по плечу, трясу за лапу…

Ползучий! ты мне дал полет!

Ямбург. 9.III

ПО ЭТАПУ

Мы шли по Нарве под конвоем,

Два дня под арестом пробыв.

Неслась Нарова с диким воем,

Бег ото льда освободив.

В вагоне запертом товарном,-

Чрез Везенберг и через Тапс,-

В каком-то забытьи кошмарном,

Все время слушали про “шнапс”.

Мы коченели. Мерзли ноги.

Нас было до ста человек.

Что за ужасные дороги

В не менее ужасный век!

Прощайте, русские уловки:

Въезжаем в чуждую страну…

Бежать нельзя: вокруг винтовки.

Мир заключен, но мы в плену.

Ревель. 14.III

В ХВОЙНОЙ ОБИТЕЛИ

И снова в хвойную обитель

Я возвращаюсь из Москвы,

Где вы меня не оскорбите

И не измучаете вы.

Вы, кто завистлив и бездарен,

Кто подло-льстив и мелко-зол.

Да, гений мудр и светозарен,

Среди бескрылых – он орел.

Как сердцу нестерпимо грустно

Сознаться в еловой тени,

Что мало любящих искусство,

Но тем ценней зато они.

Среди бездушных и убогих,

Непосвященных в Красоту,

Отрадно встретить их, немногих,

Кого признательно я чту.

Вы, изнуренные в тяжелых

Условьях жизни городской,

Ко мне придите: край мой ёлов,

В нем – Красота, а в ней – покой.

Тойла. 23.III

РЕСКРИПТ КОРОЛЯ

Отныне плащ мой фиолетов,

Берета бархат в серебре:

Я избран королем поэтов

На зависть нудной мошкаре.

Меня не любят корифеи -

Им неудобен мой талант:

Им изменили лесофеи

И больше не плетут гирлянд.

Лишь мне восторг и поклоненье

И славы пряный фимиам,

Моим – любовь и песнопенья!-

Недосягаемым стихам.

Я так велик и так уверен

В себе, настолько убежден,

Что всех прощу и каждой вере

Отдам почтительный поклон.

В душе – порывистых приветов

Неисчислимое число.

Я избран королем поэтов -

Да будет подданным светло!

ДВУСМЫСЛЕННАЯ СЛАВА

Моя двусмысленная слава

Двусмысленна не потому,

Что я превознесен неправо,-

Не по таланту своему,-

А потому, что явный вызов

Условностям – в моих стихах

И ряд изысканных сюрпризов

В капризничающих словах.

Во мне выискивали пошлость,

Из виду упустив одно:

Ведь кто живописует площадь,

Тот пишет кистью площадной.

Бранили за смешенье стилей,

Хотя в смешенье-то и стиль!

Чем, чем меня не угостили!

Каких мне не дали “pastilles[19]”!

Неразрешимые дилеммы

Я разрешал, презрев молву.

Мои двусмысленные темы -

Двусмысленны по существу.

Пускай критический каноник

Меня не тянет в свой закон,-

Ведь я лирической ироник:

Ирония – вот мой канон.

ЛЮБИТЕЛИ “ГЕЛИОТРОПА”

“Приказчик или парикмахер,

Еще вернее: mв itre d'hotel”-

Так в кретиническом размахе

Рычала критика досель.

За что? – за тонкое гурманство?

За страсть к утонченным духам?

За строф нарядное убранство?

Из зависти к моим стихам?

Но кто ж они, все эти судьи -

Холопы или мудрецы?

Искусством бились ли их груди?

Впускали ль их в, себя дворцы?

И знают ли они, что значит

Лиловый crм me des violettes?

Постигнут ли, как обозначит

Свои рефрэны триолет?

Поймут ли, что гелиотропа

Острей “Crigoria” Риго,

Что, кроме Тулы, есть Европа

И, кроме “русской”, есть Танго?…

ВСЕПРИЕМЛЕМОСТЬ

Одно – сказать: “Все люди правы”.

Иное – оправдать разбой.

Одно – искать позорной славы.

Иное – славы голубой.

Холопом называть профана

Не значит: брата – “мужиком”.

Я, слившийся с природой рано,

С таким наречьем незнаком…

Любя культурные изыски

Не меньше истых горожан,

Люблю все шорохи, все писки

Весенних лесовых полян.

Любя эксцессные ликеры

И разбираясь в них легко,

Люблю зеленые просторы,

Дающие мне молоко.

Я выпью жизнь из полной чаши,

Пока не скажет смерть: “пора!”

Сегодня – гречневая каша,

А завтра – свежая икра!..

ЭПИЗОД

На “Сказках Гофмана”, зимою,

Я был невольно потрясен

И больно уязвлен толпою,

Нарушившей чаруйный сон:

Когда в конце второго акта

Злодей Олимпию разбил,

Олимпию, – как символ такта,-

Чью душу Гофман полюбил,

И Гофман закричал от муки

(Ведь он мечту свою терял!)-

Нежданные метнулись звуки:

Вульгарно зал захохотал!..

Я побледнел. Мне больно стало

И стыдно, стыдно за толпу:

Она над драмой хохотала,

Как над каким-то “ки-ка-пу”…

И я не знал, куда мне деться

От острой боли и стыда,

И погрузился в интермеццо

Пред пятым актом – навсегда.

“КАРМЕН”

Кармен! какая в ней бравада!

Вулкан оркестра! Луч во тьме!

О, Гвадиана! О, Гренада!

О, Жорж Бизэ! О, Меримэ!

Кокетливая хабанера,

И пламя пляски на столе,

Навахи, тальмы и сомбреро,

И Аликант в цветном стекле!..

Застенчивая Микаэла

И бесшабашный Дон-Хозэ…

О ты, певучая новелла!

О Меримэ! О, Жорж Бизэ!

И он, бравурный Эскамильо,

Восторженный торреадор;

И ты, гитанная Севилья,

И контрабанда в сердце гор…

Кармен! И вот – Медея Фигнер,

И Зигрид Арнольдсон, и Гай…

Пускай навеки май их сгинул,-

Но он ведь был, их звучный май!

Пусть время тленно, и сквозь сито

Его просеяны лета,-

Она бессмертна, Карменсита,

И несказанно золота!

ДЮМА И ВЕРДИ

Дюма и Верди воедино

Слились, как два родных ручья.

Блистает солнце. Тает льдина.

Чья драма? музыка к ней чья?

Она дороже амулета

И для души, и для ума.

О,Маргарита – Виолетта,

В тебе и Верди, и Дюма!

Душа элегией объята,

В ней музыкальное саше:

То вкрадчивая Травиата,

Прильнувшая к моей душе.

Элементарна? Устарела?

Сладка? опошлена? бледна?

Но раз душа на ней горела,

Она душе моей родна!

Наивны сморщенные книги

Прадедушек, но аромат,

Как бы ни спорил Каратыгин,

Неподражаемый хранят.

Он, кстати, как-то в разговоре,

Пусть – полном едкого ума,

Поверг меня в большое горе,

Назвав “водицею”… Тома!

АМБРУАЗ ТОМА

Тома, который… Что иное

Сказать о нем, как не – Тома!..

Кто онебесил все земное

И кто – поэзия сама!

Тома – “водица”!.. Как хотите,

Подсуден даже модернист,

Сказавший, – вы меня простите,-

Что композитор… “водянист”!..

Тома, озвучивший Миньону,

Созданье Гетевской мечты,

Кому весь мир воздал корону

За звуки чистой красоты!

Каким жемчужно быть чурбаном,

Бездушным, черствым и сухим,

И непробивным барабаном,

И просто гадким и плохим,

Чтобы назвать “Миньону” “нотным

Кваском”, ее не ощутив

И не поняв, о чем поет нам

За лейтмотивом лейтмотив!

О ЧЕМ ПОЕТ?

О чем поет? поет о боли

Больного старика-отца,

Поет о яркой жажде воли,

О солнце юного лица.

О чем поет? о крае смутном,

Утерянном в былые дни,

О сне прекрасном и минутном,

О апельсиновой тени…

О чем поет? о вероломстве

Филины, хрупкой как газель,

О нежном с Мейстером знакомстве,

О хмеле сладостном недель…

О чем поет мотив крылатый,

Огнем бегущий по крови?

О страстной ревности Сператы,

О торжестве ее любви!

О чем поет? о многом, многом,

Нам близком, нужном и родном,

О легкомысленном и строгом,

Но вечно юном и живом!

ОБЗОР

В тебя, о тема роковая,

Душа поэта влюблена:

Уже глава сороковая

Любовно мной закруглена.

Я, перечитывая главы,

Невольно ими изумлен:

Они стрекозны и лукавы,

И шолковисты, точно лен.

Какая легкость и ажурность,

И соловейность, и краса!

И то – помпезная бравурность!

И то – невинная роса!

Чего в них нет! в них пульс культуры

И ассонансовый эксцесс,

И стилевой колоратуры

Страна безразумных чудес…

В них взгляд на ценности земные,

Омонумеченный момент,

В них волны моря голубые -

Балтийский аккомпанемент.

СОН В ДЕРЕВНЕ

Грассирующая кокетка,

Гарцующая на коне.

Стеклярусовая эгретка -

На пляже mй diterrannй e.

Навстречу даме гарцовальщик,

Слегка седеющий виконт,

Спортсмэн, флёртэр и фехтовальщик,

С ума сводящий весь beau-monde…

Она, в горжетке горностая,

В щекочущий вступает флёрт,

И чаек снеговая стая

Презреньем обдает курорт.

Ее зовет король рапирный

Пить с мандаринами крюшон,

И спецный хохоток грассирный

Горжеткой мягко придушён…

ТРАКТОВКА СНА

Фелиссе Крут

Зачем приснилась мне гарцунья

И он, неведомый гарцун?…

Уж это не весна ль – чарунья

Испытывает верность струн?…

Не смутные ли это зовы

Воспрянувшей от сна весны?…

Недаром дали бирюзовы,

Недаром небеса ясны…

Недаром в царстве беззаконий,

В повиновении весне,

Не только пламенные кони,-

Гарцуют всадники – во сне…

Недаром взор настроен зорко,

И возникают в сини гор

Она, неведная гарцорка,

И он, неведомый гарцор…

РЕЧОНКА

Меж Тойлою и Пюхаеги -

Ложбина средь отвесных гор.

Спускаясь круто к ней в телеге,

Невольно поднимаешь взор.

В ложбине маленькая речка,-

В июле вроде ручейка,-

(…О речка, речка – быстротечка!)

Течет… для рачного сачка?!

Уж так мала, уж так никчемна,

Что – для чего и создана?

Но и в нее глядит надземно

Небрезгающая луна…

По ней двухлетняя девчонка

Пройдет, “не замочивши ног”…

Но эта самая речонка

Весной – бушующий поток!

Она внушительна в разливе,

Она слышна за три версты,

Она большой реки бурливей

И рушит крепкие мосты.

Тогда люблю стоять над нею

На сером каменном мосту:

Она бурлит, – я пламенею,

В ней славословя Красоту!

ВАЛЕРИЮ БРЮСОВУ

Нежны bегсеusе'ные рессоры -

Путь к дорогому “кабаку”,

В нем наша встреча, – после ссоры,-

Меж наших вечеров в Баку.

Я пил с армянским мильонером

Токай, венгерское вино.

В дыму сигар лилово-сером

Сойтись нам было суждено.

Походкой быстрой и скользящей,

Мне улыбаясь, в кабинет

Вошли Вы тот же все блестящий

Стилист, философ и поэт.

И вдохноьенно Вам навстречу

Я встал, взволнованный, и вот -

Мы обнялись: для новой речи,

Для новых красок, новых нот!

О, Вы меня не осудили

За дерзкие мои слова,-

И вновь певцу лесных идиллий

Жизнь драгоценна и нова!

Я извиняюсь перед Вами,

Собрат, за вспыльчивость свою

И мне подвластными стихами

Я Вас по-прежнему пою!

ТЕ, КОГО ТАК МНОГО

От неимения абсента,

От созерцания кобур -

Я раздраженней дез'Эссента

У Гюисманса в “А rebours”.

И глаз чужих прикосновенье

На улице или в лесу,-

Без бешенства, без раздраженья,

Без боли – как перенесу?!..

А от “мурлыканья” и “свиста”

Меня бросает в пот и дрожь:

В них ты, ирония, сквозисто

Произрастаешь и цветешь!

Но нет непереносней боли -

Идти дорогой меж домов,

Где на скамейках в матиоле

Немало “дочек” и “сынков”…

Скамейки ставят у калиток,

И дачники садятся в ряд;

Сидят, и с мудростью улиток

О чем-то пошлом говорят.

И “похохатывают” плоско,-

Сам чорт не разберет над чем:

Над тем ли, что скрипит повозка,

Иль над величием поэм!..

ОБОЗЛЕННАЯ ПОЭЗА

В любви не знающий фиаско

(За исключеньем двух-трех раз…)

Я, жизнь кого – сплошная сказка,

От дев не прихожу в экстаз:

Я слишком хорошо их знаю,

Чтоб новых с ними встреч желать,

И больше не провозглашаю

Им юношески: “Исполать”!

Все девы издали прелестны

И поэтичны, и милы,-

Вблизи скучны, неинтересны

И меркантильны, и пошлы.

Одна гоняется за славой,

Какой бы слава ни была;

Другая мнит простой забавой

Все воскрыления орла;

Мечтает третья поудобней

Пристроиться и самкой быть;

Но та всех женщин бесподобней,

Кто хочет явно изменить!

При том не с кем-нибудь достойным,

А просто с первым наглецом -

С “красивеньким”, богатым, “знойным”,

С таким картиночным лицом!

МАЛЕНЬКИЕ ПОЯСНЕНИЯ

То не пальнула митральеза,

Не лопнул купол из стекла,-

То “Обозленная поэза”

Такой эффект произвела!

Еще бы! надо ль поясненье?

Поэт “девический”– и что ж?-

Такое вдруг “разуверерье”,

Над девой занесенный “нож”…

Нет, кроме шуток, – “Отчего бы,-

Мне скажут, – странный этот взгляд

С оттенком плохо скрытой злобы?”

И – объясняться повелят.

Охотно, милые синьоры,

Охотно, милые mesdames,

Рассею я все ваши споры,

Вам объяснения я дам!

Мой взгляд на женщин есть не личность,

А всеми обобщенный факт:

Не только “этих дам публичность”,

Но и “не этих дамный такт”…

Есть непонятные влеченья,-

Живой по-своему ведь жив…

Бывают всюду исключенья,

Но в массе – вывод мой не лжив.

О ЮГЕ

Тебя все манит Калабрия,

Меня – Норвегии фиорд.

О, дай мне взять, моя Мария,

Последний северный аккорд!

Дай утонуть в Балтийском море

Иль на эстляндском берегу,

Уснуть, лаская взором зори,

Что вечно в сердце берегу…

Тебя влечет Александрия,

Тебе все грезится Каир,

Как мне Миррэлия, Мария,

Как Сологубу – сон-Маир!

Ты мной всегда боготворима,

И за тобою я пойду

За них – меридианы Рима -

Прославить южную звезду.

Тебе угрозна малярия,

Но если хочешь, – верный друг,

Я для тебя, моя Мария,

Уеду с севера на юг!

МАРТ

Март – точно май: весь снег растаял;

Дороги высохли; поля

Весенний луч теплом измаял,-

И зеленеет вновь земля.

И море в день обезольдилось,

Опять на нем синеет штиль;

Все к созиданью возродилось,

И вновь зашевелилась пыль.

На солнце дров ольховых стопик

Блестит, как позлащенный мел,

И соловей, – эстонский: ц ц pik,-

Запеть желанье возымел…

Опять звенит и королеет

Мой стих, хоть он – почти старик!..

В закатный час опять алеет

Улыбка грустной Эмарик.

И ночь – Ночь Белая – неслышной

К нам приближается стопой

В сиреневой накидке пышной

И в шляпе бледно-голубой…

MADIS

Ежевечерно из “Quo vadis”

Играл чахоточный цитрист.

Ему внимал грустящий Madis,

Рыбак и местный колонист.

“Как в сеть весной пойдет салака,

И как-то будет дорога?”

Блестит луна на глянце лака

Шикарящего сапога…

“И крапчатая лососина

Поймается ли весом в пуд?”

Белеет шляпы парусина,

Дрожит клочок паучьих пут…

“А вдруг среди костлявых сирко

Пошлет мне небо осетра?!”

И поощряет грезы кирка,

В луне сафирно-серебра…

НОРВЕЖСКИЕ ФИОРДЫ

Я – северянин, и фиорды

Норвежские – моя мечта,

Где мудро, просто, но и гордо

Живет Царица Красота.

Лилово-стальные заливы

В подковах озерносных гор;

В них зорь полярных переливы,

Меж сосен белой розы взор.

И синеглазые газели,

Чьи игры созерцает лось,

Устраивают карусели,

Где с серым синее слилось…

Там тишина невозмутима,

И только гордый орлий клич

Ласкает ухо пилигрима,

Способного его постичь…

ЛЬВУ НИКУЛИНУ

Когда, воюя, мир лукавил

Позерством социальных проб,

Несчастный император Павел

Свой покидал столетний гроб…

В крестах, отбрасывавших тени,

На склоне золотого дня,

Приял великий неврастеник

Поэта облик, трон кляня…

Приял для самооправданья,

Для выявленья существа

Своей души, в часы страданья

Струившей чары волшебства…

Что ж, вверьтесь странному капризу,

Поэт и царь, и, сев верхом,

Направьте шаг коня на мызу

Ивановку, в свой бредный дом.

Въезжайте в ветхие ворота,

Где перед урной, над рекой,

Вас ждет скончавшаяся рота

И я, поклонник Ваш живой…

СТИХИ И.ЭРЕНБУРГА

В дни пред паденьем Петербурга,-

В дни пред всемирною войной,-

Случайно книжка Эренбурга

Купилась где-то как-то мной.

И культом ли католицизма,

Жеманным ли слегка стихом

С налетом хрупкого лиризма,

Изящным ли своим грехом,-

Но только книга та пленила

Меня на несколько недель:

Не шрифт, казалось, не чернила,

А – тонко-тонная пастэль.

Прошли лета. Кумиры ниже

Склонились, я – достиг вершин:

Мне автор книгу из Парижа

Прислал в обложке сгм ре de chine.

Она была, должно быть, третьим

Его трудом, но в ней, увы,

Не удалось того мне встретить,

Что важно в небе – синевы.

И нет в ней сладостного ига,

Померкла росная краса…

Мне скажут: “Небеса не книга”,-

Пусть так: но книга – небеса!..

СИНЕЕ

Сегодня ветер, беспокоясь,

Взрывается, как динамит,

И море, как товарный поезд,

Идущий тяжело, шумит.

Такое синее, как небо

На юге юга, как сафир.

Синее цвета и не требуй:

Синей его не знает мир.

Такое синее, густое,

Как ночь при звездах в декабре.

Такое синее, такое,

Как глаз газели на заре.

“Синее нет”,– так на осине

Щебечут чуткие листы:

“Как василек, ты, море, сине!

Как небеса, бездонно ты!”

БАНАЛЬНОСТЬ

Когда твердят, что солнце – красно,

Что море – сине, что весна

Всегда зеленая, – мне ясно,

Что пошлая звучит струна…

Мне ясно, что назвавший солнце

Не йначе, как красным, туп;

Что рифму истолчет: “оконце”,

Взяв пестик трафаретных ступ…

Мне ясно, что такие краски

Банальны, как стереотип,

И ясно мне, какой окраски

Употребляющий их “тип”…

И тем ясней, что солнце – сине,

Что море – красно, что весна -

Почти коричнева!.. – так ныне

Я убеждаюсь у окна…

Но тут же слышу голос бесий:

“Я вам скажу, как некий страж,

Что это ложный миг импрессий

И дальтонический мираж”…

РЫБНАЯ ЛОВЛЯ

Вновь ловля рыбная в разгаре:

Вновь над рекою поплавки,

И в рыбном, у кустов, угаре

Азартящие рыбаки.

Форель всегда клюет с разбегу

На каменистой быстрине.

Лещ апатичный любит негу:

Клюет лениво в полусне.

И любящий ракитный локон,

Глубокий теневой затон,

Отчаянно рвет леску окунь,

И всех сильнее бьется он.

Рыб всех глупей и слабовольней,

Пассивно держится плотва,

А стерлядь, наподобье молний

Скользнув, песком ползет едва.

У каждой рыбы свой характер,

Свои привычки и устав…

…Не оттого ли я о яхте

Мечтаю, от земли устав?…

В ПАРКЕ

А ночи с каждым днем белее

И с каждым днем все ярче дни!

Идем мы парком по аллее.

Налево море. Мы – одни.

Зеленый полдень. В вешней неге,

Среди отвесных берегов,

Река святая, – Pь hajц gi -

Стремится, слыша моря зов.

На круче гор белеет вилла

В кольце из кедров и елей,

Где по ночам поет Сивилла,

Мечтая в бархате аллей.

Круглеет колющий кротекус,

И земляничны тополя,

Смотрящиеся прямо в реку,

Собою сосны веселя.

О принц Июнь, приди скорее,

В сирень коттеджи разодень!

Ночь ежедневно серебрее,

И еженочно звонче день!

РАССКАЗ КНЯГИНИ

Св. кн. о. Ф. Им – ской

То было в Гатчине, лет десять

Тому назад, но до сих пор

Отрадно мне тем летом грезить

И вспоминать наш разговор.

И вот, я помню: мы, княгиня,

Сидим в столовой. Ночь близка.

Вы говорите мне о сыне,

И в Вашем голосе – тоска:

О, если юность возвратить бы!

И быть счастливою, как он!..

Его любовь… его женитьба…

И жизнь на озере – как сон…

Он в честь своей Прекрасной Дамы,-

Полу-поэт, полу-toquй,-

Под Витебском построил замок

На озеровом островке…

“Он создал царство в сердце леса!”

Восторженно твердите Вы.

Поддакивает Вам профессор

Наклоном легким головы.

Я пью вино и вижу: в тине

Озерной – косы, много кос…

Устала старая княгиня

От юных, – невозможных, – грез…

БЭБЭ

Баронессе М. А. Д – и

Что было сказочно лет в девять,

То в двадцать девять было б как?

Могли б Вы так же королевить

Теперь, вступив со мною в брак?

Вы оправдали бы те слезы,

Что Вами пролиты, теперь?

Вы испытали бы те грезы?

Почувствовали б ряд потерь?

Где Вы теперь? все так же ль новы

Для Вас мечтанья и слова?

Быть может, замужем давно Вы,

Но, впрочем, может быть, вдова?…

Меня Вы помните ль? бывали

Вы у меня на вечерах?

На Вашего лица овале

Текла ль слеза о детских снах?

Прочтете ли поэзы эти?

Найдете ль строки о себе?

А, может быть, Вас нет на свете,

Моя наивная Бэбэ?…

Иль Вашей зрелости одевить

Уже не в силах жизни мрак?…

Что было интересно в девять,

То в двадцать девять было б как?!

КН. Б. А. ТЕНИШЕВУ

Князь! милый князь! ау! Вы живы?

Перебирая писем ряд,

Нашел я Ваше, и, счастливый

Воспоминаньем, как я рад!

Мне сразу вспомнилась и школа,

И детство, и с природой связь,

И Вы, мой добрый, мой веселый,

Мой остроумный милый князь!

В Череповце, от скуки мглистом,

И тривиальном, и пустом,

Вас называли модернистом

За Сологуба первый том…

Провинциальные кокетки

От князя были без ума,

И казначейша (лик конфетки!)

Была в Вас влюблена сама,

Ведь штраусовская “Электра”-

Не новгородская тоска!..

О, Вы – единственный директор,

Похожий на ученика!

И вот, когда Вы, поседелый,

Но тот же юный и живой,

Пришли на вечер мой, я целый

Мирок восставил пред собой.

И поздравленья принимая

От Вас, и нежно Вас обняв,

Я вспомнил дни иного мая

И шорохи иных дубрав…

СТИХИ АХМАТОВОЙ

Стихи Ахматовой считают

Хорошим тоном (comme il faut…)

Позевывая, их читают,

Из них не помня ничего!..

“Не в них ли сердце современной

Запросной женщины?” – твердят

И с миной скуки сокровенной

Приводят несколько цитат.

Я не согласен, – я обижен

За современность: неужель

Настолько женский дух унижен,

Что в нудном плаче – самоцель?

Ведь это ж Надсона повадка,

И не ему ль она близка?

Что за скрипучая “кроватка”!

Что за ползучая тоска!

Когда ж читает на эстраде

Она стихи, я сам не свой:

Как стилен в мертвом Петрограде

Ее высокопарный вой!..

И так же тягостен для слуха

Поэт (как он зовется там?!)

Ах, вспомнил: “мраморная муха[20]”

И он же – Осип Мандельштам.

И если в Лохвицкой – “отсталость”,

“Цыганщина” есть “что-то”, то

В Ахматовой ее “усталость”

Есть абсолютное ничто.

ЛИРА ЛОХВИЦКОЙ

Порыв натуры героичной,

Полет в бездонье голубом,

Меж строчек голос мелодичный -

Вот пафос этой лиры в чем!

Ее слеза слезой зовется

И выглядит она слезой,

И полным сердцем сердце бьется,

Гроза трепещет в нем грозой.

Изысканные полутоны

Есть полутоны, а не ноль.

Мучительны Агнессы стоны

И настоящая в них боль.

Виденье принца Вандэлина

Есть не слова, а – Вандэлин,

Возникновения причина

Кого – в рядах мирских причин.

И ведьма у нее есть ведьма,

А не “нарочно”, “для детей”.

При том стихи бряцают медью

И веют запахом полей.

БАЛЬМОНТ

Его стихи – сама стихия.

Себе бессмертье предреша,

Свершает взлеты огневые

Его стихийная душа.

Он весь поэт, поэт великий.

В нем голоса всего и всех.

Неуловимый лик столикий

Отображает свет и грех.

Он ощущает каждый атом

И славословит солнце он.

То серафимом, то пиратом

Является хамелеон.

Но вместе с тем он весь, из дюжин

Томов составленных своих,

Мне не желанен и не нужен:

Я не люблю Бальмонта стих.

Есть что-то приторное в книгах

Его, что слаще голубей…

И Фофанов в своих веригах,

В своих лохмотьях – мне любей!

БРЮСОВ

Никем непревзойденный мастер.

Великий ритор и мудрец.

Светило ледовитой страсти.

Ловец всех мыслей, всех сердец.

Разламывающая сила

Таится в кованых стихах.

Душа рассудок научила

Любить, сама же пала в прах,

И оттого его холодность:

Душа, прошедшая сквозь ум.

Его бесспорная надмодность

Не столь от чувства, сколь от дум.

Великий лаборант, он каждый

Порыв усвоил и постиг.

Он мучим неизбывной жаждой

Познанья всех вселенских книг.

В нем фокус всех цветов и светов

И ясной мысли торжество.

Он – президент среди поэтов.

Мой царский голос – за него.

СОЛОГУБ

Какая тающая нежность!

Какая млеющая боль!

Что за чеканная небрежность!

Что за воздушная фиоль!

Он весь из сладостного вздоха,

Он весь – безгрешное дитя…

Плохое у него не плохо,

И темное поет, блестя…

Изысканнейший рисовальщик.

Провидец существа людей,

Он – чарователь, чаровальщик,

Чарун, он – чарник, чародей.

Так пой же, пой же нам, фиоль же,

Струи свой ароматный свет!

Такой поэт, каких нет больше:

Утонченней, чем тонкий Фет.

ГИППИУС

Блистательная Зинаида

Насмешливым своим умом,

Которым взращена обида,

Всех бьет в полете, как крылом…

Холодный разум ткет ожоги,

Как на большом морозе – сталь.

Ее глаза лукаво-строги,

В них остроумная печаль.

Большой поэт – в ее усмешной

И едкой лирике. Она

Идет походкою неспешной

Туда, где быть обречена.

Обречена ж она на царство

Без подданных и без корон.

Как царственно ее коварство,

И как трагично-скромен трон!

ПЯТЬ ПОЭТОВ

Иванов, кто во всеоружьи

И блеске стиля, – не поэт:

В его значительном ненужьи

Биенья сердца вовсе нет.

Андрея Белого лишь чую,

Андрея Белого боюсь…

С его стихами не кочую

И в их глубины не вдаюсь…

Пастэльно-мягок ясный Бунин,

Отчетлив и приятно свеж;

Он весь осолнечен, олунен,

Но незнаком ему мятеж.

Кузмин изломан черезмерно,

Напыщен и отвратно-прян.

Рокфорно, а не камамберно,

Жеманно-спецно обуян.

Нет живописней Гумилева:

В лесу тропическом костер!

Благоговейно любит слово.

Он повелительно-остер.

ЕЕ КАПРИЗ

Памяти Н. Львовой

Я с нею встретился случайно:

Она пришла на мой дебют

В Москве. Успех необычайный

Был сорван в несколько минут.

Мы с Брюсовым читали двое

В “Эстетике”, а после там

Был шумный ужин с огневою

Веселостью устроен нам.

И вот она встает и с блеском

В глазах – к Валерию, и тот,

Поспешно встав движеньем резким,

С улыбкою ко мне идет:

“Поцеловать Вас хочет дама”,-

Он говорит, и я – готов.

Мы с ней сближаемся, и прямо

Передо мной – огонь зрачков…

Целую в губы просветленно,

И тут же на глазах у всех

Расходимся мы церемонно,

Под нам сочувствующий смех.

ВИКТОР ГОФМАН

Памяти его

Его несладкая слащавость,

Девическая бирюза

И безобидная лукавость

Не “против” говорят, а “за”.

Капризничающий ребенок,

Ребенок взрослый и больной,

Самолюбив и чутко-тонок

Души надорванной струной.

К самопожертвованью склонный,

Ревнивый робко, без хлопот,

В Мечту испуганно-влюбленный,-

Чего ему недостает?

Недостает огня и силы,

Но именно-то оттого

Так трогательно сердцу милы

Стихи изящные его.

ПУШКИН

Он – это чудное мгновенье,

Запечатленное в веках!

Он – воплощенье Вдохновенья,

И перед ним бессилен прах…

Лишь он один из всех живущих

Не стал, скончавшись, мертвецом:

Он вечно жив во всех поющих,

И смерть здесь не звучит “концом”.

В его созданьях Красота ведь

Показывает вечный лик.

Его нам мертвым не представить

Себе, и этим он велик!

Пускай он стар для современья,

Но современье для него

Ничтожно: ведь его мгновенье -

Прекрасней века моего!

У МОРЯ

Финляндский ветер с моря дует,-

Пронзительно-холодный норд,-

И зло над парусом колдует,

У шлюпки накреняя борт.

Иду один я над отвесным

Обрывом, видя волн разбег,

Любуясь изрозо-телесным

Песком. Все зелено – и снег!..

Покрыто снегом все подскалье

От самых гор и до песка.

А там, за ним, клокочет далью

Все та же синяя тоска…

Зеленый верх, низ желто-синий,

И промежуток хладно-бел.

Пустыня впитана пустыней:

Быть в море небу дан удел.

К МОРЮ

Полно тоски и безнадежья,

Отчаянья и пустоты,

В разгуле своего безбрежья,

Безжалостное море, ты!

Невольно к твоему унынью

Непостижимое влечет

И, упояя очи синью,

Тщетою сердце обдает.

Зачем ты, страшное, большое,

Без тонких линий и без форм?

Владеет кто твоей душою:

Смиренный штиль? свирепый шторм?

И не в тебали мой прообраз,-

Моя загадная душа,-

Что вдруг из беспричинно-доброй

Бывает зверзче апаша?

Не то же ли и в ней унынье

И безнадежье, и тоска?

Так влейся в душу всею синью:

Она душе моей близка!

РАЗБОР СОБРАТЬЕВ

Разбор собратьев очень труден

И, согласитесь, щекотлив:

Никто друг другу не подсуден,

И каждый сокровенным жив…

Но не сказать о них ни слова -

Пожалуй, утаить себя…

Моя душа сказать готова

Всё, беспристрастье возлюбя.

Тем мне простительней сужденье

О них, что часто обо мне

Они твердят – без снисхожденья,

Не без пристрастия вполне…

Я Пушкиным клянусь, что святы

Характеристики мои,

Что в них и тени нет расплаты

За высмеянные стихи!

ВАСИЛИЮ КАМЕНСКОМУ

Да, я люблю тебя, мой Вася,

Мой друг, мой истинный собрат,

Когда, толпу обананася,

Идешь с распятия эстрад!

Тогда в твоих глазах дитяти -

Улыбчивая доброта

И утомленье от “распятий”

И, если хочешь, красота…

Во многом расходясь с тобою,

Но ничего не осудя,

Твоею юнью голубою

Любуюсь, взрослое дитя!

За то, что любишь ты природу,

За то, что веет жизнь от щек

Твоих, тебе слагаю оду,

Мой звонкострунный Журчеек!

ПОСЛЕ “ОНЕГИНА”

Сегодня утром после чая,

Воспользовавшись мерзлым днем,

“Онегина” – я, не скучая,

Читал с подъемом и огнем.

О, читанные многократно

Страницы, юности друзья!

Вы, как бывало, ароматны!

Взволнован так же вами я!

Здесь что ни строчка – то эпиграф!

О, века прошлого простор!

Я современности, как тигров,

Уже боюсь с недавних пор.

И если в пушкинское время

Немало было разных “но”,

То уж теперь сплошное бремя

Нам, современникам, дано…

Конечно, век экспериментов

Над нами – интересный век…

Но от щекочущих моментов

Устал культурный человек.

Мы извращеньем обуяны,

Как там, читатель, ни грози:

И духу вечному Татьяны

Мы предпочтем “душок” Зизи!..

ИНТЕРМЕЦЦО

Чаруют разочарованья

Очарованием своим…

Культурные завоеванья

Рассеиваются, как дым…

Обвеяны давно минувшим,

Им орошенные мечты,

Минувшим, ласково-прильнувшим

К мечтам, больным от пустоты…

Неизъяснимые волненья

Поят болевщую грудь…

На нежном пляже вдохновенья

Так несказанно – отдохнуть!..

Непостижимые желанья

Овладевают всей душой…

Чаруют разочарованья

Очарованья пустотой…

РИСУНОК ИГЛОЙ

Ореховые клавесины,

И отраженная в трюмо

Фигурка маленькой кузины,

Щебечущей на них Рамо…

В углу с подушкою качалка

Воздушнее затей Дидло.

На ней засохшая фиалка,

Которой сердце отцвело…

Оплывшие чуть жалят свечи,

Как плечи – розу, белый лоб.

Окно раскрыто в сад. Там вечер.

С куртин плывет гелиотроп.

Все ноты в слёзовом тумане,

Как будто точки серебра…

А сердце девичье – в романе,

Украдкой читанном вчера…

В ДЕРЕВНЕ

В деревне, где легко и свято

Природе душу передам,

Мне прямо страшно от разврата

Столичных девствующих дам.

И здесь, – где поле, лес и книги,

И Богом озаренный дом,-

Тем отвратительней интриги,

Столиц Гоморра и Содом.

Я вовсе не любитель охать

И ныть, но любо вспомнить зло

Их торжествующую похоть,

И как их ею развезло.

Не любящий нравоученья

И презирающий мораль,

Я не могу без возмущенья

Их пакостную вспомнить саль…

“ЗОЛА В СТЕКЛЕ”

Казалось бы, что благородство

Есть свойство нужное для всех,

Что в негодяйстве яд уродства

И в пакости – бесспорный грех;

Что не достоинством считать бы

Нам благородство, а – судьбой,

Не волочиться после свадьбы

За первой юбкой площадкой;

Не наставлять рогов мужьям бы

С мимоидущим молодцом,

И не писать бы эти ямбы

С гневом пылающим лицом.

Казалось бы!.. На самом деле ж

Всё по-иному на земле:

В меня за правду злобой целишь

Ты, человек, – “зола в стекле”!

А. К. ТОЛСТОЙ

Кн. Л. М. Ухтомской

Граф Алексей Толстой, чье имя

Звучит мне юностью моей

И новгородскими сырыми

Лесами в густоте ветвей;

Чей чудный стих вешне-березов

И упоенно-соловьист,

И тихий запад бледно-розов;

И вечер благостно росист;

Он, чьи припевы удалые -

Любви и жизни торжество;

Чья так пленительна Мария

И звонко-майно “Сватовство”;

Он, чье лицо так благородно,

Красиво, ясно и светло;

Чье творчество так плодородно

И так роскошно расцвело.

Ему слагаю, благодарный,

Восторженные двадцать строк:

Его напев великодарный -

Расцвета моего залог!

ТАЙНА ПЕСНИ

Обворожительных имений,

Рек, деревень, садов и сел

На свете много; тем не меней,-

Кто где всю жизнь свою провел,

Иль только юность, только детство,-

Свой славословит уголок,

Поет, не разбирая средства,

Его, от прочих мест далек.

Неподражаемых поэтов,

Художников, артистов и

Музыкотворцев много, в этом

Уж убедиться вы могли.

Однако же, у всяких вкусов

Излюбленный искусник свой:

Одним – мил Дебюсси и Брюсов,

Другим – Серов и А. Толстой.

Очаровательных созданий

Немало между разных рас:

Блондинок цвета шерсти ланей,

Брюнеток с васильками глаз.

И редко тот, кто любит шведку,

Японкой будет увлечен.

Лишь соловей, вспорхнув на ветку,

И я, такой же, как и он.

Поем равно все то, что видим,

И славословим всех равно.

Мы никого не ненавидим

Да и не любим заодно!

НЕ ОТТОГО ЛЬ?…

Итак, нежданное признанье

Слетело с изумленных уст!..

Не оттого ль мое терзанье?

Не оттого ли мир мне пуст?

Не оттого ли нет мне места,

Взлелеянного мной вполне?

И в каждой девушке невеста

Является невольно мне?

Не оттого ль без оговорок

Я не приемлю ничего?

Не оттого ль так жутко-зорок

Мой взор, вонзенный в Божество?

Не оттого ль мои паденья

Из глуби бездны снова взлет?

Не оттого ль стихотвореньям

Чего-то все недостает?…

И как судить я брата смею,

Когда я недостатков полн,

И, – уподобленный пигмею,-

Барахтаюсь в пучине волн?…

ЧАРЫ СОЛОВЬЯ

Но соловей не величавей

Меня, а все ж он – соловей,

Чья песнь посвящена дубраве

И первым трепетам ветвей!

В его бесцельном распеванье

Не больше смысла, чем в траве,

И все же в нем очарованье,-

В ничтожном этом соловье!

И в пенье бестенденциозном

Не мудрость высшая ль видна?

Не надо вовсе быть серьезным,

Когда томит тебя весна!

Весной упиться всем уменьем

Души безразумной умей!

Так говорим волшебным пеньем

Тебе и я, и соловей!

ВОЗРОЖДЕНИЕ

Величье мира – в самом малом.

Величье песни – в простоте.

Душа того не понимала,

Нераспятая на кресте.

Теперь же, после муки крестной,

Очищенная, возродясь,

Она с мелодией небесной

Вдруг обрела живую связь.

Освободясь от исхищрений

Когтистой моды, ожил стих -

Питомец чистых вдохновений

И вешних радостей живых.

И вот потек он ручейково,

Он бьет струей поверх запруд,

И нет нигде такой оковы:

Зальдить ручей – мой вольный труд!

“ЭТИ” МУЖЧИНЫ

Предвижу критиков ухмылки,

Их перекошенные рты.

Их презирает стих мой пылкий -

Явленье истой красоты!

Огонь святого вдохновенья

Растопит скептицизма лед,

И критиков в одно мгновенье

Закружит мой водоворот.

В нем эти лысые, косые,

Кривые, пошлые и все,

Кем разукрашена Россия,

Вдруг явятся во всей красе.

И взвоют “евнухи Парнаса”,

Кружась передо мной волчком:

“Позволь, о автор «Ананасов»,

Тебя ругнуть… чуть-чуть… бочком:

Ведь при такой дороговизне

Как нам прожить без руготни?”…

Нет, кроме шуток, эти “слизни”

Существовали в оны дни.

Почти что мной напропалую

Меня угодливо браня,

В глаза – чуть руки не целуя

И ремесло свое кляня…

BHE ПОЛИТИКИ

Где ходит море синим шагом

То к берегу, то к островам,

Нет плаца бешеным ватагам,

Нет фразы взбалмошным словам;

Где в зелень берегов одета

Златисто-карая река,

Здесь нет ни одного “кадета”,

Ни одного “большевика”.

И где в растущем изумруде

Лесов и поля дышит Бог,

Здесь братьями живут все люди

И славословят каждый вздох.

И здесь, где лишь от счастья плачет

Живой, где горести чужды,

Здесь нет политики, и значит:

Нет преднамеренной вражды!

ДОКАЗАТЕЛЬСТВО РАБСТВА

Есть доказательство (бесспорней

Его, пожалуй, не найти!)

Что вы, культурники, покорней

Рабов, чем вас ни возмути!-

Вы все, – почти без исключенья,

И с ранних юношеских лет,-

Познали радость опьяненья

И пьяных грез чаруйный бред.

И что же? Запрещенье водки -

Лишенье вас свободных грез -

Вы, – апатичны, вялы, кротки,-

Перенесли, как жалкий пес!

Вы без малейшего протеста

Позволили вас обокрасть,-

И ваше грезовое место

Взяла разнузданная власть!

Пожалуй, с солнцем и с сиренью

Могли б расстаться без борьбы?!..

Примите ж хлесткое презренье

Мое, культурные рабы!

СОНАТА “ИЗЕЛИНА”
(КНУТ ГАМСУН, "ПАН”)

I. ВСТРЕЧА

Спи, спи! пока ты будешь спать,

Я расскажу тебе о ночи

Моей любви, как не отдать

Себя ему – не стало мочи.

Я дверь ему забыла запереть

Свою шестнадцатой весною:

Ах, веял теплый ветер, ведь,

Ах, что-то делалось со мною!..

Он появился, как орел.

Мы встретились однажды утром

Перед охотой. Он пришел

Из странствий юно-златокудрым.

Со мной по саду он гулял,

И лишь меня рукой коснулся,

Он близким, он родным мне стал.

В нас точно кто-то встрепенулся.

И у него на белом лбу

Два лихорадочных и красных

Пятна явились. Я судьбу

Узрела в них – в желаньях страстных.

II. НАИВНОСТЬ

Потом… Потом я вышла в сад,

Его искала и боялась

Найти. А губы чуть дрожат

Желанным именем. Смеркалось.

Вдруг он выходит из кустов

И шепчет: “Ночью. В час”. Вздыхает.

Вдыхает аромат цветов.

Молчит. Молчит – и исчезает.

Что этим он хотел сказать:

“Сегодня ночью. В час”? – не знаю.

Вы это можете понять?

Я – ничего не понимаю.

Что должен он уехать в час,

Хотел сказать он, вероятно?…

Что мне за дело! вот так раз:

Зачем мне это непонятно?…

III. ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ

И вот я забываю дверь

Свою закрыть, и в час он входит…

Как я изумлена теперь,

Что дверь открытою находит!..

– Но разве дверь не заперта?…-

Я спрашиваю. Предо мною

Его глаза, его уста,

В них фраза: “Я ее закрою”…

Но топота его сапог

Боюсь: разбудит он служанку.

И стула скрип, и топот ног…

“Не сесть ли мне на оттоманку?”

– Да, – говорю. Лишь потому,

Что стул скрипел… Ах, оттого лишь!..

Он сел, приблизясь к моему

Плечу. Я – в сторону. Неволишь?…

Глаза я впустила. Он

Сказал: “Ты зябнешь”. Взял за руку,

Своею обнял. Входим в сон.

Петух провозгласил разлуку.

IV. ВКУШЕНИЕ

“Пропел петух, ты слышишь?” Сжал

Меня, – совсем я растерялась.

Я бормотала: ты слыхал?

Ты не ослышался? Металась,

Хотела встать. Но вновь на лбу

Пятна два лихорадно-красных

Увидев, вверила судьбу.

Свою глазам его прекрасным…

Настало утро. Пробудясь,

Я комнаты не узнавала

И даже башмачков. Смеясь,

Себя невольно вопрошала:

Во мне струится что-то. Что ж

Во мне струиться-то могло бы?…

Который час, – как тут поймешь?

И я – одна? и мы – не оба?

V. ВОСТОРГ

Ах, я не знаю ничего…

Лишь помню: дверь закрыть забыла…

Служанка входит. “Отчего

Свои цветы ты не полила?”

– Я их забыла. – Снова та:

“Где платье ты свое измяла?”

Смеется сердце. Та-та-та!

О, если бы я это знала!..

Подъехал к саду фаэтон…

“И ты не накормила кошку”,-

Твердит служанка. “Это он!”

Твердит мне сердце. Я – к окошку!

Проси, проси его ко мне,-

Я жду его: мне надо что-то…

И у меня наедине -

Запрет он дверь? – одна забота…

VI. ВТОРОЕ СВИДАНИЕ

Стучится. Отворяю. И,

Желая оказать услугу,

Дверь вмиг на ключ. В уста мои

Меня целует, как подругу.

– Не посылала за тобой,-

Шепчу… “Так ты не посылала?”

Смущаюсь и кричу душой:

– Да, мне тебя не доставало!

Да, посылала! да, побудь

Немного здесь! – Глаза руками

Закрыла от любви, на грудь

К нему склонив уста с глазами…

“Но кажется пропел петух?”

Он стал прислушиваться. Я же

Подумала невольно вслух:

– Как это мог подумать даже?…

Никто не пел. Пожалуй, лишь

Кудахтала немного кура…

Он мне: “Немного погодишь,-

Я дверь запру”. И вечер хмуро

В окно взглянул. А я едва

Могла шепнуть: – Но дверь закрыта…

Я заперла уже… – Трава,

Деревья, все – луной облито.

VII. У ЗЕРКАЛА

Уехал он опять. Во мне

Как будто золото струилось.

Я – к зеркалу. Там, в глубине,

Влюбленных глаза два светилось.

Лишь я увидела тот взгляд,

Во мне вдруг что-то задрожало,

И заструился сладкий яд

Вкруг сердца, выпуская жало…

О, раньше я была не та:

Так на себя я не смотрела!..

И в зеркале себя в уста

Поцеловать я захотела…

ГЕОРГИЮ ШЕНГЕЛИ

Ты, кто в плаще и в шляпе мягкой,

Вставай за дирижерский пульт!

Я славлю культ помпезный Вакха,

Ты – Аполлона строгий культ!

В твоем оркестре мало скрипок:

В нем все корнеты-а-пистон.

Ищи средь нотных белых кипок

Тетрадь, где – смерть и цепий стон!

Ведь так ли, иначе (иначе?…)

Контрастней раков и стрекоз,

Сойдемся мы в одной задаче:

Познать непознанный наркоз…

Ты, завсегдатай мудрых келий,

Поющий смерть, и я, моряк,

Пребудем в дружбе: нам, Шенгели,

Сужден везде один маяк.

ФИНАЛ

Закончен том, но не закончен

Его раздробленный сюжет.

Так! с каждою главою звонче

Поет восторженный поэт.

Напрасно бы искать причала

Для бесшабашного певца:

В поэме жизни нет начала!

В поэме жизни нет конца!

Неисчерпаемая тема

Ждет всей души, всего ума.

Поэма жизни – не поэма:

Поэма жизни – жизнь сама!

ВЭРВЭНА
Поэзы 1918 – 1919 гг

Все поэзы этого тома, за исключением помеченных 1918 г., написаны в январе 1919 г., причем написаны в Эстонии, на курорте Тойла. Поэза “Музе музык” написана в Ревеле.

I. ЖЕМЧУГ ПРИЛИВА
ИНТРОДУКЦИЯ

Вервэна, устрицы и море,

Порабощенный песней Демон -

Вот книги настоящей тема,

Чаруйной книги о святом Аморе.

Она, печалящая ваши грезы,

Утонченные и бальные,

Приобретает то льняные,

То вдруг стальные струнные наркозы.

Всмотритесь пристальнее в эти строки:

В них – обретенная утрата.

И если дух дегенерата

В них веет, помните: всему есть сроки.

УСТРИЦЫ

О, замороженные льдом,

Вы, под олуненным лимоном,

Своим муарным перезвоном

Заполонившие мой дом,

Зеленоустрицы, чей писк

И моря влажно-сольный запах,-

В оттенках всевозможных самых -

Вы, что воздвигли обелиск

Из ваших раковин, – мой взор,

Взор вкуса моего обнищен:

Он больше вами не насыщен,-

Во рту растаял ваш узор…

Припоминаю вас с трудом,

Готовый перерезать вены,

О, с лунным запахом вервэны,

Вы, замороженные льдом!

ЛИКЕР ИЗ ВЕРВЭНЫ

Ликер из вервэны – грёзерки ликер,

Каких не бывает на свете,

Расставил тончайшие сети,

В которые ловит эстетов – Амор

Искусно.

Луною, наполнен сомнамбул фужер

И устричным сердцем, и морем.

И тот, кто ликером аморим,

Тому орхидейное нежит драже

Рот вкусно.

Уста и фужер сетью струн сплетены,

При каждом глотке чуть звенящих,

Для нас – молодых, настоящих,-

Для нас, кто в Сейчас своего влюблены

Истому.

Лишь тот, кто отрансен, блестящ, вдохновен,

Поймет тяготенье к ликеру,

Зовущему грезы к узору,

К ликеру под именем: Crеme de verveine -

Больному.

ПРИ СВЕТЕ TbMЫ

Мы – извервэненные с душой изустреченною,

Лунно-направленные у нас умы.

Тоны фиолетовые и тени сумеречные

Мечтой болезненной так любим мы.

Пускай упадочные, но мы – величественные,

Пускай неврастеники, но в свете тьмы

У нас задания, веку приличественные,

И соблюдаем их фанатично мы.

ФАНАТИКИ ИЗБОРОВ

Мы – фанатики наших изборов,

Изысков, утонка.

Мы чувствуем тонко

Тем, что скрыто под шелком проборов,

Тем, что бьется под легким, под левым,-

Под левым, под легким.

Мечтам нашим кротким

Путь знаком к бессемянным посевам.

Не подвержены мы осязанью

Анализов грубых.

В их грохотных трубах -

Нашим нервам и вкусам терзанье.

Пусть структура людей для заборов:

Структура подонка.

Мы созданы тонко:

Мы – фанатики наших изборов.

МОРЕФЕЯ

Флакон вервэны, мною купленный,

Ты выливаешь в ванну

И с бровью, ласково-насупленной,

Являешь Монну-Ванну.

Правдивая и героичная,

Ты вся всегда такая…

Влечешь к себе, слегка циничная,

Меня не отпуская.

И облита волной вервэновой,

Луной и морем вея,

Душой сиренево-сиреневой

Поешь, как морефея.

БЕЛЫЙ ТРАНС

Ночью, вервэной ужаленной,-

Майскою, значит, и белой,-

Что-нибудь шалое делай,

Шалью моею ошаленный.

Грезь о луне, лишь намекнутой,

Но не светящей при свете

Ночи, невинной, как дети,

Грешной, как нож, в сердце воткнутый.

Устрицы, острые устрицы

Ешь, ошаблив, олимонив,

Грезы, как мозгные кони,

Пусть в голове заратустрятся.

Выплыви в блеклое, штильное

Море, замлевшее майно.

Спой, опьяневши ямайно,

Что-нибудь белое, стильное…

ЛУННЫЕ БЛИКИ

Лунные слезы легких льнущих ко льну сомнамбул.

Ласковая лилейность лилий, влюбленных в плен

Липких зеленых листьев. В волнах полеты камбал,

Плоских, уклонно-телых. И вдалеке – Мадлэн.

Лень разветвлений клена, вылинявшего ало.

Палевые поляны, полные сладких сил.

Лютиковые лютни. В прожилках фьоль опала.

Милая белолебедь в светлом раскрыльи крыл.

Лучше скользить лианно к солнечному Граалю,

Кроликов ланно-бликих ловко ловить в атлас

Платьев лиловых в блестках. Пламенно лик реалю

И, реализм качеля, плачу печалью глаз.

ЧАРЫ ЛЮЧИНЬ

Лючинь печальная читала вечером ручьисто-

вкрадчиво,

Так чутко чувствуя журчащий вычурно чужой ей плач,

И в человечестве чтя нечто вечное, чем чушь Боккачио,

От чар отчаянья кручинно-скучная, чла час удач.

Чернела, чавкая чумазой нечистью, ночь бесконечная,

И челны чистые, как пчелы-птенчики безречных

встреч,

Чудили всячески, от качки с течами полуувечные,

Чьи очи мрачные из чисел чудную чеканят речь.

Чем, – чайка четкая, – в часы беспечные мечтой

пречистою

Отлично-честная Лючинь сердечная лечила чад,

Порочных выскочек? Коричне-глетчерно кричит

лучистое

В качалке алчущей Молчанье чахлое, влача волчат…

ОБРАЗ ПРОШЛОГО

Я слышу в плеске весла галер,

Когда залив заснет зеркально:

Судьба Луизы де Лавальер -

И трогательна, и печальна.

Людовик-Солнце, как кавалер,

Знал тайну страсти идеально.

Судьба Луизы де Лавальер

Все ж трогательна и печальна.

Когда день вешний печально-сер,

И облака бегут повально,

Судьба Луизы де Лавальер

Там трогательна и печальна.

И пусть этот образ из прежних эр

Глядит и тускло, и банально:

Судьба Луизы де Лавальер

Всегда пленительно-печальна.

У ОКНА

В мое окно глядит луна.

Трюмо блистает элегантное.

Окно замерзло бриллиантное.

Я онемела у окна.

Луна глядит в мое окно,

Как некий глаз потустороннего.

С мечтой о нем, молю: “Не тронь его,

Луна: люблю его давно…”

В мое окно луна глядит

То угрожающе, то вкрадчиво.

Молюсь за чистого, за падшего

В порок, с отчаяньем в груди.

Луна глядит в окно мое,

Как в транс пришедшая пророчица.

Ах, отчего же мне так хочется

Переселиться на нее?…

ЦВЕТЫ КАК КРЫЛЬЯ

В долине святой реки

Крылят цветы-мотыльки,

Крылят цветы-мотыльки

Белоснежные.

Из снега они торчат,

Как уши моих зайчат,

Как уши моих зайчат:

Уши нежные.

Сквозь снег они ввысь растут

В долине и там, и тут,

В долине и там, и тут -

Шелкостружные.

Шуршащие так легки

Цветочные мотыльки,

Цветочные мотыльки -

Грезокружные.

ДИЗЭЛЬ I

Ветер ворвался в окно -

Ветер весенний,

Полный сирени…

Мы не видались давно,-

Ветер ворвался в окно,

Полный видений…

Скучно и в сердце темно:

Нет воскресений

Прежних мгновений…

Ветер ворвался в окно.

ДИЗЭЛЬ II

Проплывает вдали канонерка

Над кружком камамбера

Ты читаешь Флобера.

И зачем тебе видеть, грезэрка,

Как плывет вдалеке канонерка:

Ведь корабль – не гетера…

Вдруг снаряд, – и твоя этажерка,

Где стихи эксцессера,

Тлеет исчерна-серо…

Так плывет вдалеке канонерка.

КЭНЗЕЛЬ XI

Миньона, Мирра, Ингрид и Балькис -

Слиянных воедино их четыре,

Извечным украшеньем в этом мире

Проведших жизнь, и вот воспеть на лире,

Прославить их – начертан мой девиз.

От каждой взяв, что в каждой характерно,

По качествам оценивая верно,

Миньону, Мирру, Ингрид и Балькис

Я превращаю в пятую. Ильферна -

Вот имя ей: так хочет мой каприз.

И в этот год, когда, как бич, навис

Над миром гром неотвратимой кары,

Да отразит кровавые удары

Ильферна, в ком свои сокрыли чары

Миньона, Мирра, Ингрид и Балькис.

КЭНЗЕЛЬ XII

Птицы в воздухе кружатся

И летят, и поют,

И, летя, отстают,

Отставая, зовут…

Воздух северный южится.

Не считая минут,

Без печали, без смут,

Птицы в воздухе кружатся.

Мотыльки там и тут

Золотисто жемчужатся.

Стаи белые вьюжатся

Мотыльковых причуд,

Воздух золотом ткут…

Бросив трав изумруд,

Птицы в воздухе кружатся.

ГАЗЭЛЛА IV

Серый заяц плясал на поляне.

Лунный свет трепетал на воляне.

В сини глаз загорелся восторг.

Подойдя, я стоял на поляне.

Вот второй, вот и третий бегут,-

Собрались стар и млад на поляне.

Я смотрел на диковинный пляс

И на заячий бал на поляне.

Все танцуют: прыжок за прыжком.

Блекнет лунный опал на поляне.

ГАЗЭЛЛА V

Ты поехала кататься, сев в голубой кабриолет.

Покачивается рессорно твоей судьбой кабриолет.

Покачивается рессорно, стремясь на рокотный пуант,

Твой голубой, идущий гордо – ведь он с тобой!-

кабриолет.

Откинулась ты на подушки. Спит на коленях том

Жорж Занд.

Качелит сон старинной книги твой моревой кабриолет.

Его рессоры – точно волны. Им управляет лейтенант.

Он так похож на миноноску – твой огневой кабриолет.

Сама же ты угрозней мины: на твой чарующий талант

Кто натолкнется, тот взорвется. О, роковой кабриолет!

ГАЗЭЛЛА VI

Приезжай ко мне обязательно, приезжай.

Эта встреча мне так желательна. Приезжай

Привези с собой ноты новые и стихи:

Ты читаешь их увлекательно. Приезжай.

Привези с собой свой сиреневый пеньюар.

В нем ты, нежная, так мечтательна. Приезжай.

Привези с собой бриллиантовое колье:

Красота твоя в нем блистательна. Приезжай.

Привези с собой сердце ласковое свое:

Ах, поет оно обаятельно. Приезжай!

ГАЗЭЛЛА VII

Твоих невоплотимых глаз, Ильферна моя,

Никто не целовал из нас, Ильферна моя.

А кто бы их увидеть мог, тот не жил бы дня.

Когда бы в них взглянул хоть раз, Ильферна моя.

Тебе одной дары миров, сиянье огня,

Цветы, восторги и экстаз, Ильферна моя.

Тебе, одной тебе, поет и лира, звеня.

Тебе хвалу воздает Парнас, Ильферна моя.

Я твой, я безраздельно твой! люби же меня!

Тебя увижу в смертный час, Ильферна моя!

ГАЗЭЛЛА VIII

Ты любишь ли звенья персидских газэлл – изыска

Саади?

Ответить созвучно ему ты хотел, изыску Саади?

Ты знаешь, как внутренне рифмы звучат

в персидской газэлле?

В нечетных стихах, ты заметил, звук бел -

в изыске Саади?

Тебя не пугал однотонный размер в газэлловом стиле?

Поймать, уловить музыкальность сумел в изыске

Саади?

Так что же так мало поэты у нас газэлл написали?

Ведь только Кузмин был восторженно-смел с изыском

Саади…

Звените, газэллы – газельи глаза! – и пойте,

как пели

На родине вашей, где быть вам велел изыском -

Саади!

РОНДО XIX

Вервэна, упоенная морской

Муаровой волной, грустней Лювэна,

Овеяла меня своей тоской

Вервэна.

И под ее влияньем вдохновенно

Я начал петь глаза Манон Леско,

Смотрящие мне в душу сокровенно.

Возник в душе улыбчивый покой.

Она свята, как древняя Равенна:

То льется в душу лунною рекой

Вервэна.

РОНДО ХХ

Пока не поздно, дай же мне ответ,

Молю тебя униженно и слезно,

Далекая, смотрящая мимозно:

Да или нет?

Поэзно “да”, а “нет” – оно так прозно!

Слиянные мечты, но бьются розно

У нас сердца: тускнеет в небе свет…

О, дай мне отзвук, отзнак, свой привет,

Пока не поздно.

Ты вдалеке. Жизнь превратилась в бред.

И молния, и гром грохочет грозно.

И так давно. И так десятки лет.

Ты вдалеке, но ты со мною грезно.

Дай отклик мне, пока я не скелет,

Пока не поздно!..

РОНДЕЛЬ XV

Ее веселая печаль,

Ее печальная веселость…

Саней задернутая полость,

И теплая у губ вуаль.

Какая тяга в зовы миль!

Какая молодая смелость!

В душе – веселая печаль,

В душе – печальная веселость.

В мечтах – кабинки, пляж, Трувиль.

Вокруг – зимы нагая белость.

В устах – коралловая алость.

В ушах – весенняя свирель.

В глазах – веселая печаль.

СОНЕТ ХХХ

Петрарка, и Шекспир, и Бутурлин

(Пусть мне простят, что с гениями рядом

Поставил имя скромное парадом…)

Сонет воздвигли на престол вершин.

Портной для измеренья взял аршин.

Поэт, окинув нео-форму взглядом

И напитав ее утопий ядом,

Сплел сеть стихов для солнечных глубин.

И вот, сонета выяснив секрет,

Себе поэты выбрали сонет

Для выраженья чувств, картин, утопий.

И от Петрарки вплоть до наших дней

Сонет писали тысячи людей -

Оригинал, ты потускнел от копий!..

БАЛЛАДА XXI

Витает крыльный ветерок

Над звездочными васильками,

Над лентой палевых дорог,

Над голубыми ручейками.

Витает на восточной Каме,

Как и на западной Двине,

И цветовейными устами

Целует поле в полусне.

Витает, свой свершая срок,

Над рощами и над лесами,

Над оперением сорок

И над пшеничными усами.

Мы впив его, витаем сами,

Витаем по его вине

Над изумрудными красами,

Целуя травы в полусне.

Его полет – для нас урок,

Усвоенный чудесно нами:

Так добродетель и порок

Равно лелеемы волнами

Зефира, мучимого снами

И грезой о такой стране,

Где поэтическое знамя

Целует ветер в полусне.

Чаруемы его мечтами

О невозможной стороне,

Мы в этом мире, точно в храме,

Целуем знамя в полусне…

БАЛЛАДА XXII

В четверку серых лошадей

Несется синяя карета.

Внутри ее, средь орхидей,

Сидит печальная Иветта.

Она совсем легко одета,

За что ее корит злой толк.

Ее овил вокруг корсета

Gris-perle[21] вервэновейный шелк.

Она устала от людей,

Равно: от хама и эстета,

От их назойливых идей,-

Она, мимоза полусвета.

Ей так тяжел грассир корнета

И пред семьей дочерний долг,

Что прячет перламутр лорнета

В gris-perle вервэновейный шелк…

В нее влюбленный лицедей,-

С лицом заморыша-аскета,

С нелепым именем Фадей,-

Поднес ей белых два букета,

И в орхидеях, как комета

На отдыхе, кляня весь полк

Из-за корнета, грезит: “Где-то -

Волна, – вервэновейный шелк”…

Сверни же к морю, в дом поэта.

Что ехать в город? он – как волк!

Кто, как не ты, придумал это,

Gris-perle вервэновейный шелк?…

БАЛЛАДА XXIII
(ДИССО, фиг. 1)

Поэт, во фраке соловей,

Друг и защитник куртизанок,

Иветту грустную овей

Улыбкой хризантэмных танок,

Ты, кто в контакте с девой тонок,

Ты, сердца женского знаток,

Свой средь грузинок и эстонок,

Прими Иветту в свой шатрок!

Ты, вдохновенно-огневой,

Бродящий утром средь барвинок,

Приветь своей душой живой

Иветту, как певучий инок.

Врачуй ей больдушевных ранок,

Психолог! интуит! пророк!

Встречай карету спозаранок,

Прими Иветту в свой шатрок.

Стихи и грезы ей давай,

Беднеющей от шалых денег,

Пой про любовью полный май,

Дав ей любовь вкусить, весенник!

Целуй нежней ее спросонок

И помни меж поэзных строк:

Застенчивая, как ребенок,

Вошла Иветта в твой шатрок…

Тебе в отдар – созвучных струнок

Ее души журчащий ток.

Возрадуйся же, вечный юнок,

Что взял Иветту в свой шатрок!

БАЛЛАДА XXIV
(ДИССО, фиг. 2)

Царевич Май златистокудрый

Был чудодейный весельчак:

Прикидывался девкой бодрой,

То шел, как некий старичок,

Посасывая каучук

Горячей трубочки интимной…

То выдавал мальчишкам чек

На пикники весною томной.

А иногда царевич мудрый,

Замедлив в резвом ходе шаг,

Садился на коня, и бедра

Его сжимал меж сильных ног.

Иль превращался в муху вдруг

И в ухо лез, жужжа безумно,

Смотря, как мчится человек

На пикники весною томной…

Осыпав одуванчик пудрой,

Воткнув тычинки в алый мак,

Налив воды студеной в ведра,

Сплетя из ландышей венок,

Хваля, как трудится паук,

И отстоявши в праздник храмный

Обедню, – направлял свой бег

На пикники весною томной.

Люблю блистальный майский лик,

Как антипода тьмы тюремной.

Ловлю хрустальный райский клик

На пикники весною томной.

БАЛЛАДА XXV
(Н Е О)

Усни в зеленом гамаке

Под жемчужными мотыльками,

Над слившимися ручейками,-

Усни в полуденной тоске.

Зажми в свежеющей руке,

Без дум, без грез и без желанья

С ним встречи в странном далеке,

Его последнее посланье.

Умей расслышать в ручейке

Его уста с его стихами,

Эола вьющееся знамя

Умей увидеть в мотыльке.

В отдальной песне на реке

Почувствуй слезы расставанья,

Прижми ладонью на виске

Его последнее посланье.

Следи за солнцем на песке,

За ползающими тенями.

Пробудят пусть сравненье с днями

Они в тебе, в людском цветке.

Ты, легкая, здесь – налегке,

Лишь гостья краткого свиданья,

И смерть твоя видна в листке

Его последнего посланья.

Чем ближе к гробовой доске,

Сильней – любви очарованье:

В руке, как в глиняном куске,

Его последнее посланье.

КВИНТИНА I

Благоухающая вся луною

И упояющая соловьем,

Она владычествует надо мною -

Вервэна, выглотанная живьем,-

С лимоном устрица – фужер с волною.

Не захлебнуться ли теперь волною?

Не погрузиться ли в нее живьем?

Весь озаряемый больной луною,

Остро я чувствую, что надо мною -

Соблазн, растрелившийся соловьем.

Кто не прикидывался соловьем

Под этой ветреной, шальной луною?

Кто не мечтал меня изъять живьем?

Глубь не влекла ль меня своей волною?

Кто не рапировал в мечтах со мною?

О, благодать небес! Ты надо мною

Благоуханною течешь волною,

Поешь весенящимся соловьем,

И, обливая вдруг меня луною,

Возносишь в синие верхи живьем.

Та, кто живое все берет живьем,

Неторжествующая надо мною,

Легко выбрасывает мне волною

Вервэну, трелящую соловьем

И упояющую мозг луною…

КВИНТИНА II

Моя земля! любовью ты жива!

Моя любовь! ты вскормлена землею!

Ты каждый год по-вешнему нова!

Сверкающие утренней зарею

Пою тебе хвалебные слова!

О, что за власть имеют те слова,

Которые излучены зарею!

Земная жизнь! да будь всегда жива!

Земная страсть! да будь всегда нова!

Бессмертно будь, рожденное землею!

Я создан сам цветущею землею,

И только ею грудь моя жива.

Я вдохновляюсь юною зарею,

Шепчу в восторге нежные слова.

Так: жизнь земли всегда душе нова.

И ты, моя любимая, нова,

Когда щебечешь чарные слова,

Дарованные млеющей землею.

К тебе любовь бессмертная жива,

Она сияет майскою зарею.

О, наслаждайтесь красочной зарею

И славословьте жизнь: она нова!

Творите вдохновенные слова!

И пусть планета, что зовут Землею,

Пребудет ввек прекрасна и жива!

КВИНТИНА III

Я здесь один, совсем один -

В том смысле, что интеллигента

Ни одного здесь нет. Вершин

Сосновый говор. Речки лента

Зеркальная в кудрях долин.

Отрадны шелесты долин

И влажная влекуща лента.

Среди людей я все ж один,

И, право, тоньше шум вершин

Для слуха грез интеллигента.

Искусство – для интеллигента:

Среди невест лишь он один

Ждет, чтобы даже кинолента

Струила аромат долин,

И свято любит свет вершин.

Стремитесь к холоду вершин,

Привыкшие к теплу долин,

Беря пример с интеллигента.

Пусть из ползучих ни один

Не падает, виясь, как лента.

Милей всех лент – любимой лента,

Она превыше всех вершин.

Внемлите, жители долин,

Всей гамме чувств интеллигента:

Взлет – смысл единственный один!

КВИНТИНА IV

Любовь приходит по вечерам,

А на рассвете она уходит.

Восходит солнце, и по горам,

И по долинам лучисто бродит,

Лучи наводит то здесь, то там.

Мир оживает то здесь, то там,

И кто-то светлый по миру бродит,

Утрами бродит, а к вечерам

Шлет поцелуи лесам, горам

И, миротворя весь мир, уходит.

Уходят горы, и век уходит.

И что звучало по вечерам,

Забыто к утру. Лишь память бродит,

Как привиденье, то здесь, то там,

Да волны моря бегут к горам.

Нам надоели низы – к горам

Мы устремились: ведь солнце там!

А вечерами оно уходит…

Тогда – обратно: по вечерам

Уходит Ясность, и Нежность бродит.

Пока мы юны, пока в нас бродит

Кровь огневая, спешим к горам:

Любовь и Солнце мы встретим там!

Пусть на закате оно уходит,

Она приходит по вечерам…

ЛЭ I

О вы, белосиреневые сны,

Объятые вервэновой печалью!

О, абрис абрикосовой весны!

О, личико, окутанное шалью

Лимонною, ажурною, кисейною!

О, женщина с душой вервэновейною,

Приснившаяся в оттепель февралью!..

Приснившееся в оттепель февралью -

В моем коттэдже у кривой сосны -

Лицо под фиолетовой вуалью,

Лицо, глаза которого грустны

И, как вуаль, немного фиолетовы,

Я знал тебя, и, может быть, от этого

Мне многие туманности ясны…

Мне многие туманности ясны,

Они влекут недостижимой далью…

Ах, все наливки для меня вкусны,

Но предпочту кизилью и миндалью;

От них мои мечты ажурно кружатся,

То ярко грозоносятся, то вьюжатся,

Как ты, рояль с надавленной педалью…

О ты, рояль с надавленной педалью

И с запахом вервэновой волны,

Ты озарял квартиру генералью

Созвучьями, текущими с луны…

Улыбки уст твоих клавиатурные…

Ее лица черты колоратурные

На фоне бирюзовой тишины…

На фоне бирюзовой тишины

Я помню краску губ ее коралью,

Ее волос взволнованные льны

И всю ее фигуру феодалью…

Мы не были как будто влюблены,

А может быть – немного: ведь под алью

Ее слова чуть видны, чуть слышны…

Ее слова чуть видны, чуть слышны,

Заглушены поющею роялью

И шумом голосов заглушены,

Они влекут мечтанно к изначалью -

И я переношу свои страдания

В великолепный хаос мироздания,

Создавший и холеру, и… Италию!

Создавший и холеру, и Италию,

Тебе мои моленья не нужны…

Мне хочется обнять ее за талию:

Ее глаза зовущие нежны;

В них ласковость улыбчиво прищурена,

Им фимиамов множество воскурено…-

О вы, белосиреневые сны!..

О вы, белосиреневые сны,

Приснившиеся в оттепель февралью!

Мне многие туманности ясны,

И – ты, рояль с надавленной педалью…

На фоне бирюзовой тишины

Ее слова чуть видны, чуть слышны

Создавшему холеру и Италию…

BERCEUSE СИРЕНИ

Когда сиреневое море, свой горизонт офиолетив,

Задремлет, в зеркале вечернем луну лимонно отразив,

Я задаю вопрос природе, но, ничего мне не ответив,

В оцепененьи сна блистает, и этот сон ее красив.

Ночь, белой лилией провеяв, взлетает, точно белый

лебедь,

И исчезает белой феей, так по-весеннему бела,

Что жаждут жалкую планету своею музыкой онебить,

Бряцая золотом восхода, румяные колокола.

Все эти краски ароматов, всю филигранность

настроений

Я ощущаю белой ночью у моря, спящего в стекле,

Когда, не утопая, тонет лимон луны в его сирени

И, от себя изнемогая, сирень всех нежит на земле.

1918 – VI

ПОСЛЕДНИЕ ЗЕЛЕНЫЕ ЛИСТКИ…

На эстляндском ли берегу, восемнадцатого ноября,

У Балтийского в сизый цвет моря выкрашенного,

Над вершинами гор и скал – я над крышами иду,

паря,

В бездну тучи летят песка, шагом выкрошенного.

Что за пламенная мечта, увлекающая, словно даль,

Овладела опять душой? чего выскочившая

И вспорхнувшая снова ввысь, возжелала ты,

птица-печаль,

В это утро, как малахит, все заиндевевшее?

Цель бесцельных моих шагов – не зеленые ли вы,

листки,

Уцелевшие от костлявой, – сочувствующие,-

Той, что осенью все зовут, покровительницы чар тоски,

Той, чьи кисти – шалобольные, безумствующие?…

1918 – XI

ПОРА БЕЗЖИЗНИЯ

Кончается октябрь, бесснежный и туманный.

Один день – изморозь. Тепло и дождь – другой.

Безлистый лес уснул гнилой и безуханный,

Бесцветный и пустой, скелетный и нагой.

На море с каждым днем все реже полотенца:

Ведь Осень, говорят, неряха из нерях…

И ходят две сестры – она и Инфлюэнца,

Две девы старые, – и топчутся в дверях.

Из скромных домиков их гонят: кто – дубиной,

Кто – жаркой банею, кто – ватным армяком;

Кто подогадливей, их просто гонит хиной,

Легко тягающейся с крепким тумаком…

Пора безжизния!.. И даже ты, телега,

Не то ты ленишься, не то утомлена…

Нам грязь наскучила. Мы чистого ждем снега.

В грязи испачкала лицо свое луна…

1918 – Х

ПРЕДВЕШНЯЯ ЭЛЕГИЯ

Не знаю – буду ли я жив

К весне и вкрадчивой, и нежной;

Пойду ли вновь с мечтой элежной

К полянам, песнь о них сложив.

Не знаю – станет ли сирень

Меня дурманить вновь фиолью,

Какою занеможет болью

Моя душа в весенний день.

Не знаю – буду ли я знать,

Что значит упиваться маем,

Туберкулезом злым ломаем,

И, умирая, жить желать.

1918 – XII

ЭТО ЯВЬ ИЛИ ГРЁЗА?

Сон мой был или не был? что мне снилось,

что снилось? только море и небо,

Только липы и поле! это явь или греза? сон мой

был или не был?

Я здесь жил или не жил? ты была ли со мною?

здесь тебя ли я нежил?

Что-то все по-другому… Будто то, да не то же…

Я здесь жил или не жил?

Та же самая дача… Те же самые окна…

В них смотрела ты, плача…

А потом улыбалась… А потом… Да, конечно:

та же самая дача!..

Значит, “Тост безответный” здесь написан,

не правда ль? И обложкой приветной,

Все сомненья рассеяв, убедил меня в яви

милый “Тост безответный”.

l918 – IV

МУЗЕ МУЗЫК

Не страшно ли, – тринадцатого марта,

В трехлетье неразлучной жизни нашей,

Испитое чрез край бегущей чашей,-

Что в Ревель нас забрасывает карта?

Мы в Харькове сошлись и не в Иеве ль

Мечтали провести наш день интимный?

Взамен – этап, и, сквозь Иеве, в дымный

Холодный мрак, – и попадаем в Ревель.

Как он красив, своеобразен, узок

И элегантно-чист, весь заостренный!

Восторженно, в тебя всегда влюбленный,

Твое лицо целую, муза музык!..

Придется ли нам встретить пятилетье

И четверть века слитности – не знаю.

Но знаю, что никто-никто иная

Не заменит тебя, кого ни встреть я…

Встреч новых не ищу и не горюю

О прежних, о дотебных, – никакие

Соблазны не опасны. Я целую

Твое лицо открытое, Мария.

13 марта 1918

Ревель, гостиница “Золотой лев”

ЭЛЕГИЯ ИЗГНАНИЯ

В моем добровольном изгнании

Мне трудно представить, что где-то

Есть мир, где живут и мечтают,

Хохочут и звонко поют.

Да полно! Не только ль мечтанье -

Соблазны культурного света?

Не всюду ли жизнь проживают,

Как я в заточении тут?

И разве осталась культура,

Изыски ее и изборы,

Утонченные ароматы

Симфоний, стихов и идей?

И разве полеты Амура

Ткут в воздухе те же узоры?

И разве мимозы не смяты

Стопой озверелых людей?

Вот год я живу, как растенье,

Спасаясь от ужасов яви,

Недавние переживанья

Считая несбыточным сном.

Печально мое заточенье,

В котором грущу я по славе,

По нежному очарованьв

В таком еще близком былом…

1918 – Х

II. ПЧЕЛЫ И СТРЕКОЗЫ

ВОСЕМНАДЦАТЫЙ ВЕК

Восемнадцатый век! не ему ли дано

Слыть изысканным хамом во веки веков?

В нем с учтивостью грубость – сплелась заодно,

И с изяществом пошлость придворных домов.

Ришелье исщипал в синяки Шаролэ.

Бил Субиз по щекам, наземь бросив де Нель.

За Шасси выбегала кокетка Буфле

И кричала: “Желаю его на постель!”

Герцогиня Беррийская в пьянстве сожглась.

Graile и Logre называли maman… Помпадур!

Было много чудовищных зрелищ для глаз,

Было много средь фрейлин развратниц и дур.

Куаньи, проиграв капитал принцу Домб,

Закричал: “Так везет лишь ублюдкам одним!”

Создавая шантан, устроители помп

Говорили: “Традиции monde'a храним…”

Эстрада, в браке с маршалом, игорный дом

Совершенно открыто держала, свой сан

Позабыв, – дом, где “в пух” проигрался Вандом

И богачкою стала madame Монтеспан.

1918 – Х

СОНЕТ XXIX

Век грации, утонченный век-стебель!

Ланкрэ, Ла-Туш, Бушэ, Грэз и Ватто!

Андрэ Шарль Булль – поэт, не твой ли мебель?

И ты, Бертон, не ты ль певец манто?

Век мушек-”поцелуев”, вздохов гребель,

Духов и комплиментов, – но зато

Виконт бранится дома, как фельдфебель,

А виконтесса, как – не знаю! – кто…

Двуликий век Раттье и Фрагонара -

Изящества и грубого кошмара! -

Ты мне напомнил “эти” времена:

Не та же ли культурность показная,

Которую определенно зная,

Спасти не могут наши имена?

1918 – IX

ГАЗЭЛЛА IX

А если б Пушкин ожил и к нам пришел?…

Тогда б он увидел, что хам пришел.

И Мережковскому бы сказал он: “Да,

Собрат, вы были правы, – “он” там пришел.

Грядуший Хам окончил свой дальний путь,

И рады иль не рады, он к вам пришел…”

Потом бы Пушкин “новых” читал стихи:

“На смену мне рой целый в мой храм пришел,

И “гениев” так много теперь у вас,

Что и меня забыли, я сам пришел:

Хотелось насмотреться на вашу жизнь,

Но, посмотрев, воскликну: “В бедлам пришел!..”

“САМАРСКИЙ АДВОКАТ”

Посредственному адвокату

Стать президентом – не удел.

Он деловито шел к закату,

И вот дойдя – он не у дел!..

Напрасно чванилась Самара:

“Волжанин стал почти царем!”

Он поднимался, как опара,

А лопнул мыльным пузырем.

Но не конфузятся волжане:

“Керенки” знает вся страна.

Они у каждого в кармане -

А чтобы драл их сатана!

Народ, жуя ржаные гренки,

Ругает “детище” его:

Ведь потруднее сбыть “керенки”,

Чем Керенского[22] самого!..

1918 – V

“АЛЕКСАНДР IV”

Что думал “Александр Четвертый”,

Приехав в гатчинский дворец,

Обозревая пол, протертый

Людьми без мозга и сердец?

Аллеей векового сада

Бродя, он понял ли афронт,

Что шел к нему из Петрограда?

Ужель надеялся на фронт?

Как он, чей путь был сладко-колок,

Свой переоценил завет!

Какой же он плохой психолог

И жалкий государствовед!

Как символичен “милосердья

Сестры” костюм, который спас

Его: не то же ли в нетвердье

И сердобольностей запас?

Да, он поэт! да, он фанатик!

Идеалист style dй cadence![23]

Паяц трагичный на канате.

Но идеальность – не баланс…

1918 – V

КРАШЕНЫЕ

Сегодня “красные”, а завтра “белые”-

Ах, не материи! ах, не цветы!

Людишки гнусные и озверелые,

Мне надоевшие до тошноты.

Сегодня пошлые и завтра пошлые,

Сегодня жулики и завтра то ж,

Они, бывалые, пройдохи дошлые,

Вам спровоцируют любой мятеж.

Идеи вздорные, мечты напрасные,

Что в “их” теориях – путь к Божеству?

Сегодня “белые”, а завтра “красные”-

Они бесцветные по существу.

ВЛЮБЛЕННЫЕ В ПОЭТИКУ

Меня мутит от Асквита,

Либкнехта, Клемансо.

Стучит у дома засветло

Пролетки колесо.

“Эй, казачок!” Дав Витеньке

Пальто, она – в дверях,

Мы с нею вне политики,

Но целиком в стихах.

Нам дела нет до канцлера,

До ультиматных нот,

До Круппа и до панциря,

И ноль для нас – Синод.

Мы ищем в амфибрахиях

Запрятанный в них ямб.

В ликерах и ратафиях

Находим отблеск рамп.

Строй букв аллитерации

И ассо-диссонанс -

Волшба версификации -

Нас вовлекают в транс.

Размеры разностопные

Мешаем мы в один -

Узоры многотропные

На блесткой глади льдин.

И сближены хореями,

Слиянные в одно,

Мы над землей зареяли,

Как с крыльями зерно.

ПО СПРАВЕДЛИВОСТИ

Его бесспорная заслуга

Есть окончание войны.

Его приветствовать, как друга

Людей, вы искренне должны.

Я – вне политики, и, право,

Мне все равно, кто б ни был он.

Да будет честь ему и слава,

Что мир им, первым, заключен!

Когда людская жизнь в загоне,

И вдруг – ее апологет,

Не все ль равно мне – как: в вагоне

Запломбированном иль нет?…

Не только из вагона – прямо

Пускай из бездны бы возник!

Твержу настойчиво-упрямо:

Он, в смысле мира, мой двойник.

1918 – V

ТЭФФИ

Где ты теперь, печальная душа

С веселою, насмешливой улыбкой?

Как в этой нови, горестной и зыбкой,

Ты можешь жить, и мысля, и дыша?

Твои глаза, в которых скорбь и смех,

Твои уста с язвительным рисунком

Так близки мне и серебристым стрункам

Моей души, закутанная в мех.

О, странная! О, грустная! в тебе

Влекущее есть что-то. Осиянна

Ты лирикой души благоуханной,

О лилия в вакхической алчбе!

1918 – XII

ПАМЯТИ Н. И. КУЛЬБИНА

Подвал, куда “богемцы” на ночь

Съезжались, пьяный был подвал.

В нем милый Николай Иваныч

Художественно ночевал.

А это значит – спич за спичем

И об искусстве пламный спор.

Насмешка над мещанством бычьим

И над кретинами топор.

Новатор в живописи, доктор.

И Дон-Жуан, и генерал.

А сколько шло к нему дорог-то!

Кто, только кто его не знал!

В его улыбке миловзорца

Торжествовала простота.

Глаза сияли, как озерца

В саду у Господа-Христа.

Среди завистливого, злого

Мирка, теплел он, как рубин.

Да, он в хорошем смысле слова

Был человеком – наш Кульбин!

1918 – V

СУДЬБА ТАСИ

Наш век – чудо-ребенка эра

И всяких чуд. Был вундеркинд

И дирижер Вилли Ферреро,

Кудрявый, точно гиацинт.

Девятилетний капельмейстер

Имел поклонниц, как большой,

И тайно грезил о невесте

Своею взрослою душой.

Однажды восьмилетке Тасе

Мать разрешила ехать с ней -

На симфоническом Парнасе

Смотреть на чудо из детей.

В очарованьи от оркестра,

Ведомого его рукой,

В антракте мальчику-маэстро

Малютка принесла левкой.

Хотя чело его увили

Цветы, – их нес к нему весь зал, -

Все ж в знак признательности Вилли

В лоб девочку поцеловал.

О, в этом поцелуе – жало,

А в жале – яд, а в яде – тлен…

Блаженно Тася задрожала,

Познало сердце нежный плен.

Уехал Вилли. Стало жутко.

Прошло три года. Вдалеке

Ее он помнил ли? Малютка

Скончалась в муке и тоске.

l918 – V

ЛОСОСЬЯ ИДИЛЛИЯ

Там, где растет на берегу осина

И вкривь, и вкось,

Вплыла из моря в речку лососина,

За ней – лосось.

И стала выкрапчатая лососька

Метать икру.

На душегубке слышен шепот: “Фроська,

Оставь игру.

Не шевелись. Ах, лучше б ты осталась

На берегу.

Зря к делу на ночное затесалась…

Дай острогу”.

И дедушка, дрожащею, но верной

Сухой рукой

Взмахнул, слегка прицелился примерно

И – острогой!

От восхищенья закричала Фроська:

“Поди, небось,

Ты пала, икрометная лососька!”

Но пал лосось.

КОНДИТЕРСКАЯ ДОЧЬ

Германский лейтенант с кондитерскою дочкой

Приходит на лужок устраивать пикник.

И саркастически пчела янтарной точкой

Над ним взвивается, как злой его двойник.

Они любуются постельною лужайкой,

Тем, что под травкою, и около, и под.

И – френч ли юнкерский затейливою байкой

Иль страсть заводская – его вгоняет в пот.

Так в полдень млеющий на млеющей поляне

Млеть собирается кондитерская дочь…

Как сочь июльская, полна она желаний:

В ее глазах, губах, во всей – сплошная сочь…

Вот страсть насыщена, и аккуратно вытер

Отроманировавший немец пыль и влажь…

А у кондитерской встречает их кондитер

С открытой гордостью – как связи их бандаж.

1918 – XI

В РОЛИ РИКШИ

Пятнадцать верст на саночках норвежских

Я вез тебя равниной снеговой,

На небе видя зубров беловежских,

Из облаков содеянных мечтой.

Пятнадцать верст от Тойлы и до Сомпе,

В дороге раза два передохнув,

Я вез тебя, и вспоминал о помпе,

С какой поил вином меня Гурзуф…

Пятнадцать верст, уподобляясь рикше,

Через поля и лес тебя я вез…

Но, к лошадиной роли не привыкши,

Прошу мне дать обед, а не овес…

КВИНТИНА V

Когда поэт-миллионер,

При всем богатстве, – скряга,

Он, очевидно, духом сер.

Портянки, лапти и сермяга -

Нутро. Снаружи – эксцессер.

О, пошехонский эксцессер,

Офрачена твоя сермяга!

О нищенский миллионер,

Твой алый цвет промозгло-сер!

Ты даже в ощущеньях скряга!

Противен мот. Противен скряга,

Тем более – миллионер,

Кому отцовская сермяга

Стеснительна: ведь эксцессер

Фрак любит – черен он иль сер…

Вообразите: фрак – и сер…

Тогда рутинствуй, эксцессер!

Тогда крути беспутно, скряга!

Тогда бедуй, миллионер!

Стань фраком, серая сермяга!

Компрометирует сермяга

Того лишь, кто душою сер.

Отвратен горе-эксцессер,-

По существу – скопец и скряга,

По кошельку – миллионер.

ЛЭ II

Алексею Масаинову

В Японии, у гейши Ойя-Сан,

Цветут в саду такие анемоны,

Что друг ее, испанский капитан,

Ей предсказал “карьеру” Дездемоны.

Не мудрено: их пьяный аромат

Всех соблазнит, и, ревностью объят,

Наш капитан ее повергнет в стоны.

Наш капитан ее повергнет в стоны,

Когда микадо, позабыв свой сан,

Придет к японке предлагать ей троны, -

За исключением своей, – всех стран…

И за зеленым чаем с ней болтая,

Предложит ей владения Китая:

“За поцелуй Китай Вам будет дан”.

“За поцелуй Китай Вам будет дан”,-

И Ойя-Сан воздаст ему поклоны,

И Ойя-Сан введет его в дурман,

В крови царя она пробудит звоны…

Сверкая черным жемчугом зубов,

Струя ирис под шелк его усов,

Она познает негные уроны.

Она познает негные уроны,

И, солнцем глаз гетеры осиян,

Забудет бремя и дефект короны

Микадо, от ее лобзаний пьян.

Потом с неловкостью произношенья

Сказав “adieu”, уйдет – и в подношенье,

Взамен Китая, ей пришлет… тюльпан.

Взамен Китая ей пришлет тюльпан

Высокий bon vivant[24]“нейтральной зоны”,

Не любящий в свиданьях “барабан”,

Ходящий чрез ограды и газоны,

Чтоб (как грузины говорят: шайтан!)

Придворный не схватил за панталоны,

Усердием особым обуян…

Усердием особым обуян,

Придворный сыщик, желтый, как лимоны,

Не постеснится из дворца шантан

Устроить на пиру жрецов мамоны

И (сплетней, – не буквально!) за штаны

Схватить царя, с вспененностью волны

Друзьям расскажет “сверх-декамероны”…

Друзьям расскажет “сверх-декамероны”

Дворцовый шпик – невежда и болван.

Не оттого ль, чтоб не дразнить “тромбоны”,

Избрал забор микадо-донжуан?

Как отдохнет от суеты житейской,

Как азиатской, так и европейской,

У подданной, у гейши Ойя-Сан.

В Японии, у гейши Ойя-Сан,

Микадо сам ее повергнет в стоны:

“За поцелуй Китай Вам будет дан”,-

Она познает негные уроны,-

Взамен Китая ей пришлет тюльпан.

Усердием особым обуян,

Друзьям расскажет “сверх-декамероны”.

У ГEAЙШ

Разноцветно поют фонарики,

Озеркаленные заливом,

И трелят на флейтах арийки

Гейши, подобные сливам.

В кимоно фиолетово-розовом,

Смеющиеся чаруйно,

С каждым, волнуемым позывом,

Встречаются беспоцелуйно…

Уютные домики чайные

Выглядят, как игрушки.

Моряки, гости случайные,

Пьют чай из фарфоровой кружки.

И перед гейшами желтыми

Хвастают лицами милых

На карточках с глазами проколотыми

За нарушенье “клятв до могилы”…

Японки смотрят усмешливо

На чуждых женщин безглазых

С душою края нездешнего

Вынутых из-за пазух…

Шалунья Сливная Косточка

Отбросила веер бумажный,

И на гостя посыпалась горсточка

Вишен, манящих и влажных…

III. ШОРОХИ ИНТУИЦИИ

ПОЭЗА УПАДКА

К началу войны европейской

Изысканно-тонкий разврат

От спальни царей до лакейской

Достиг небывалых громад.

Как будто Содом и Гоморра

Воскресли, приняв новый вид:

Повальное пьянство. Лень. Ссора.

Зарезан. Повешен. Убит.

Художественного салона

И пьяной харчевни стезя

Совпала по сходству уклона.

Их было различить нельзя.

Паскудно гремело витийство,

Которым восславлен был грех.

Заразное самоубийство

Едва заглушало свой смех.

Дурил хамоватый извозчик,

Как дэнди эстетный дурил.

Равно среди толстых и тощих

Царили замашки горилл.

И то, что расцветом культуры

Казалось, была только гниль.

Утонченно-тонные дуры

Выдумывали новый стиль.

Они, кому в нравственном тесно,

Крошили бананы в икру,

Затеявали так эксцессно

Флиртующую игру.

Измызганно-плоские фаты,

Потомственные ромали,

Чьи руки торчат, как ухваты,

Напакоститься не могли.

Народ, угнетаемый дрянью

Безмозглой, бездарной, слепой,

Усвоил повадку баранью:

Стал глупый, упрямый, тупой.

А царь, алкоголик безвольный,

Уселся на троне втроем

С царицею самодовольной

И родственным ей мужиком.

Был образ правленья беспутен -

Угрозный пример для корон:

Бесчинствовал пьяный Распутин,

Усевшись с ногами на трон.

Упадочные модернисты

Писали ослиным хвостом

Пейзажи, и лишь букинисты

Имели Тургенева том.

Свирепствовали декаденты

В поэзии, точно чума.

Дарили такие моменты,

Что люди сбегали с ума.

Уродливым кактусом роза

Сменилась для моды. Коза

К любви призывалась. И поза

Настойчиво лезла в глаза.

И этого было все мало,

И сытый желудок хотел

Вакхического карнавала

Разнузданных в похоти тел.

И люди пустились в эксцессы,

Какие не снились скотам.

Изнервленные поэтессы

Кривлялись юродиво там.

Кишки обжигались ликером,

И похоть будили смешки,

И в такт бархатистым рессорам

Качелились в язвах кишки.

Живые и сытые трупы,

Без помыслов и без идей,

Ушли в черепашии супы, -

О, люди без сути людей!

Им стало филе из лягушки

Дороже пшеницы и ржи,

А яды, наркозы и пушки -

Нужнее, чем лес и стрижи.

Как сети, ткать стали интриги

И, ближних опутав, как рыб,

Забыли музеи и книги,

В руке затаили ушиб!

Злорадно они ушибали

Того, кто доверился им.

Так все очутилось в опале,

Что было правдиво-святым.

И впрямь! для чего людям святость?

Для святости – анахорет!

На подвиги, боль и распятость

Отныне наложен запрет.

И вряд ли притом современно

Уверовать им в интеллект

И в Бога. Удел их – надменно

Идти мимо “разных там сект”…

И вот, под влиянием моды,

Святое отринувшей, все

На модных ходулях “комоды”

Вдруг круг завели в колесе.

Как следствие чуши и вздора -

Неистово вверглись в войну.

Воскресли Содом и Гоморра,

Покаранные в старину.

1918 – Х

БОРИСУ ВЕРИНУ

В свое “сиреневое царство”

Меня зовешь ты в Петроград.

Что это: едкое коварство?

Или и вправду ты мне рад?

Как жестко, сухо и жестоко

Жить средь бесчисленных гробов,

Средь диких выходцев с востока

И “взбунтовавшихся рабов”!

И как ты можешь, тонкий, стильный,

Ты, принц от ног до головы,

Жить в этой затхлости могильной,

В болотах призрачной Невы?

Скелетовидная Холера

И пучеглазая Чума

Беспутствуют, смеются серо,

Ужасные, как смерть сама.

И методически Царь Голод

Республику свергает в топь…

А ты, который горд и молод,

Пред ним – опомнись! – не холопь!

Беги ко мне, страшись “татарства”!

Мой край возник, как некий страж.

Твое ж “сиреневое царство”-

Болотный призрак и мираж.

Не дай мне думать, рыцарь верный,

Чей взлет всегда был сердцу люб,

Что ты бесчувственный, безнервный,

Что ты средь грубых сам огруб.

1918 – XII

ОТХОДНАЯ ПЕТРОГРАДУ

За дряхлой Нарвой, верст за двести,

Как окровавленный пират,

Все топчется на топком месте

Качающийся Петроград.

Кошмарный город-привиденье!

Мятежный раб! Живой мертвец!

Исполни предопределенье:

Приемли страшный свой конец!

В молитвах твоего литурга

Нет о твоем спасеньи просьб.

Ты мертв со смертью Петербурга,-

Мечты о воскресеньи брось.

Эпоха твоего парада -

В сияньи праздничных дворцов.

Нет ничего для Петрограда:

О, город – склеп для мертвецов!

Твоя пугающая близость -

Над нами занесенный нож.

Твои болезни, голод, сырость -

Вот чем ты власть свою умножь!

Ты проклят. Над тобой проклятья.

Ты точно шхуна без руля.

Раскрой же топкие объятья,

Держащая тебя земля.

И пусть фундаментом другому

Красавцу-городу гранит

Пребудет твой: пусть по-иному

Тебя Россия сохранит…

1918 – XII

КОНЕЧНОЕ НИЧТО

С ума сойти – решить задачу:

Свобода это иль мятеж?

Казалось, – все сулит удачу, -

И вот теперь удача где ж?

Простор лазоревых теорий,

И практика – мрачней могил…

Какая ширь была во взоре!

Как стебель рос! и стебель сгнил…

Как знать: отсталость ли европья?

Передовитость россиян?

Натура ль русская – холопья?

Сплошной кошмар. Сплошной туман.

Изнемогли в противоречьях.

Не понимаем ничего.

Все грезим о каких-то встречах -

Но с кем, зачем и для чего?

Мы призраками дуализма

Приведены в такой испуг,

Что даже солнечная призма

Таит грозящий нам недуг.

Грядет Антихрист? не Христос ли?

Иль оба вместе? Раньше – кто?

Сначала тьма? не свет ли после?

Иль погрузимся мы в Ничто?

1918 – XII

МОНОЛОГ ИМПЕРАТРИЦЫ

Я, вдовствующая императрица,

Сажусь на свой крылатый быстрый бриг

И уплываю в море, чтоб укрыться

От всех придворных сплетней и интриг.

Мой старший сын, сидящий на престоле,

И иноземная его жена

В таком погрязли мрачном ореоле,

Что ими вся страна поражена.

Его любовниц алчущая стая,

Как разъяренных скопище пантер,

Рвет мантию его из горностая

Руками недостойными гетер.

Его жена, от ревности свой разум

Теряя, зло и метко мстит ему.

И весь народ, подверженный заразам,

Грузится в похоть, пьянство, лень и тьму.

Им льстит в глаза разнузданная свита,

Куя исподтишка переворот.

О, паутинкой цепкою повита

Интрига та, ползущая в народ.

Ни с кем и ни о чем не сговориться

В стране, пришедшей к жалкому нолю.

Бездействующая императрица,

Спешу уплыть к соседу-королю.

К ВОСКРЕСЕНЬЮ

Идут в Эстляндии бои, -

Грохочут бешено снаряды,

Проходят дикие отряды,

Вторгаясь в грустные мои

Мечты, вершащие обряды.

От нескончаемой вражды

Политиканствующих партий

Я изнемог; ищу на карте

Спокойный угол: лик Нужды

Еще уродливей в азарте.

Спаси меня, Великий Бог,

От этих страшных потрясений,

Чтоб в благостной весенней сени

Я отдохнуть немного мог,

Поверив в чудо воскресений.

Воскресни в мире, тихий мир!

Любовь к нему, в сердцах воскресни!

Искусство, расцвети чудесней,

Чем в дни былые! Ты, строй лир,

Бряцай нам радостные песни!

ВО ИМЯ ИСКУССТВА

Они идут на Петроград

Спасти науку и искусство.

Всей полнотой, всей ширью чувства

Поэт приветствовать их рад.

Печальный опыт показал,

Как отвратительна свобода

В руках неумного народа,

Что от свободы одичал.

Царь свергнут был. Пустой престол

Привлек немало претендентов,

И в выкрашенных кровью лентах

На трон уселся Произвол.

А ты, поэт-идеалист,

В свободу веривший так свято,

Постиг, что ею нагло смято

Все то, чем мира взор лучист.

Ни президента, ни царя, -

Или обоих сразу вместе!

Лишь бы была на прежнем месте

Святая ценность алтаря.

ГАЗЭЛЛА Х

В эти тягостные годы сохрани меня, Христос!

Я тебе слагаю оды, – сохрани меня, Христос!

Каюсь: грешен. Каюсь: вспыльчив. Каюсь: дерзок.

Каюсь: зол.

Но грешней меня народы. Сохрани нас всех, Христос!

Я в тебя, Господь мой, верил. Я всегда тебя любил.

Я певец твоей природы: сохрани меня, Христос!

Пусть воскреснут, оживая, исцеляясь, мир хваля

Все калеки и уроды, – сохрани их всех, Христос!

Помни: я твой рыцарь верный, твой воспевец, гений

твой -

Человеческой породы, – сохрани меня, Христос!

Словом добрым, делом мудрым, отпущением грехов,

В наших душах, где невзгоды, сохрани себя,

Христос!

СЕКСТИНА IV
(“ИНГЕБОРГ” КЕЛЛЕРМАНА)

Кто смерть, на жизнь напавшую, отторг

Своей любовью, – бархатной рапирой, -

Какой тому пришлось вкусить восторг!

Как он воспет вселенской вечной лирой!

Бессмертен Аксель, спасший Ингеборг

Своей любви благоуханной миррой!

Чье чувство распустилось в сердце миррой,

Тот, победив стихию, смерть отторг,

Пусть вероломна память Ингеборг

И пусть измены свежею рапирой

Она пронзила Акселя, пусть: лирой

Воспетые, их имена – восторг.

Любовь всегда должна будить восторг,

Благоухая терпко-пряной миррой,

Звучать волшебно-звонко-пламной лирой,

И горе тем, кто светлую отторг:

Проклятье поразит его рапирой,-

Так проклята вовеки Ингеборг.

О, радость жизни! солнце! Ингеборг!

Будившая вокруг себя восторг!

Разившая сердца взорорапирой!

Упившаяся сердцем друга, – миррой, -

Чей, как не твой, взор – Акселя отторг,

Прославленного пламенною лирой!

О бедный князь! взамен воспетья лирой -

Ты возвратил бы лучше Ингеборг…

Но нет, но нет! души твоей восторг,

Которым смерть ты от нее отторг,

Не понят ею. Не кадить бы миррой

Изменнице, – пронзить ее рапирой.

Благословен, не тронувший рапирой:

Он не был бы воспет вселенской лирой.

Благословенна вспыхнувшая миррой

Для Акселя, и ты, ты, Ингеборг,

Проклятая, исторгшая восторг

В его душе, что смерть твою отторг!

1918 – VIII

СЕКСТИНА V

В моей стране – разбои и мятеж,

В моей стране – холера, тиф и голод.

Кто причинил ее твердыне брешь?

Кем дух ее кощунственно расколот?

Надежда в счастье! сердце мне онежь!

Я жить хочу! я радостен и молод!

Меня поймет, кто, как и я, сам молод,

Кому претит разнузданный мятеж.

Кто, мне подобно, молит жизнь: “Онежь!”

Кому угрозен тиф и черный голод,

Кто целен, бодр и духом не расколот,

Кому отвратна в государстве брешь.

Да, говорит о разрушеньи брешь…

Живой лишь раз, единственный раз молод!

И если жизни строй разбит, расколот,

И если угнетает всех мятеж,

И если умерщвляет силы голод,

Как не воскликнешь: “Счастье! нас онежь!”

Лишь грубому не нужен вскрик: “Онежь!”

Ему, пожалуй, даже ближе брешь,

Чем целостность: ему, пожалуй, голод

Отраднее, чем сытость; он и молод

По-своему: вскормил его мятеж,

И от рожденья грубый весь расколот.

Ужасный век: он целиком расколот!

Ему смешно сердечное: “Онежь!”

Он, дикий век, он сам сплошная брешь.

Его мятеж – разбойничий мятеж.

Он с детства стар, хотя летами молод,

И вскормлен им царь людоедов – Голод.

Но он умрет, обжора жирный Голод,

Кем дух людской искусственно расколот!

И я, и ты, и каждый будет молод!

И уж не мы судьбе, она: “Онежь!” -

Воскликнет нам. Мы замуравим брешь

И против грабежа зажмем мятеж!

СЕКСТИНА VI

Эстония, страна моя вторая,

Что патриоты родиной зовут;

Мне принесла все достоянье края,

Мне создала безоблачный уют,

Меня от прозы жизни отрывая,

Дав сладость идиллических минут.

“Вкуси восторг чарующих минут

И не мечтай, что будет жизнь вторая;

Пей жадно радость, уст не отрывая;

И слушай, как леса тебя зовут;

Ступай в зеленолиственный уют

Принявшего гостеприимно края.

Быть может, под луной иного края

Когда-нибудь ты вспомнишь песнь минут,

Тебе дававших благостный уют,

Вздохнешь, что где-то родина вторая,

Которую Эстонией зовут,

Влечет тебя, от юга отрывая.

Тогда приди, в мечтах не отрывая

Любви ко мне, от пламенного края

На север свой, где все своим зовут

Тебя, поэт, чарун святых минут;

Ведь творчество твое, как жизнь вторая,

Дает нам сказку, счастье и уют”.

Благословен Эстонии уют,

Который, от России отрывая

Благочестивою душою края,

Как мать, как сон, как родина вторая,

Соткал гамак качелящих минут.

Минуты те! их творчеством зовут…

Но чу! что слышу я? меня зовут

К оружию! Прости, лесной уют,

И вы, цветы сиреневых минут,

Простите мне! Бездушно отрывая

От вас, от милых мне, за целость края

Жизнь требует мою страна вторая…

СЕКСТИНА VII

Здесь в Крымскую кампанию жил Фет -

В Эстляндии приморской, прибалтийской;

Здесь Сологуб, пленительный поэт,

Жил до войны с Германией царийской;

Здесь я теперь живу, почти семь лет

Знакомый с нею, милою и близкой.

Здесь жил Бальмонт – в стране, к России близкой,

Здесь Брюсов был, изысканный, как Фет,

Здесь лейтенант Случевский, в цвете лет,

Пел красоту природы прибалтийской,

Но, послан в бой по воле злой царийской,

У берегов японских пал поэт.

Не для боев рождается поэт,

А для души, его напеву близкой…

Лишь произвол убийственный царийский

Мог посылать таких певцов, как Фет,

В отряды!.. Но хранил край прибалтийский

Талантливых людей в расцвете лет.

Тому назад уже тринадцать лет,

Как у Цусимы смерть нашел поэт,

На “Александре III-м” прибалтийский

Край бросивший, воспевший Ревель, близкий

Своей душе. Приветь его, о Фет,

В обители над солнечно-царийской!

Царизм земной отринув, лишь царийский

Небесный рай я признаю, где лет,

Как и мгновений, нет, где жив поэт,

Кто б ни был он: Случевский или Фет,-

И вот теперь, к своей кончине близкий,

Я рай пою, живя в стране балтийской.

Цвети же, край – эстонский, прибалтийский,

Отвергнувший, строй низменный, царийский:

Моей душе ты родственный и близкий!

Цвети же, край, десятки, сотни лет

И помни, что мечтал в тебе поэт,

Такой поэт, как несравненный Фет!

СЕКСТИНА VIII

Мой дом стоит при въезде на курорт

У кладбища, у парка и у поля.

Он с виду прост, но мною дом мой горд;

Он чувствует – там, где поэт, там воля.

В нем за аккордом я беру аккорд,

Блаженствуя, мечтая и короля.

Привыкни, смертный, жить, всегда короля,

И в каждой деревушке видь курорт,

буди в своей душе цветной аккорд,

Люби простор и ароматы поля, -

И, может быть, тебя полюбит воля,

И будешь ты ее любовью горд.

Безличный раб – и вдруг ты будешь горд,

Средь окружающих рабов короля!..

Познаешь ли, что означает воля?…

Не превратишь ли в свальный ров курорт?…

Не омерзишь ли девственного поля?…

Не соберешь ли ругань всю в аккорд?…

Аккорд аккорду рознь. Звучи, аккорд

Лишь тот, что упоителен и горд;

Аккорд лесов, ручьев, морей и поля!

Над толпами властительно короля,

Озвучь своим бряцанием курорт

И покажи, как сладкозвучна воля!

Да здравствует всегда и всюду воля

И вольный, волевой ее аккорд!

Кто слушал песню воли, будет горд.

Пусть вольные сберутся на курорт,

Над плотью духом солнечно короля,

Свободу растворяя в воле поля.

Не оттого ли и мой дом у поля,

Где на просторе поля бродит воля?

Не оттого ль душа моя, короля,

Берет свободный, огненный аккорд?

Не оттого ль моим воспетьем горд

И мне самим заброшенный курорт?…

СЕКСТИНА IX

Две силы в мире борются от века:

Одна – Дух Тьмы, другая – Светлый Дух.

Подвластна силам сущность человека,

И целиком зависит он от двух.

И будь то Эсмеральда иль Ревекка,

У них все тот же двойственный пастух.

На пастуха восстал другой пастух.

Для их борьбы им не хватает века.

Для Эсмеральды точит нож Ревекка -

То ею управляет Злобный Дух.

Когда ж победа лучшей сил из двух,

Тогда прощают люди человека.

Кто выше – оправданья человека?!

Когда блюдет стада людей Пастух

В одежде белой, грешницы, из двух

Оправданными будут обе: века

Ограда и надежда – Светлый Дух,

И как ты без него жила б, Ревекка?

Нет, ты не зла злых вовсе нет, Ревекка,

Но горе причинить для человека

Тебе легко: так хочет Черный Дух…

Но светозарный не уснул Пастух:

Он зло твое рассеял вихрем века, -

И ты невинна, как дитя лет двух.

Но так как ты во власти грозных двух

Великих сил, ничтожная Ревекка,

Но так как ты и облик человека

Имеешь данный Силами, то века

Тебе не переделать: Злой Пастух

В тебя опять вмещает грешный дух.

Издревле так. Но будет день – и Дух

В одежде солнца и луны, из двух

Планет сотканной, встанет как Пастух

И Духа тьмы, и твой, и всех, Ревекка!

Господь покажет взору человека,

Что покорен Бунтующий от века!..

СЕКСТИНА Х

Мне кажется, что сердце биандрии,

Идейной биандрии – виноград.

Она стремится в зной Александрии,

Лед Мурмана в него вместиться рад.

Ему отраден запах малярии,

Ему набатны оргии трибад.

Влиянье винограда на трибад,

Как и на сердце пламной биандрии,

Утонченней миазмов малярии.

Да, в их телах блуждает виноград,

Он опьянять безумствующих рад

Экваторьяльностью Александрии.

Причин немало, что в Александрии

Гораздо больше чувственных трибад,

Чем в Швеции: способствовать им рад

Там самый воздух. Но для биандрии

И выльденный шипучий виноград

На севере – намек о малярии…

В Батуме – там, где царство малярии,

Гордятся пальмы, как в Александрии,

У рощ лимонных вьется виноград,

Зовя к себе мечтания трибад.

Он, родственный инстинктам биандрии,

Припасть к коленям, льнущим к страсти, рад.

О, как турист бывает ярко рад,

Когда ему удастся малярии

Избегнуть, или в зной Александрии

Умерить льдяным взором биандрии

Кокетливой, иль в хохоте трибад

Пить дышущий поляром виноград…

Не для мужчин трибадный виноград, -

Его вкусив, не очень будешь рад:

В нем смех издевкой девственных трибад…

Страшись и биандрийной малярии,

То веющей огнем Александрии,

То – холодом распутной биандрии…

ЛЭ III

Покаран мир за тягостные вины

Свои ужаснейшей из катастроф:

В крови людской цветущие долины,

Орудий шторм и груды мертвецов,

Развал культуры, грозный крах науки,

Искусство в угнетеньи, слезы, муки,

Царь Голод и процессии гробов.

Царь Голод и процессии гробов,

Пир хамов и тяжелые кончины,

И притесненье солнечных умов,

И танки, и ньюпор, и цеппелины,

И дьявол, учредивший фирму Крупп,

Испанская болезнь, холера, круп -

Все бедствия, притом не без причины…

Все бедствия, притом не без причины:

От деяний, от мыслей и от слов.

Еще порхают ножки балерины,

Еще не смолкли ветерки стихов,

Еще звучат цветения сонат,

Еще воркуют сладко адвокаты,-

А мир приять конец уже готов.

Да, мир приять конец уже готов

В когтях нечеловеческой кручины,

Пред судным ликом массовых голгоф

И пред разверстой пропастью трясины.

Но жизнь жива, и значит – будет жив

И грешный мир – весь трепет, весь порыв!

Он будет жить, взнесенный на вершины!

Он будет жить, взнесенный на вершины,

В благоуханном шелесте дубров,

В сияньи солнца, в звуках мандолины,

В протяжном гуде северных ветров,

В любви сердец, в изнежии малины,

В симфониях и в меди четких строф.

Мир исполин – бессмертны исполины!

Мир исполин, – бессмертны исполины!

Он будет до скончания вдов

Самим собой: тенеты паутины

Ему не страшны – богу из богов!

Да здравствует вовек величье мира!

Да славит мир восторженная лира!

Да будет мир и радостен, и нов!

Да будет мир и радостен, и нов!

Греми, оркестр! Цветите, апельсины!

Пылай, костер! Я слышу жизни зов!

Перед глазами – чарные картины,

И дали веют свежестью морской.

Но помни впредь, безбожный род людской:

Покаран мир за тягостные вины.

Покаран мир за тягостные вины:

Царь Голод и процессии гробов -

Все бедствия, притом не без причины,

И мир приять конец уже готов,

Но будет жить, взнесенный на вершины,

Мир исполин, – бессмертны исполины!

Да будет мир и радостен, и нов!

ЛЭ IV

Нет табаку, нет хлеба, нет вина, -

Так что же есть тогда на этом свете?!

Чье нераденье, леность, чья вина

Поймали нас в невидимые сети?

Надолго ль это? близок ли исход?

Как будет реагировать народ? -

Вопросы, что тоскуют об ответе.

Вопросы, что тоскуют об ответе,

И даль, что за туманом не видна…

Не знаю, как в народе, но в поэте

Вздрожала раздраженная струна:

Цари водили войны из-за злата,

Губя народ, а нам теперь расплата

За их проступки мстительно дана?!

За их проступки мстительно дана

Нам эта жизнь лишь с грезой о кларете…

А мы молчим, хотя и нам ясна

Вся низость их, и ропщем, точно дети…

Но где же возмущенье? где протест?

И отчего несем мы чуждый крест

Ни день, ни год – а несколько столетий?!

Ни день, ни год, а несколько столетий

Мы спины гнем. Но близкая волна

Сиянья наших мыслей, – тут ни плети,

Ни аресты, ни пытка, что страшна

Лишь малодушным, больше не помогут:

Мы уничтожим произвола догмат, -

Нам молодость; смерть старым суждена.

Нам молодость. Смерть старым суждена.

Художник на холсте, поэт в сонете,

В кантате композитор, кем звучна

Искусства гамма, репортер в газете,

Солдат в походе – все, кому нежна

Такая мысль, докажут пусть все эти

Свою любовь к издельям из зерна.

Свою любовь к издельям из зерна

Докажет пусть Зизи в кабриолете:

Она всем угнетаемым верна,

Так пусть найдет кинжальчик на колете

И бросит на подмогу бедняку,

Чтоб он убил в душе своей тоску

И радость в новом утвердил завете.

Так радость в новом утвердил завете

И стар, и мал: муж, отрок и жена.

Пусть в опере, и в драме, и в балете

Свобода будет впредь закреплена:

Пускай искусство воспоет свободу,

И следующий вопль наш канет в воду:

“Нет табаку, нет хлеба, нет вина!”

Нет табаку, нет хлеба, нет вина -

Вопросы, что тоскуют об ответе.

За “их” поступки мстительно дана,-

Ни день, ни год, а целый ряд столетий, -

Нам молодость. Смерть старым суждена!

Свою любовь к издельям из зерна

Пусть радость в новом утвердит завете.

ЛЭ V

Они придут – ни эти и не те,

Те, что живут теперь и прежде жили,

А новые, кто предан Чистоте,

С лазурью в каждой вене, в каждой жиле.

Безвраждные, не знающие смут,

Незлобиво-прекрасные, – придут,

Чтоб мы при них глаза свои смежили.

Чтоб мы при них глаза свои смежили

И отошли, погрязшие в тщете,

В свой смертный сон, чтоб больше не вражили

В уродстве, зле, грязи и нищете.

Мы им уступим место на планете,

И наши торжествующие дети

Возгрянут гимн добру и красоте.

Возгрянут гимн добру и красоте,

Зло победят единодушно или

Не будут вовсе жить, в своей мечте

Узревшие лазоревые были.

Пленительным и легким станет труд,

Все лучшее себе они возьмут

И забожат, как деды не божили.

И забожат, как деды не божили,

Грядущие, со взором, к высоте

Направленным, с которым подружили

Луна и звезды в светлой темноте.

Они отвергнут спецное гурманство,

Они воздвигнут культ вегетарьянства

И будут жить в священной простоте.

И будут жить в священной простоте,

Служа не зверской, дерзкой, мерзкой силе;

А духу своему, петь о Христе,

О том, как мы Исуса поносили

В своей бесчеловечной пустоте,

Петь о Его расхолмленной могиле,

Петь о Христовом подвижном кресте.

Петь о Христовом подвижном кресте

Могли б и мы, пока еще мы были

Безгрешными, пока на животе

Не ползали и не глотали пыли.

Но нет: мы тьме сиянье предпочли,

Погрязли в злобной тине и пыли,

О том, кем быть могли, мы позабыли.

О том, кем быть могли, мы позабыли,

Предавшись сладострастью, клевете

И всем земным грехам, – мы утаили

В себе наш дух, в своей неправоте.

Пусть нас, разнузданных, без устрашенья,

Простить за деянья и прегрешенья

Они придут – ни эти и не те.

Они придут – не эти и не те,

Чтоб мы при них глаза свои смежили,

Возгрянут гимн добру и красоте

И забожат, как деды не божили.

И будут жить в священной простоте,

Петь о Христовом подвижном кресте,

О том, кем быть могли, мы позабыли.

ФИНАЛ

Кончается одиннадцатый том

Моих стихов, поющих о бывалом,

О невозвратном, сказочном, о том,

Что пронеслось крылатым карнавалом.

Не возвратить утраченных услад

В любви, в искусстве, в solrй e, в ликерах, -

Во всем, во всем!.. Заплачьте, и назад

Смотрите все с отчаяньем во взорах.

Пусть это все – игрушки, пустяки,

Никчемное, ненужное, пустое!..

Что до того! Дни были так легки,

И в них таилось нечто дорогое!

Любили мы любовь и пикники,

И души вин и женщин тонко знали,

Вначале повстречали нас венки,

И поношенье хамское – в финале.

Мы смели жить! мы смели отдавать

Чаруйный долг великолепной моде,

Не утомясь, молитвенно мечтать

О равенстве, о братстве, о свободе.

Вам, “новым”, вам, “идейным”, не понять

Ажурности “ненужного” былого:

На ваших лбах – бездарности печать

И на устах – слух режущее слово!..

Конечно, я для вас – “аристократ”,

Которого презреть должна Рассея…

Поэт, как Дант, мыслитель, как Сократ, -

Не я ль достиг в искусстве апогея?

Но будет день – и в русской голове

Забродят снова мысли золотые,

И памятник воздвигнет мне в Москве

Изжив “Рассею”, вечная Россия!

МЕНЕСТРЕЛЬ
Новейшие поэзы
Том XII

УВЕРТЮРА К т. XII

Пой, менестрель! Пусть для миров воспетья

Тебе подвластно все! пусть в песне – цель!

Пой, менестрель двадцатого столетья!

Пой, менестрель!

Пой, менестрель! Слепец, – ты вечно зрячий.

Старик, – ты вечно юный, как апрель.

Растопит льды поток строфы горячей,-

Пой, менестрель!

Пой, менестрель, всегда бездомный нищий,

И правду иносказно освирель…

Песнь, только песнь – души твоей жилище!

Пой, менестрель!

I. БЫТЬ СОБОЙ

ПОЭЗА ОБ ЭСТОНИИ

Как Феникс, возникший из пепла,

Возникла из смуты страна.

И если еще не окрепла,

Я верю, окрепнет она:

Такая она трудолюбка,

Что сможет остаться собой.

Она – голубая голубка,

И воздух она голубой.

Всегда я подвержен надежде

На этих утесах, поверь,-

В Эстляндской губернии прежде,

В республике Эсти теперь

Где некогда бился Калевич,

Там может ли доблесть уснуть?

О, сказочный принц-королевич

Вернется к любимой на грудь!

Давно корабли вдохновений

Качнул к побережью прилив:

Их вел из Поэзии гений

Со сладостным именем – Лийв.

Запомни: всегда вдохновенна

Мелодий ее бирюза.

У Ridala, Suots'a и Еnnо

Еще не закрылись глаза…

И вся ты подобна невесте,

И вся ты подобна мечте,

Эстония, милая Эсти,

Оазис в житейской тщете!

11 ноября 1919

Тойла

ПИСЬМО

Отчаянье и боль мою пойми,-

Как передать мне это хладнокровно?-

Мужчины, переставши быть людьми,

Преступниками стали поголовно.

Ведь как бы человека ни убить,

При том в какие б роли ни рядиться,

Поставив лозунг: “быть или не быть”,-

Убивший все равно всегда убийца.

Разбойник ли, насильник, патриот,

Идейный доброволец”подневольный

Простой солдат, – ах, всякий, кто идет

С оружием, чтоб сделать брату больно,

Чтоб посягнуть на жизнь его, – палач,

Убийца и преступник, вечный Каин!

Пускай всю землю оглашает плач

С экватора до полюсных окраин…

Какие ужасающие дни!

Какая смертоносная оправа!..

Отныне только женщины одни

Людьми назваться получают право…

ПОЭЗА О СТАРЫХ РАЗМЕРАХ

О вы, размеры старые,

Захватанные многими,

Банальные, дешевые,

Готовые клише!

Звучащие гитарою,

И с рифмами убогими -

Прекраснее, чем новые,

Простой моей душе!

Вы были при Державине,

Вы были при Некрасове,

Вы были при Никитине,

Вы были при Толстом!

О вы – подобны лавине!

И как вас ни выбрасывай,

Что новое ни вытяни -

Вы проситесь в мой том.

Приветствую вас, верные,

Испытанно надежные,

Округло музыкальные,

Любимые мои!

О вы – друзья примерные,

Вы милые, вы нежные,

Веселые, печальные,

Размеры-соловьи!

РОНДО ГЕНРИКУ ВИСНАПУ

У Виснапу не только лишь “Хуленье”

На женщину, дразнящее толпу:

Есть нежное, весеннее влюбленье

У Виснапу.

Поэт идет, избрав себе тропу,

Улыбкой отвечая на гоненье;

Пусть критика танцует ки-ка-пу -

Не в этом ли ее предназначенье?…

Вдыхать ли запах ландыша… клопу?!

– О женщины! как чисто вдохновенье

У Виснапу!

ПОЭЗА ПРАВИТЕЛЬСТВУ

Правительство, когда не чтит поэта

Великого, не чтит себя само

И на себя накладывает veto

К признанию, и страшное клеймо

Правительство, зовущее в строй армий

Художника под пушку и ружье,

Напоминает повесть о жандарме,

Предавшем палачу дитя свое.

Правительство, лишившее субсидий

Писателя, вошедшего в нужду,

Себя являет в непристойном виде

И вызывает в нем к себе вражду.

Правительство, грозящее цензурой

Мыслителю, должно позорно пасть.

Так отчеканив яркий ямб цезурой,

Я хлестко отчеканиваю власть.

А общество, смотрящее спокойно

На притесненье гениев своих,

Вандального правительства достойно,

И не мечтать ему о днях иных…

САМОПРОВОЗГЛАШЕНИЕ

Еще семь дней, и год минует,-

Срок “царствованья” моего.

Кого тогда страна взыскует,

Другого или никого?

Где состоится перевыбор

Поэтов русских короля?

Какое скажет мне спасибо

Родная русская земля?

И состоится ли?… едва ли:

Не до того моей стране,-

Она в мучительном развале

И в агоническом огне.

Да и страна ль меня избрала

Великой волею своей

От Ямбурга и до Урала?

Нет, только кучка москвичей.

А потому я за неделю

До истеченья срока, сам

Все злые цели обезделю,

Вернув “корону” москвичам.

Я отрекаюсь от порфиры

И, вдохновляем февралем,

За струнной изгородью лиры

Провозглашаюсь королем!

21 февраля 1919

ПОЭЗА СОСТРАДАНИЯ

Жалейте каждого больного

Всем сердцем, всей своей душой,

И не считайте за чужого,

Какой бы ни был он чужой.

Пусть к вам потянется калека,

Как к доброй матери – дитя;

Пусть в человеке человека

Увидит, сердцем к вам летя.

И, обнадежив безнадежность,

Все возлюбя и все простив,

Такую проявите нежность,

Чтоб умирающий стал жив!

И будет-радостна вам снова

Вся эта грустная земля…

Жалейте каждого больного,

Ему сочувственно внемля.

ПОЭЗА “EGО” МОЕГО

Из меня хотели сделать торгаша,

Но торгашеству противилась душа.

Смыслу здравому учили с детских дней,

Но в Безразумность влюбился соловей.

Под законы все стремились подвести,-

Беззаконью удалось закон смести.

И общественное мненье я презрел,

В предрассудки выпускал десятки стрел.

В этом мире только я, – иного нет.

Излучаю сквозь себя огни планет.

Что мне мир, раз в этом мире нет меня?

Мир мне нужен, если миру нужен я.

ПОЭЗА СВЕТЛОМУ БРАТУ

Поэту, как птице, Господь пропитанье дает:

Не сею, не жну – существую второй уже год.

И добрые люди за добрые песни-стихи

Прощают ошибки и, если найдутся, грехи.

Кому теперь нужно искусство? не знаю кому…

Но мне – оно воздух, и вот я пою потому.

А некто лучистый, – не русский, эстонец, чужой,-

Не ангел ли Божий? – следит неустанно за мной.

Он верит в искусство, и полон ко мне он любви:

“Поэт, будь собою: пой песни свои и живи!”

Как нищая птица, поэт подаянию рад…

Восторженной трелью я славлю тебя, светлый брат!

ПОЭЗА ДОКАЗАТЕЛЬСТВА

Все то, что раньше было б диким,

Теперь естественно вполне:

Стать пред решением великим -

Быть иль не быть – пришлось и мне.

Но так как дух “не быть” не может,

И так как я – певучий дух,

Отныне выбор не тревожит:

“Быть” выбрал из решений двух.

ЭФЕМЕРИДЫ

Он лежал, весь огипсен,

Забинтован лежал,

И в руке его Ибсен

Возмущенно дрожал…

Где же гордая личность?

Где же ego его?

Человека отличность

От иного всего?

Неужели все бренно?

Неужели все прах?

И его постепенно

Стал охватывать страх.

Пред окном лыжебежец

Эфемерил свой круг…

И великий норвежец

Выпал на пол из рук.

ЛЮДИ ЛИ ВЫ?…

Жизнь догорает… Мир умирает…

Небо карает грешных людей.

Бог собирает и отбирает

Правых от грешных, Бог – Чародей.

Всюду ворчанье, всюду кричанье,

Всюду рычанье, – люди ли вы?

Но в отвечанье слышно молчанье:

Люди – как тигры! люди – как львы!

Все друг на друга: с севера, с юга,

Друг и подруга – все против всех!

Нет в них испуга, в голосе – вьюга,

В сердце преступность, в помыслах грех…

Полно вам, будет! Бог вас рассудит,

Бог вас очудит! Клекот орла

Мертвых пробудит, грешников сгрудит,

Верить понудит: смерть умерла!

МОЛИТВА МИРРЕ

Тяжко видеть гибель мира,

Ощущать ее.

Страждет сердце, друг мой Мирра,

Бедное мое.

Все так жалко, так ничтожно…

День угрозней дня…

Дорогая, если можно,

Поддержи меня.

В этой яви только злоба,-

Радость лишь во сне…

Дорогая, встань из гроба

И приди ко мне.

Безнадежно! Жутко! пусто!

В днях не видно дней…

Гибнет, чувствую, искусство,

Что всего больней.

Гибель мира для поэта

Ведь не так страшна,

Как искусства гибель. Это

Ты поймешь одна.

Ты, родная, ты, благая,

Как прекрасен рай,

Дай мне веру, дорогая,

И надежду дай.

Эти вопли сердца, Мирра,

Это не слова…

Ты, умершая для мира,

Для меня жива!..

II. СНЕЖИНКИ ПОЛЬШИ

ПОЭЗА МОИХ НАБЛЮДЕНИЙ

Я наблюдал, как день за днем

Грубела жизнь, и вот огрубла.

Мир едет к цели порожнем,

Свои идеи спрятав в дупла.

Я наблюдал – давно! давно!

За странным тяготеньем к хамству

Как те, кому судьбой дано

Уменье мыслить, льнут к бедламству.

Я наблюдал, как человек

Весь стервенеет без закона,

Как ловит слабых и калек

Пасть легендарного дракона.

Я наблюдал, – во всем, везде,-

Восторги перед силой грубой,

И как воскрылия к звезде

Задерживались тяжкой шубой…

Я наблюдал, как вечный зверь

Младенца грыз, прокравшись в ясли…

Зверели люди, и теперь

В их душах светочи погасли.

Чего ж ты ждешь, пророк, Илья?

Греми из всех своих орудий!

Не люди – люди, или я -

Не человек, раз люди – люди!..

СТЕКЛЯННАЯ ДВЕРЬ

Дверь на балконе была из стекол

Квадратиками трех цветов.

И сквозь нее мне казался сокол,

На фоне моря и кустов,

Трехцветным: желтым, алым, синим.

Но тут мы сокола покинем:

Центр тяжести совсем не в нем…

Когда февральским златоднем

Простаивала я у двери

Балкона час, по крайней мере,

Смотря на море чрез квадрат

То желтый, то иной, – мой взгляд

Блаженствовал; подумать только,

Оттенков в море было столько!

Когда мой милый приходил,

Смотрела я в квадратик алый,-

И друг болезненный, усталый,

Окровянев, вампиром был.

А если я смотрела в синь

Стеклянную, мертвел любимый,

И предо мною плыли дымы,

И я шептала: “Призрак, сгинь…”

Но всех страшнее желтый цвет:

Мой друг проникнут был изменой…

Себя я истерзала сменой

Цветов. Так создан белый свет,

Что только в белом освещенье

Лицо приводит в восхищенье…

ПОЭЗА ПРИЧИНЫ БОДРОСТИ

Теперь в поразительной смене

Контрастных событий живешь.

Голодные ужасы в Вене

Бросают нас в холод и дрожь.

А то, что от нас на востоке,

Почти не подвластно уму,

Но веришь в какие-то строки,

Не зная и сам почему.

Над жизнью склонясь, как над урной,

Еще не ослабнул душой:

В республике миниатюрной

Налажен порядок большой.

Пускай мы в надеждах разбиты

И сброшены в бездну с горы -

Мы сыты, мы – главное – сыты,

И значит – для веры бодры.

Мы верим – не можем не верить!-

Мы ждем – мы не можем не ждать!-

Что мир воцарится в той мере,

Какая вернет – Благодать.

ПОЭЗА ДУШЕВНОЙ БОЛИ

Из тусклой ревельской газеты,

Тенденциозной и сухой,

Как вы, военные газеты,

А следовательно плохой,

Я узнаю о том, что в мире

Идет по-прежнему вражда,

Что позабыл весь мир о мире

Надолго или навсегда.

Все это утешает мало

Того, в ком тлеет интеллект.

Язык богов земля изгнала,

Прияла прозы диалект.

И вот читаю в результате,

Что арестован Сологуб,

Чье имя в тонком аромате,

И кто в словах премудро-скуп;

Что умер Леонид Андреев,

Испив свой кубок не до дна,

Такую высь мечтой прореяв,

Что межпланетьем названа;

Что Собинов погиб от тифа

Нелепейшею из смертей,

Как яхта радости – от рифа,

И как от пули – соловей;

Что тот, чей пыл великолепен,

И дух, как знамя, водружен,

Он, вечно юный старец Репин

В Финляндии заголожен.

Довольно и таких известий,

Чтоб сердце дало перебой,

Чтоб в этом благодатном месте

Стал мрачным воздух голубой.

Уходите вы, могикане,

Последние, родной страны…

Грядущее, – оно в тумане…

Увы, просветы не видны…

Ужель я больше не увижу

Родного Федор Кузмича?

Лицо порывно не приближу

К его лицу, любовь шепча?

Тогда к чему ж моя надежда

На встречу после тяжких лет?

Истлей, последняя одежда!

Ты, ветер, замети мой след!

В России тысячи знакомых,

Но мало близких. Тем больней,

Когда они погибли в громах

И молниях проклятых дней…

К СЛУХАМ О СМЕРТИ СОБИНОВА

Я две весны, две осени, два лета

И три зимы без музыки живу…

Ах, наяву ль давали “Риголетто”?

И Собинов певал ли наяву?

Как будто сон: оркестр и капельмейстер,

Партер, духи, шелка, меха, лорнет.

Склонялся ли к Миньоне нежно Мейстер?

Ах, наяву склонялся или нет?

И для чего приходит дон Пасквале,

Как наяву когда-то, ныне в бред?…

Вернется ль жизнь когда-нибудь? Едва ли…

Как странно молвить: Собинов – скелет…

Узнав о смерти Вертера, несною

В закатный час я шел, тоской гоним,

И соловей, запевший над рекою,

Мне показался жалким перед ним!

О, как тонка особенность оттенка

В неповторимом горле у того,

Кем тронута была демимондэнка,

И соловей смолкал от чар его…

ПОЭЗА НОВИ ПРОЗАИЧЕСКОЙ

Ах, люди живут без стихов,

Без музыки люди живут,

И роскошью злобно зовут

Искусную музыку строф.

Ах, люди живут без икон,

Без Бога в безбожной душе.

Им чуждо оттенков туше,-

Лишь сплетни, обжорство и сон.

И даже – здесь, в доме моем,-

В поэта кумирне святой,-

И здесь тяготятся мечтой,

Стремясь обеззвучить мой дом…

Увы, даже дома и то

Сочувствия мне не найти…

И некуда вовсе уйти;

Ведь грезы не любит никто.

Теперь лишь один спекулянт,-

“Идеец”, мазурик, палач,-

Плоды пожинает удач,

Смотря свысока на талант.

Черствеют и девьи сердца,

Нет больше лиричности в них,-

Наряды, танцульки, жених…

Любовь – пережиток глупца…

Жизнь стала противно-трезва,

И жадность – у всех идеал.

Желудок святыню попрал,

Свои предъявляя права.

Художник для всех – человек

Ленивый, ненужный, пустой,

О, трезвый, рабочий, сухой,

В искусство не верящий век!

ПОЭЗА ДОПОЛНЕНИЯ

Для ободрения ж народа,

Который впал в угрозный сплин…

…Они возможники событий,

Где символом всех прав – кастет.

“Поэза истребления” (т. IV).

В своей “Поэзе истребленья”

Анархию я предсказал.

Прошли три года, как мгновенье,-

И налетел мятежный шквал.

И вот теперь, когда наука

Побита неучем рабом,

Когда завыла чернь, как сука,

Хватив искусство батогом,

Теперь, когда интеллигента

К “буржую” приравнял народ,

И победила кинолента

Театр, прекрасного оплот,

Теперь, когда холопу любо

Мазнуть Рафаэля смолой,-

Не вы ль, о футуристы-кубо,

Происходящего виной?

Не ваши ль гнусные стихозы

И “современья пароход”

Зловонные взрастили розы

И развратили весь народ?

Не ваши ли мерзостные бредни

И сумасшедшая мазня

Забрызгали в Москве последний

Сарай, бездарностью дразня?

Ушли талантливые трусы

А обнаглевшая бездарь,

Как готтентоты и зулусы,

Тлит муз и пакостит алтарь.

А запад – для себя гуманный!..-

С презреньем смотрит сквозь лорнет

На прах ориентальной, странной

Ему культуры в цвете лет.

И смотрит он не без злорадства

На поэтических вампук,

На все республичное царство,

Где президентом царь Бурлюк.

Куда ж деваться вам от срама,

Вы, русские низы и знать?

…Убрав царя, влюбиться в хама,

А гражданина вон изгнать?!..

Влюбиться в хама может хамка,

Бесстыжая в своей гульбе.

Позор стране, в поджоге замка

Нашедшей зрелище себе!

Позор стране, в руинах храма

Чинящей пакостный разврат!

Позор стране, проведшей хама -

Кощунника – меж царских врат!..

III. ТЕРЦИНЫ – КОЛИБРИ

1

Зелено-дымчатое море. Гребни

Молочно-светозарные – во тьме.

Душа к Тебе в восторженном молебне.

Такая ясность в ледяном уме.

В октябрьский вечер, крепкий и суровый

Привет идущей из-за гор зиме,

Предвестнице весны издревле-новой!

2

Мы сходимся у моря под горой.

Там бродим по камням. Потом уходим,

Уходим опечаленно домой

И дома вспоминаем, как мы бродим.

И это – все. И больше – ничего.

Но в этом мы такой восторг находим!

Скажи мне, дорогая, – отчего?

3

Ты все молчишь, как вечер в октябре,

Но плещется душа, как море – в штиле.

Мы в инее, в лиловом серебре.

И я ли – я теперь? и ты – о, ты ли?

Как море в штиле, плещется душа:

Совсем слегка, вся в бирюзе умилий…

Как хороша ты! как ты хороша.

4

Твои уста, покорные моим,

Ласкательны, податливы и влажны.

Я ими упоительно томим.

Исполнены они узывной жажды…

Сквозь них в мои струится сладкий сон,-

И вздрагивает отзвуком нерв каждый.

О, если б ими захлебнуться мог!

5

Ах, взять тебя и трудно, и легко…

Не брать тебя – и сладостно, и трудно…

Хочу тебя безбрежно, глубоко!

О, влей в глаза мне взор свой изумрудный!

Вонзи в уста мне острые уста!

Прости мой жест, в своем бесстыдстве чудный,

Ведь страсть чиста! Пойми: ведь страсть чиста!

6

Ты ждешь весны, как ждет тебя весна.

Вы встретитесь, две девы, две юницы,

И будет ширь природы вам тесна,

И будет вам опять иное сниться:

Вам, две весны, пригрезится мороз,

Его меха, алмазы и денницы,

На окнах лепестки морозных роз…

7

Люби меня, как хочется любить,

Не мысля, не страшась, не рассуждая.

Будь мной, и мне позволь тобою быть.

Теперь зима. Но слышишь поступь мая?

Мелодию сирени? Краски птиц?

Люби меня, натуры не ломая!

Бери меня! Клони скорее ниц!

8

Не избегай того, что быть должно:

Бесцельный труд, напрасные усилья,-

Ведь ты моя, ведь так предрешено!

О, страсть! расправь пылающие крылья

И за собой в безбрежность нас взорли.

И скажем мы, в восторге от воскрылья:

“Да, мы с тобой бороться не могли”.

9

Вот пятый год, как ты мне дорога,

А страсть юна, – как прежде, неизбывна,

И нас влекут по-прежнему луга.

По-прежнему стремлюсь к тебе порывно,

Все нови открываю с каждым днем…

О, наша связь вовеки неразрывна,

И страсть бессмертным зажжена огнем.

10

Тебя провожать, чтобы встретить потом,

С тобою расстаться, чтоб свидеться вновь,

Чтоб в этой разлуке загрезиться сном,

Чтоб в этой разлуке грузиться в любовь.

И чувствовать то, чего нет при тебе…

Когда мы вдвоем, стынет сердце и кровь,

Но если мы врозь, каждый в тайной алчбе.

11

По долгу кайтселита я с ружьем

До четырех утра брожу вдоль хижин,

Расползшихся чудовищным ужом.

Не тронь меня, кто кем-нибудь обижен:

Чем помогу? – ружье мое без пуль,

И вид его угрозный неподвижен.

Убийцу даже – я убить смогу ль?…

12

Я несомненно скверный патриот,

Но я могу не радоваться бою

У петербургских западных ворот:

Быть может, жизнь несет тот бой с собою,

А значит – и искусство, и-любовь.

В нем чувствуется что-то голубое.

А в голубом всегда сияет новь.

13

Деревня спит. Оснеженные крыши -

Развернутые флаги перемирья.

Все тихо так, что быть не может тише.

В сухих кустах рисуется сатирья

Угрозья голова. Блестят полозья

Вверх перевернутых саней. В надмирье

Летит душа. Исполнен ум безгрезья.

IV. СИРЕНЬ СРЕДИ ЛЮТИКОВ

ОСЕННЯЯ ПАЛИТРА

Вид поля печальный и голый.

Вид леса уныло-нагой.

На крыше одной – белый голубь,

И карий – на крыше другой.

И море, – и то как-то наго

У гор оголенных грустит.

И суша, и воздух, и влага -

Все грусть и унынье таит.

МАЛИНОВЫЙ BERCEUSE

В ней тихо бродила душа

Тургенев

В ней тихо бродила душа.

Она была так хороша.

Душа хороша как она:

Пригожа, светла и нежна.

И не было места средь дня,

Чтоб ей не хотелось меня.

И не было суток в году,

Чтоб мог я помыслить: “не жду…”

Она приходила ко мне

И тихая, и в тишине.

Когда приходила она,

Тишала при ней тишина,

И жизнь была так хороша:

В ней тихо бродила душа.

ЭТО – ОНА

Если вы встретите женщину тихую,

Точно идущую в шорохах сна,

С сердцем простым и с душою великою,

Знайте, что это – она!

Если вы встретите женщину чудную,

Женщину, чуткую, точно струна,

Чисто живущую жизнь свою трудную,

Знайте, что это – она!

Если увидите вы под запискою

Имя прекрасней, чем жизнь и весна,

Знайте, что женщина эта – мне близкая,

Знайте, что это – она!

СОНЕТ XXXI
ДИССО

Изысканна, как жительница Вены,

В венгерке дамской, в платье bleugendarme,

Испрыскав на себя флакон вервэны,

Идет она, – и в ней особый шарм.

К ней цужат золотые караваны

Поклонников с издельями всех фирм…

Лишь донжуаны, чьи карманы рваны,

Берут ее глазами из-за ширм…

Изящница, очаровалка, венка,

Пред кем и герцогиня – деревенка,

В ней что-то есть особое совсем!

Изысканка, утонченка, гурманка,

С весталковой душой эротоманка,-

Как у нее выходит: “Жду вас в семь…”!

РОНДЕЛЬ XVI

Люблю лимонное с лиловым:

Сирень средь лютиков люблю.

Лимон фиалками томлю.

Пою луну весенним словом:

Лиловым, лучезарным, новым!

Луна – подобно кораблю…

Люблю лиловое с лимонным:

Люблю средь лютиков сирень.

Мне так любовно быть влюбленным

И в ночь, и в утро, в вечер, в день,

И в полусвет, и в полутень,

Быть вечно жизнью восхищенным,

Любить лиловое с лимонным…

РОНДО XXI

Далеко-далеко, там за скалами сизыми,

Где веет пустынями неверный сирокко,

Сменяясь цветочными и грезными бризами,

Далёко-далёко,

Ильферна, бесплотная царица востока,

Ласкает взор путника восходными ризами,

Слух арфой, вкус – негой бананного сока…

Потом испаряется, опутав капризами

Случайного странника, и он одиноко

Тоскует над брошенными ею ирисами,-

Далёко-далёко!

ГАЗЭЛЛА XI

Я помню весеннее пенье весла,

За взлетом блестящим паденье весла.

Я помню, как с весел струился рой брызг.

В руке твоей твердо движенье весла.

Когда ты гребла, в сердце стих возникал:

Он зачат, сдается, в биеньи весла.

Когда ты гребла, музыкально гребла,

Не брызги текли, – упоенье с весла.

И вся ты в полете была золотом,-

Так златно твое окрыленье весла!

ПОЭЗА ТВОИХ КОНТРАСТОВ

Ты так ясна и, вместе с тем, туманна.

Ты так верна и, вместе с тем, обманна.

И нет к тебе дорог.

Уста чисты, – слов грешных ими хочешь.

Рыдая, ты отчаянно хохочешь.

Развратный облик строг.

Тебя не взять, пока ты не отдашься.

Тебя не брать – безбрачью ты предашься.

Как поступить с тобой?

Ты так горда и так несамолюбна.

Ты – без следа, но в мире златотрубна,

К тебе влекусь с мольбой.

ПОЭЗА ЛЕТНЕЙ ВСТРЕЧИ

Я шел по берегу реки

Тропинкой в центре склона.

Ромашки – точно мотыльки,

И все вокруг зелено.

На повороте, на крутом,

Как будто из Жюль Верна,

Возникла в уровень с кустом

Хорошенькая серна.

И этой встречею врасплох

Захвачены мы стали,

Из губ ее метнулся вздох -

Испуга ли? – печали?

Спустя мгновенье, – как стрела,

Она неслась обратно.

Ужель душа моя была

И серне непонятна?…

ПОЭЗА О ВЕРАНДЕ

Не ваша ли веранда, Лина,

Где розовеет lieberlong,

Закутанная вся сиренью,

Мне навевает настроенье -

Цитировать из “Ванделина”,

Сзывая слушателей в гонг?

Внемли, тенистая веранда,

Душисто красочным стихам,

Поэме истинной и чистой.

Пусть некий голос соловьистый,

Который нежно любит Сканда,

Звучит с тебя по вечерам.

ПОЭЗА ВЕСЕННЕГО ОЩУЩЕНИЯ

От тоски ты готова повеситься,

Отравиться иль выстрелить в рот.

Подожди три оснеженных месяца,-

И закрутит весна хоровод.

Будут петь соловьи о черемухе,

И черемуха – о соловьях.

Дай-то бог револьверу дать промахи

И веревке рассыпаться в прах.

Будут рыб можжевеловой удочкой

Подсекать остриями крючка.

Будет лебедь со снежною грудочкой

Проплывать по реке, так легка.

Будут почки дышать влагой клейкою,

Зеленеть и струить аромат,

И, обрадованные лазейкою,

Ливни шейку твою обструят.

Зачеремушатся, засиренятся

Под разливной рекою кусты.

Запоют, зашумят, завесенятся

Все подруги твои, как – и ты.

Зазвенит, заликует, залюбится

Все, что гасло зимой от тоски.

Топором все сухое обрубится,

Смело сочное пустит ростки.

Чем повеситься, лучше загрезиться.

Не травись и в себя не стреляй.

Как-нибудь перебейся три месяца,

Ну, а там недалеко и май!

ПОЭЗА НОВАЯ НА СТАРЫЙ ЛАД

Что значит – одну любить?

Что значит – с одною жить?

Зачем же так много дев,

И в каждой есть свой напев?

И этих напевов рой

Не может пребыть в одной…

Кто любит напевы все,

Тот предан одной красе.

Краса не в одной – во всех.

В одной только часть утех.

Чтоб всю красоту впитать,

Нельзя уставать искать.

Стремиться от сна ко сну…

Всех – значит любить одну.

ТЕБЕ ОТВЕТ

Ты говоришь, что книги – это яд,

Что глубь душевную они мутят,

Что после книг невыносима явь.

“Избавь от книг, – ты говоришь, – избавь…

Не только в книгах яд, – он и в весне,

И в непредвиденном волшебном сне,

И в роскоши волнующих витрин,

В палитре струн и в музыке картин.

Вся жизнь вокруг, мой друг, поверь мне, яд -

То сладостный, то горький. Твой напад

На книги – заблужденье. Только тот

Безоблачен, кто вовсе не живет.

НАПЕРЕКОР

Опять себя вообрази

Такой, какой всегда была ты.

И в дни, когда блестят булаты,

Ищи цветочные стези.

Вообрази опять себя

Эстеткой, а не грубой бабой,

Жизнь, ставшую болотной жабой,

В мечтах, как фею, голубя.

Пусть мир – вперед, а ты – все вспять:

Не поддавайся прозным бредням…

Цветком поэзии последним

Вообрази себя опять!..

ЛИЛОВАЯ ЦВЕТУНЬЯ

Стремись поймать эола,

Дитя, в цветной сачок.

Дурманит матиола.

Стрекочет ручеек.

И в обоянье гвозди

Сирень, безбольно вбив.

Пылает на погосте,

Вся – фьолевый порыв.

В цветение июня

Кусты свои накрень,

Певучая цветунья,

Крылатая сирень!

НОНА

О среброголубые кружева

Уснувшей снежной улицы – аллеи!

Какие подыскать для вас слова,

Чтоб в них изобразить мне вас милее?

В декабрьской летаргии, чуть жива,

Природа спит. Сон – ландыша белее.

Безмужняя зима, ты – как вдова.

Я прохожу в лазури среброкружев,

Во всем симптомы спячки обнаружив.

СЕКСТИНА XI

Каких-нибудь пять лет, – и что за перемена!

Какой разительный с умчавшимся контраст!

Взамен изысканных деликатесов – сено,

И братоненависть взамен и сект, и каст,

Картофель – тысяча рублей мешок!.. Полено

В продаже на фунты!.. Выбрасывай балласт!

Умчаться от земли мешает нам балласт -

Земная наша жизнь. Но манит перемена:

Самоубийством ли покончить? взять полено

И голову разбить? – ведь жизнь и смерть контраст:

Не лучше ль умереть, чем жить средь зверских каст,

И вместо хлеба – есть овес, солому, сено?

Нет, сена есть нельзя. Однажды ели сено

В “Пенатах” Репина, на мясо, как балласт

К возвышенным мечтам, смотря… Но “сенных каст”

Судьба плачевная: такая перемена

Ускоривает смерть, – трава и вол – контраст,

Как дева и мечта, как скрипка и полено.

Убийственные дни! не время, а – полено!..

И не цветы цивилизации, а – сено!..

В Гармонию ножом вонзившийся контраст…

И жизнь – нескидываемый во век балласт…

И с каждым новым днем угрозней перемена

Средь политических противоречных каст…

Нам не на чем уплыть от голода, от каст,

От драговизны: вместо корабля – полено,

Нам некуда уйти: едят повсюду сено;

И нечего нам ждать: какая перемена

Нам участь облегчит? Весь выброшен балласт,

А шар не высится: его влечет контраст…

Живя в поленный век, где царствует контраст

Утонка с грубостью; устав от всяких каст

Разбойных и тупых; на жизнь, как на балласт,

С унынием смотря; в душе людской полено

Невольно усмотрев, – ложимся мы на сено

И пробуем уснуть: сон – все же перемена…

СЕКСТИНА XII

Любовь и страсть! Страсть и любовь!

Валерий Брюсов

Страсть без любви – лишь похоть, а не страсть.

Любовь без страсти просто безлюбовье.

Как в страстный бред без нежности упасть?

Без чувства как озноить хладнокровье?

Как власть любви сменить на страсти власть

Без огневзорья и без огнесловья?

Горячими тропами огнесловья

Идет всегда безразумная страсть.

Сладка ее мучительная власть,

И перед ней, в испуге, безлюбовье

Шарахнется, и, съежась, хладнокровье

Сторонится, чтоб, в страхе, не упасть.

Как счастлив тот, кто может в страсть упасть,

Скользя в нее лавиной огнесловья,

В зной претворяя сердца хладнокровье,

В нее, в засасывающую страсть.

А перед тем бессильно безлюбовье:

Власть безлюбовья – призрачная власть.

Лишь власть любви есть истинная власть,

И этой власти вечно не упасть,

Пусть временно и тленно безлюбовье,

Но где цветет кострами огнесловье,

Где соловьем руладящая страсть,

Там кровь жарка, – пусть мертвым хладнокровье.

Эмблема смерти – это хладнокровье,

И ледовита хладнокровья власть.

Как на катке, опасно там упасть.

Тех не вернет живительная страсть

Вновь к жизни эликсиром огнесловья,

Нелюбящему – ледник безлюбовья.

Будь скопческое клято безлюбовье

И ты, его наперсник, хладнокровье!

Будь жизненное славно огнесловье!

Прославься ты, единственная власть,

Под игом чьим отрадно мне упасть,-

Страсть и любовь! и вновь – любовь и страсть!

СЕКСТИНА XIII

Блажен познавший власть твою и гнет,

Любовью вызываемая ревность!

В тебе огонь, биенье и полет.

Вся новь в тебе, и мировая древность.

Ах, кто, ах, кто тебя не воспоет?

Ты – музыка! ты нега! ты напевность!

И что ни разновидность, то напевность

Иная каждый раз, и разный гнет…

Кто все твои оттенки воспоет,

Хамелеон! фатаморгана! – ревность!

Одной тобой благоухает древность,

Одной тобой крылат любви полет.

Однако обескрылен тот полет,

Однако безнапевна та напевность,

Тот аромат не истончает древность,

И тягостен, как всякий гнет, тот гнет,

Когда не от любви возникнет ревность,

А от тщеславья, – ту кто воспоет?…

Никто, никто ее не воспоет,

Не обратит ее никто в полет,-

Нет, не оправдана такая ревность.

При ней смолкает нежная напевность,

Она – вся мрак, вся – прах земной, вся гнет,

Ее клеймят равно и новь, и древность…

Чем ты жива, мудрейшая, – о, древность?

Не вспомнив страсть, кто древность воспоет?

Не оттого ль бессмертен твой полет,

Что знала ты любви и страсти гнет?

Не оттого ль ярка твоя напевность,

Что зачала ты истинную ревность?

Блаженны те, кто испытали ревность

И чрез нее прочувствовали древность,

Чьи души перламутрила напевность!

Прославься, мозгкружительный полет!

Тебя безгласный лишь не воспоет…

Чем выше ревность, тем вольнее гнет.

СЕКСТИНА XIV

Не может сердце жить изменой,

Измены нет, – Любовь одна.

3. Гиппиус

Измены нет, пока любовь жива.

Уснет любовь, пробудится измена.

Правдивы лживые ее слова,

Но ложна суть изменового плена.

Измена – путь к иной любви. Права

Она везде, будь это Обь иль Сэна.

Изысканность, – не воду, – льешь ты, Сэна,

И, – не водой, – искусством ты жива.

И, – не водой, ты мыслями права.

Лишь против вкуса не была измена

Тобой зачата. Нет вольнее плена,

В котором вы, парижские слова.

Монументальны хрупкие слова.

Величественней Амазонки – Сэна.

Прекрасней воли – угнетенья плена

Изящества; и если ты жива,

Французов мысль, – лишь грубому измена

Живит тебя: ты грацией права.

Любовь – когда любовь – всегда права,

И непреложны все ее слова.

Ей антиподна всякая измена.

Но всех острей ее познала Сэна,

Хотя она на всей земле жива -

Владычица ласкательного плена.

Плен воли и равно свободу плена,

Все их оттенки, как и все права,

Я перевью в жемчужные слова,-

И будет песнь моя о них жива.

Пусть внемлет ей восторженная Сэна,

Познав, как мной оправдана измена.

Измены нет. Сама любовь – измена;

Когда одна любовь бежит из плена,

Другая – в плен. Пусть водоплещет Сэна

Аплодисментно на мои слова;

Измены нет: любовь всегда права,

И этим чувством грудь моя жива.

СЕКСТИНА XV

О, похоть, похоть! ты – как нетопырь

Дитя-урод зловонного болота,

Костер, который осветил пустырь,

Сусальная беззлатка – позолота

Ты тяжела, как сто пудовых гирь,

Нет у тебя, ползучая, полета.

И разве можно требовать полета

От мыши, что зовется нетопырь,

И разве ждать ажурности от гирь,

И разве аромат вдыхать болота,

И разве есть в хлопушке позолота,

И разве тени может дать пустырь?

Бесплоден, бестенист и наг пустырь -

Аэродром машинного полета.

На нем жалка и солнца позолота.

Излюбовал его лишь нетопырь,

Как злой намек на тленное болото

На пустыре, и крылья с грузом гирь.

О, похоть, похоть с ожерельем гирь,

В тебе безглазый нравственный пустырь.

Ты вся полна миазмами болота,

Поврага страсти, дрожи и полета,

Но ты летишь на свет, как нетопырь,

И ведая, как слепит позолота.

Летучей мыши – света позолота

Опасна, как крылу – вес тяжких гирь,

Как овощам – заброшенный пустырь.

Не впейся мне в лицо, о нетопырь,

Как избежать мне твоего “полета”,

О, серый призрак хлипкого болота?

Кто любит море, тот бежит болота.

Страсть любящему – плоти позолота

Не золота. Нет в похоти полета.

Кто любит сад, тому постыл пустырь.

Мне паутинка драгоценней гирь

И соловей милей, чем нетопырь.

РИСУНОК

В приморском парке над рекою есть сосна,

Своею формою похожая на лиру,

И на оранжевом закате в октябре

Приходит девушка туда ежевечерно.

Со лба спускаются на груди две косы,

Глаза безумствуют весело-голубые,

Веснушки радостно порхают по лицу,

И губы, узкие и длинные, надменны…

В нее, я знаю, вся деревня влюблена

(Я разумею под “деревней”– все мужчины),

Ей лестно чувствовать любовь со всех сторон,

Но для желаний всех она неуловима.

Она кокетлива и девственно-груба,

Такая ласковая по природе,

Она чувствительна и чувственна, но страсть

Ей подчиняется, а не она – порыву…

УТОПЛЕННЫЙ ДУШОЙ

Мое одиночество полно безнадежности,

Не может быть выхода душе из него.

Томлюсь ожиданием несбыточной нежности,

Люблю подсознательно – не знаю кого.

Зову несмолкаемо далекую – близкую,

Быть может – телесную, быть может – мечту.

И в непогодь темную по лесу я рыскаю,

Свою невозможную ловя на лету.

Но что ж безнадежного в моем одиночестве?

Зачем промелькнувшая осталась чужой?

Есть правда печальная в старинном пророчестве:

“По душам тоскующий захлестнут душой”.

И ПОСТ, И ПИР

Твои глаза, глаза лазурные,

Твои лазурные глаза,

Во мне вздымают чувства бурные,

Лазоревая стрекоза.

О, слышу я красноречивое

Твое молчанье, слышу я…

И тело у тебя – красивая

Тропическая чешуя.

И губы у тебя упругие,

Упруги губы у тебя…

Смотрю в смятеньи и испуге я

На них, глазами их дробя…

Ты вся, ты вся такая сборная:

Стрекозка, змейка и вампир.

Златая, алая, лазорная,

Вся – пост и вакханальный пир…

ВАНГ И АБИАННА

Ванг и Абианна, жертвы сладострастья,

Нежились телами до потери сил.

Звякали призывно у нее запястья,

Новых излияний взор ее просил.

Было так безумно. Было так забвенно.

В кровь кусались губы. Рот вмещался в рот.

Трепетали груди и межножье пенно.

Поцелуй головки – и наоборот.

Было так дурманно. Было так желанно.

Была плоть, как гейзер, пенясь, как майтранк.

В муках сладострастья млела Абианна,

И в ее желаньях был утоплен Ванг.

V. ЗМЕЙ УКУСЫ

ПОЭЗА ДЛЯ ЛАКОМОК

Berrin, Gourmets, Rabon, Ballet,

Иванов, Кучкуров и Кестнер

Сияли в петербургской мгле -

Светил верхушечных чудесней…

Десертный хлеб и грезоторт

Как бы из свежей земляники -

Не этим ли Иванов горд,

Кондитер истинно-великий?…

А пьяновишни от Berrin?

Засахаренные каштаны?

Сначала – tout, а нынче – rien:

Чтоб левых драли все шайтаны!

Bonbons de violletres Gourmets,

Пирожные каштанов тертых -

Вкушать на яхтенной корме

Иль на bеаumоndе'овых курортах.

Мечтает Grace, кого мятеж

Загнал в кургауз Кисловодска:

“О, у Gourmets был boule de neige”,

Как мятно-сахарная клецка…

И Нелли к Кестнеру не раз

Купить “пастилок из малины”

Заехала: забыть ли вас?

Вы таяли, как трель Филины!

И ты прославлен, Кучкуров,

Возделыватель тортов “Мокка”!

Ах, не было без них пиров

От запада и до востока…

А Гессель? Рик? Rabon? Ballet?

О что за булочки и слойки!

Все это жило на земле.

А ныне все они – покойки!

ИХ КУЛЬТУРНОСТЬ…

Мне сказали однажды:

“Изнывая от жажды

Просвещенья, в России каждый, знай, гражданин

Тонко любит искусство,

Разбираясь искусно

Средь стихов, средь симфоний, средь скульптур

и картин”

Чтобы слух сей проверить,

Стал стучаться я в двери:

“Вы читали Бальмонта, – Вы и Ваша семья?”

“Энто я-то? аль он-то?

Как назвали? Бальмонта?

Энто что же такое? не пойму что-то я.

Може, энто письмовник?

Так читал нам садовник,

По прозванью Крапива – ик! – Крапива Федул.

Може, энто лечебник?

Так читал нам нахлебник,

Что у нас проживает: Парамошка Разгул.

Може, энто оракул?”-

Но уж тут я заплакал:

Стало жаль мне Бальмонта, и себя, и страну:

Если “граждане” все так -

Некультурнее веток,

То стране такой впору погрузиться в волну!..

ИКРА И ВОДКА

Раньше паюсной икрою мы намазывали булки.

Слоем толстым, маслянистым приникала к ним икра,

Без икры не обходилось пикника или прогулки.

Пили мы за осетрину – за подругу осетра.

Николаевская белка, царская красноголовка,

Наша знатная козелка, – что сравниться может с ней,

С монопольной русской хлебной?!.. Выливалась

в горло ловко…

К ней икра была закуской лучше всех и всех вкусней!

А в серебряной бумаге, мартовская, из Ростова,

Лакированным рулетом чаровавшая наш глаз!?…

Разве позабыть возможно ту, что грезиться готова,

Ту, что наш язык ласкала, ту, что льнула, как атлас!

Как бывало ни озябнешь, как бывало ни устанешь,

Как бывало ни встоскуешь – лишь в столовую

войдешь:

На графин кристальной водки, на икру в фарфоре

взглянешь,-

Сразу весь повеселеешь, потеплеешь, отдохнешь!..

ПОЭЗА О ЗНАТНОЙ ДАМЕ

Кто это ходит по улице в саке

Плюшевом желтом, беседуя с прачкой

О происшедшей на ярмарке драке?

– Знатная дама, дама с собачкой.

Кто это сплетничает так умело

В местной аптеке, охваченной спячкой,

О поэтессе, смеющейся смело?

– Знатная дама, дама с собачкой.

Кто это в спальне раскрывши оракул

Ищет, с кем муж изменяет: с полячкой

Или жидовкой, чтоб грешную на кол?

– Знатная дама, дама с собачкой.

Кто это день наполняет свой целый

Руганью, картами, храпом и жвачкой?

Кто это ходит все с ношею белой?

– Знатная дама, дама с собачкой.

Г-Н ЦАП-ЦАРАП

1

По деревне ходит местный

Скоморох и шут,-

Враль и пьяница известный,

Выжига и плут.

Из охранки экс-чиновник

И большой богач,

Всех продажных баб любовник,

Девушек пугач.

“Я волшебник! Я полковник!

Поп и эскулап!” -

Уверяет экс-чиновник

Сыска – Цап-Царап.

“Я ль не крестник государя?

Я ли не герой?” -

И надуется вдруг харя,

Как пузырь, горой.

“Всех на свете я полезней:

Перенес, ей-ей,

Даже женские болезни

И рожал детей!

Дайте мне солдат штук восемь

Под начальство, и

Двести тысяч мы отбросим,

Черт, в края твои!”

Попивая самогонку

Иль денатурат,

Трам бранит и хвалит конку

Старый ретроград.

И, телятиною густо

Понабив свой рот,

В пух и прах честит искусство

Жалкий идиот.

Носом, точно прелой грушей,

Машет то и знай:

Коли не любо – не слушай,

Врать же не мешай!

2

Говорят, он очень добрый,

Прелый весь, как нос:

Не ломает людям ребра,

Только шлет донос…

И, смотря по настроенью,

Просто с пьяных глаз,

В камеру для заключенья

Приглашает вас…

А потом при встрече, нежно

Кланяется вам,

Вопрошая вас небрежно,

Как гостили там…

За подобную любезность

И за добрый нрав

Цап-Царапа ценит местность,

Нужным ей признав;

Он полезен: он в подарок

Богадельне даст

Раз в пять лет пятнадцать марок,-

Он на то горазд…

Так-то полублагодетель,

Но и целый шпик,

Пуль, ножей, дубин и петель

Избегать привык…

ПОЭЗА ДЛЯ БЕЖЕНЦЕВ

В этой маленькой русской колонии,

Здесь спасающей от беззаконий

Свои бренные дух и тела,

Интересы такие мизерные,

Чувства подленькие, лицемерные,

Ищут все лишь еды и тепла.

Все едят – это очень естественно,

И тепло в наше время существенно -

С этим спорить не будет никто.

Но ведь, кроме запросов желудочных

И телесных, есть ряд мозгогрудочных,

Кроме завтраков, дров и пальто.

Есть театр, есть стихи, есть симфонии.

Есть картины, и, если в Эстонии

Ничего нет такого для вас,

Соотечественники слишком русские,

Виноваты вы сами, столь узкие,

Что теряете ухо и глаз.

Если здесь, в деревушке, подобного

Ничего не найти, кроме сдобного

Хлеба, можно давать вечера

Музыкально-поэзо-вокальные,

Можно пьесы поставить лояльные

И, пожалуй, плясать до утра.

Можно вслух проштудировать Гоголя

(Ах, сознайтесь, читали вы много ли

Из него в своей жизни, друзья!..).

Можно что-нибудь взять из Некрасова,

Путешествие взять Гаттерасово,

Если Нитцше, допустим, нельзя…

Но куда вам такие занятия,

Вызывающие лишь проклятия,-

Лучше карты, еда и разврат!

Лучше сплетни, интриги и жалобы,

Что давно-де войскам не мешало бы

Взять для ваших удобств Петроград!..

VI. ФИНАЛЛЭ VI

Под новый год кончается мой труд -

Двенадцатая книга вдохновений.

Ее снега событий не затрут

На перепутьях новых откровений.

Я верю: девятьсот двадцатый год

Избавит мир от всех его невзгод,

Ведь он идет, как некий светлый гений.

Ведь он идет, как некий светлый гений,

Походкой ровной, совершит свой суд,

Свой правый суд, где чудо воскресений,

Над теми, кто со злобой крест несут.

Закончится всем злым и добрым проба,-

Он идеалы выведет из гроба,

И вновь поля и чувства зацветут.

И вновь поля и чувства зацветут,

Исчезнет голод мысли и растений,

Вновь заиграет злаков изумруд,

Зазолотится урожай осенний,

И станет снова сытым человек

И телом, и душой. Растает снег,

Лишь заблестит светила луч весенний.

Лишь заблестит светила луч весенний,

Начнется пляска радостных минут.

Среди кустов черемух и сиреней

Вновь соловьи разливно запоют.

Придет Любовь из своего изгнанья,

Вернется об руку с Искусством Знанье,-

Все обновленной жизнью заживут.

Все обновленной жизнью заживут,

Без злобы, без убийства и без лени;

И не орудий будет слышен гуд,

А гуд труда, любви и наслаждений.

О верьте, верьте: эти дни придут,

Дни музыкально-ласковых мгновений…

О, эти дни! вы – близко, рядом, тут!

Я в настроеньи ваших настроений.

Вы влиты в обрильянченный сосуд -

Сосуд чудес, пророчеств и видений.

Да, смерть умрет! да, жизнь воскреснет вновь!

В своей душе ей место приготовь! -

Так повелел круговорот свершений.

Так повелел круговорот свершений!

Он предназначен, властен, мудр и крут,

В его вращеньи нет ни отклонений,

Ни замедлений, ни преград, ни пут.

Под вечным знаком предопределенья,

С душой, познавшей таинства прозренья,

Под новый год кончается мой труд.

Под новый год кончается мой труд,-

Ведь он идет, как некий светлый гений!

О, вновь поля и чувства зацветут,

Лишь заблестит светила луч весенний!

Все обновленной жизнью заживут!

О, эти дни! вы – близко, рядом, тут!

Так повелел круговорот свершений.

31 декабря 1919

Тойла

ФЕЯ EIOLE
Поэзы 1920 – 21 гг
Том XIV

I. ЗЕЛЕНЫЙ МОНАСТЫРЬ

ФЕЯ EIOLE

Кто движется в лунном сиянье чрез поле

Извечным движеньем планет?

Владычица Эстии, фея Eiole.

По-русски eiole есть: нет.

В запрете есть боль. Только в воле нет боли.

Поэтому боль в ней всегда.

Та боль упоительна. Фея Eiole

Контраст утверждения: да.

Она в осиянном своем ореоле,

В своем отрицанье всего,

Влечет непостижно. О фея Eiole,

Взяв все, ты не дашь ничего…

И в этом услада. И в боли пыл воли.

И даже надежда – тщета.

И всем своим обликом фея Eiole

Твердит: “Лишь во мне красота”.

SIREL

Sirel, – сирень по-эстонски,-

Только вчера расцвела.

Слышишь ли, Ть u, топ конский?

То приближается Страсть!

Sirel, – чаруйные тоны!

Ть u меня увлекла

Вдруг на речные затоны,-

Ть u не хочет ли пасть?…

Sirel, – как звуки свирели…

Только, чем наша сирень…

Пели тебе менестрели

Всех осирененных стран!

Sirel, – как розы фиоли…

Неумолимая тень

Чья это? – Фея Eiole!

Ть u – узыв и обман…

ПОДРУГАМ

Ani Martin

Как тебя она любит! как тобою любима!

Вы – как два дьяволенка! вы – как два серафима!

Вы – всегдашние дети моря, леса и поля!

Вы – художницы чувства! вы свободны, как воля!

Мне она полюбилась, став навеки моею.

То возлюблено мною, что возлюблено ею.

Раз тебя она любит, – мне близка поневоле

Ты, подруга любимой, дочь природы и воли.

Раз меня она любит, – ты меня полюбила.

Это есть, это будет, как всегда это было.

Мы всегда были вместе, мы всегда были трое:

В дни развала Помпеи, в дни падения Трои.

Так не бойся при встрече целовать меня смело:

Ты, ее полюбивши, стать мне близкой сумела!

TЬU И ANI

О, моя милая Тьu,

О, моя милая Ani,

Ть u похожа на сливу,

Ani – на белку в капкане…

Тьu немного повыше

Ani – сиренка-шатенка;

В лунные ночи на крыше

Грезит, как зябкая пенка.

Ani, льняная блондинка,

Ландышами окороня

Волосы, как паутинка,

Можно подумать – тихоня…

Девушки обе надменны,

Девушки обе эксцессны.

Обе, как май, вдохновенны!

Обе, как август, прелестны!

Ножки у вас, как у лани…

Что ж, устремимся к обрыву…

Правую ручку дай, Ani,

Левую даст только Тьu…

ПОЭЗА О СБОРКЕ ЛАНДЫШЕЙ

Как бегали мы за ландышами

Серебряными втроем:

Две ласковые милые девушки,-

Две фрейлины с королем!

У вас были платья алые,

Алые платья все.

По колени юбки короткие,

Босые ноги в росе.

У вас были косы длинные,

Спускавшиеся с висков

На груди весенне-упругие,

Похожие на голубков…

У вас были лица смелые,

Смеющиеся глаза,

Узкие губы надменные,

И в каждой внутри – гроза!

У вас были фразы вздорные,

Серебряные голоски,

Движения вызывающие,

И ландышевые венки!

Все было вокруг зеленое,

Все – золото, все бирюза!

Были лишь платья алые,

В которых цвела гроза.

Я помню полоски узкие

Меня обжигавших уст…

Как чисто звенели ландыши,

Запрятанные под куст.

Как нежно слова эстийские

Призывели над леском!

Как быстро сменялись личики

Перед моим лицом!..

Ах, это у моря Финского,

От дома за десять верст,-

Веселые сборы ландышей,

С восхода до самых звезд!

Ах, это в пресветлой Эстии,

Где любит меня земля,

Где две босоногие фрейлины,-

Две фрейлины короля!

РАСЦВЕТ СИРЕНИ КУЛЬТИВИРОВАННОЙ

Цвела сирень малиново-лилово

И бело-розово сирень цвела…

Нас к ней тропа зигзагами вела

Чрез старый парк, нахмуренный елово.

Налево море, впереди река,

А там, за ней, на кручи гор, сирени

Уже струят фиоль своих курений

И ткут из аромата облака.

Цвела сирень, и я сказал Фелиссе:

“Руке моей не только брать перо!..”

И отвечала мне она остро:

“Цветет сирень – и крупная, и бисер”…

Ночь нервная капризна и светла.

Лобзанья исступленнее укуса…

В тебе так много тонкости и вкуса.

Цвела сирень, – у нас цвели тела.

ПОЭЗА ВЕРНОЙ РЫБОЛОВКЕ

Идем ловить форелей на пороги,

В леса за Aluoja, к мызе Rant.

Твои глаза усмешливы и строги.

Ты в красном вся. Жемчужно-босы ноги.

И меж двух кос – большой зеленый бант.

А я в просторной черной гимнастерке,

В узорной кепке, в русских сапогах.

Не правда ль, Tь u, если взоры зорки,

Сегодня здесь, а завтра мы в Нью-Йорке.

И некая тревожность есть в ногах?

Остановись у криволапой липы

И моментально удочку разлесь:

Форелей здесь встречаются все типы,

У обезводенных так сиплы всхлипы,

А иногда здесь бродит и лосось…

И серебро, и золото, и бронза!

Широкие и узкие!.. Итак,

Давай ловить восторженно-серьезно,

По-разному: плечо к плечу и розно,

Пока домой нас не погонит мрак.

Придя домой, мы рыб свернем в колечки,

И сварим их, и сделаем уху.

А после ужина, на русской печке,

Мы будем вспоминать о нашей речке

И нежиться на кроличьем меху…

ПО ГРИБЫ – ПО ЯГОДЫ

Мы шли от ягоды к ягоде

И от гриба к грибу

На дальнюю мельницу Lagedi,

В приветливую избу.

В лесу бежала извивная

Порожистая река.

Дрожала в руке узывная

Талантливая рука.

И чувства чуть поздноватые

В груди чертили свой знак:

И щеки продолговатые

Твои алели, как мак.

И выпуклости бронзотелые

Чуть бились под блузкой твоей.

И косы твои параллельные

Спадали вблизи ушей.

И очи твои изумрудные

Вонзали в мои свою сталь,

Скрывая за ней запрудную

Безудержную печаль.

Даря поцелуи короткие,-

Как молния, их лезвие!-

Бросала ты строки четкие

Свои – о себе, про свое…

В них было так много лирики,

Была она так резка…

Смотрел, как тают пузырики

В ключе на опушке леска.

Смотрел, как играет с мушкою,

Выпрыгивая на мель,

Быв в то же время игрушкою

Сама для меня – форель…

Мы ели чернику черную,

Фиолевый гоноболь,

Срывали траву узорную

И сладкую знали боль…

Погода стояла дивная,

Чуть перились облака,

А рядом, как ты, узывная,

Стремглавно неслась река.

ТВОИ ПОЦЕЛУИ

Твои поцелуи похожи на розу,

Которая ветром прижата к другой.

Твои поцелуи похожи на грезу,

На грезу о жизни какой-то иной…

Лобзанья твои исступленно лазурю

(Для самоубийцы пленителен гроб…)

Твои поцелуи похожи на бурю!

На бездну! на хаос! на зной! на потоп!

О, ЕСЛИ Б…

О, если б ты могла услышать,

Что говорит моя душа,-

Высокий дух твой стал бы выше,

И ты б затихла, не дыша!

О, если б ты могла увидеть,

Какие в сердце спят края,-

Ты позабыла б об обиде,

Какую причиняю я!

О, если б ты могла почуять,

Как я безгрешен, несмотря

На все грехи, – меня целуя,

Ты б улыбнулась, как заря!

ТРИОЛЕТ

Она сидит мечтанно над рекой,

Смотря в ее синеющие глуби,

Вдыхая упоительный левкой.

Она сидит часами над рекой,

Зачерпывая изредка рукой

Ее воды и воду чуть пригубив.

Она сидит, вся в грезах, над рекой,

Любя ее ласкающие глуби.

ТЕРЦИНА-КОЛИБРИ

В твоих губах есть тайный уголок,

Исполненный неизъяснимой сласти,

Где ток бежит от головы до ног.

Изнемогая от избытка страсти,

Лианой приникаешь ты к груди,-

И если я в твоей покуда власти -

В моей, в моей ты власти впереди!

1919

“КАПРИЗ ИЗУМРУДНОЙ ЗАГАДКИ”

Под обрывом у Орро, где округлая бухта,

Где когда-то на якорь моторная яхта

Ожидала гостей,

Под обрывом у замка есть купальная будка

На столбах четырех. И выдается площадка,

Как балкон, перед ней.

К ней ведут две аллеи: молодая, вдоль пляжа,

От реки прямо к морю, – и прямее, и ближе,-

А вторая с горы.

Эта многоуступна. Все скамейки из камня.

В парке места тенистее нет и укромней

В час полдневной жары.

Я спускаюсь с откоса и, куря сигаретку,

Крутизной подгоняем в полусгнившую будку

Прихожу, и, как дым

Сигаретки, все грезы и в грядущее вера

Под обрывом у замка, под обрывом у Орро,

Под обрывом крутым.

Прибережной аллеей эластично для слуха

Ты с надменной улыбкой приближаешься тихо

И встаешь предо мной.

Долго смотрим мы в море, все оветрены в будке,

Что зову я “Капризом изумрудной загадки”,

Ты – “Восточной страной”.

А когда вдруг случайно наши встретятся очи

И зажгутся экстазом сумасшедшие речи,-

Где надменность твоя?

Ты лучисто рыдаешь и смеешься по-детски,

Загораешься страстью и ласкаешься братски,

Ничего не тая.

А потом мы уходим, – каждый разной дорогой,

Каждый с тайной тревогой, упоенные влагой,-

Мы уходим к себе,

И, опять сигаретку раскурив, я не верю

Ни бессмертью, ни славе, ни искусству, ни морю,

Ни любви, – ни тебе!..

ПОЭЗА НОВЫХ ШТРИХОВ

– Выпьем за наших любимых-ненавистных! —

сказал мне как-то Бальмонт

Цветет сирень, благоухая,

Томя, и нежа, и пьяня.

Какая радость! грусть какая

Сегодня в сердце у меня!

То я горю, то сладко гасну.

Всем отвечаю невпопад.

О, как невыносимо-страстно

Меня терзает аромат!

Я в исступленьи! я до боли

В ноздрях вдыхаю целый день,

Меня лишающие воли

Цветы под именем – Сирень!

Как призрачно! как белолистно!

Последней белой ночи мрак…

Любимая! ты – ненавистна!

Ты вражий друг! Ты дружий враг!

КАНЦОНА

О, водопады Aluojа -

Пятиуступная стремнина,

Пленительные падуны!

Паденье ваше – удалое!

Вы, кем овлажнена ложбина,

Вы, кто над скалами звучны,-

Краса эстийской стороны,-

Я вас пою, о водопады

Реки извилистой и бурной,

В орешник, в густоте сумбурной

Запрятанные! Край прохлады

В полдневный изумрудный зной,

Отныне вы воспеты мной!

Aluoja

ДВА ЦВЕТКА

От Aluojа до Pь hajф gi

Нет ни вершка:

Одна с другой сомкнулись в беге

С рекой река.

Какой он быстрый! какой он шустрый

Хрусталь – приток!

А при слияньи, в затоне, грустный

Речной цветок.

Он в Pь hajф gi иль в Aluoja

Узнаешь, как

Когда ни доброе и ни злое,

А просто так!

Ведь влага – влагой, река – рекою,

Водой – вода.

Так наше чувство – призыв к покою,-

Цветет всегда.

Оно твое ли? оно мое ли?

Никто того

Из нас не знает. Но нет в том боли,-

Лишь торжество.

АЛАЯ МОНАХИНЯ

Алая монахиня.

Очи – изумруд.

Дерзость в них и ласковость.

Нрав капризен. Крут.

Льдяная. Надменная.

Едкая. Кому,

Богу или Дьяволу,-

Служит – не пойму.

Нежно-милосердная.

Жестока и зла.

Сколько душ погублено!

Сколько душ спасла!

Помолись за грешника,

С чистым согреши…

О, душа безгранная,

Дева без души!

ЛЮБОВЬ – ЖЕРТВА

И есть любовь, но жертвы нет.

Фелисса Крут

Слова без песен есть, и песни

Без слов, но вот что улови:

Любви без жертвы нет, и если

Нет жертвы, значит – нет любви.

Любовь и жертва, вы – синоним,

И тождественны вы во всем:

Когда любовь мы окороним,

Мы Богу жертву принесем.

Любовь светла и жертва тоже:

Ведь жертвы вынужденной нет.

И-а всем, что с принужденьем схоже,

Лежит клеймо, позор, запрет.

Любви без жертвы не бывает.

Неизменимо, вновь и вновь,

Упорно сердце повторяет:

Любовь без жертвы – не любовь!

Tartu (Dorpat)

KEVADE

Проворная, просторная бежала по весне вода.

Ты, черная, позорная зима-мертвунья, сгинь.

Амурная, задорная, шалила дева Кеvаde.

Лазорно-иллюзорная, сияла небосинь.

Узорная, озерная трава на пряже невода.

Минорная подгорная растительность болот.

Фаворная, вся флерная смеюнья-струнья Kevade.

Упорная бесспорная забота от работ.

СОНЕТ СТУДЁНЫЙ

Мы с ней идем над морем вдоль откоса:

Лазурен штиль в лучистом серебре,

И вкус прессованного абрикоса

Таит шиповник прелый на горе.

Студеный день склоняется к заре.

Четвертый солнца час прищурен косо.

Щетиною засохшего покоса

Мы с ней идем над морем в октябре.

Мучительно представить город нам,-

Ведь он нанес удар тем самым снам,

Которыми у моря мы томимы.

Но не могли забыть его совсем:

Еще вчера мы были в нем, – меж тем,

Как с нашим морем часто разлучимы.

Valaste 21.Х

ПОЭЗА ВЛИЯНИЙ
CRЙ ME D'EPINNE VINETE

Соловьи поют сиреньи мотивы

Из бокалов зеленых весны,

И гудящие локомотивы

На ажуре весны так грузны…

Вся весна соловьится, пьянея,

Как и я, как и ты, как и все.

И у жертвенника Гименея

Мир, брачуясь, приникнул к росе…

На душе так светло соловьисто,-

Вся она – аромат, звон и свист!

И от этого вешнего свиста

Соловьится сирень – аметист…

Jв rve

ВЕЧЕРОВАЯ

Серебряно – зелено – голубою

Луною

Освещен ноябрьский снег.

В тиши, в глуши заброшен я с тобою.

Со мною

Ты, чарунья нежных нег.

Ночь так тиха, как тихи ночи моря

Без бури.

Лунно-лучезарен лед.

Мир бьется в политической уморе,

Понурив

Свой когда-то гордый лет.

Нам дела нет до чуждого нам мира -

Кошмара

Зла враждующих людей.

Лишь лунные лучи поют, как лира.

В них – чара,

Символ в них любви моей.

TUU И JUKKU

TÜ U И JUKKU

Ть u ночью внемлет стуку:

Тук-тук-тук.

– “Это ты, мой милый Jukku,

Верный друг?

Это ты, невоплотимый?

Дон ли, Ганг

Ты покинул для любимой?

Иль ты – Ванг?

Vang и Jukku! вас ведь двое…

Общий лик…

В нем единство роковое:

Вечный миг”.-

Протянула Ть u руку

И окно

Распахнула настежь: Jukku

Нет давно.

Да и был ли? Сыро. Бело.

Стынет сон.

Где-то тьма и мирабелла.

Где-то он.

Существует все же Jukku

Где-то там.

Vang к окну приносит муку

По ночам.

И рыдает без слезинок:

“Я – не он”.

Помысл Tь u в глушь тропинок

Устремлен.

И целуя Vang'a в губы

Чрез окно,

Ть u шепчет: “Пьют инкубы

Кровь давно”…

– “Не инкубы, – отвечает

Vang, – мечты”…

Вместе с Tь u упадает

На цветы.

И берет ее, умело

Претворя

В явь виденье, чтоб не смела

Встать заря.

И не внемлет Tь u стуку…

Посмотри:

Воплотился в Vang'e Jukku

…До зари.

II. ЧТО ЗНАЧИТ – ВРЕМЯ?

МИРРЕ ЛОХВИЦКОЙ

(1905 – 27 августа – 1920)

Что значит время? Что значат годы?

Любовь и верность сильнее их!

Пятнадцать весен слагает оды

И славословит Ее мой стих.

Пятнадцать весен – пятнадцать маев!

Сирень раскрылась пятнадцать раз!

И лед, пятнадцатый раз растаяв,

Открыл для глаз голубой атлас…

Пятнадцать весен – романов главы,

Успехов пламя, цветы удач…

А сколько счастья! а сколько славы!

Блестяще вырешенных задач!

Так что мне годы! Обезвопросен

Их тайный облик. Ее слова

Всегда бессмертны. Пятнадцать весен

В могиле лежа, Она жива!

НА СМЕРТЬ АЛЕКСАНДРА БЛОКА

Мгновенья высокой красы!

Совсем незнакомый, чужой

В одиннадцатом году

Прислал мне “Ночные часы”.

Я надпись его приведу:

“Поэту с открытой душой”.

Десятый кончается год

С тех пор. Мы не сблизились с ним.

Встречаясь, друг к другу не шли:

Не стужа ль безгранных высот

Смущала поэта земли?…

Но дух его свято храним

Раздвоенным духом моим.

Теперь пережить мне дано

Кончину еще одного

Собрата – гиганта. О Русь

Согбенная! горбь, еще горбь

Болящую спину. Кого

Теряешь ты ныне? Боюсь,

Не слишком ли многое? Но

Удел твой – победная скорбь.

Пусть варваром Запад зовет

Ему непосильный Восток!

Пусть смотрит с презреньем в лорнет

На русскую душу: глубок

Страданья очищенный взлет,

Какого у Запада нет.

Вселенную, знайте, спасет

Наш варварский русский Восток!

СОНЕТ БАЛЬМОНТУ

(9 – 11 июля в Ревеле)

В гирляндах из ронделей и квинтин,

Опьянены друг другом и собою

В столице Eesti, брат мой Константин,

На три восхода встретились с тобою.

Капризничало сизо-голубою

Своей волною море. Серпантин

Поэз опутал нас. Твой “карантин”

Мы развлекли веселою гульбою…

Так ты воскрес. Так ты покинул склеп,

Чтоб пить вино, курить табак, есть хлеб,

Чтоб петь, творить и мыслить бесконтрольно.

Ты снова весь пылаешь, весь паришь

И едешь, как на родину, в Париж,

Забыв свой плен, опять зажить корольно.

Toila. 11 сентября 1920 г.

СОНЕТ ОЛЬГЕ ГЗОВСКОЙ

Ее раздольный голос так стихиен,

Крылат, правдив и солнечно-звенящ.

Он убедителен, он настоящ,

Насыщен Русью весь, – он ороссиен.

При голосе таком глаза какие,-

Нежней лазори и прохладней чащ,

Которые проглазятся сквозь плащ,-

Какие, как не только голубые?…

Необходим закон – при том, что в двух

Строфах рассказано, иметь и дух

Денно-светильный, голубой, крылатый.

А раз душа небесна, то и дар

Не-может быть иным. В святой пожар

Иду калить побед своих булаты!

Таllinn, 21 янв. 1921 г.

РОНДО

Борису Правдину

Я тронут: Ваша лира мне близка,

И строфы Ваши праведны. Корону,

Дар неба, смяла выродка рука,-

…Я тронут!

Приял уклон к утонченному тону

Строф аромат, приплыв издалека.

В сочувствии – от зла зрю оборону.

Так “у моря погоды” жду. Река,

Поля и лес со мною вместе стонут

Надеждою моею. А пока -

Я тронут.

ОТЗНАК

Анатолию Кайгородову

Благоухала матиола

Семь лет назад в пресветлой Эстии,

И значит – жил здесь Сологуб…

И голос некий, как виола,

Потусторонние известия

Вещал из женских алогуб…

Увы. Вы этого не помните -

Затем, что Вы тогда не жили,

И это, право, очень жаль:

Духовней были дни и скромней те,

Мы больше дух, чем тело, нежили,-

И чтилась некая скрижаль…

ПОЭЗА ПРИНЦУ СИРЕНИ

Там, где моря влага синяя

Острошхерною косой

С прибережной полосой

Разграничена, сфинкс-Финния

Взор дарит своей красой.

Вы, пробравшийся в Финляндию

И попавший в Гельсингфорс,

Вы, отвергший “красный форс”,

Получаете гарантию,

Что из Вашей крови морс

Сатане не будет выделан,

С чем и поздравляю Вас

И целую много раз.

Бедный принц! как много видел он!

Сколько слышал страшных фраз!

Исцелитесь от уныния

На лужайках финских скал.

Помню ныне я бокал

За твое величье, Финния!

За полярный твой закал!

ПОЭЗА ПРИНЦУ ЛИЛИИ

Пользуясь любезным разрешеньем

Вашим – посещать Ваш дом без Вас,

Мы пришли со скромным подношеньем

Более для слуха, чем для глаз…

Я – поэт, и мне доступны страсти,

Алый притягательный графин:

Разделил его я на две части,-

Я повинен в этом не один…

Ведь моя возлюбленная тоже

Поэтесса, знающая страсть…

Ах, и ей, как мне, вино пригоже!

Ах, и ей его желанна сласть!

За здоровье Принца – Лильевзора

Пили бесподобный “Барбарис”.

В результате: нет у Вас ликера,

Но – одна из ярких импровиз!

Ж. ОФФЕНБАХ
СОНЕТ

Трагические сказки! Их лишь три.

Во всех мечта и колдовство фантазий,

Во всех любовь, во всех душа в экстазе,

И всюду смерть, куда ни посмотри.

О, сказочные звуки, где внутри

Тщета любви и нежность в каждой фразе…

Какая скорбь почти в святом рассказе!

О, Время! Ты глаз Памяти не три:

Пусть сон мотивов сказочно-тревожных,

Мне сердца чуть не рвущих, невозможных

В уловленной возможности своей,

Пусть этот сон всю жизнь мою мне снится,

Дабы иным ему не замениться,-

Сон музыки, которой нет больней!

III. ПОДАРКИ ПО СРЕДСТВАМ

ПОДАРОК ПО СРЕДСТВАМ

Она противостатна мне. Она

Совсем не то, чего ищу я в деве.

Но лишь при ней душе поют деревья

И только с ней мне жизнь моя нужна.

Ей не понять стилистики изыскной

Лианно-обольстительных секстин,

Ни Врубеля внеразумных картин,-

Ей не понять – убоженке мне близкой…

Ее мирок – не космос чувств моих,

А просто – буржуазная улыбка.

Она – моя любимая ошибка,

Сознательно мной вложенная в стих…

Она мила своею простотою,

Душевною опрятностью мила.

Пусть я велик, пускай она мала,

Но я, – признаться ль вам? – ее не стою!..

“МЕДУЗА”

Глаза зеленые с коричневыми искрами.

Смуглянка с бронзовым загаром на щеках.

Идет высокая, смеющаяся искренно,

С вишневым пламенем улыбок на губах.

Такая стройная. Она такая стройная!

Она призывная и емкая. Она

Так создана уже, уж так она устроена,

Что льнуть к огнистому всегда принуждена…

Вся пророкфорена, и вместе с тем не тронута…

О, в этом самчестве ты девность улови!

И как медуза, что присосана к дредноуту,

Пригвождена она трагически к любви…

ПОЭЗА ЧЕРЕЗ ЗАЛИВ

Кн. В. Н. М – ой

С той стороны Финляндского залива,

Из города-страны озер и скал,

Вы пишете, – и в грезах зреет слива,

Находишь вдруг, чего и не искал…

Капризно расстоянье укоротив,

Десятки верст считая за вершок,

С той стороны, из города напротив,

Вы пишете, что я для Вас – божок!..

Я, Вашему покорствуя желанью,

Слегка коснусь податливой струны,

Послав в ответ “ с той стороны посланью”

Свою поэзу с этой стороны…

СОНЕТ Т

Ваш дом среди заводских пустырей,

От города приморского в трехверстьи,

Ваш дом, куда охотно ездят гости,

Дом широко распахнутых дверей.

Куда попасть, чем выбраться, скорей,

И где поэт в своем заздравном тосте

(Хотя вокруг и злобствовал Борей…)

Приветствовал хозяев, чуждых злости,

Ваш дом, где неизменен тонкий вкус

В литературе, мебели, гравюрах,

Где фея настроенья – в абажурах,

И где не редкость – встречи знатных муз,

Где культ наипрекраснейшей богини,

Ваш дом – оазис в городской пустыне.

Ревель

21 янв. 1921 г.

ФЕЛИССЕ КРУТ
НАДПИСЬ НА “МЕНЕСТРЕЛЕ”

Моя Фелиссочка! Моя красавица!

Тебе, Любимая, мой “Менестрель”.

Всему изыскному должна ты нравиться,

Моя Фелиссочка – моя свирель!

Пускай для грубого ты только “выскочка”,-

Что мне до зтого: ты мне люба!

Моя Таланточка! Моя Фелиссочка!

Моя Исканная! Моя Судьба!

Тебе лишь сладко мне сказать: “Невесточка”,-

Здесь браконенависть – браколюбовь…

О, символ Эстии, ребенок-Эсточка,

С тобою молодость познал я вновь!

РАЗВЕНЧАНИЕ

Да разве это жизнь – в кцартете взоров гневных,

В улыбках, дергаемых болью и тоской,

И в столкновениях, и в стычках ежедневных

Из-за искусства, угнетенного тобой?

Да разве это жизнь – в болоте дрязг житейских,

В заботах мелочных о платье и куске,

В интригах, в сплетнях, в сальностях лакейских

С физиологией гнусней, чем в кабаке?

Да разве это жизнь, достоиная поэта,

Избранника сердец, любимца Божества,

Да разве это жизнь – существованье это?

И если это жизнь, то чем она жива?

Она жива тобой, цветком махровым прозы,

Бескрылой женщиной, от ревности слепой,

Тупою к красоте и к окрыленьям грезы.

Тобой рожденная, она жива тобой!

Она жива тобой, мертвящею поврагой

Природы, лирики, любви и Божества,

Тобой, ничтожною, залившей черной влагой

Мои горячие и мысли, и слова.

Разбитою мечтой, причиной катастрофы

Поэта творчества вовеки ты пребудь.

Ты – бездна мрачная! ты – крест моей Голгофы!

Ты – смерть моя! ты – месть! в тебе сплошная жуть.

Я так тебя любил, как никого на свете!

Я так тебя будил, но не проснулась ты!

Да не пребудешь ты пред Господом в ответе

За поругание невинной красоты!

27 окт. 1919 г.

Toila

IV. ЗЕМЛЕ – ЗЕМНОЕ

ЗА НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ

Дорогая ты моя мамочка,

Поправься ради меня,

Ради твоего сына блудного -

Поэта светозарней дня.

Мамочка моя ненаглядная,

Побудь еще немного жива:

Ведь мною еще недосказаны

Все нежные тебе слова.

О, единственно-единственная,

Незаменимая здесь никем!

Перед жизнью твоей драгоценною

Так ничтожно величье поэм.

Пусть ты чуждая всем, ненужная,

Пусть ты лишняя на земле,-

Для меня ты – моя мамочка,

Избави бог видеть тебя на столе…

Боже! Господи! Великий и Милостливый!

Дай пожить ей и смерть отсрочь!

Не отнимай у меня моей матери,-

Не превращай моего дня в ночь…

13 нонбря 1921 г.

10 ч. веч.

Toila

ПОЭЗА К СМЕРТИ

Именем Божьим тебе запрещаю войти

В дом, где Господь повелел жизни жить и цвести,

Именем Божьим тебе запрещаю я, смерть!

Мало ли места тебе на обширной земле -

В стали кинжальной и пушечном емком жерле?

Именем Божьим тебе запрещаю я, смерть!

Эй, проходи, проститутка! не стой у дверей!

Льдяным дыханьем своим дом поэта не грей!

Именем Божьим тебе запрещаю я, смерть!

С УТЕСОВ ЭСТИИ

Риторнель

1

Который день?… Не день, а третий год,-

А через месяц – даже и четвертый,-

Я в Эстии живу, как в норке крот.

Головокружный берег моря крут,

И море влажной сталью распростертой

Ласкается к стране, где – мир и труд.

Я шлю привет с эстийских берегов

Тому, в ком обо мне воспоминанье,

Как о ловце поэзожемчугов.

Лишь стоило мне вспомнить жемчуга,

В душе возникло звуков колыханье:

Prelude Бизе, – иные берега…

2

В мечтах плыву на красочный восток:

Там, где Надир целует знойно Лейлу,

Растет священный сказочный цветок.

Он – мира мир, желанная мечта.

И не она ль мою чарует Тойлу

И оживляет здешние места?

Но север мне и ближе, и родней:

Здесь по ночам мне напевает Сканда.

Люблю ее и счастлив только с ней!

Пусть бьется мир, как некий Громобой,-

Тиха моя тенистая веранда.

О, Балтика! о, Сканда! я с тобой!

3

По вечерам вернувшись в свой шатрок,-

Я целый день обычно рыбу ужу,-

Я говорю себе: исходит срок,

Когда скажу я Эстии: “Прости,-

Весенний луч высушивает лужу:

Пора домой. Сестра моя, расти!

Спасибо, благородная страна,

Любимая и любящая братски,-

В гостеприимстве ты была нежна…”

До полночи я пью Crй me de prunelles

И, позабыв бич современья адский,

Плести, как сеть, кончаю риторнель.

ПИСЬМО ИЗ ЭСТОНИИ

Когда в оранжевом часу

На водопой идут коровы

И перелай собак в лесу

Смолкает под пастушьи зовы;

Когда над речкою в листве

Лучится солнце апельсинно

И тень колышется недлинно

В речной зеленой синеве;

Когда в воде отражены

Ногами вверх проходят козы

И изумрудные стрекозы

В ажурный сон погружены;

Когда тигровых окуней

За стаей стая входит в заводь,

Чтобы кругами в ней поплавать

Вблизи пасущихся коней;

Когда проходят голавли

Голубо-серебристо-ало,-

Я говорю: “Пора настала

Идти к реке”. Уже вдали

Туман, лицо земли вуаля,

Меняет абрис, что ни миг,

И солнце, свет свой окораля,

Ложится до утра в тростник.

Светлы зеркальные изгибы

Реки дремотной и сырой,

И только всплески крупной рыбы,

Да крики уток за горой.

Ты, край святого примитива,

Благословенная страна.

Пусть варварские времена

Тебя минуют. Лейтмотива

Твоей души не заглушит

Бэдлам всемирных какофоний.

Ты светлое пятно на фоне

Хаосных ужасов. Твой вид -

Вид девочки в публичном доме.

Мир – этот дом. Все грязны, кроме

Тебя и нескольких сестер,-

Республик малых, трудолюбных,

Невинных, кротких. Звуков трубных

Тебе не нужно. Твой шатер

В тени. И путь держав великих

С политикою вепрей диких

Тебе отвратен, дик и чужд:

Ведь ты исполнен скромных нужд…

Но вечерело. С ловли рыбы

Я возвращаюсь. Окуньки

На прутике. Теперь икры бы

Под рюмку водки! Огоньки

Сквозь зелень теплятся уютно,

И в ясной жизни что-то смутно…

ХВАЛА ПОЛЯМ

Поля мои, волнистые поля:

Кирпичные мониста щавеля

И вереск, и ромашка, и лопух.

Как много слышит глаз и видит слух!

Я прохожу по берегу реки.

Сапфирами лучатся васильки,

В оправе золотой хлебов склонясь,

Я слышу, как в реке плеснулся язь,

И музыкой звучит мне этот плеск.

А моря синий штиль? а солнца блеск?

А небные барашки-облака?

Жизнь простотой своею глубока.

Пока я ощущать могу ее,

Да славится дыхание Твое!

А там землею станет пусть земля…

Поля! Животворящие поля!

СОНЕТ

Вселенная – театр. Россия – это сцена.

Европа – ярусы. Прибалтика – партер.

Америка – “раек”. Трагедия – “Гангрена”.

Актеры – мертвецы, Антихрист – их премьер.

Но сцена им мала: обширная арена -

Стремленье их. Они хотят безгранных сфер,

Чтоб на губах быков окровенела пена,

Чтоб в муках исходил извечный Агасфер!

О, зритель, трепещи! От бешеных животных,

Ужасных в ярости, от мертвецов бесплотных

И смертью веющих – преградой лишь барьер.

Вот-вот не выдержит их дикого напора,-

И в чем тогда твоя последняя опора?

– Строй перед цирком храм объединенных вер!

ПОЭЗА ОТЧАЯНЬЯ

Я ничего не знаю, я ни во что не верю,

Больше не вижу в жизни светлых ее сторон.

Я подхожу сторожко к ближнему, точно к зверю.

Мне ничего не нужно. Скучно. Я утомлен.

Кто-то кого-то режет, кто-то кого-то душит.

Всюду одна нажива, жульничество и ложь.

Ах, не смотрели б очи! ах, не слыхали б уши!

Лермонтов! ты ль не прав был: “Чем этот мир хорош?”

Мысль, даже мысль продажна. Даже любовь

корыстна.

Нет воплотимой грезы. Все мишура, все прах.

В жизни не вижу счастья, в жизни не вижу смысла.

Я ощущаю ужас. Я постигаю страх.

Апрель 1920 г.

Toila

БЛЕСТЯЩАЯ ПОЭЗА
Carl Sarap'ile

Я жить хочу совсем не так, как все,

Живущие, как белка в колесе,

Ведущие свой рабий хоровод,

Боящиеся в бурях хора вод.

Я жить хочу крылато, как орел,

Я жить хочу надменно, как креол,

Разя, грозя помехам и скользя

Меж двух соединившихся нельзя.

Я жить хочу, как умный человек,

Опередивший на столетье век,

Но кое в чем вернувшийся назад,

По крайней мере, лет на пятьдесят.

Я жить хочу, как подобает жить

Тому, кто в мире может ворожить

Сплетеньем новым вечно старых нот,-

Я жить хочу, как жизнь сама живет!

ПОЭЗА “VILLA MON REPOS”

Мясо наелось мяса, мясо наелось спаржи,

Мясо наелось рыбы и налилось вином.

И расплатившись с мясом, в полумясном экипаже

Вдруг покатило к мясу в шляпе с большим пером.

Мясо ласкало мясо и отдавалось мясу,

И сотворяло мясо по прописям земным.

Мясо болело, гнило и превращалось в массу

Смрадного разложенья, свойственного мясным.

Ревель

ТОЛЬКО О ДЕТЯХ
Альтруизм:

О, дети, дети всеблагие!-

Вздох по весне…

Игорь-Северянин

Эгоизм:

Но раз во мне живут другие,

Нет места мне!

Фелисса Крут

Ревель

сент. 1921 г.

V. ПИСЬМА ИЗ ПАРИЖА

ПЕРВОЕ ПИСЬМО

Живет по-прежнему Париж,

Грассирующий и нарядный,

Где если и не “угоришь”,

То, против воли, воспаришь

Душою, даже безотрадной.

Буквально все как до войны,

И charme все тот же в эксцессере;

На карточках запретных серий,

Как прежде, женщины стройны,-

Стройней “натур”, по крайней мере…

И в “Призраках”” его разнес

Тургенев все-таки напрасно:

Здесь некрасивое прекрасно,

И ценны бриллианты слез,

И на Монмартре Аполлон -

Абориген и завсегдатай.

Жив “Современный Вавилон”,

Чуть не разрушенный когда-то…

Там к Наслажденью семафор

Показывает свет зеленый,

И лириков король, Поль Фор,

Мечтает о волне соленой,

Усевшись в цепком кабаке,

Тонущем в крепком табаке,

Где аргентинское танго

Танцует родина Пого.

Столица мира! Город-царь!

Душа, исполненная транса!

Ты положила на алтарь

Гражданство Анатоля Франса.

Вчера в Jardin des Tuileries

Я пробродил до повечерья:

С ума сводящая esprits,

И paradis, и просто перья…

Кабриолеты, тильбюри,

“Бери авто и тюль бери,

И то, что в тюле”… Я пари

Держу: так все живут в Paris.

Однако бросим каламбур,

Хотя он здесь вполне уместен.

О, как пьянительно-прелестен

Язык маркизы Помпадур!

Люблю бродить по Lauriston

(Поблизости от Трокадэро),

Вдоль Сены, лентящейся серо,

К Согласья площади. Тритон

И нимфы там взнесли дельфинов,

Что мечут за струей струю.

Египет знойный свой покинув,

Спит обелиск в чужом краю.

Чаруен Тюльерийский сад,

Где солнце плещется по лицам,

Где все Людовиком-Филиппом

До сей поры полно. Грустят

Там нифы темные, и фавны

Полустрашны, палузабавны.

Деревья в кадках, как шары

Зеленокудрые. Боскеты

Геометричны. И ракеты

Фраз, смеха и “в любовь игры”!

О, флирт, забава парижанок,

Ты жив, куда ни посмотри!

В соединении с causerie -

Ты лишь мечта для иностранок…

Стою часами у витрин.

Чего здесь нет! – и ананасы,

И персики, и литры вин,

Сыры, духи, табак. Для кассы

Большой соблазн и явный вред,

Но неизвестен здесь запрет.

Притом, заметьте, скромность цен:

Дороже лишь в четыре раза,

Чем до войны. И эта фраза

Мне мелодична, как “Кармен”.

Здесь, кстати, все, что ни спроси

Из музыки, к твоим услугам,

И снова музыкальным плугом

Вспахал мне сердце Дебюсси…

А “Клеопатра”, Жюль Масснэ?

“Манон”, “Таис”, “Иродиада”?

По этим партитурам рада

Душа проделать petite tournee

(Тут мне припомнился Кюи,

Масснэ “расслабленным Чайковским”

Назвавший. С мнением “таковским”

Понятья борются мои).

На всем незримое клеймо:

“Здесь жизнь – как пламя, а не жижа”.

– Я лишь пересказал письмо,

Полученное из Парижа.

BTOPOE ПИСЬМО

На ваш вопрос: “Какие здесь

Заметны новые теченья?”,

Отвечу: как и прежде, смесь

Ума с налетом поглупенья.

Apollinaire, Salmon, Sendras -

Вот три светила футуризма!

Второе имя – слов игра! -

Нас вводит в стадию “рыбизма”,

Иначе – просто немоты:

Для уха нашего беззвучно

Их “нео-творчество”; докучно

Оно, как символ тошноты.

А “дадаизм”, последний крик

Литературной ложной моды.

Дегенератные уроды

Изображают крайний сдвиг

В театрике “Ambassa deurs”

Актер, игравший дадаиста,

Кричал: “Да-да!” – по-русски чисто -

Дадаистический пример!..

От пышного “Folies-bergeres”

До “Noctambules”, мирка студентов,

Их пародируют. Одни

Они – объект экспериментов

Неисчерпаемый. Они -

Великовозрастные дурни.

В салоне, в парковой тени

И в подозрительной “амурне”

Они завязли на зубах…

Ошеломляющая “слава”

Дегенератов (тлен и прах!)

Плывет, как восковая пава…

Исканье – вечный идеал

Художника. Но эти “томы” -

Весьма плачевные симптомы.

Теперь, когда весь мир устал

От шестилетней гнусной бойни,

От глупых деяний и слов,

Пора искусству стать достойней

И побросать “хвосты ослов!”

Уже в прославленном кафе

Среди Латинского квартала

Моя знакомая встречала

Тонущего в своей строфе,

(А может статься – и в софе,

Как в алькермессе!..) солнцепевца,

Решившего покушать хлебца

Французского. Итак, Бальмонт

Вошел под кровлю ““La Rotonde”,

Где не бывал шесть лет. За эти

Лета немало перемен,

Но он все так же вдохновен

И непосредственен, как дети.

Литературно обрусел

Париж достаточно. На кейфе

Живет в Contrexevi11'e Тэффи,

И Бунин прочно здесь осел.

Сменил на вкус бордоских вин

“Денатуратный дух Расеи”,

Вотще свой огород посеяв,

Туземец Гатчины – Куприн,

Маяк “Последних новостей”!..

И, как ее ни ороси я,

Суха грядущая Россия

Для офранцуженных гостей…

В Париже – полу-Петербург,

Полу-Москва. И наша “грыжа”,

Болезнь России, для Парижа,-

Заметил друг словесных пург,

Который брови вдруг насупил,-

Как для купчих московских – жупел.

Весь мир похлебкою такой

Наш русский человек “осупил”,

Что льется изо ртов рекой

Она обратно… Для француза

Эстета до мозга костей,

Приезд непрошеных гостей,

Избегших “грыжи”,– вроде груза

На модном галстуке. Но он,

Француз, любезен и лощен:

Ведь узы прежнего союза

Обязывают до сих пор…

А потому – умолкни спор!

1920

VI. ТРАГЕДИЯ НА ЛЕГКОМ ФОНЕ

РОМАН В КАНЦОНАХ

Над нами гнет незыблемой судьбы…

Мирра Лохвицкая

1

Ирэн жила в пейзажах Крыма,

На уличке Бахчисарая -

Вы помните Бахчисарай? -

Где целый день мелькают мимо

Красоты сказочного края,

Где каждый красочен сарай.

О, что за благодатный край

С цветами – блюдцами магнолий,

Со звездочными кизилями

И с гиацинтными полями,

Средь абрикосовых фриволей,-

Изрозопудренных Маркиз,-

Душистых, как сама Балькис!

2

А эти белые мечети

И стрельчатые минареты,

Воспетый Пушкиным фонтан?

Забыть ли мне виденья эти?

Теперь в лета – анахореты

Я ими плавно обуян.

И ты, Гирей, ты, неуч-хан,

Мне представляешься отныне

Культурным, тонким человеком,

Так я разочарован веком,

Разбившим вечные святыни,

Проклявшим грезу и сирень,

Картуз надевшим набекрень…

3

Живя в Крыму и Крыму рада,

Ирэн забыла все былое,-

Своих знакомых и родных.

В стране прекрасной винограда

Позабывается все злое…

Она в мечтах своих цветных

Ждала восторгов лишь земных,

Но поэтических. Эксцессно

Настроенная, миловидна,

Со средствами. Такой обидно

Не жить “вовсю”. “В морали тесно” -

Излюбленный в наш век рефрен -

Был лозунгом моей Ирэн.

4

Вакх Александрович был статный

И далеко еще не старый

Блистательный кавалергард.

И каждый август аккуратно

Его влекли к себе татары,

И в августе был некий март:

Тревога, зовы и азарт.

Свою жену отправив в Ниццу

(Она не выносила Крыма),

Он ехал в Ялту в блеске грима.

Предпочитая “заграницу”

Красотам Таврии, жена

Была ему полуверна.

5

Произошло знакомство просто:

Ирэн на палевой кобыле

Неслась стремительно в Мисхор,

Как вдруг у маленького моста,

Где поворот, – автомобили,

И прямо на нее мотор.

Лошадка на дыбы. Звяк шпор.

Гудок. Испуг. Успокоенья

Слова. И бархат баритона…

Глаза сафирового тона…

И бесконечны извиненья…

И томен ласковый грасир:

Война на миг, и тотчас – мир.

6

Он ей понравился. Она же

Ему казалась очень спецной.

Затем отправились они -

Барон в моторном экипаже,

Она – верхом, и пело сердце.

И в Ялте теплились огни.

Мисхор проехали. Одни

Их окружали кипарисы,

Не удивляясь быстрой связи,

На юге частой. Ночь, в экстазе,

Вдыхала трепетно ирисы.

Бродили тени от маслин,

И плакал стрекот мандолин.

7

Любовь по существу банальна.

Оригинальное в оттенках.

Сюрпризы любят ткать сюжет.

Всегда судьба любви печальна.

О парижанках иль о венках

Рассказывает вам поэт.

Давно любви бессмертной нет.

Лишь ряд коротеньких “любовей”-

Иллюзия невоплотимой

Любви к Исканной и Любимой.

Пусть мы пребудем в вечном зове

Недосягаемой жены,-

Мы в промежутках жить должны.

8

Одну мы любим за характер,

Другую за ее таланты,

А третью – только за глаза.

Порой мечтаем мы о яхте,

Порою нас влекут куранты,

Порою – цирк, порой – “Заза”.

И если неба бирюза

Порой затучена, то чувства

Подвластны измененьям чаще.

Итак, рассказ мой настоящий -

В канонах строгого искусства -

Вам повествует о любви,

Которой нет, как ни зови!

9

Не правда ль, элегантна Ялта,

Столица бархата и шелка,

Изыскно-женского цветник?

Он на коленях (генерал-то!)

Молил Ирэн не мучить колко,

А показать ему дневник,-

Загадочнейшую из книг,-

Где свойственным ей резким слогом

Она размашисто писала,

Где девственность, цинизм и “сало”

В чередованьи были строгом,

Где предрассудкам злой укор,

Где все всему наперекор.

10

Тон их знакомства был фриволен,

Непринужден и слишком легок,

А в дневнике – ее душа.

Но от отказа чуть не болен

Барон настаивал, так робок,

Так нежно-мил, что, не спеша,

Она, игриво распуша

Его за дерзость приставанья,

Раз в Ореанде в синий вечер,

Дней через двадцать после встречи,

Решила дать дневник, вниманье -

Не любопытство! – усмотрев

В мольбах. Читал он, побледнев:

11

“– Люблю любовь, в нее не веря,

Ищу его, его не зная.

И нет его, и он – во всех.

Уйдет любовник – не потеря:

Уже идет любовь иная.

За смехом грусть. За скорбью – смех.

Грешна лишь фальшь. Безгрешен грех.

Условность – это для ослицы

Хомут. А воль всегда напевна.

« Княгиня Марья Алексевна» -

Весьма бескрыла в роли птицы,

Скорей напоминая тлю.

Я мнений света не терплю.

12

Пусть я со всяким похотлива,

Но в этом я не виновата:

Страсть? Лишь единственному страсть

Пример в природе: даже слива

Душисто-сизо-синевата

Цветет, чтобы, созрев, упасть,-

Ах, все равно в какую пасть,

Раз рта с красивым очертаньем

Не будет к мигу созреванья…

Так: есть предел для нагреванья

И чувств людских. Обречь скитаньям

Бесцельным за своей мечтой

Себя – считаю я тщетой.

13

Одна непереносна дума:

Он, цельный, для меня раздроблен:

Мужчина плюс, мужчина плюс -

До бесконечности… Вся сумма -

Единственный, что уподоблен

Несбыточному. Этот груз

Несу я юности. Медуз

Ко дну дредноута присоска -

Вот в чем мое предназначенье,

Вот символ моего мученья”,-

Ирэн размашисто и броско

В своем писала дневнике,

И Вакх, читая, стыл в тоске.

14

Раздался гулкий взрыв контраста:

Ее изящная веселость,

Ее общительность – и вдруг…-

Да, то встречается не часто! -

Вдруг эта мрачная тяжелость

И этот неизбывный круг -

Так непредвиденно, мой друг! -

Душа заключена в котором,

Но и не в этом главный ужас,

А в том, что с детства Вакх к тому же

С тоской пришел. Кричащим взором

Веранду генерал обвел

И голову склонил на стол…

15

Ирэн со странною улыбкой

Смотрела на его кончину

И что-то силилась понять.

Вдруг Ореанда стала зыбкой:

Постигла женщина причину,

Попробовала с места встать,

Присела, поднялась опять,

Но пол стал скользок, – и поплыли

И сад, и горы, и веранда;

И озарилась Ореанда

Предсмертным криком, на полмили

Сверкающим из темноты:

– Единственный! ведь это ты!

l920. ХI

Toila

VII. ЗАЧАТИЕ ХРИСТА

“ДОЛОЙ ПОЛИТИКУ!”

Долой политику – сатанье наважденье!

Пребудем братьями! Какое наслажденье

Прожить в содружестве положенные дни!

Долой политику, мешающую слиться

В любви и в равенстве! Да прояснятся лица!

Нет “друга” и “врага”: есть люди лишь одни!

Враждующих мирить – мое предназначенье!

Да оглашает мир божественное пенье!

Пусть голос гения грохочет над землей!

Уйдем в прекрасное, в высокое, в глубины

Науки и искусств и будем голубины

Душой бессмертною, надземною душой!

Своих родителей любите крепче, дети:

Ведь им благодаря живете вы на свете.

Вы – в детях молодость приветьте, старики.

Целуйте, женщины, нежней любовниц мужа:

Винить ли любящих? ведь ненавидеть хуже!..

Муж! от возлюбленных жены не прячь руки!

Долой политику – вражды и зла эмблему!

Из жизни сотворим певучую поэму!

Пусть человечным станет слово “человек”.

Простим обидчика, все в мире оправдаем,

И жизнь воистину покажется нам раем

Под славословие убогих и калек.

Дай средства нищему, богач, – не грош, а средства,

Чтоб нищий тоже жил; верни ребенку детство,

Из-за политики утраченное им.

Благословен твой дар! презренно подаянье!

Пускай исполнится законное желанье

Живущего: быть сытым и живым.

Долой политику, созревшую из меди

Противожизненных орудий ряд! К победе

Над ней зову я мир! Да сгинет произвол!

Да здравствует Любовь, Свобода и Природа!

Да здравствует Душа вселенского Народа!

Долой политику – причину всяких зол!

Toila, Vll. 192I г.

BTOPOE ПРИШЕСТВИЕ

Я не к “союзникам” свое направлю слово

Победоносное, как все мои слова,

Не реставрации я требую былого,-

Я, в Небо верящий, Его жду торжества.

Для вас союзники – романские державы

И англосакские, Иное – для меня.

Враги – все темные, чьи чувства зло-шершавы,

Друзья – все светлые, кто светозарней дня.

Не чернодушных, белотелых генералов,

Не интервенцию зову на помощь я,

И не дождется от поэта мадригалов

Мир, согрешающий стеня и трепеща.

Не бичевать хочу народ родной мой росский,

В его правителей пращи я не мечу.

Кто с лаской тихою помыслил о березке,

За здравье родины затеплил тот свечу.

И столько ясности в уме, и столько грусти

В душе, что, с верой осенив себя крестом,

Я к человечеству взываю из запустья:

– Внемлите: борется Антихрист со Христом!

Они не в личностях, не в двух отдельных людях:

Весь мир раздвоился, – неравных части две.

Пора забыть об обвиняемых, о судьях,

Пора глаза поднять к надземной синеве!

Не только родина, – вселенная погрязла

В корыстолюбии и всех земных грехах,

Не только Русь антихристическая язва

Постигла всем другим краям на смертный страх.

Пристрастно веровать, что “белое” есть бело,

Что красно – “красное”, что “черное” – черно:

Не только “белая” рука от зверств робела,

Не только “красная” из мести жгла зерно.

Ведь зло вселяется не только в хулигана,

Но зачастуя и в особу короля.

Не только Русь одна, – весь мир живет погано,

И тяготится человечеством земля.

Грехом Антихриста всемирье одержимо…

Как богохульствуют похабные уста!

Под смрадным хаосом вселенского режима

Кто исповедует в душе своей Христа?

Их мало – благостных, невинных и блаженных,

Природу любящих, незлобивых душой,

Религиозных и, как солнце, вдохновенных,-

Их мало, избранных, а мир такой большой!..

Христос в младенчестве, Антихрист – в зрелой

силе:

Борьба неравная, но в ней растет Христос.

Устройте жизнь свою по образу идиллий!

Стремитесь, светлые, чтоб в душах он возрос!

Остановите же скорей кровопролитье

И перековывайте меч на мирный плуг,

Иначе страшные готовятся событья,

Иначе Дьяволу сомкнуть удастся круг!

Культура новая заменит пусть гнилую,

Сознанье космоса – не кепка апаша…

С благословением я пажити целую!

Долой бездушное! Да здравствует Душа!

XII. 1920

Toila

РОСА ОРАНЖЕВОГО ЧАСА
ПОЭМА ДЕТСТВА В 3-х ЧАСТЯХ

ВСТУПЛЕНИЕ

1

Роса оранжевого часа -

Когда восход, когда закат.

И умудренность контрабаса,

И рядом листики баллад,

И соловьев бездушных трели,

Крылатый аромат цветов,

И сталь озер, и сталь Растрелли -

Роса оранжевых часов…

Пылающие солнца стрелы

Мне заменяют карандаш.

Зыряне, шведы и мингрелы -

Все говорят: “Ты – наш! ты – наш!”,

На голове в восторге волос

Приподнимается от стрел,

И некий возвещает голос:

“Ты окончательно созрел.

Но вскоре осень: будет немо…

Пой, ничего не утая:

Ведь эта самая поэма -

Песнь лебединая твоя”.

2

Отец и мать! вы оба правы

И предо мной, и пред страной:

Вы дали жизнь певцу дубравы

И лиру с праведной струной.

Я сам добавил остальное -

Шесть самодельных острых струн.

Медно-серебряно-стальные,

Они – то голубь, то бурун.

Когда беру аккорд на лире

Неверный, слышит и луна:

О солнечной душевной шири

Поет та, первая, струна.

Благодаря лишь ей, вся песня,

Где в меди песенной литой

Порой проскальзывает “пресня”,

Таит оттенок золотой.

Отец и мать! вы вечно правы!

Ваш сын виновный – правдой прав.

Клоню пред вами знамя славы,

К могилам дорогим припав.

ЧАСТЬ I

1

Я видел в детстве сон престранный,

Престранный видел в детстве сон…

Но раньше в Петербург туманный,

Что в Петроград преображен,

Перелетаю неустанной

Своею мыслью, с двух сторон

Начав свое повествованье:

С отца и матери. Вниманье!

Начало до моих времен.

2

Родился я, как все, случайно

И без предвзятости при том…

Был на Гороховой наш дом.

Отец был рад необычайно,

Когда товарищ по полку

Затеял вдруг в командировку

Из телеграмм бомбардировку,

И, лежа на живом шелку

Травы весенней, в телеграмме

Прочел счастливый мой рара,

Что я родился, дея pas,[25]

Pas, предусмотренные в драме,

Какую жизнью свет зовет.

Ему привет товарищ шлет

И поздравляет папу с сыном

Егорушкой. Таким скотинам,

Как этот Дэмбский, папин друг,

Перековеркавший мне имя,

Я дал бы, раньше всех наук,

Урок: ошибками своими

Таланта не обездарять:

Ведь Игоря объегорять -

Не то, что дурня объигорить,

Каким был этот офицер…

Ему бы всем другим в пример,

Лицо полезно разузорить…

Отец мой, вмиг поняв ошибку

Приятеля, с киргофских гор

Прислал привет отцовский в зыбку.

Шалишь, брат: Игорь – не Егор!

“Егор! Егорий!”– так на торге

Базарном звал народ простой

Того, кто в жизни был Георгий

Победоносный и святой.

3

Отец мой, офицер саперный,

Был из владимирских мещан.

Он светлый ум имел бесспорный

Немного в духе англичан.

Была не глупой Пелагея,

Поэта бабка по отцу:

На школу денег не жалея,

Велела дедушке-купцу

Везти детей в далекий Ревель

И поместить их в пансион,

Где дух немецкий королевил

Вплоть до республичных времен…

Отец, сестра Елисавета

И брат, мой дядя Михаил,-

Все трое испытали это.

И как у них хватило сил?

В четыре года по-немецки

Отец мой правильно болтал,

А бабка по-замоскворецки

Копила детям капитал.

Окончив Инженерный замок,

Отец мой вышел в батальон,

Не признавая строгих рамок,

Каких нескопленный мильон

Леонтьевны хотел от сына,

На то была своя причина:

Великодепнейший лингвист,

И образован, и воспитан,

Он был умен, он был начитан;

Любил под соловьиный свист

Немного помечтать; частенько

Бывал он в Comй die Fransaise;

Но вместе с тем и Разин Стенька

В душе, где бродит русский бес,

Обрел себе по праву место:

И оргии, и кутежи

Ему не чужды были. Лжи

Не выносил он лишь. Невеста,

Поэта мать, была одна,

Зато – мильон одна жена…

4

А мать моя была курянка,

Из рода древнего дворянка,

Причем, до двадцати двух лет

Не знала вовсе в кухню след.

Дочь предводителя дворянства

Всех мерила на свой аршин:

Естественно, что дон-жуанство

Супруга – чувство до вершин

Взнести успешно не смогло бы.

Степан Сергеевич Шеншин,

Ее отец, не ведал злобы,

Был безобидный человек.

В то время люди без аптек,

Совсем почти без медицины,

На свете жили. Десятины

Прекрасной пахотной земли

Давали все, что дать могли.

Борисовка, затем Гремячка

И старый Патепник – вот три

Поместья дедушки. Смотри,

Какая жизнь была! Собачка,

Последняя из барских сук,

Жила, я думаю, богаче,

Не говоря уже о кляче,

Чем я, поэт, дворянский внук…

Они скончались все, но тихи ль,

При думе обо мне, их сны -

Всех Переверзевых, Клейнмихель,

Виновников моей весны,

Лишенной денег и комфорта?

И не достойны ли аборта

Они из памяти моей?

Все вы, Нелидовы и Дуки,

Лишь призраки истлевших дней,

Для слуха лишь пустые звуки…

Склоняясь ныне над сумой,

Таю, наперекор стихии,

Смешную мысль, что предок мой

Был император Византии!..

Но мне не легче от того,

А даже во сто раз труднее:

Я не имею ничего,

Хотя иметь как будто смею…

И если бы я был осел,

Четвероногая скотина,

Я стал бы греческий престол

Оспаривать у Константина!..

Но, к счастью, хоть не из людей,

Я все же человек и, значит,

Как бедность жизнь мне ни собачит,

Имею крылышки идей,

Летя на них к иному трону.

Ах, что пред ним кресты царьков?

Мне Пушкин дал свою корону:

Я – тоже царь, но царь стихов!

5

Из жизни мамы эпизоды,

Какие, по ее словам,

Запомнил, расскажу я вам:

Среди помещиков уроды

Встречались часто. Например,

Один из них, граф де Бальмер,

Великовозрастный детина,

Типичный маменькин сынок,

Не смел без спроса рвать жасмина

И бутерброда съесть не мог;

Не смел взглянуть на ротик Лизин,

Когда был привозим на бал.

Таких детей воспел Фонвизин

И недорослями назвал.

Другой потешный тип – Фонтани:

Тот ростом просто лилипут,

Любил вареники в сметане

И мог их скушать целый пуд.

Он был обжорою заправским,

Чем славился на весь уезд,

Шатаясь по приемным графским,

Выискивая в них невест.

Был и такой еще помещик,

Который, взяв с собою вещи

И слуг, в чужой врывался дом,

Производя в сенях содом;

И, окружен детьми чужими,

Взирая на чужих детей,

Считая их семьей своей,

Кричал рассеянно: “Что с ними

Я буду делать? Чем, о чем

Я накормлю их? Ах, зачем

Такое у меня семейство?”

А вот пример “эпикурейства”:

Вблизи Щигров жил-был один

Мелкопоместный дворянин,

Который так свалился низко

(Причин особых не ищи!),

Что чуть ли не без ложки щи

Лакал из миски… Эта миска -

Его единственный сосуд.

Когда же предводитель, суд

Над ним чиня, его поставил

В условья лучшие, сей Павел

Иваныч Никудышный взял

И долго жить всем приказал,-

Что называется, не вынес:

Людская жизнь не по нутру

Пришлась ему, и поутру

Он умер, так и не “очинясь

В чин человека”… Как-то раз

Вкатил в Гремячку тарантас:

Пожаловала в нем Букашка,

Одна помещица из Горст,

А вслед за ней ее Палашка

Неслась галопом 20 верст!

Шел пар от лошадей и девки…

Еще бы! Как не шел бы пар!

Какие страшные издевки!

Какая жуть! Какой кошмар!

Одна соседка-белоручка

Весьма типичною была:

Любовь помещица звала:

“Сердечновая закорючка“.

Никто, пожалуй, не поверит,

Но вот была одна из дев,

Что говорила нараспев:

“Ах, херес папочка мадерит,

Но к вечеру он примет вас,

Когда перемадерит херес…”-

Какая чушь! какая ересь!

Неисчерпаемый запас

Дворянской жизни анекдотов!

Но чем же лучше готтентотов

Голубокровь и белокость?

Вбиваю я последний гвоздь,

Гвоздь своего пренебреженья,

В анекдотический сундук,

Где в кучу все без уваженья

Мной свалены, будь то сам Дук,

Будь то последняя букашка…

О, этот смех звучит так тяжко!..

6

За генерала-лейтенанта

Мать вышла замуж. Вдвое муж

Ее был Старше, и без Канта

Был разум чист его к тому ж…

Он был похож на государя,

Освободителя-царя,

И прожил жизнь свою не зря:

Мозгами по глупцам ударя,

Он вскоре занял видный пост,

Соорудя Адмиралтейство,

И, выстроив Дворцовый мост,

Он обошелся без злодейства.

Имел двух братьев: был один

Сенатором, другой же гласным.

Муж браком с мамой жил согласным

И вскоре дожил до седин,

Когда в могилу свел его

Нарыв желудка – в Рождество.

Он был вдовец, и похоронен

В фамильном склепе близ жены -

Все Домонтовичи должны

В земле быть вместе: узаконен

Обычай дряхлый старины.

Ему был предком гетман Довмонт,

Из старых польских воевод,

Он под Черниговом в сто комнат

Имел дворец над лоном вод.

Гостеприимство генерала,

Любившего картежный хмель,

Еженедельно собирало

На винт четыре адмирала:

Фон-Берентс, Кроун, Дюгамэль

И Пузино. Морские волки

За картами и за вином

Рассказывали о своем

Скитании по свету. Толки

О6 их скитаньях до меня

Дошли, и жизнь воды, маня

Собой, навек меня прельстила.

Моя фантазия гостила

С тех пор нередко на морях,

И, может быть, они – предтечи

Моей любви к воде. Далече

Те дни. На мертвых якорях

Лежат четыре адмирала,

Но мысль о них не умирала

В моем мозгу десятки лет,

И вот теперь, когда их нет,

Я, вовсе их не знавший лично,

С отрадой вспоминаю их,

И как-то вдохновенно клично

О них мой повествует стих.

В те дни цветны фамилий флаги,

Наш дом знакомых полон стай:

И математик Верещагин,

И Мравина, и Коллонтай,-

В то время Шура Домонтович,-

И черноусыч, чернобровыч,

Жених кузины, офицер;

И сын Карамзина, и Салов,-

Мой крестный, матери beau-frй re[26] -

И Гассман, верный из вассалов,

И он, воспетый де-Бальмэр,

И, памяти недоброй, Штрюмер,

Искавший маминой руки

В дни юности. Сановник умер.

И все той эры старики.

7

От брака мамы с генералом

Осталась у меня сестра.

О, детских лет ее пора

Была прекрасной: бал за балом

Мелькал пред взорами ее!

Но впрочем детство и мое,

Не омраченное нуждою

(Ее познал потом поэт),

По-своему прекрасно. Зою,

Что старше на двенадцать лет,

Всегда я вспоминаю нежно.

Как жизнь ее прошла элежно!

Ее на свете больше нет,

О чем я искренне жалею:

Она ведь лучшею моею

Всегда подругою была.

Стройна, красива и бела,

Восторженна и поэтична,

Она любила мир античный;

Все воскрыления орла

Сестрой восприняты отлично.

Как жаль, что Зоя умерла!

8

Мать с ней жила в Майоренгофе,-

Ах, всякий знает рижский штранд!-

Когда с ней встретился за кофе

У Горна юный адъютант.

Он оказался Лотаревым,

Впоследствии моим отцом;

Он мать увлек весенним зовом,

И все закончилось венцом.

Напрасно полицмейстер Гроткус,

Ухаживая, на коне

К ней на веранду, при луне,-

Как говорят эстонцы, “kotkas”,-

Орлом бравируя, въезжал;

Барон, красавец златокудрый,

Напрасно от любви дрожал

И не жалел любовных жал -

Его затмил поручик мудрый.

9

…Я видел в детстве сон престранный:

Темнел провалом зал пустой,

И я в одежде златотканной

Читал на кафедре простой,

На черной бархатной подушке

В громадных блестках золотых…

Аплодисменты, точно пушки,

В потемках хлопали пустых…

И получалось впечатленье,

Что этот весь безлюдный зал

Меня приветствовал за чтенье

И неумолчно вызывал…

Я уклоняюсь от трактовки

Мной в детстве виденного сна…

Той необычной обстановки

Мне каждая деталь ясна…

Я слышу до сих пор тот взрывный

Ничьих аплодисментов гул…

Я помню свой экстаз порывный -

И вот о сне упомянул…

10

Мне было пять, когда в гостиной

С Аделаидой Константинной,

Которой было тридцать пять,

Я, встретясь в первый раз, влюбился;

Боясь об этом дать понять

Кому-нибудь, я облачился

В гусарский – собственный! – мундир,

Привесил саблю и явился

Пред ней, как некий командир

Сердец изысканного пола…

С нее ведет начало школа

Моих бесчисленных побед

И ровно столько женских бед…

Я подошел к ней, шаркнув ножкой

И шпорам дав шикарный звяк,

Кокетничая так и сяк,

Соперничая втайне с кошкой,

Что на коленях у нее

Мурлыкала. Увы, пропало

Старанье нравиться мое:

Она меня не замечала.

Запомните одно, Адэль:

Теперь переменились роли,

И дни, когда меня пороли,

За миллионами недель.

Теперь у всех я на виду,

И в том числе у вас, понятно,

Но к вам я больше не иду;

Ведь вам столетье, вероятно!..

11

Я, к счастью, вскоре позабыл

Любви отвергнутой фиаско:

Я тройку папочных кобыл

В подарок получил и каску

Кавалергардскую, взамен

Гусарской меховой с султаном…

Мне захотелось перемен,-

Другим загрезился я станом:

Брюнетки, старше на пять лет

Меня, Селиновой Варюши;

В нее влюбился я “по уши”.

И блеск гвардейских эполет,

Носимых мною, ей по вкусу

Пришелся. Вскоре сделал я

Ей предложенье, не тая

Любви и подарил ей… бусу

Стеклянную на память! Дар

Предсвадебный невесту тронул.

Вот как влюблялся экс-гусар,

Имевший склонность к аристону,

Чью ручку он вертел все дни,

На нем “Альбаччио” играя,

И гимн “Господь, царя храни!”

Ему казался гимном рая…

12

Совать мне пробовали бонн,

Француженок и англичанок,

Но с ними я такой брал тон,

Предпочитая взвизги санок

Научным взвизгам этих дев,

Что бонны сыпались картечью

Со всей своей картавой речью,

Ладони к небесам воздев…

И только Клавдия Романна,

Mademoiselle моей сестры,

Одна могла, как то ни странно,

В разгаре шуток и игры,

Меня учить, сбирая в стаю

Рои разрозненные дум,

По сборнику “И я читаю”,-

И зачитал я наобум…

13

Мой путь любовью осюрпризен,

И удивительного нет,

Что я влюблен в Марусю Дризэн,

Когда мне только девять лет.

Ей ровно столько же. На дачах

Мы с нею жили vis-а-vis;[27]

И как нас бонна ни зови,

Мы с ней погружены в задачах…

Не арифметики, – любви!

Ее папаша был уланский

Полковник, с виду Антиной,

Германец, так сказать, курляндский,

Что вечно влагою цимлянской

Гасил кишок гвардейских зной…

Упомянуть я должен вкратце

О Сандро, шаловливом братце

Моей остзейской Лорелей,

Про скандинавских королей

И викингов любившей саги

Из уст двух дядь и на бумаге,

Где моря влажь милей, чем твердь;

О толстой гувернантке-немке

И о француженке, как жердь;

Но как ты ни жестокосердь

Моей безоблачной поэмки

Ее фигуркою, madame

Я уваженье лишь воздам…

14

В саду игрушечный домишко

Нам заменял Chateau d'amour[28]

Где тонконогая Амишка

Нас сторожила, как лемур…

У нас была своя посуда,

Свои любимые цветы

И от людского пересуда

В душе таимые мечты.

Ей шло батистовое платье,

Белей вишневых лепестков,

И, если стану вспоминать я

Ту крошку, фею мотыльков,

Не меньше тысячи стихов

Понадобится мне, пожалуй,

Меж тем, как сжатость – мой девиз;

И вот прошу транзитных виз

В посольстве Памяти усталой:

Ведь крошка только эпизод,

А пункт конечный назначенья -

Все детское без исключенья;

И как для дуба креозот,

Страшны художнику длинноты…

Итак, беру иные ноты,

Что называется, пальнув

В читателя старушьей сплетней,

Все это оказалось пуф

Впоследствии, но нашей летней

Любви был нанесен урон;

Как в настоящей камарильи,

Старушки в кухне говорили,

Что я, как некий Оберон,

В Титанию влюбленный, Варю

Селинову на дачу жду.

Я не могу понять нужду,-

Затем, что сам я не кухарю,-

Заставившую рты стряпух

Пустить такой нелепый слух.

Тот слух растягивал им харю

В ухмылку пошлую. Они

Уже высчитывали дни

Приезда маленькой смуглянки

И в жарком споре били склянки,

Тарелки, миски и графин.

Строй Аграфен из Агриппин

Судил о детских впечатленьях

С недетской точки зренья; их -

Испорченных, развратных, злых -

Отбросим в грязных их сомненьях,

И скажем, что одна из фраз

О Варе долетела раз

До слуха хрупкого Маруси…

15

Закат оранжевый, орусив

Слегка пшеничность мягких кос,

Вложил в ее уста вопрос:

“Я слышала, ты ждешь Варюшу

Какую-то… Но кто ж она?

Она в тебя не влюблена?

О, не смущайся: не нарушу

Я вашей дружбы…”– А в глазах

Блеснули слезы, и в слезах

Она обиженную душу

Оплакивала не шутя.

Маруся это monstre[29] -дитя…

Я ей признался, что до встречи

С ней, может быть, когда-нибудь

И пробовал я обмануть

Себя иллюзией, но путь

Мой твердым стал при ней, что речи

Былые, детские, не в счет,

Что я теперь совсем не тот,

Что я серьезнее и старше,

Что взрослый я уже почти,

Что “ты внимательно прочти

Страницы сердца: в них не марши

Парадные, а траур месс”,

Что я без шалостей и без

Каких бы ни было там шуток

Ее люблю, что мрачно-жуток

Мой умудренный жизнью взор;

Я указал на кругозор

Ей мой, на важные заданья,

На взлет идей, и, в назиданье,

По предположенным усам

Крутя рукой, “белугой” сам

Расплакался перед малюткой…

И розовою незабудкой

Лицо Маруси расцвело,-

Она нашла успокоенье

В моих словах: спустя мгновенье

Безоблачным мое чело

И ласковым, как прежде, стало.

Чего бы нам не доставало,

Имевшим все: полки солдат,

Корабль и кукол гардеробы,

Любви веселые микробы,

Куртин стозвонный аромат

И даже свой Chateau d'amour,

Объект стремлений наших кур?!.

16

Мелькали девять лет, как строфы

В романе, наших дач ряды -

Все эти Стрельны, Петергофы,

Их павильоны и пруды.

Мы жили в Гунгербурге, в Стрельне,

Езжали в Царское Село.

Нет для меня тоски смертельней,

Чем это дачное тягло!..

Не то теперь. А раньше? Раньше,

Не зная духа деревень,

Я уподоблен капитанше,

Считавшей резедой… ревень!

Вернувшись с дачи в эту осень,

Забыв роскошное шато

И парка векового лосень,

Я стал совсем ни се – ни то:

Избаловался, разленился,

Отбился попросту от рук…

Вот в это время появился

Ильюша, будущий супруг

Моей сестры. Я на моменте

Предсвадебном остановлюсь

И несколько назад вернусь…

17

Отец ушел в запас. В Ташкенте,

Где закупал он в город Лодзь

Мануфактуры ткацкой хлопок,

Он пробыл года два. От “стопок”

Приятельских (ах, их пришлось

Ему немало!), от кроваток

На мокрой зелени палаток,

От путешествия в Париж,

Что обошлось почти в именье,

От всех Джульетт, от всех Мариш,

Почувствовал он утомленье

И боли острые в груди:

Его чахотка впереди

Ждала. Итак, пока мы скосим

Два года до венца сестры,

И обозначим в тридцать восемь

Отцовский возраст той поры.

Случайно, где-то в Самарканде,

На санаторийной веранде,

Он познакомился с Ильей,

Штабс-капитаном гарнизона,

И эта важная персона

Впоследствии моей сестрой

Изволила увлечься: в гости

Отец к нам приезжал зимой

С Ильею вместе. Мрачной злости

С невинных глаз не разобрав

В Илье, в него влюбилась Зоя,

Он показал покорный нрав.

Но, говоря меж нами – соя

Преострая был этот муж,

И для таких тончайших душ,

Как Зоина, изрядно вреден.

Он внешне интересно-бледен,

Довольно робок, в меру беден,

Имел пушистые усы,

Имел глаза темней агата.

Так иногда, ласкаясь, псы

Сгибают спины виновато…

18

Итак, Илья – уже жених.

Немало мог я рассказать бы

О яркой пышности их свадьбы,

Но надо экономить стих.

И трудно говорить о них

Подряд: ведь, вспоминая Зою,

Благоговею я душой,

А муж ее, – он мне чужой,

Антипатичный. Я не скрою,

Что он нам сделал много зла:

Мне и моей пассивной маме;

Я расскажу теперь о драме,

Которая произошла,

Увы, не без его участья…

У мамочки он отнял счастье

Со мною быть; его совет

Отцу, приехавшему к свадьбе,

Решил судьбу мою. И свет

В новопостроенной усадьбе,

Куда отец меня увез,

Моим очам явился в свете

Совсем ином. О, сколько слез

Мои глаза познали – эти,

Которыми теперь смотрю

На белолистые страницы,

Их бисеря пером! Мне мнится

Сестры венчанье. К алтарю

Введения во храм, в атласе,

Под белым газом, по ковру

Идущая сестра. Беру

Тот миг, когда в иконостасе

Коричневая темень глаз

В лучах лампад глядит на нас.

Я – мальчик с образом. В костюме

Матросском, белом, шерстяном.

Мои глаза в печальной думе

Все об одном, все об одном:

Как долго проживет родная?

Душа мне говорит: “Проси

У бога милости: одна я”…

О боже, мамочку спаси!..

…А тут и этот бездыханный

Зал и ладоней гулкий стон…

Я видел в детстве сон престранный…

Престранный сон… Престранный сон…

ЧАСТЬ II

1

Завод картонный тети Лизы

На Андоге, в глухих лесах,

Таил волшебные сюрпризы

Для горожан, и в голосах

Увиденного мной впервые

Большого леса был призыв

К природе. Сердцем ощутив

Ее, запел я; яровые

Я вскоре стал от озимых

Умело различать; хромых

Собак жалеть, часы на псарне

С борзыми дружно проводя,

По берегам реки бродя,

И все светлей, все лучезарней

Вселенная казалась мне.

Бывал я часто на гумне,

Шалил среди веселой дворни,

И через месяц был не чужд

Ее, таких насущных, нужд.

И понял я, что нет позорней

Судьбы бесправного раба,

И втайне ждал, когда труба

Непогрешимого Протеста

Виновных призовет на суд,

Когда не будет в жизни места

Для тех, кто кровь рабов сосут…

Пока же, в чаяньи свободы,

В природу я вперил свой взгляд,

Смотрел на девьи хороводы,

Кормил доверчивых цыплят.

Где вы теперь, все плимутроки,

Вы, орпигоны, фавероль?

Вы дали мне свои уроки,

Свою сыграли в жизни роль.

И уж, конечно, дали знаний

Не меньше, чем учителя,

Глаза в лесу бродивших ланей

И реканье коростеля…

Уставши созерцать старушню,

Без ощущений, без идей,

Я часто уходил в конюшню,

Взяв сахара для лошадей.

Меня встречали ржаньем морды:

Касатка, Горка и Облом

Со мною были меньше горды,

Чем ты, манерный теткин дом…

2

Сближала берега плотина.

На правом берегу реки

Темнела фабрики махина,

И воздух резали свистки.

А дом и все жилые стройки

На левой были стороне,

Где повара и судомойки

По вечерам о старине,

Сойдясь, любили погуторить,

Попеть, потанцевать, поспорить

И прогуляться при луне.

Любил забраться я в каретник,

Где гнил заброшенный дормез.

Со мною Гришка-однолетник,

Шалун, повеса из повес,

Сын рыжей скотницы Евгеньи;

И там, средь бричек, тюльбэри,

Мы, стибрив в кладовой варенье,

В пампасы – черт нас побери! -

Катались с ним, на месте стоя…

Что нам Америка! пустое!

Нас безлошадный экипаж

Вез через горы, через влажь

Морскую. Детство золотое!

О, детство! Если бы не грусть

По матери, чьи наизусть

Почти выучивал я письма,

Я был бы счастлив, как Адам

До яблока… Теперь я дам

Гришутке, – как ни торопись мы

Из Аргентины в нашу глушь,

К обеду не поспеем! – куш:

На пряники и мед полтинник,

А сам к балкону, дай бог прыть,

Не слушая, что говорить

Вослед мне будет дрозд-рябинник.

3

А в это время шла на Суде

Постройка фабрики другой,

Где целый день трудились люди,

Согбенные от нош дугой.

Завод свой тетка продавала:

Он был турбинный, и доход

Не приносил не первый год;

И опасаясь до провала

Все дело вскоре довести,

И после планов десяти,

Она решила паровую

Построить фабрику в верстах

В семи от прежней, на паях

С отцом, и, славу мировую

Пророка предприятью, в лес

Присудский взоры обратила.

Так, внемля ей, отец мой влез

В невыгодную сделку. Мило

Начало было, но, спустя

Четыре года, все распалось

И тетушка одна осталась,

Об этом, впрочем, не грустя;

В том удивительного мало:

Отец мой был не коммерсант,

В наживе слабо понимала

И тетушка: ведь прейс-курант

Сортов картона – не Жорж Занд!..

На новь! Прощай, завод турбинный

И дюфербреров провода.

И в час закатный, в час рубинный,

Ты, тихой Андоги вода!

4

От мглы людского пересуда

Приди, со мной повечеряй

В таежный край, где льется Суда…

Но стой, ты знаешь ли тот край?

Ты, выросший в среде уродской,

В такой типично-городской,

Не хочешь ли в край новгородский

Прийти со всей своей тоской?

Вообрази, воображенья

Лишенный грез моих стези,

Восторженного выраженья

Причины ты вообрази.

Представь себе, представить даже

Ты не умеющий, в борьбе

Житейской, мозгу взяв бандажи

Наркотиков, представь себе

Леса дремучие верст на сто,

Снега с корою синей наста,

Прибрежных скатов крутизну

И эту раннюю весну,

Снегурку нашу голубую,

Такую хрупкую, больную,

Всю целомудрие, всю – грусть…

Пусть я собой не буду, пусть

Я окажусь совсем бездарью,

Коль в строфах не осветозарю

И пламенно не воспою

Весну полярную свою!

5

Лед на реке, себя вздымая,

Треща, дрожа и трепеща,

Лишь ждет сигнального праща:

Идти к морям навстречу мая.

Лед иззелено-посинел,

Разокнился весь полыньями…

Вот трахнул гром по льду! Конями

Помчались льдины, снежность тел

Своих ледяных тесно сгрудив,

Друг друга на пути дробя,

Свои бока обызумрудив

В лучах светила, и себя

В весеннем солнце растопляя…

И вот пошла река, гуляя

Своей разливною гульбой!

Ты потрясен, Господь с тобой?

Ты не находишь от восторга

Слов, в междометья счастья влив?

О, житель городского торга,

Радиостанции и морга,

Ты видел ли реки разлив,

Когда мореют, водянеют

Все нивы, нажити, луга,

И воды льдяно пламенеют,

Свои теряя берега?

В них отраженные, синеют

Стволы деревьев, а стога,

Телеги, сани и поленья

Среди стволов плывут в оленьи

Трущобы, в дебри; и рога

Прижав к спине, в испуге, лоси

Бегут, спасаясь от воды,

Передыхая на откосе

Мгновенье: тщетные труды!

Вода настигнет все, и смоет

Оленей, зайцев и лисиц,

И тем, кого гора не скроет,

Пред нею пасть придется ниц…

6

С утра до вечера кошовник

По Суде гонится в Шексну.

Цвет лиц алее, чем шиповник,

У девок, славящих весну

Своими песнями лесными,

Недремлющих у потесей,

И Божье раздается имя

Над Судой быстроводной всей.

За ними “тихвинки” и баржи

Спешат, стремглав, вперегонки,

И мужички – живые шаржи,-

За поворотами реки,

Извилистой и прихотливой,

Следят, все время начеку,

За скачкой бешено гульливой

Реки, тревожную тоску

В ней пробуждающей. На гонку

С расплыва налетит баржа,

Утопит на ходу девчонку,

Девчонкою не дорожа…

И вновь, толпой людей рулима,

Несется по теченью вниз,

Незримой силою хранима

Возить товары на Тавриз

По Волге через бурный Каспий,

Сама в Олонецкой родясь…

Чем мужичок наш не был распят!

Острог, сивуха, рабство, грязь,

Невежество, труд непосильный -

Чего не испытал мужик…

Но он восстал из тьмы могильной,

Стоический, любвеобильный,-

Он исторически-велик!

7

Теперь, покончив с ледоходом,

Со сплавом леса и судов,

Построенных для городов

Приволжских, голод “бутербродом

Без масла” скромно утоля,

Я перейду к весне священной,

Крыля душою вдохновенной

К вам, пробужденные поля.

Дочь Ветра и Зимы, Снегурка,-

Голубожильчатый Ледок -

Присела, кутаясь в платок…

Как солнечных лучей мазурка

Для слуха хрупкого резка!

У белоствольного леска

Березок, сидя на елани,

Она глядит глазами лани,

Как мчится грохотно река.

Пред нею вьются завитушки

Еще недавно полых вод

Снегурка, сидя на горушке

С фиалками, как на подушке

Лилово-шелковой, поет.

Она поет, и еле слышно

Хрусталит трели голосок,

Ей грустно внемлет беловишня,

Цветы роняя на песок.

И белорозые горбуньи,

Невесты – яблони, чей смят

Печально лик, внемля певунье,

Льют сидровый свой аромат.

Весна поет так ниочемно,

И в ниочемности ее

Таится нечто, что огромно,

Как все земное бытие.

Весна поет. Лишь алый кашель

Порой врывается к ней в песнь.

Ее напев сердца онашил.

Ах, нашею он сделал веснь!

Алмаз в глазах Весны блистает:

Осолнеченная слеза.

Весна поет и в песне тает…[30]

И вскоре в воздухе глаза

Одни снегурочкины только

Сияют, ширятся, растут;

И столько нежности в них, столько

Предчувствия твоих минут,

Предсмертье, столько странной страсти,

Неразделенной и больной,

Что разрывается на части

Душа весной перед Весной!..

И чем полней вокруг расцвета

И жизни сила, чем слышней

Шаги спешащего к нам лета,

В горячей роскоши своей,

Тем шире грусть в oчax весеньих,

И вскоре поднебесье сплошь

Объято ими: жизни ложь

В весенних кроется мгновеньях:

“Живой! Подумай: ты умрешь!..”

8

Череповец, уездный город,

Над Ягорбой расположон,

И в нем, среди косматых бород,

Среди его лохматых жен,

Я прожил три зимы в Реальном,

Всегда считавшемся опальным

За убиение царя

Воспитанником заведенья,

Учась всему и ничему

(Прошу покорно снисхожденья!..)

Люблю на Севере зиму,

Но осень, и весну, и лето

Люблю не меньше. О поре

О каждой много песен спето.

Приехав в город в сентябре,

Заделался я квартирантом

Учителя, и потекли,-

Как розово их ни стекли!-

Дни серенькие. Лаборантам,

Чиновникам и арестантам

Они знакомы, и про них

Особо нечего сказать мне.

По праздникам ходили к Фатьме,

К гадалке (гривенник всего

Она брала, и оттого

Был сказ ее так примитивен…

Ах, отчего не дал семь гривен

Я ей тогда, и на сто лет

Вперед открыла бы гадалка

Число мной съеденных котлет!..)

Еще нас развлекала галка,

Что прыгала среди сорок

На улице, и поросенок,

На солнце гревшийся, спросонок,

Как новоявленный пророк,

Перед театром лежа, хрюкал;

Затем я помню, вроде кукол

Туземных барышень; затем,

Просыпливая горсти тем,

Сажусь не в городские санки,

А в наш каретковый возок,

И, сделав ручкой черепанке,

Перекрестясь на образок,

Лечу на сумасшедшей тройке

Лесами хвойными, гуськом,

К заводской молодой постройке

С Алешей, сверстником-князьком!

9

Уже проехали Нелазу,

За нею Шулому, и вот,

Поворотив направо сразу,

Тимошка к дому подает

Не порожнем, а с седоками…

В сенях встречают нас гурьбой,

С протянутыми к нам руками,

Снимая шубы, девки-бой.

Мы не озябли: греет славно

Тела сибирская доха!

Нам любопытно и забавно

Шнырять по комнатам. Уха

С лимоном, жирная, стерляжья,

Припомидорена остро.

И шейка Санечки лебяжья

Ко мне сгибается хитро.

И прыгает во взорах чертик,

Когда она несет к столу

Угря, лежащего, как кортик,

Сотэ, ризото, пастилу!

10

Был повар старший из яхт-клуба,

Из английского был второй.

Они кормили так порой,

Что можно было скушать губы…

Паштет из кур и пряженцы;

И рябчики с душком, с начинкой,

Икрой прослоенной, пластинкой

Филе делящей; варенцы;

Сморчки под яйцами крутыми;

Каштаненные индюки;

Орех под сливами густыми,-

Шедевры мяса и муки!..

Когда, бывало, к нам на Суду

In corpore,[31] съезжался суд,

В пустую не смотрел посуду:

Все гости пальцы обсосут,

Смакуя кушанья, бывало,

И, уедаясь до отвала,

С почтеньем смотрят на сосуд,

В котором паровую стерлядь

К столу торжественно несут…

Но и мортира ведь ожерлить

Не может большего ядра,

Чем то, каким она бодра…

Так и желудок – как мортира -

Имеет норму для себя…

Сопя носами и трубя,

Судейцы, – с лицами сатира,

Верблюда, кошки и козла,-

Боясь обеденного зла,

Ползут по комнатам на отдых,

Валясь в истоме на кровать,

И начинают горевать

О мене сытых, боле бодрых

Обедах в городе своем,

Которых мы не воспоем…

11

Но как же проводил я время

В присудской Сойволе своей?

Ах, вкладывал я ногу в стремя,

Среди оснеженных полей

Катаясь на гнедом Спирютке,

Порой, на паре быстрых лыж,

Под девий хохоток и шутки,-

Поди, поймай меня! шалишь! -

Носился вихрем вдоль околиц;

А то скользил на лед реки;

Проезжей тройки колоколец

Звучал вдали. На огоньки

Шел утомленный богомолец,

И вечеряли старики.

Ходил на фабрику, в контору,

И друг мой, старый кочегар,

Любил мне говорить про пору,

Когда еще он не был стар.

Среди замусленных рабочих

Имел я множество друзей,

Цигарку покрутить охочих,

Хозяйских подразнить гусей,

Со мною взросло покалякать

О недостатках и нужде,

Бесслезно кой-о-чем поплакать

И посмеяться кое-где…

12

Наш дом громадный, двухэтажный,-

О грусть, глаза мне окропи!-

Был разбревенчатым, с Колпи

На Суду переплавлен. Важный

И комфортабельный был дом…

О нем, окрест его, легенды

Передавались, но потом,

Во времена его аренды

Одной помещицей, часть их

Перезабылась, часть другую

Теперь, когда страх в сердце стих,

Я вам, пожалуй, отолкую:

В том доме жили семь сестер.

Они детей своих внебрачных

Бросали на дворе в костер,

А кости в боровах чердачных

Муравили. По смерти их

Помещик с молодой женою

Там зажил. Призраков ночных

Вопль не давал чете покою:

Рыдали сонмы детских душ,

Супругов вопли те терзали,-

Зарезался в безумьи муж

В белоколонном верхнем зале;

Жена повесилась. Сосед

Помещика, один крестьянин,

Рассказывал жене Татьяне:

“По вечерам, лишь лунный свет,

Любви и нечисти рассадник,

Дом озаряет, – на крыльцо

Брильянтовый въезжает всадник,

Лунеет мертвое лицо…”

13

И в этом-то трагичном доме,

Где пустовал второй этаж,

Я, призраков невольный страж,

Один жил наверху, где, кроме

Товарищей, что иногда

Со мной в деревню наезжали,

Бездушье полное. Визжали

Во мне все нервы, и, стыда

Не испытав пред чувством страха,

Я взрослых умолял: внизу

Меня оставить, но грозу

Встречая, шел наверх, где плаха

Ночного ужаса ждала

Ребенка: тени из угла

Шарахались, и рукомойник,

Заброшенный на чердаке,

Педалил, каплил: то покойник,

Смывая пятна на руке

Кровавые, стонал… В подушку

Я зарывался с головой,

Боясь со столика взять кружку

С животворящею водой.

О, если б не тоска по маме

И не ночей проклятых жуть,

Я мог бы, согласитесь сами,

С восторгом детство вспомянуть!

Но этот ужас беспрестанный,

Кошмар, наряженный в виссон…

Я видел в детстве сон престранный…

Не правда ли, престранный сон?

14

Так я лежу в своей кроватке,

Дрожа от ног до головы.

Прекрасны днями наши святки,

А по ночам – одно “увы”.

Людской натуры странно свойство:

Я все ночное беспокойство

При первых солнечных лучах

Позабываю. Весь мой страх

Ночной мне кажется нелепым,

И я, бездумно радый дню,

Над дико страшным ночью склепом

Посмеиваюсь и труню.

Взяв верного вассала – Гришку,

Мы превращаемся в “чертей”

И отправляемся вприпрыжку

Пугать и взрослых, и детей.

Нам попадаются по группам

Другие ряженые, нас

Пугая в свой черед, как раз,

И, знаете ли, в этом глупом

Обычае – не мало крас!

Луна. Мороз. И силы вражьи -

В интерпретации людской

Pогa чертей и рожи яжьи,

Смешок и гутор воровской…

Хвостом виляя, скачет княжич,-

Детей заводских будоражич,-

Трубя в охотничий рожок,

И залепляет свой снежок

В затылок Гришке-”дьяволенку”,

Преследующему девчонку,

Кричащему, как истый бес,

Враг и науки, и небес…

15

Без нежных женственных касаний

Душа – как бессвятынный храм,

О горничной, блондинке Сане,

Мечтаю я по вечерам.

Когда волнующей походкой

Идет мне стлать постель она,

Мне мнится: в комнату весна

Врывается, и с грустью кроткой

Я, на кушетке у окна

Майн Ридовскую “Квартеронку”

Читавший, закрываю том,

С ней говоря о сем-о том,

Смотря на спелую коронку

Ее прически под чепцом

“Белее снега”. И лицом

Играя робко, но кокетно,

Она узор любви канвит,

Смеется взрывчато-ракетно,

Приняв задорно-скромный вид.

Теперь, спустя лет двадцать, в сане

Высоком, знав любовь княгинь,

Я отвожу прислуге Сане,

Среди былых моих богинь,

Почетное, по праву, место,

И здесь, в стране приморской эста,

Благодаря, быть может, ей,

Согревшей нежной лаской женской

Дни отрочества, все больней

Мечтаю о душе вселенской

Великой родины своей!

16

Давали право мне по веснам

Увидеть в Петербурге мать,

И я, послав привет свой соснам,

Старался пароход поймать

Ближайший, несся через Рыбинск,

Туда, к столице на Неве.

Был детский лик мой обулыблен,

Скорбящий вечно о вдове

Замужней, все отдавшей мужу -

И положенье, и любовь…

Но, впрочем, кажется, я ужу

Чего не следует… Голгофь

Себя, Голгофе обреченный!

Неси свой крест, свершай свой труд!

Есть суд высоко-вознесенный,

Где все рассудят, разберут…

17

Пробыв у мамы три недели,

Я возвращался, – слух наструнь!-

На Суду, где уже Июнь

Лежал на шелковой постели

Полей зеленых; и, закрыв

Глаза, в истоме, на обрыв

Речной смотря, стонал о неге,

И, чувственную резеду

Вдыхая, звал в полубреду

Свою неясную. Побеги

Травинок, ставшие травой,

Напомнили мне возраст мой:

Так отроком ставал ребенок.

И солнце, чей лучисто-звонок

И ослепителен был лик,

Смеялось слишком откровенно

И поощрительно: воздвиг

Кузине Лиле вдохновенно,

Лучей его заслышав клик,

В душе окрепшей, возмужалой,

Любовь двенадцатой весны,-

И эта-то любовь, пожалуй,

Мои оправдывала сны.

– Я видел в детстве сон престранный -

Своей ненужной глубиной,

Своею юнью осиянной

И первой страстностью больной…

18

Жемчужина утонков стиля,

В теплице взрощенный цветок,

Тебе, о лильчатая Лиля,

Восторга пламенный поток!

Твои каштановые кудри,

Твои уста, твой гибкий торс -

Напоминает мне о Лувре

Дней короля Louis Quatorze.[32]

Твои прищуренные глазы -

…Я не хочу сказать глаза!..-

Таят на дне своем экстазы,

Присудская моя лоза.

Исполнен голос твой мелодий,

В нем – смех, ирония, печаль.

Ты – точно солнце на восходе

Узыв в болезненную даль.

Но, несмотря на все изыски,

Ты сердцем девственно проста.

Классически твои записки,

Где буква каждая чиста.

Любовью сердце оскрижалясь,

Полно надзвездной синевы.

19

Весною в Сойволу съезжались

На лето гости из Москвы:

Отец кузины, дядя Миша,

И шестеро его детей,

Сказать позвольте, обезмыша,-

Как выразился раз в своей

Балладе старичок Жуковский,-

И обесстенив весь этаж,

Где жить, в компании бесовской,

Изволил в детстве автор ваш.

Затем две пары инженеров,

Три пары тетушек и дядь…

Ах, рыл один из них жене ров,

И сам в него свалился, глядь!..

Тогда на троечной долгуше

Сооружались пикники.

Когда-нибудь в лесные глуши

На берегах моей реки,

По приказанью экономки,

Грузили на телегу снедь.

А тройка, натянув постромки,

Туда, где властвовал медведь,

Распыливалась. Пристяжные,

Олебедив изломы шей,

Тимошки выкрики стальные

Впивали чуткостью ушей.

Хрипели кони и бесились,

Склоняли морды до земли.

Струи чьего-то амарилис

Незримо в воздухе текли…

В лесу – грибы, костры, крюшоны

И русский хоровой напев.

Там в дев преображались жены,

Преображались жены в дев.

Но девы в жен не претворились,

Не претворялись девы в жен,

Чем аморальный амарилис

И был, казалось, поражен.

20

Сын тети Лизы, Виктор Журов,

Мой и моей Лилит кузэн,

Любитель в музыке ажуров,

Отверг купеческий безмен:

Студентом университета

Он был, и славный бы юрист

Мог выйти из него, но это

Не вышло: слишком он артист

Душой своей. Улыбкой скаля

Свой зуб, дала судьба успех:

Теперь он режиссер “La Scala”

И тоже на виду у всех…

О мой Vittgrio Andoga!

Не ты ль из Андоги возник?…

Имел он сеттера и дога,

Охотился, писал дневник.

Был Виктор страстным рыболовом:

Он на дощанике еловом

Нередко ездил с острогой;

Лая изрядно гордых планов,

Ловил на удочку паланов;

Моей стихии дорогой -

Воды – он был большой любитель,

И часто белоснежный китель

На спусках к голубой реке

Мелькал: то с удочкой в руке

Он рыболовить шел. Ловите

Момент, когда в разгаре клёв!

Благодаря, быть может, Вите,

И я – заправский рыболов.

В моей благословенной Суде -

В ту пору много разных рыб,

Я, постоянно рыбу удя,

Знал каждый берега изгиб.

Лещи, язи и тарабары,

Налимы, окуни, плотва.

Ах, можно рыбою амбары

Набить, и это не слова!..

Водились в Суде и стерлядки,

И хариус среди стремнин…

Я убежал бы без оглядки

В край голубых ее глубин!

…О Суда! Голубая Суда,

Ты, внучка Волги! дочь Шексны!

Как я хочу к тебе отсюда

В твои одебренные сны!..

21

Был месяц, скажем мы, центральный,

Так называемый – июль.

Я плавал по реке хрустальной

И, бросив якорь, вынул руль.

Когда развесельная стихла

Вода, и настоялась тишь,

И поплавок, качаясь рыхло,-

Ты просишь: “И его остишь!”-

В конце концов на месте замер,

Увидел я в зеркальной раме

Речной – двух небольших язей,

Холоднокровных, как друзей,

Спешивших от кого-то в страхе;

Их плавники давали взмахи.

За ними спешно головли

Лобастомордые скользили,

И в рыбьей напряженной силе

Такая прыть была. Цели

Сорожек, точно на буксире,

И, помню, было их четыре.

И вдруг усастый черный черт

Чуть не уткнулся носом в борт,

Свои усища растопырив,

Усом задев мешок с овсом:

Полуторасаженный сом.

Гигант застыл в оцепененьи,

И круглые его глаза,

С моими встретясь на мгновенье,

Поднялись вверх, и два уса

Зашевелились в изумленьи,

Казалось – над открытым ртом…

Сом ждал, слегка руля хвостом.

Я от волненья чуть не выпал

Из лодки и, взмахнув веслом,

Удары на него посыпал,

Идя в азарте напролом.

Но он хвостом по лодке хлопнул

И окатил меня водой,

И от удара чуть не лопнул

Борт крепкий лодки молодой.

Да: “молодой”. Вы ждете “новой”,

Но так сказать я не хочу!

Наш поединок с ним суровый

Так и закончился вничью.

22

Как девушка передовая,

Любила волны ячменя

Моя Лилит и, не давая

Ей поводов понять меня

С моей любовью к ней, сторожко

Душой я наблюдал за ней,

И видел: с Витею немножко,

Чем с прочими, она нежней…

Они, годами однолетки,

Лет на пять старшие меня,

Держались вместе, и в беседке,

Бальмонтом Надсона сменя,

В те дни входившим только в моду

“Под небом северным”, природу

Любя, в разгаре златодня

Читали часто, или в лодке

Катались вверх за пару верст,

Где дядя строил дом, и прост

Был тон их встреч, и нежно-кротки

Ее глаза, каким до звезд,

Казалось, дела было мало:

Она улыбчиво внимала

Одной земле во всех ее

Печалях и блаженствах. Чье,

Как не ее боготворенье

Земли передалось и мне?

И оттого стихотворенья

Мои – не только о луне,

Как о планете: зачастую

Их тон и чувственный, и злой,

И если я луну рисую,

Луна насыщена землей…

Изнемогу и обессилю,

Стараясь правду раздобыть:

Как знать, любил ли Витя Лилю?

Но Лиля – Витю… может быть!..

23

Росой оранжевого часа,

Животворяща, как роса,

Она, кем вправе хвастать раса,-

Ее величье и краса,-

Ко мне идет, меня олиля,

Измиловав и умиля,

Кузина, лильчатая Лиля,

Единственная, как земля!

Идет ко мне наверх, по просьбе

Моей, и, подойдя к окну,

Твердит: “Ах, если мне пришлось бы

Здесь жить всегда! Люблю весну

На Суде за избыток грусти,

И лето за шампанский смех!..

Воображаю, как на устьи

Красив зимы пушистый мех!”-

Смотря в окно на синелесье,

Задрапированная в тюль,

Вздыхает: “Ах, Мендэс Катюль…”

И обрывает вдруг: “Ну, здесь я…

Ты что-то мне сказать хотел?…”

И я, исполнен странной власти,

Ей признаюсь в любви и страсти

И брежу о слияньи тел…

Она бледнеет, как-то блекнет,

Улыбку болью изломав,

Глаза прищуря, душу окнит

И шепчет: “Милый, ты не прав:

Ты так любить меня не можешь…

Не смеешь… ты не должен… ты

Напрасно грезишь и тревожишь

Себя мечтами: те мечты,

Увы, останутся мечтами,-

Я не могу… я не должна

Тебя любить… ну, как жена…”-

И подойдя ко мне, устами

Жар охлаждает мой она,

Меня в чело целуя нежно,

По-сестрински, и я навзрыд

Рыдаю: рай навек закрыт,

И жизнь отныне безнадежна…

Недаром мыслью многогранной

Я плохо верил в унисон,

Недаром в детстве сон престранный

Я видел, вещий этот сон…

Настанут дни – они обманут

И необманные мечты,

Когда поблекнут и увянут

Неувяданные цветы.

О, знай, живой: те дни настанут,

И всю тщету познаешь ты…

Отрадой грезил ты, – не падай

В уныньи духом, подожди:

Неугасимою лампадой

Надежда теплится в груди,

Сияет снова даль отрадой,

Любовь и Слава – впереди!

ЧАСТЬ III

1

Для всех секрет полишинеля,

Как мало школа нам дает…

Напрасно, нос свой офланеля,

Ходил в нее я пятый год:

Не забеременела школа

Моим талантом и умом,

Но много боли и укола

Принес мне этот “мертвый дом”,

Где умный выглядел ослом.

Убого было в нем и голо,-

Давно пора его на слом!

2

Я во втором учился классе.

Когда однажды в тарантасе

Приехавший в Череповец,

В знак дружбы, разрешил отец

Дать маме знать, что если хочет

Со мною быть, ее мы ждем.

От счастья я проплакал очи!

Дней через десять под дождем

Причалил к пристани “Владимир”,

И мамочка, окружена

Людьми старинными своими,

Рыдала, стоя у окна.

Восторги встречи! Радость детья!

Опять родимая со мной!

Пора: ведь истекала третья

Зима без мамочки родной.

Отец обширную квартиру

Нам нанял. Мамин же багаж

Собой заполнил весь этаж.

О, в эти дни впервые лиру

Обрел поэт любимый ваш!

Шкафы зеркальные, комоды,

Диваны, кресла и столы -

Возили с пристани подводы

С утра и до вечерней мглы.

Сбивались с ног, служа, девчонки,

Зато и кушали за двух:

Ах, две копейки фунт печенки

И гривенник – большой петух!..

И та, чья рожица омарья

Всегда растянута в ухмыл,

Старушка, дочка пономарья,

Почти классическая Марья,

Заклятый враг мочал и мыл,

Была довольна жизнью этой

И объедалась за троих,

“Пашкет” утрамбовав “коклетой”

На вечном склоне дней своих…

Она жила полвека в доме

С аристократною резьбой.

Ее мозги, в своем содоме,

Считали барский дом избой…

И ногу обтянув гамашей,

Носила шляпу-рвань с эспри,

Имела гномный рост. “Дур-Машей”

Была, что там ни говори!

Глупа, как пень, анекдотична,

Смешила и “порола дичь”,

И что она была типична,

Вам Федор подтвердит Кузьмич…

…Ей дан билет второго класса

На пароходе, но она,

Вся возмущенье и гримаса,

Кричала: “Я пугаюсь дна,-

Оно проломится ведь, дно-то!

Хочу на палубу, на свет…”-

Но больше нет листков блокнота,

И, значит, Марьи больше нет…

Был сын у этой “дамы”, Колька,

Мой сверстник и большой мой друг.

Проказ, проказ-то было сколько,

И шалостей заклятый круг!

Однажды из окна гостиной

Мы с ним увидели конька,

Купив его за три с полтиной

У рыночного мужика.

Стал ежедневно жеребенок

Ходить к нам во второй этаж…

Ах, избалованный ребенок

Был этот самый автор ваш!

С утра друзья мои по школе,

Меняя на проказы класс,

Сбегались к нам, и другу Коле

Давался наскоро заказ:

Купить бумагу, красок, ваты,

Фонарики и кумача,

И, под мотивы “Гайаватты”,

Вокруг Сашутки-лохмача,

Кружились мы, загаром гнеды,

Потом мы строили театр,

Давая сцену из “Рогнеды”,-

Запомни пьесу, психиатр!..

Горя театром и стихами,

И трехсполтинными конями,

Я про училище забыл,

Его не посещая днями;

Но папа охладил мой пыл:

Он неожиданно нагрянул

И, несмотря на все мольбы,

Меня увез. Так в Лету канул

Счастливый час моей судьбы!

А мать, в изнеможеньи горя,

Взяв обстановку и людей,

Уехала, уже не споря,

К замужней дочери своей.

О, кто на свете мягче мамы?

Ее душа – прекрасный храм!

Копала мама сыну ямы,

Не видя вовсе этих ям…

3

Ту зиму прожил я в деревне,

В негодовании зубря,

По варварской системе древней,

Все то, что все мы зубрим зря.

Я алгебрил и геометрил.

Ха! Это я-то, соловей!

О счастье! Я давно разветрил

“Науки” в памяти своей…

Мой репетитор, Замараев,

Милейший Николай Ильич,

Все больше терся у сараев,

Рабочему бросая клич

Объединенного Протеста,

За что лишился вскоре места:

Хотя отец – и либерал,-

Но бунт на собственном заводе

Несносен в некотором роде:

Бунт собственника разорял.

“Бунтарь” уволен. Математик

На смену вызван из Твери.

Он больше был по части “Катек”,

Черт математика дери!

Любила тетка преферансы,-

Учитель был ее партнер.

А я слагал в то время стансы,

Швырнув учебник за забор.

Так целодневно на свободе

И предоставлен сам себе,

Захлебывался я в природе,

Сидел у сторожа в избе,

Кормил коней, влюблялся в Саню,

Читал, что только мог прочесть…

Об этом всем теперь романю,

А вас прошу воздать мне честь!

4

Учительского персонала

Убожество не доканало

Меня лишь оттого, что взят,-

Пусть педагоги не грозят!-

Я был отцом из заведенья,

Когда за год перед войной

Русско-японской, он со мной

Уехал, потерпев крушенье

В заводском деле, на Квантун,

Где стал коммерческим агентом

В одном из пароходств. Бастун

Спасительным экспериментом

Еще не всколыхнул страны:

Ведь это было до войны.

5

Мы по дороге к дяде Мише

(Он в Серпухове жил тогда)

Весной, когда в Оке вода,

Бесчинствуя, вздымалась выше

Песчано-скатных берегов,

Заехали на две недели,

И там я позабыл о цели

Пути, и даже был готов

С собой покончить: угодили

Мы, страшно молвить, к свадьбе Лили…

На фабрике громадной ткацкой

Директорский имея пост,

Михал Петрович, добр и прост,

Любил отца любовью братской.

Его помощник, инженер,

Был женихом моей кузины,-

Поклонник рьяный хабанер,

Большой знаток своей машины,

Предобродушнейший хохол

И очень компетентный химик,

На голове его хохол

Не раз от трудолюбья вымок…

Жених хохлацки грубоват,

Но Лиля ведь была земною,

И разве муж был виноват,

Что сделалась его женою

Лилиесердная Лилит?

Летит любви аэролит.

Поберегись-ка ты, прохожий:

Ты выглядишь, как краснокожий,

Когда аэролит летит…

Но я… но я не поберегся.

И что же? Сердца краснота

Вдруг стала закопченней кокса,-

Гарь эта временем снята…

Теперь, пролетив четверть века,

Сменяет лирику сарказм.

Тогда же я рыдал до спазм.

От боли был почти калека…

Вспеняя свадебный фиал

И пламную эпиталаму

Читая, я протестовал.

Из пира чуть не сделал драму…

Перед отъездом видеть маму

Мне не дали, и, сев в экспресс,

Умчались мы к горам Урала.

Душа, казалось, умирала,

Но срок истек – и дух воскрес!

6

Ах, больше Крыма и Кавказа

Очаровал меня Урал!

Для большей яркости рассказа

На нем я сделаю привал.

В двух-трех словах, конечно, трудно

Воспеть красоты этих гор.

Их тоны сине-изумрудны:

На склонах мачтовидный бор.

Круть! олесненные скаты,

Стремглавны шустрые ручьи.

В них апельсинные закаты

Студят дрожащие лучи.

Вздымаются державно сопки,

Ущелья вьются здесь и там;

Но мы в вагоне, как в коробке,

И потому могу ль я вам

Сказать достойно об Урале,

Чего он вправе ожидать?

Молниеносно промелькали

Мы гор Урала благодать.

И мимо чукча, мимо чума,

Для рифмы вспомню про имбирь,

По царству бывшему Кучума

Перемахнули всю Сибирь!

Я видел сини Енисея,

Тебя, незлобивая Обь.

Кем наша матушка-Рассея,-

Как несравнимая особь,-

Не зря гордится пред Европой;

И как судьба меня ни хлопай,

Я устремлен душою всей

К тебе, о синий Енисей!

Вдоль малахитовой Ангары,

Под выступами скользких скал,

Неслись, тая в душе разгары;

А вот – и озеро Байкал.

Пред ним склонен благоговейно,

Теряю краски и слова.

Пред строгой красотой бассейна

Взволнованного божества.

Святое море! Надо годы

Там жить, чтоб сметь его воспеть!

Я только чую мощь природы…

Ответь когда-нибудь, ответь

Моей душе, святое море,

Себя воспеть мне силы дай!

В твоем неизмеримом взоре

Я грежу, отражен Алтай…

Манчжурия, где каждый локоть

Земли – посевная гряда,

В нее вонз н китайский ноготь

Эмблемой знойного труда…

Манчжурия! Ты – рукотворный

Сплошной цветущий огород.

Благословен в труде упорный

Твой добродетельный народ.

И пусть в нем многое погано,

Он многие сердца привлек,

Когда, придя к ногам Хингана,

В труде на грудь твою возлег…

Кинчжоу, узкий перешеек;

За ним, угрюмец и горюн,

Страна сафирных кацавеек,

В аренду нанятый Квантун

На девяносто девять весен

Портсмутским графом, центр смут.

Вопрос давно обезвопросен:

Ответ достойный дал Портсмут…

7

Мы в Дальнем прожили полгода,

И, трафаретно говоря:

“Стояла дивная погода”

От мая вплоть до декабря.

Я был японкою Кицтаки

Довольно сильно увлечен:

С тех пор мечтать о Нагасаки

Пожизненно я обречен…

И пусть узнает мой биограф,

Что был отец ее фотограф,

А кем была Кицтаки-мать -

Едва ль сумею вам сказать…

Когда, стуча на деревяшках,

Она идет, смотря темно,

Немного сужено на ляжках

Ее цветное кимоно.

Надменной башенкой прическа

Приподнялась над головой;

Лицо прозрачней златовоска;

Подглазья с темной синевой.

Благоухает карилопсис

От смутного атласа рук.

Любись и пой, и антилопься,

Кицтаки, желтолицый друг!..

В костюме белопарусинном

В такой же шляпе и туфлях,

Я шел в Китайский парк пустынный

Грустить о северных полях…

И у театра Тифонтая

Почти в тропической жаре,

Ложился на траву, мечтая

О вешней северной заре…

Любуясь желтизной зеленой

Воды, чем славен Да-Лянь-Вань,

Вдыхая воздух вод соленый,

Пел Сканды северную ткань

Текучую. У Балтиморья

Скоплялись мысли и мечты.

Так у Квантунского нагорья

Мечтал с утра до темноты.

Вода Корейского залива

Влекла в Великий океан,

В страну, где женщина – как слива…

Вдали белел Талиенван,

Напоминая о боксерском

Восстаньи: днях, когда хунхуз,

В своем остервененьи зверском,

Являлся миру из обуз

Едва ль не самою ужасной,

Когда, – припомни, будь так добр,-

Его смиряли силой властной

Суда: “Кореец”, “Сивуч”, “Бобр”.

У нас был “бой” в халате ватном.

Весь шелковый и голубой,

Ах, он болтал на непонятном

Китайском языке, наш “бой”.

Китаец Ли – веселый малый,

Мы подружиться с ним могли,

И если надо, что ж, пожалуй,

Я вспомню и китайца Ли.

Мы с ним дружили, но китаец

Однажды высмеял мой флаг.

Он в угол загнан мной, как заяц,

И мой почувствовал кулак:

“Герой” ему вцепился в косу

И, подтолкнув его к откосу,

На нем патриотизм излив,

Чуть не столкнул его в залив.

На вопли Ли сбежались кули,

О чем-то с жаром лопоча,

Но я взревел! И точно пули,

Они “задали стрекача”…

Мы вскоре с боем помирились,

Вновь дружба стала голуба.

Мне в нос всплывал не амарилис,

А запах масла из боба…

8

Вот в это время назревала

Уже с Японией война.

И, крови жаждя, как вина,

Мечтали люди – до отвала

Упиться ею: суждена

Людскому роду кровь в напиток,-

Ее на свете ведь избыток.

И людям просто пир не в пир,

Коль не удастся выпить крови…

Как не завидовать корове:

Ведь ей отвратен лязг рапир!

Туман сгущался, но, рассеяв

Его, слегка поколебал

Наместник царский, Алексеев,

Угрозу битв, устроив бал,

В противовес всему унынью.

Тогда в кипящий летний зной

Над всею необъятной синью,

Верней сказать: над желтизной,-

Красавец-лебедь, мелких бурек

Не замечавший в громе бурь,

Наш броненосный крейсер “Рюрик”

Взвивает гордо флаг в лазурь.

К нему вперед пуская катер,

Припятитрубился “Аскольд”,

От “Рюрика” встав на кильватер.

И увертюрой из “Rheingold”

На крейсере открытье бада

Оповещают трубачи.

Как он, потомок Ганнибала,

Я бал беру в свои лучи.

9

К искусственному водопаду

На палубе подвешен трап.

Всю ночь танцует до упаду

Веселья добровольный раб:

Будь это в Ницце ли, в Одессе ль,

Моряк – всегда, везде моряк!

И генерал приморский Стессель

Шлет одобрительный свой “кряк”.

И здесь же Старк и Кондратенко,

И Витгефт с Эссеном, и Фок,

И мичманов живая стенка,

И крылья, крылья дамских ног!

Иллюминованы киоски,

Полны мимоз и кризантэм.

По рейду мчатся миноноски

С гостями к балу между тем.

Порхают рокотно ракеты,

Цветут бенгальские огни.

Кокеток с мест берут кокеты…

А крейсер справа обогни,

И там, у Золотого Рога,

Увидишь много-много-много

И транспортов, и крейсеров

В сияньи тысяч огоньков…

Тут и “Паллада”, и “Боярин”,

И тот, чье имя чтит моряк,

Чей славный вымпел оалтарен,

В те дни обыденный “Варяг”.

“Аскольд” поистине аскольдчат.

Вокруг хрустят осколки фраз

И в дальнем воздухе осколчат

Мотивы разных “Pas de grв ce”…

Военной строгости указки

Бросает в воду вальса тур.

Эскадра свой справляет праздник,

И вместе с ней весь Порт-Артур.

В серебряных играет жбанах

Шампанское, ручьем журча,

В литаврах звон, а в барабанах -

Звяк шпор весеннего луча!

Замысловатых марципанов

Полны хрустальные блюда,

И лязг ножей, и звон стаканов,

И иглы “ягодного льда”…

Какой бы ни был ты понурик,

Не можешь не взнести бокал,

Когда справляет крейсер “Рюрик”

В ночь феерическую бал!..

10

За месяц до войны не вынес

Тоски по маме и лесам,

И, на конфликт открытый ринясь,

Я в Петербург уехал сам,

Отца оставив на чужбине,

Кончающего жизнь отца.

Что мог подумать он о сыне

В минуты своего конца,

В далекой Ялте, в пансионе?

Кто при его предсмертном стоне

Был с ним? кто снес на гроб сирень?

На кручах гор он похоронен

В цветущий крымский майский день.

Я виноват, и нет прощенья

Поступку этому вовек.

Различных поводов скрещенье:

Отца больного раздраженье,

Лик матери и голос рек,

И шумы северного леса,

И шири северных полей -

Меня толкнули в дверь экспресса

Далекой родины моей.

Чтоб целовать твои босые

Стопы у древнего гумна,

Моя безбожная Россия,

Священная моя страна!

Toila

ПАДУЧАЯ СТРЕМНИНА
РОМАН В 2-х ЧАСТЯХ

ПРОЛОГ

Кто говорит, что в реках нет форелей,

В лугах – цветов, а в небе синевы,

У арфы – струн, у пастухов – свирелей?

Кто говорит, не знаете ли вы?

Кто говорит, что в песне нет созвучий,

В сердцах – любви, а в небе – нереид,

Что жизнь – пустой, нелепый только случай?

Не знаете ли вы, кто говорит?

Да только тот, кто чужд душой искусству,

Фантазии, любви и всплеску вод,

Кто не дает в груди развиться чувству

И гонит прочь его, – да, только тот.

* * *

И лишь поэт, безвозрастный ребенок,

Юродивый, блаженный и пророк,

Чья мысль свята, чей слух прозрачно-тонок,

Кто знает путь в заоблачный чертог.

О, лишь поэт, вседневно ждущий Чуда,

Печальное увидевший в смешном,

Великое в ничтожном, в царстве блуда

Услышавший моленья о ином.

Лишь он один владетель душ народа

Постиг, взойдя на нерушимый трон,

Какую мощь таит в себе природа,

Каким бы сам ничтожным ни был он.

Ничтожны все, рожденные в убогом

И бренном мире нравственных калек,

Но в миг, когда поэт стал полубогом,

Остался человеком человек.

* * *

И в этом их различье. Так для света

Нередко трудно вникнуть в суть стихов:

Ведь для того, чтоб воспринять поэта,

Необходимо знать язык богов.

Ему нельзя в земной учиться школе,

Недопустим для смертных и Парнас,

В лесу, в горах, в степях и в поле

Познать язык возможно, не учась…

И в светлый миг, когда познают люди

Язык богов, смысл мира станет прост.

Нежней цветов вздохнут тогда их груди

И засияют взоры ярче звезд.

Так пусть молчат прозаики-невежды.

Ах, не для них и святость, и краса,

Блажен, неугасающий надежды:

Он уготован видеть чудеса!

ЧАСТЬ I

В год первой революции на дачу

Мы в Гатчину поехали. Весною

Произошла Цусима. Катастрофа

Нежданная совсем меня сразила:

В ту пору я большим был патриотом

И верил в мощь любимой мной эскадры.

Я собирал коллекцию из снимков

Судов всех флотов; на почетном месте,

Примерно вымпелов сто девяносто,

Висел на стенке русский флот, причем

Разделены суда все по эскадрам:

Из Балтики, левей – из Черноморья

И Тихоокеанская. Тогда мне

Лишь восемнадцать было лет. В ту пору

Мои стихи рождались под влияньем

Классических поэтов. Декаданс

Был органически моей натуре,

Здоровой и простой по существу,

Далек и чужд. На графе Алексее

Толстом и Лермонтове вырос я.

Итак, мы жили в Гатчине: я, мама

И старая прислуга, пятьдесят

Лет жившая у нас. Ее ребенком

Лет девяти, не больше, взяли в дом.

Я Гатчину люблю: ее озера -

Серебряное, с чем тебя сравню?

И Приорат, и ферма, и зверинец,

И царский парк, где павильон Венеры,

Не нравиться не могут тем, кто любит

Действительно природу, но, конечно,

Окрестности ее, примерно Пудость,

Где водяная мельница и парк

С охотничьим дворцом эпохи Павла

Гораздо ближе сердцу моему.

Но эту местность я узнал позднее,

Спустя почти что год. Другое лето

Я проводил, само собой понятно,

Уже на мельнице. Однако это

Я расскажу впоследствии. Тоска,

Терзавшая меня в связи с Цусимой,

Мне не давала наслаждаться летом

И даже парк тогда мне был не в парк.

Мы в Петербург уехали в июле,

Ни с кем знакомства не приобретя,

И если позабыть о Тимофее,

О старом дачном дворнике, пожалуй,

И вспомнить это лето будет нечем.

Но Тимофея позабыть нельзя.

И я сейчас вам объясню причину:

Я, как-то разговаривая с ним,

Обмолвился о скуке. Пригласил он

Меня к себе. Я, с детства демократ,

Зашел к нему однажды. Проболтали

До позднего мы вечера. В беседе

Бутылку водки выпили. Со Златой,

Своей дочерью, он познакомил.

Ей тоже восемнадцать лет. Блондинка,

Высокий рост и чудный цвет лица.

Она вернулась вечером с работы

И, поклонясь слегка, прошла в каморку

К себе. Я мельком на нее взглянул,

Но все же различить успел и свежесть

Ее лица, и красоту походки,

И общее изящество. Не странно ль,

Но сразу я почувствовал влеченье

К той девушке. Я больше не встречал

Ее ни разу в это лето. Вскоре

Уехали мы в город.

* * *

В сентябре

В осенний парк поэта потянуло,

И я поехал в Гатчину. Весь день

Я пробродил в безлюдном Приорате,

А к вечеру зашел и к старику,

К отцу красивой дочери. Приветлив

Он был со мной и чаем угостил.

И в этот раз мы выпили изрядно

Убийственно-живительного зелья.

Я вскользь спросил о Злате, но она

Уж месяц, как уехала работать.

И в Петербурге у портнихи модной,

Вблизи Стремянной улицы жила.

Ее же сестры – Маша, Анна, Лиза

И Феня – находились при отце.

Две первые, замужние, имели

Уже детей по два-четыре года.

И красотой совсем не отличались.

Но Лиза, младше Златы, миловидный

Утонченный и хрупкий был ребенок,

Которому двенадцатый шел год.

И крошка Феня, шустрая резвунья,

Была мила; ей было только семь.

Два месяца еще прошло. Настала

Зима, – мне захотелось в зимний парк.

Ах, Гатчина, излюбленное место

Моих прогулок на норвежских лыжах,

Музей моей весны, как я однажды

Назвал тебя в одной поэме, много

Ты говоришь душе моей и сердцу!

Люблю благословенно повторять

Упругое и звучное названье.

Ах, Гатчина, какая ты теперь?

Боюсь подумать. Скройся, злободневность,

Минувшего собой не оскверняй!

И в этот раз зашел я к Тимофею

Из парка отдохнуть и посидеть;

Зашел к нему я в полдень отогреться:

Мороз трещал румяно на дворе.

Все были дома: было воскресенье,

И, как приятный для меня сюрприз,

Приехала из Петербурга Злата,

Одетая со вкусом, очень просто,

Она играла с маленькою Феней

И весело шутила. Я, любуясь,

Невольно засмотрелся на нее.

Она мгновенно взгляд мой уловила,

Слегка смутилась, волосы оправив,

И скромно села к чайному столу.

Я после чая предложил ей вместе

Со мною в парк пройтись; она охотно

Без всякого ломанья согласилась.

И, говоря вполне непринужденно,

Мы с ней прошли, так молодо смеясь.

О белый снег, холодный и пушистый,

О, старый парк, дремотный и тенистый,

О первая священная любовь!

* * *

Да, верил я тогда в предназначенье,

Во вдохновенность встреч, в любовь такую,

Которая охватывает вдруг

Всего-всего, безразумно владея

И сердцем и душой. Интуитивно

Я понял вдруг, что Злата неспроста

Мне встретилась, а послана судьбою.

И к девушке присматриваться зорче

Я стал тогда, и вот что я заметил:

Под кажущимся внешним оживленьем

Таилась в ней какая-то печальность,

Какая-то неясная мне боль.

Я подошел к ней осторожно,

И, тронутая ласковым участьем,

Мне девушка доверчиво открылась.

* * *

“Я вижу, человек вы благородный,-

Так начала свое повествованье,-

И с вами познакомиться отрадно,

Поверьте, было мне, но не сердитесь,

Таится в этом маленькое « но»:

Раз вы хороший, добрый, честный, чистый -

А в этом я хочу не сомневаться,-

Как вы могли, как только вы решились

С моим отцом поддерживать знакомство?

Вы юноша еще, почти ребенок,

И всячески вам надо опасаться

Дурных влияний, и людей порочных,

Испорченных, стараться избегать.

А мой отец (Господь, прости мне эти

Для дочери опасные слова!)

Пропойца, негодяй, он нехороший,

Нечестный человек. Вы пьете с ним.

При том, мне кажется, гораздо больше,

Чем следует; не глупо ль прозвучало,

Что следует пить водку, эту мерзость,

Губящую как тело, так и дух?

Я – враг ее: она мне причинила

Так много горя; матери моей

Ускорила кончину, потому что

Отец мой, вечно пьяный, поведеньем

Бессовестным ее в могилу свел.

Я – враг ее, а раз отец – пропойца,

Естественно, что и ему я враг.

И если вы действительно хотите

Мне другом быть, не пейте больше, милый,

И не ходите в этот дом проклятый,

Где нераздельно властвует вино”.

* * *

Мы долго в этот вечер говорили

И с каждой фразой думами сближались,

Бродя сначала зимним Приоратом,

А под вечер по улицам-аллеям,

Залитым электрическим сияньем

И занесенным белым покрывалом.

Снег сыпался, и, в отблесках фонарных,

Любовь в глазах у Златы расцветала;

В своих глазах любви не мог я видеть,

Но девушкины очи говорили

Так ясно мне, что и в моих глазах

Заметили они расцвет любовный.

Я этого не чувствовать не мог.

С последним поездом мы возвратились

В столицу, я отвез ее до дома

И, слово взяв встречаться и по почте

Беседовать, отправился к себе.

* * *

В те годы я бывал ежевечерне

В театрах, преимущественно в Зале

Консерватории, где Церетели

Держал большую оперную труппу.

Я музыку боготворю не меньше

Поэзии, и удивляться надо ль,

Что посещенье оперы являлось

Потребностью моей необходимой.

В сезон поста великого, у Гвиды

Я слушал итальянцев с упоеньем.

По воскресеньям даже дважды в день я

Ходил в театр: и вечером, и утром.

Нечасто исполняемые пьесы

Давались там: “Германия” Франкетти,

“Заза” Леонковалло, “Андриена

Де Лекуврэр” синьора Чилеа,

Там удалось прослушать “Джиоконду”,

Чтоб временно увлечься Понкиелли,

Где так неподражаем Титто Руффо…

Да, имена там были звездоносны:

Певала там и Лидия Берленди,

И Баронат, и Гай с Пеллингиони,

И Арнольдсон с Ансельми, Баттистини,

И Собинов, и Фигнер, и Клементьев.

Липковская там делала карьеру,

И Монска промелькнула метеором,

И упояла нас колоратурой

В “Титании” кудесница Ван-Брандт.

Она была великою малюткой,

И это имя – целая эпоха

В моих переживаниях музыкальных.

И Мравина Евгенья Константинна,

Моя сестра троюродная, Сказка,

Снегурочка и Жаворонок Вешний,

В тот год дала прощальный свой концерт,

Заканчивая деятельность грустно,

С печатью смерти, со следами прежней,

Блистательной когда-то красоты.

Со мной в театр ходить любила Злата,

И юная старушка “Травиата”

Сближала нас немало, слава ей!

И как бы “Травиату” ни бранили

За ветхость, примитивность и слащавость,

Не поддаваться чарам этих звуков

Не в силах я и “слабостью” горжусь:

Любя ее до дней своих последних,

Я этим самым верен милой Злате,

И, отдавая должное Пуччини

И Дебюсси, я Верди не отверг.

* * *

По вечерам, когда она кончала

Работу в мастерской, я приходил к ней

И дожидал у лестницы. Она

Спускалась вниз. Я целовал ей руки,

Заглядывал в глаза и, повторяя

В восторге имя, сладостное слуху,

И плакал, и смеялся, как дитя…

О, как она была нежна со мною,

Моя подруга, золотая Злата!

Как глубоко и солнечно любила,

Во всем меня оправдывая вечно!

Мы с нею шли по улицам бесцельно,

Но и бесцельный путь был полон цели:

Он вел к вершинам чувства молодого,

И в этом крылась благостная цель.

Так мы встречались часто, но и писем

Немало посылали мы друг другу,

И, если же собрать теперь, поэма

Моя, пожалуй, станет бесконечной,

И не ее ли письма неземные,

Земной рукой написанные, дали

Тебе, о Русь, жемчужную поэзу:

“Не может быть! вы лжете мне, мечты!”

* * *

Я беден был. Я жил на средства дяди.

Он маме ежемесячные суммы

До дня, когда мне счастье улыбнулось,

Переводил корректно-аккуратно,

Но переводы были так мизерны,

А жизнь в столице не была дешевой.

Сестра, имея дом свой, нам квартиру

Давала gratis и немного денег.

Я беден был, но поступать на службу

Упорно избегал: дух канцелярий

Был для меня, свободного, противен.

И чувствовать начальство над собою

Казалось мне позорным униженьем,

Но мамочка всегда со мной делилась

Последним и, отказывая часто

Себе в необходимом, доставляла

Возможность посещать театр и книги

Приобретать. Мне было лет 16,

Когда приехал к маме я с Квантуна,

Где в Порте Дальнем больше полугода

С больным отцом провел. Он после в Ялту,

Один уехал, и весной четвертой

Столетья нового, во время русско-

Японской бойни, умер от нефрита.

Замечу между прочим, что в реальном

Еще учась, стал собирать я книги.

В два года, проведенных в Петербурге,

Мне удалось, томов в пятьсот, любовно

Составить библиотеку, где были

Все классики и много иностранных

Фантастов с Мариэттом во главе.

Я к фантастической литературе

Питал с младенчества большую склонность:

За благородство бедных краснокожих,

За чистоту отважных амазонок,

За красоту тропической природы,

За увлекательный всегда сюжет.

Густав Эмар, Майн Рид, Жюль Верн и Купер,

Андре Лори, Люи де Буссенар

И Памбертон… не вам ли я обязан

Живою фабулой своих стихов?

Но Эдгар По, Джек Лондон с Конан Дойлем

Меня не увлекали никогда.

Из мистиков любил я Метерлинка

И в Лохвицкой улавливал его

Налет. Из скандинавов Генрик Ибсен

Едва ль не первый эго-футурист.

Оскар Уайльд и Бернард Шоу явно

Влиянье оказали на меня.

Из классиков Тургенев с Гончаровым

Излюблены мной были: русских женщин

Они познали сущность. Мопассан

Гуманность воспитал во мне, и Пушкин

Мой дух всегда заботливо яснил.

Благодаря хожденьям постоянным

По операм и к музыке влеченье

Мои стихи исполнены мелодий.

* * *

Я беден был – душа была богата.

Я счастлив был: меня любила Злата,

Но с ней разлука мучила меня,

И то, что приходилось ей работать,

Чтоб жить самой и помогать сестричкам,

Меня терзало непрестанно. Мне

Хотелось жить с-ней вместе, но на это

Изрядно много денег было нужно:

К себе же взять в квартиру не решался,

Боясь ее подвергнуть оскорбленьям

Не матери, конечно, нет – она

Меня любила слишком беззаветно,

Да и воспитана была прекрасно.

Боялся я другого: муж сестры

И экономка, – их квартира выше

Над нашей этажом, – могли принудить

Мою сестру лишить квартиры маму

За потаканье всем моим причудам.

Да и сама бы Злата, я уверен,

От этого проекта отказалась.

Она была горда, самолюбива,

И “сесть на шею”, выразясь вульгарно,

К моей старушке-матери, понятно,

Ее натура ей бы воспретила.

Жениться же на ней, сказать по правде,

Мне было дико и смешно немного

Не оттого, что я боялся шага

Подобного, и просто оттого лишь,

Что не имел в виду работы вскоре,

Не знал, какие ждут меня успехи.

В литературе жил подобно птичке -

Ну, кратко говоря, я был поэт!

Моя сестра единственная Зоя,

От брака мамы первого, любила

Искусство во всех отраслях, имела

Абонемент в Мариинском театре,

А Фофанов и Лохвицкая были

Всегда ее настольными томами.

И под ее внимательною лаской

В версификации я упражнялся.

Она внимала очень благосклонно

Моим довольно смелым упражненьям

И всячески их нежно поощряла.

Моя сестра единственная Зоя

Имела мужа, чуждого духовно,

Поручика саперного в отставке,

В которого в семнадцать лет влюбилась

Неопытною девушкой, – но после,

Я думаю, но я не утверждаю,-

К избраннику немного охладела,

Поближе разглядев его никчемность.

Но никогда не показала виду,

Что может быть несчастной, беззаветно

Всю отдала себя на счастье мужу.

Была высоконравственной при этом,

И никогда никто не мог услышать

От Зоечки ни жалобы, ни слова

Неудовольствия своею жизнью:

Она была весьма самолюбива

И гордо замкнута. Моя сестра

Имела дом вблизи Морской и дачу

Под Обоянью, но богатой вовсе

Ее я не решился бы назвать.

Да, мне добра она всегда желала,

Но, будучи воспитана иначе,

Чем я, условностям дань отдавая,

Не все во мне оправдывала: то уж,

Что я слонялся целый день без дела

И попадал под скверные влиянья

Людей, подчас совсем иного круга,

Стал попивать нередко, не имея

Ни денег, ни занятий, было ей

Довольно неприятно, и могу ли

За это осудить мою сестру?

Не в этом дело все-таки, и ближе

Я буду к цели, если я замечу,

Что Клавдия Романовна, сначала

В дни Зоиного детства, гувернантка,

А после брака – в доме экономка,

Игравшая большую роль в семье,

Совместно с мужем сестриным старались,

Протестности моей мне не прощая

И недолюбливая за насмешки

Над ними, нас поссорить, чтобы Зоя

Поставила мне строгий ультиматум,

Как старшая, замужняя сестра:

Принять как-либо место, благо много

Протекции имелось, иль учиться,

Чтобы экстерном выдержать экзамен

И получить, как паспорт мэра, ценз.

При этом мне советовалось – вовсе

Знакомства прекратить с родными Златы,

И даже, правда, очень деликатно,

Сквозил намек, что мне она “не пара”

И ничего хорошего не выйдет

Из нашей с нею дружбы и любви.

О, я не внял ничьим, ничьим советам

И продолжал по-прежнему знакомство

С тем, с кем хотел, на поле развивая

Большой и независимый талант.

И в этом направленьи, как и прежде,

Меня всегда любовно поощряла

Моя сестра единственная Зоя.

* * *

Я беден был, и чем я был беднее,

Тем больше мне хотелось жить, и я

Решил во имя торжества весенней

Любви, большую жертву принести.

Послушайте, не смейтесь, для поэта

И юноши пятьсот переплетенных

В сафьян и коленкор томов, любимых

Писателей, продать – не жертва ль это?

Лишиться их в один несчастный день,

Не с детства чуть ли книги собирая,

Еженедельно с них стряхая пыль,

Не жертва разве? Как для вас – не знаю,

Но для меня был труден этот шаг.

И вот из Александровского рынка

Позвать велел я Марье букиниста,

И библиотеку, тоскуя, продал

За… семьдесят рублей! На эти деньги

Я нанял Злате комнату поближе

К себе и стал с утра к ней ежедневно

Ходить и с нею проводить все дни.

* * *

О, в пятом этаже на Офицерской

Вблизи Казанской части уголок!

Пою тебя восторженно и звонко,

И вдохновенно светятся глаза!

Что книги мне! Ах, что мне все на свете!

Я приобрел подругу целиком!

Она мне в этой комнате убогой

Впервые отдалась, такое счастье

Мне подарив, какому больше в жизни

Уж повториться не было дано!

Такое счастье, что и мне, поэту,

Волхву кудесных слов и выражений,

Словами невозможно передать!

Такое счастье сильное, большое,

Живое, неповторное такое,

Что даже страшно, как могу на свете

Еще я жить, то счастье потеряв!

Такое счастье, истинное счастье,

Которое спустя шестнадцать весен

И разлюбив с тех пор полсотни женщин,

Испытываю всей своей душой!

Такое счастье ярко-золотое,

Что и теперь его припоминая,

Я жмурить принужден глаза мечты,

Иначе сердце может разорваться.

Иначе я с ума сойду – такое,

Такое счастье мне дала она!

* * *

Все это продолжалось три недели,

И деньги были прожиты. Достать их

Старался тщетно: неоткуда было.

Чего не передумал в это время,

Выискивая способы! Подруга

Решительно противилась, жалея

Меня всем сердцем, и нашла работу,

На все мои мольбы не обращая

Вниманья, у придворной генеральши.

Я до пяти часов ее не видел

И приходил к моменту возвращенья

Ее с работы. Было очень больно,

Что ей помочь ничем не мог. Да, Злата

В иных условьях сделала бы имя

На поприще каком-нибудь другом.

Она была способной, развитою,

Недюжинною девушкой. Тем хуже,

Что был я так преступно легкомыслен.

* * *

К концу Поста приехал из именья

В столицу дядя Миша по делам.

Он пригласил меня к себе поехать

Встречать совместно Пасху. Вся семья,

За исключеньем дочери замужней,

Моей кузины Лили, собралась

В усадьбе. Я любил край новгородский,

Где отрочество все мое прошло.

Я с радостью поехать согласился,

Но больно было мне расстаться с Златой

На две недели. Ехать вместе с нею

Увы, не мог, условности мешали:

Она была любовницей моею,

А не женой. В семье же дяди строго

К безбрачью относились. Я в смущеньи

Довольно долго колебался. Видя

Мое желанье ехать, деликатно

Она пошла навстречу мне, здоровье

Мое найдя расшатанным немного

И деревенский воздух мне полезным.

* * *

Мы были к утру на лазурной Суде.

От станции верстах в семи, не больше,

Именье дяди, при впаденьи Кемзы

В мою незаменимую реку.

Лиловый дом на берегу высоком,

Вокруг глухие хвойные леса.

Мои кузены – Кока и Володя -

Любили спорт в его разнообразье:

С утра мы с ними бегали на лыжах,

Спускаясь к рекам с берега крутого,

Днем запрягали в санки “Сибарита”

Иль “Верочку” и мчались в Заозерье,

И вместе с нами мчался темный лес.

Я вспоминал свою любовь былую,

Любовь души двенадцативесенней

К другой душе пятью годами старше,-

Я вспоминал любовь к кузине Лиле,

Смотря на эти милые когда-то

По детским впечатлениям места.

Не странно ли, они не волновали

Меня, как раньше: полон был я Златой

Физически, духовно – целиком,

Она прислала мне письмо, в котором,

Благословляя нежно-матерински,

Писала, что заказчица на лето

Решила ехать в Гатчину, где дачу

Уже нашла себе, что, понимая

Мою любовь к природе, Злата тоже

Поедет с нею, но не будет вместе

На даче жить, а комнату подыщет,

Чтоб навещать ее мне было лучше.

“А ты, – она писала, – с мамой в Пудость

На лето наезжай, там есть форели,

И лодка, и река, и все, что надо

Тебе иметь, да и ко мне поближе

От Гатчины – четвертая верста”.

Как раз кончались праздники, и вскоре

Я возвратился в строгий Петербург.

Идет весна в сиреневой накидке,

В широкой шляпе бледно-голубой.

И ландышей невидимые струйки

Бубенчиками в воздухе звучат.

Она, смеясь, мои щекочет нервы,

Кокетничает мило и остро,

Вплетает в грезы нежно пасторали

Весенней сельней прелести полям,

Цветет лугами, птичками щебечет,

Она – полувиденье, полуявь…

Я к ней спешу и золотою Златой

Вдруг делается юная весна,

Идущая в сиреневой накидке,

В широкой шляпе бледно-голубой.

* * *

На следующий день по возвращеньи

Я за город пошел из Петербурга

С утра пешком, здесь были две причины:

Во-первых, доказать хотел я Злате

Свою любовь, которой не опасна

Ни удаль сорокатрехверстной пыльной

Экскурсии по шпалам, ни затрата

Энергии, чтоб с нею повидаться;

А во-вторых, подчеркивал я этим

Торжественность и трогательность встречи,

Как бы уподобляясь пилигриму,

Спешащему благоговейно в Мекку.

Я шел Балтийской линией. Мой отдых

Был в Дудергьере, сладостно-картинном,

У озера, похожего на лужу.

Потом я шел на Тайцы, встретил Пудость

Впервые на пути своем, где речка

Ижорка малахитовой водой

Своей меня совсем зачаровала

И где я мимоходом нанял дачу.

Я к девяти был в Гатчине у Златы,

Которая от радости свиданья

Нежданного, узнав еще вдобавок,

Что я пришел пешком к своей любимой,

Сначала как-то вся оцепенела

На миг, затем с рыданьями на шею

Мне бросилась, лицо мое целуя

И хохоча сквозь слезы, от восторга.

Как ласково она меня кормила!

Как радостно она меня встречала!

Любовно на руках своих качала…

Я голову склонил к ней на колени.

Она меня баюкала и, близко

Склонясь, в глаза мучительно смотрела:

“О неужели можем мы расстаться

Когда-нибудь?” – она шептала тихо.

И я, сражен недопустимой мыслью,

Отчетливо сказал: “Не бойся, Злата,

Пока я жив, всегда с тобой я буду”.

О горе мне: я клятвы не сдержал!

* * *

Я приезжал к ней часто. Переехав

На дачу вскоре, чуть не ежедневно

С ней виделся. Так ярко сохранилось

Одно в блестящей памяти свиданье,

Единственное в некотором роде.

Однажды, нагулявшись вдоволь в парке,

Мы с ней пошли к Варшавскому вокзалу

Она меня на поезд провожала

Последний, шедший ночью в Петербург

Была пора истомная июнья,

Цвела сирень, певучая чарунья,

И, в станционном садике гуляя,

Мы сели на скамейку над прудом.

Сплошной стеной цветущей и душистой

Заботливо кусты сирени влажной

От публики нас отделяли. Злата!

Ты помнишь ли сиреневую ночь?

Лобзаньям нашим счет велся ли в небе?

Что ж нам теперь его не предъявляют?

В уплату жизнь пришлось отдать бы! Злата!

Ты помнишь ли сиреневую ночь?

Любовью и сиренью упоенье,

Угар и бред, и снова поцелуи,

И полугрусть, и радость, и тревогу,

И иступленность ласк… О Злата, Злата!

Ты помнишь ли сиреневую ночь?

Соединив в лобзаньи наши лица

В душистую сиреневую влагу

Бросали опьяненные… О Злата!

Ты помнишь ли, ты помнишь ли ту ночь?

Ты не могла забыть ее, я знаю

И каждый год тебя благословляю,

Предчувствуя грядущую сирень!

* * *

На дачу переехав, первым делом

Я начал строить небольшую лодку

По собственному плану. Наш хозяин

Крестьянин Александр Степаныч, плотник

Был превосходный. Через две недели

Она была совсем уже готова.

С каютой парусиновой и с носом,

Остро и резко срезанным, похожа

Была своей конструкцией на крейсер.

Я дал названье ей – “Принцесса Греза”.

Она предназначалась мной для наших

Прогулок по Ижорке. Так для Златы

Был приготовлен маленький сюрприз.

Мне флаг она впоследствии в подарок

Андреевский, морской, своей работы,

Преподнесла, и я его хранил

До своего отъезда из России.

* * *

Белеет ночь изысканно больная,

Мистическая, призрачная ночь.

Вздыхает Май, невидимый для глаза,

И отдыхает, лежа перед дальним

Путем на юг до будущей весны.

Июль во всем: и в шепоте дремотном

Зеленых струй форелевой реки,

И в золотисто-желтых ненюфарах,

И в еле уловимых тайных чарах

Пьянительного воздуха ночного,

И в поволоке ненаглядных глаз.

Она поет вполголоса, склоняя

Свое лицо к волне, то сразу резко

Ко мне свои протягивает руки

И прижимает к пламенной груди

Меня, в уста целуя бесконечно,

То шепчет еле слышно, с тихой грустью,

Исполнена мучительных предчувствий:

“О, неужели можем мы расстаться

Когда-нибудь?” – и горько, горько плачет

Вдали дворец нахмурен обветшалый

И парк, – из кедров, лиственниц и пихт,-

На берегу реки затих. Он грезит

Пирами императора, когда

Безумствовал державный неврастеник

В тени его приманчивых ветвей.

Как говорит преданье, Павел Первый

В болезненных неистовствах был страшен

И убивал опальных царедворцев

Во время вспышек злой неврастении.

И знает кто? Быть может, эти вопли

Нетопырей, летающих над речкой,

Невинно убиенных голоса?

Шумит, шумит падучая стремнина.

Бежит, бежит зеленая волна.

Из-под плотины с брызгами и пеной

Река кристально чистая течет.

Стремительным течением влекома,

К водовороту льнет “Принцесса Грёза”.

Задержана умелою рукою,

Как перышко, отпрядывает вспять.

Прозрачно дно реки. Бесшумной стрелкой

То там, то здесь фунтовые форели

Скользят в воде, и сердце рыболова

В томленьи сладком только замирает.

Ночь белая, форели, зелень струек

И веянье невидимых жасминов,

И лирикой насыщенные речи,-

Как обаятельна на этом фоне

Неповторимая вовеки Злата!

Из Гатчины, куда к ней ежедневно

Почти ходил, ночами возвращался,

И каждый раз до самой нашей дачи

Меня моя подруга провожала.

Потом мы с нею шли на полустанок,

И в поезде, идущем на рассвете,

Она спешила прямо на работу.

Когда она спала? К моим моленьям -

Беречь себя – она была глухою.

* * *

Кончался август. На “Принцессе Грёзе”

Я быстро плыл на почту к полустанку,

И под мостом чуть было не наехал,

С разлета, на застрявшую там лодку,

В которой было трое пассажирок:

Одна из них была совсем старухой,

Была другая девочкой-подростком,

А третья дамой лет под двадцать семь.

Последняя веслом старалась тщетно

От сваи оттолкнуться. Видно было,

Что лодка их засела очень прочно,

Попав на камень, скрытый под водою.

Я к ним подъехал и по-джентельменски

Им помощь предложил свою, и дамы

Рассыпались в признательности: странным

Казалось им их положенье. Быстро

Подъехав задним ходом к ним кормою,

Я на буксир взял лодку их, и тотчас

Та с камня соскользнула. Все случилось

На протяженьи нескольких мгновений.

Средь шуток, сопряженных с катастрофой,

Я с ними познакомился, и Дина,

Сидевшая на веслах, оказалась

Любезной, интересною брюнеткой,

Кокетливой, веселой и пикантной.

В деревню мы уже вернулись вместе,

Причем их лодка о бок шла с моею.

Прощаясь, тетка Дины приглашала

Бывать у них, а Дина благодарно

Мне крепко руку сжала и глазами,

Что я понравился, красноречиво

И выразительно дала понять.

* * *

Я вечером сидел, читая в лодке,

И грезил, как всегда, о милой Злате,

Которую я в этот день не видел.

Испуганно я вздрогнул, пробужденный

От грез своих: красивое контральто

Нарушило мечты мои: “О ком вы

Мечтаете и не меня ли ждете?”

То новая моя знакомка Дина

Подъехала бесшумно в лодке и, швартуясь

У борта “Грёзы”, вкрадчиво спросила:

“Переходите же ко мне скорее,

И поплывем куда-нибудь подальше:

Я вас сведу на остров отдаленный,

На остров голубой и доброй Феи”.

По правде говоря, я растерялся

От неожиданного появленья

Ее у нашей пристани, и прыгнул,

Почти не рассуждая, к ней. Плутовка,

Довольная моим повиновеньем,

Лукаво улыбаясь, протянула

Капризным жестом руку, и поплыли

Мы по реке на отдаленный остров.

* * *

Не добрая и голубая фея

Владела этим островом, а злая

Коварная, дурманящая разум.

И было имя этой феи – Бред.

И мы подпали под ее влиянье.

Мы покорялись всем ее причудам,

Безвольными игрушками мы стали

Бесчисленных эксцессов развращенной.

Жестоко-похотливой феи Бред.

Я был в бреду: мне диким не казалось,

Что женщина, душе моей чужая,

Меня целует судорожно в губы,

Принадлежащие совсем другой.

И с широко раскрытыми глазами,

В которых пышет явное безумье,

Мне говорит: “Хочу тебя! Ты – мой!”

В тот миг мне это диким не казалось

И не могло казаться: в опьяненьи

Разгулом звучно-чувственных эксцессов,

Я потерял способность рассужденья.

Будь проклят остров чувственной колдуньи

И ты, мне адом посланная встреча,

И обольстительная фея Бред!

Из-за тебя я потерял невинность

Своей души, незыблемую верность

Одной, одной! Я спутницу утратил

Незаменимую родную Злату.

* * *

То был сигнал к грехопаденьям сладким.

Так начался мучительный роман.

Я был в бреду, но в проблесках сознанья,

Рыдал, в ожесточеньи проклиная

Себя за слабость, каялся, и Злате,

В пречистое лицо смотреть не смея,

Готов убить был ветреную Дину.

Однако, только слышал шелест платья,

Соблазнами насыщенного, только

Глаза ее, искавшие моих,

Прищуривались наглым обещаньем

Невероятно-извращенных ласк,

Я забывал про все, и к ней в объятья

Бросался, как в кипучий водопад.

Я круто прекратил бывать у Златы,

Не отвечал на письма, сильно запил,

Страдая, упивался новой страстью.

Совсем запутался в противочувствах.

И вскоре переехал с дачи в город,

Где с Диною всю осень провозился,

Когда она, найдя в кафе-шантане

Ангажемент, уехала в Архангельск.

А в октябре пришла ко мне внезапно,

С трудом в себе побарывая гордость,

Проститься – мной утерянная Злата.

“Родной мой, я пришла к тебе проститься,

Не говори, избавь от объяснений.

Не надо их: мне слишком больно, милый.

Ты прав всегда, неправым быть не можешь.

Не надо оправданий, чтобы ложью

Не осквернял ты уст своих правдивых.

Прости меня за дерзость: я не это

Сказать хотела: лгать ты не умеешь.

Ты прав всегда, и ты всегда мне дорог.,

Ты честный, чудный, чистый, справедливый.

Во всем виновна только я: я грубо

Нарушила, родной, твое доверье:

Тебе я изменила пятикратно.

Прости меня, молю, тебе я больно

Своим признаньем делаю, любимый.

Но я такая грязная. Мне дурно.

Дай мне воды, пожалуйста. Спасибо.

Я гадкая, я скверная. Не стою

Тебя совсем. Родной мой, я проститься

К тебе пришла сказать, что неизменно

И несмотря на все свои паденья,

Люблю тебя. Благословенье Божье

Да будет над тобой. Прости от сердца

Меня, и я уйду с твоей дороги”.

* * *

Какую боль она мне причинила

Своими сердце рвущими словами!

Как я ее на миг возненавидел

И, проклиная, в ослепленьи гнева

Занес над нею руку, чтоб ударить

В лицо красивое и дорогое

Но я сдержался и, в изнеможеньи

Заплакав горько, жалобно, по-детски,

Упав к ее ногам, молил вернуться

И восклицал: ”Неправда! О, неправда!

Ты на себя клевещешь! Невиновна

Ты в возведенных на себя поступках.

Скажи мне, успокой, что ты все та же

Моя непогрешимая, святая…

Вернись ко мне…” Но скорбно головою

Склоненная, она сказала: “Нет,

Я не вернусь, я не могу вернуться:

Я – падшая!..”– и, не окончив фразы,

В рыданьях содрогнулась над столом.

Я восклицал: “Не верю! Быть не может!

Ты – чище чистоты самой. Но если -

Хотя я этого не допускаю -

И изменяла мне, о, неужели,

Любя тебя, я не найду прощенья

И оправданья в сердце, жившем только

Тобой одной, тем более, что сам я

Действительно преступен пред тобою?!”

Я Злате рассказал о встречах с Диной

В подробностях во всех чистосердечно,

Молил ее, – была неумолимой.

И, о любви своей твердя упорно,

Меня благословив, простив и плача,

Она ушла – и погрузилась ночь.

О Боже! Упокой в раю лазурном

Классическое счастье, что убито

Разнузданными чувствами моими.

И легкомыслие мое, и юность,

И слабость пред соблазном оправдай.

О Боже! Упокой в раю лазурном

До твоего пришествия второго

Все наши речи нежные, все мысли,

Друг другу предназначенные, радость

Свиданий вешних, ночи съединений

И душ, и тел по Твоему завету.

Любви же нашей Ты, о милосердный,

Великий Бог, свершивший чудо встречи

Двух половин единственной души,

Дай вечно жить и сотвори ей память

На веки вековечные. Аминь.

ЧАСТЬ II

Моя сестра единственная Зоя

Скончалась девятьсот седьмой весною,

Молниеносным церебросникальным

Смертельным менингитом сражена.

Ей было только тридцать два, и эта

Внезапная нелепая кончина

Произвела большое впечатленье

На всю семью и всех знакомых наших,

Ее любивших искренне. Сраженный

Несчастьем, я забыл совсем и думать,

Что умерла она без завещанья,

И потому наследства я лишался:

Дом перешел к двоюродному брату,

Имущество ведь было родовое.

Мы с мамой переехали немедля

В излюбленную Гатчину на дачу.

Светлейшая грузинская княгиня,

Рожденная немецкая графиня,

Две комнаты сдала в своей квартире.

Она была художницей. Любила

Искусство, но была “toquee” немного.

Притом нередко сильно выпивала.

Лет сорока сановника вдовою

Оставшись, замкнуто, уединенно

На пенсии жила. Ее рассказы,

Исполненные образности, дали

Впоследствии мне тему для поэзы.

Она ко мне весьма благоволила.

И часто с нею сидя на балконе,

Беседовали мы до поздней ночи.

Но беспокойный княжеский характер

И постоянные ее причуды

На нервы наши, Зоечкиной смертью

Расшатанные, действовали скверно,

И через две недели, вняв советам

Знакомого профессора, мы с мамой

Себе другую дачу подыскали,

Покинув ее сумрачную Светлость.

* * *

Тогда к нам часто приезжали гости.

Профессор пенья, древний киевлянин,

Противник существующей системы

Горизонтальной нотной, реформатор

С проектом вертикальных начертаний,

Фанатик проводимой им идеи;

И штаба генерального полковник,

Спирит и мистик, Зоечку любивший,

Так безнадежно в культ воздвигший имя

Ее, к нам приезжал еженедельно;

Затем подруга Зои, институтка,

Большая меломанка и лингвистка,

Эстетка Александра Алексанна,

Моих прогулок спутница, природу

Красиво понимающая, тоже

Гостила в это лето две недели.

* * *

Однажды с ней, направясь к Приорату,

Мы шли по городу. У госпиталя

Дворцового я встретил даму в черном,

Которая, завидев в отдаленьи

Меня, внезапно круто повернула

И прочь пошла знакомою походкой;

Узнал я в даме Злату. Дорогая,

Что побудило новое страданье

Мне причинить? Зачем ты отвернулась

От любящего сердца? Ах, в то время

Ты мне была особенно желанна:

С кончиной Зои круг друзей по духу

Вновь сузился, и ты была так кстати.

Я чуткой Александре Алексанне,

Участливо спросившей о печали,

Поведал скорбное повествованье

Нарушенного встречей с Диной счастья.

Над озером мы долго с ней сидели.

И гладила она мне мягко руки,

И траур по моей сестре носимый

Так свято ею, одухотворенный

Прелестный тонкий профиль оттеняя

И делая лицо ее бледнее,

Являл печали олицетвореньем

Изысканную строгую фигуру.

Она меня любила, мне казалось

Уже давно, и, может быть, признанья

Мои ей тоже причинили боль.

* * *

До октября мы прожили на даче

И с камеристкой фрейлины царицы,

С шатенкой Лизой, девушкою стройной,

Живущей рядом с нами, как-то ночью

У нас в саду я встретился в предгрозье

И познакомился непринужденно.

Мы стали с ней друзья. Она в минуту

Свободную шла в сад ко мне, и часто

В беседах проводили мы все ночи.

Она была тогда уже невестой,

Но чувствовала сильное влеченье

Ко мне и дружбу. Даже целовала

Меня не раз, но чистым поцелуем.

И никогда у нас не возникало

Предположенья сблизиться телесно.

Я после приезжал к ней даже в гости

И с ней встречаться было мне отрадно:

Она была хорошим человеком.

* * *

Я получил письмо по почте. Зина,

Сестра певички Дины, та, что в лодке,

На камень севшей, девочкой-подростком

Была мне обозначена, свиданье

На набережной, у Канавки Зимней,

Мне назначала. Жил я одиноким,

Ведя отшельнический образ жизни,

Лишь в опере по-прежнему бывая.

Но, новым сердцем заинтересован,

Пошел охотно выслушать мотивы,

В нем ныне возникающие смутно.

В семнадцать лет она была блондинкой

Миниатюрной, полной, не лишенной

Пленительности. Очи голубые

Смотрели так безгрешно и открыто.

Ноябрьский снежный вечер над Невою

Уже сгустил свой лиловатый сумрак.

И возвещали дальние куранты

Грядущий час вечернего гулянья;

Меня остановила Зина первой,-

Рассеянно чуть не прошел я мимо.

Мы прогуляли с нею целый вечер,

И от нее я выслушал признанья

В любви давнишней, “с первого же взгляда”

Она жила одна у старой тетки,

Вдовы какого-то там адвоката.

Мне Зина приглянулась, и тогда же

Я предложил ей переехать в Пудость.

Она охотно сразу согласилась.

И вскоре мы поехали в деревню,

Где Александр Степаныч, тот крестьянин,

Что строил мне мою “Принцессу Грезу”,

В своей избе возвел перегородку

(Большая дача не имела печек),

И Зина поселилась там в уюте

И теплоте, а я из Петербурга

В неделю раза два к ней начал ездить.

* * *

Любил ли я ту девочку? Конечно.

Я всех любил по-своему. И как бы

Я мог брать женщин без любви взаимной?

Единственной любовью и бессмертной,

И неизменной, я любил лишь Злату,

И к ней любовь – с другими нет сравнений.

Но ведь из этого не вытекает,

Как следствие, что я остался верен

В отсталом смысле лишь одной, и сердце

Свое живое умерщвлял ненужным

Ни мне, ни Злате воздержаньем страсти

И нежности. Без женственных касаний

Моя душа художника зачахла б.

Мне с Зиночкой уютно было: томной

Она окутала меня любовью.

И я любил ленивые движенья

И теплоту ее объятий сильных.

Она была земною, равнодушной

К искусству и мещанкой в полном смысле.

Но все же с нею изредка приятно

Встречаться было мне.

* * *

Полковник Дашков,

Спирит и мистик, Фофанова стансы

Одни, любимые моей сестрою,

Напомнил невзначай и предложил мне

Поехать, познакомиться с поэтом,

В то время жившим в Гатчине. Мы к Зине

Заехали позавтракать, с собою

Слеурова корзину взяв с мадерой

И разными закусками. Оттуда

Пошли мы лесом в сумерки к поэту.

…Шлагбаум. Рельсы. Старая часовня.

Ноябрьский вечер. Звезды и луна.

Навстречу мужичок в тулупе теплом,

Дубленом, в валенках, в лохматой шапке.

– “Не знаешь ли, любезный, где живет тут

Писатель Фофанов?”– Проникновенный

Взгляд мужичка на нас из-под очков

И еле уловимая усмешка:

“Я – Фофанов”…

* * *

О, Константин Михалыч!

Да разве вас забыть я в состояньи?

Ведь вы такая прелесть, в самом деле!-

Герой, пророк и русский мужичок,

И с головы до ног поэт великий!

Герой вы потому, что не страшились

“Великих мира бренного сего”,

И хлесткие, и злые эпиграммы

Говаривали часто в лица людям,

Стоявшим у кормила черной власти.

Пророк Вы, потому, что предсказали

Мне будущность мою, ее предвидя,

Не ошибаясь в людях, с кем случалось

Встречаться вам на жизненном пути.

И потому Вы мужичок российский,

Что, им родясь, гордясь происхожденьем

Своим, Вы все условности отвергли

И своему мужицкому наряду

Остались верны в простоте душевной.

Поэт Вы потому, что Вы… поэт!

* * *

Он нас повел к себе, где познакомил

С женой и сыном Костей. Этот мальчик

Впоследствии Олимпов, футурист,

Сошел с ума, когда отец скончался.

Пункт – мания величья. Вырожденцем

Он несомненно был. Его мне жаль.

Детей всех было девять. Я их знаю.

Мне больше нечего о них сказать.

Жена поэта Лидья Константинна,

Седая в сорок лет, производила

Тяжелое, больное впечатленье:

Она пила запоем и держала

Себя совсем безнравственно. Не должен

Я это скрыть – совсем наоборот.

В причинах, право, трудно разобраться.

То ли поэт споил подругу, – то ли

Она его – судить об этом трудно.

Несчастная семь раз с ума сходила.

* * *

Восторженно приветствовал Поэта

Во мне экстазный Фофанов! И в первый

Знакомства день мне посвятил акростих.

Четыре года с этих пор мы были

Знакомы с ним. Его я видел разным:

Застенчивым, когда бывал он трезвым,

Нередко гениально вдохновленным,

В минуты опьяненья невозможным:

И наглым, и воинственным, и зверским.

Но все же доброта его бесспорна,

Талантливость ярка и разум ясен.

Он написал мне двадцать поевящений,

Гостил по дням, не пил, случалось, вовсе,

Причем дырой зияла эта трезвость

На нашей жизни, и ее чинили

Надежною заплатой опьяненья.

Чинили мы, как истые поэты,

Ухабно карусельные попойки.

* * *

По-прежнему меня тянуло к Злате,

По-прежнему исполнен был я ею,

О чем твердят весьма красноречиво

Того периода мои поэзы.

И вот, не в силах сдерживаться больше,

Попал я как-то снова к Тимофею,

Спросить его о ней мне захотелось,

Прочувствовать ушедшее былое,

Возникшее у дворника в подвале.

Знакомая прекрасно обстановка

Отчаянье такое всколыхнула

Во мне, что стал я пить, и в результате

Допился до потери представленья,

Где я, зачем и что со мной… В разгаре

Попойки (видно, было так угодно

Судьбе моей) раскрылась дверь и Злата

Предстала перед нами на пороге.

Я смутно понимал тогда; однако

От встречи получилось впечатленье

Тяжелое: любимая, сначала

Застывшая безмолвно и с тоскою

Смотревшая на оргию, вдруг резко

Какое-то ударное по сердцу

В негодованьи бросила мне слово

И скрылась, хлопнув дверью возмущенно.

Та встреча предпоследней оказалась.

Спустя семь лет мы встретились в последний,

Последний раз – на несколько минут.

* * *

Опять весна, вторая после счастья,

Испытанного с вечно дорогой.

Опять весна пришла, и сердце снова

Упилось пламным солнечным вином.

Опять сморчков коричневые губки

Набухли на опушке лесовой.

Опять подснежники заголубели,

И вся земля опять пошла вверх дном.

С Перунчиком, поэтом-анархистом,

Моих же лет, с которым я случайно

У Фофанова сблизился весною,

Уехали мы в Пудость, где избушку

На курьих ножках сняв, ловили рыбу,

Мечты, стихи и девок деревенских.

Еще в начале года я расстался

С любовницею третьей: поведенье

Ее меня принудило. Хозяин

Избы такие сообщил мне вещи,

Что поступить иначе я не мог бы.

* * *

Кума Матрена (с нею мы крестили

У лодочного мастера ребенка)

По вечерам в избу к нам забегала -

Поговорить, попеть и посмеяться.

Исполнилось ей только восемнадцать.

Она имела средний рост, фигурой

Была полна немного, но красивей

Матреши – девки не было в деревне.

Я называл ее Предгрозей: имя

Я произвел от душного: “предгрозье”.

Она томила, как перед грозою

Томит нас воздух. Всей душой простою

Она меня любила, и не мудрой

Была любовь моей ингерманландки.

Два лета мы любились. Много песен

О ней пропето, много поцелуев

Друг другу нами отдано взаимно.

Ах, хороша была кума Матреша!

* * *

Андрей Антоныч, краснощекий мельник,

Катюлиньку любовницей имевший,

Печальную и скромную простушку,

Наш постоянный ярый собутыльник,

Вдруг воспылал к моей Предгрозе страстью,

Ответной в девушке не возбуждая.

И как-то раз, во время запоздалой

На мельнице пирушки нашей, вздумал

Меня убить из ревности, огромным

Ножом взмахнул над головой моею.

Перунчик, благородный мой приятель,

Взревел, как тигр, и мельника за плечи

Схватив, швырнул под стол, тем спас мне

жизнь.

С утра чем свет пришел Андрей Антоныч

В избушку к нам с мольбою о прощеньи.

И я, его отлично понимая,

Сердиться и не думал. В этот вечер

Веселую справляли мировую.

И с той поры не трогал он Предгрози,

Ко мне питая искреннюю дружбу.

Хорошее, читатель, было время!

Свободными мы были удальцами,

И наши юношеские проказы

Отмечены в моих воспоминаньях

Отвагой, благородством, прямодушьем.

* * *

Прошло еще два года. Много женщин

Дарили мне любовь свою и нежность:

Annete, похожая на гейшу; Olli,

Эстоночка с эгреткой; Карменсита,

Мучительница сладостная; Флёртон,

Щекочущая мозг синьора,

И Шура с изумленными глазами,

И Паня с оскорбленными устами,

И Лапочка, и Дунь, и Maricon…

Достаточно. Довольно. Дальше, дальше…

Все это только сладостные миги.

Все это пусто, кратко и мишурно.

Не настоящее какое это.

Я вспоминаю день иной, сыгравший

Большую роль в моей дальнейшей жизни,

Я вспоминаю день прихода Лизы,

Сестры моей боготворимой Златы,

Я вспоминаю день начала с нею

Значительного властного романа.

* * *

Она пришла семнадцатой своею

Невинной и мечтательной весною.

Она пришла, как раненая серна,

В своей любви нашедшая фиаско.

Она пришла доверчиво, порывно,

Влекомая ко мне интуитивно;

Она пришла, как девушки приходят

В храм Божий или к Божьему поэту.

* * *

Князь Русов, кирасир императрицы,

Мисс Лиль полгода тонко развращая,

Обратного добился результата:

Он пробудил к себе в ней обожанье.

Когда ж ему наскучила малютка,

Жениться вздумал на аристократке

И с Лизою порвал, как подобает

Вельможе, очень грубо, очень резко.

Возмущена сиятельным коварством,

Она, недолго думая, в порыве

Негодованья, ранила кинжалом

Князька в плечо в его же кабинете.

Но тусклый князь здесь поступил, как

рыцарь:

Замяв пустячный инцидент с девчонкой,

Он просто приказал лакею Лизе

Надеть пальто и проводить до двери.

* * *

И вот пришла она ко мне и, плача,

Мне рассказала о своей обиде,

О поруганьи девственного чувства.

Она пришла, как раненая серна,

Она пришла, как девушки приходят

В храм Божий или к Божьему поэту.

– “Я лишь двоих люблю на этом свете,-

Сказала Лиза просто:– Вас и князя.

Вы мне всегда, еще в эпоху Златы,

Казались небывалой в мире болью”.

Из слов ее узнал, что Злата замуж

За видного чиновника из банка

Назад три года вышла и имеет

Уже ребенка: девочку Тамару.

Я был сражен: она ведь этим шагом

Со мной кончала навсегда. Жестокость

Ее мне причинила снова муки.

Последняя растаяла надежда,

Пусть смутная, на наше примиренье,

На съединенье в будущем, пусть – дальнем.

И странным мне казалось: Злата, чище,

Добрей кого мне не встречалось в жизни,

Вдруг эта Злата, благостная Злата,

Способна на жестокости. Как странно!

Я в тот раз, как мог, успокоил Лизу

И всматриваясь в личико, с сестрою,

С ее сестрой, мне причинившей горе,

Нашел большое сходство. Послужило

То обстоятельство причиной – новой

Глубокой связи с девушкою Лизой.

* * *

Мила мисс Лиль в английском синем платье,

Фигуру облегающем вплотную,

Когда она идет со мной по парку

С вокзала, где меня встречала.

Мила мисс Лиль с пикантной черной мушкой

У верхней губки; маленькой головкой

Каштановой качая грациозно.

Высокая и гибкая, вниманье

Всеобщее невольно привлекает.

Мила мисс Лиль, идущая со стэком

В бледнолимонной лайковой перчатке,

Картавящая щебетно, как птичка,

Кокетливые, глупенькие фразки.

Мила мисс Лиль в раздумии тяжелом,

Когда, отбросив глупости, так ясно

И глубоко умеет видеть жизнь.

* * *

“Мой милый друг, пожалуйста, немного

Побудь один и поскучай – я вскоре

Вернусь: мне надо экстренно работу

Снести”,– стрекочет девушка и, шляпу

Надев, сбегает с лестницы. Смеются

За дверью голоса, и оживленно

Две незнакомки в комнату вбегают,

Конфузятся, меня завидев. Робко

Одна из них, постарше, жмется к двери.

Другая… Но ведь это ж упоенье!

Сиреневый шнурок небрежно брошен

На тонкую точеную головку.

Ее прическа с правильным пробором

В ней выдает шатенку; брови стрелкой

Лицу, так, в меру, долю изумленья

Сурово придают; в лице тончайшем

Ирония и страстность; ноздри горды.

– “Ушла надолго Лиза?”– мне казалось,

Спросила не она, а жемчуг зубок,

Так ослепительно они блеснули.

– “Нет, вскоре будет, Вы, mesdemoiselles,

Любезны будьте сесть” – “Pardon, я дама.

А вот подруга – барышня. Садиться

Не станем мы: в такую ли погоду

По комнатам сидеть? Мы в парк стремимся,

А Вы, пожалуйста, ей передайте…

Нет, впрочем, нет: гораздо лучше, право,

Чем здесь скучать Вам одному без книги,

На полчаса пройтись – вернемся вместе”-

Я был в восторге от ее отваги

(Сказали бы “нахальство” фарисеи!)

И мы втроем ушли. Я не вернулся

В тот день к мисс Лиль. Я не пришел ни

завтра,

Ни через десять дней. Лишь через месяц

Мы увидались вновь, чтоб не расстаться

Семь полнолуний. И виной – Инстасса.

* * *

Да, мы ушли втроем. Но день весенний

Был так пригож, был так горяч и золот

И у Инстассы под сиренью глаза

Блестели так приманчиво и важно

Большие темно-серые соблазны

И так интимно прижимала руку

Мою она, что мы… вдвоем остались.

Подруга поняла, что нам помехой

Является она; на перекрестке

Ближайшем поклонилась и исчезла.

А мы пошли не в парк, а в чащу леса,

Откуда целый вечер, ночь и утро

Дороги не могли найти обратной:

Мешала страсть, затмившая глаза,

Дня через два приехала Инстасса

Ко мне на час, и ровно три недели,

Захваченная страстью, прогостила.

Была ль то жизнь? Я думаю скорее

Ее назвать сплошным дурманом можно:

Болели губы от лобзаний страстных,

Искусанные в кровь; бледнели лица

И не работал мозг в изнеможеньи.

Но ревность Инсты так была несносна,

И так дика, и так невероятна,

Что я устроил бунт, и мы расстались

Молниеносно с пламенной Инстассой.

Впоследствии, однако, с ней друзьями

Встречались мы, когда на содержанье

Ее взял князь… Атракцион Цимлянский!

Я отдохнуть хотел от связи с Инстой

И написал покаянные строки

Своей мисс Лиль. Смущенно улыбаясь,

В мой дом вошла незлобивая Лиза.

* * *

Великий Римский-Корсаков и Врубель,

И Фофанов скончались в эти годы.

И благовестом звонов погребальных

Гудели необъятые пространства.

Три гения, как светочи, погасли.

Их творчество трехкратно, триедино,

И души их, насыщенные Русью,

В слиянии своем – уже эпоха.

Ах, незабвенны Александра Блока

Слова над свежей Врубеля могилой.

“Лишь истый гений может в шуме ветра

Расслышать фразу, полную значенья”.

Все трое обладали этим даром

И постоянно вслушивались в ветер,

Отображая в творчестве тот голос,

Который изъяснял России душу:

Ведь русский ветер веет русским духом.

* * *

Роман с мисс Лиль, неровный и волнистый,

То в нежных замираньях, то во вспышках

“Чудовища с зелеными глазами”.

Как говорит Шекспир про ревность,

вспышках

Моей косматой ревности, дремавшей

До той поры и Лизой пробужденной,

Благодаря былой новелле с князем;

Роман с мисс Лиль, нам давший темень муки,

В котором искры счастья слишком тусклы.

Роман с необъяснимым недоверьем

К ее словам, и взорам, и поступкам,

Тем более, что в скверном не заметил

Ее ни в чем, был прерван новой встречей.

Взошла Мадлена на престол фатальный

Моей души тревожной и мятежной,

Моей души, как вихрь, неугомонной.

* * *

Мой дар расцвел в ту пору полным цветом,

И ею вдохновенные поэзы

Мне дали имя. Я судить не стану

О наших отношеньях, не приведших

К взаимности, как я ее трактую.

Не стану я судить Мадлены строго,

Чтоб не сказать ей много неприятных

И едких слов: к чему? – Ее кузина

Тиана ей сказала их немало

В мою защиту. Я отмечу только

Что с мужем, к сожаленью, слишком поздно,

По-моему, она рассталась; сердце

Свое тогда Тринадцатой я отдал.

Еще отмечу, что, не помня злого,

Я навсегда признателен Мадлене

За ею принесенную мне Славу.

И до сих пор не гаснет наша дружба.

И ныне в Югославии, в Апатии

Я ей пишу желанно, получая

Печальные, молитвенные письма.

В одном из них из старого романса

Цитата – “Бога ради, ей подайте:

Она была мечтой поэта”,– больно

Мое кольнуло сердце. О, Мадлена!

Не плачьте, не тоскуйте, было надо,

Должно быть, поступить, как поступили

Со мною Вы… Я вас не обвиняю.

* * *

С мисс Лиль расстались мы по доброй воле

Ее, она заметив чутко склонность

Мою к Мадлене, больше не хотела

Жить у меня. Я нежно, осторожно

Придерживал ее, но было тщетно:

Она ушла. Я, стоя на коленях,

Рыдая, провожал ее. И, плача

Ответно, Лиза долго колебалась

И вдруг ушла, стремительно ушла…

Смущен одним, как сообщает Злата,

Она сказала ей: ее я выгнал

И даже… надругался… Спорить с мертвой

Я не могу – я просто умолкаю.

А что касается ее ребенка,

Меня письмом ее сестра просила

В тринадцатому году о ней подумать.

Я жил тогда на мызе “Пустомерже”

У старенькой княгини Оболенской

С той женщиной, которая имела

Ребенка шестимесячного, дочку

Мою; та, несмотря на уговоры

И просьбы взять малютку, энергично

Противилась. То ревность или глупость?

Во всяком случае – жестокосердье.

* * *

Так шли года, и женщины мелькали,

Как лепестки под ветром с вешних яблонь:

Княжна Аруся, Сонна, Валентина

И Нефтис, и Гризельда, и Людмила,

И Фанни, и Британочка, и Вера,

И Ната – и я всех имен не помню.

Я не со всеми был телесно близок,

Но так или иначе с ними связан.

И много филигранных ощущений

Вы, милые, вы, нежные, мне дали.

Я вспоминаю всех вас благодарно.

Так шли года, и год пришел Всемирной

Войны. И Лиза вновь пришла к поэту.

Спустя три года добрая все та же

И любящая так же, как и прежде,

Она звала к себе меня. И как-то

В компании собратьев-футуристов,

Чудесно пообедав у Эрнеста,

Заехал я за нею в лимузине.

Эгисты поджидали на площадке.

Я позвонил – мне дверь открыла… Злата!

Она меня войти просила. Лизы

Не оказалось дома. Как в тумане

Я к ней вошел. Вошел угаслый, вялый

И бледно вспоминающий былое…

И было в этом что-то роковое…

Я был нетрезв и утомлен. Неясно

Соображал. Мне все казалось сном.

* * *

Спустя семь лет, в Эстонии, в июле

Пришло письмо от Златы из Берлина.

Откуда адрес мой она узнала?

Но своего мне не дала. О, Злата!

О, Женщина! Твое письмо – поэма.

Я положил его, почти дословно

На музыку – на музыку стихов.

ПИСЬМО ЗЛАТЫ

Hermsdorf, 6 июля 1921 г.

Родной мой! Все твое, что в нашей скудной

Читальне зарубежной я нашла,

Я прочитала. Чистый, благородный

Мой друг, спасибо. Оказалось ложью,

Что грязью ты забрасывал меня.

А эта мысль пятнадцать лет терзала

Меня, и я, под этим впечатленьем,

К твоим стихам боялась прикоснуться.

Не странно ли, что я пишу тебе,

Когда уж все давным-давно забыто?

Я чувствую, ты горе перенес,

И ты поймешь меня, я в это верю.

Душа твоя скорбит, и, значит, ты -

Мой брат, душе моей родной и близкий.

О, правильно пойми меня: ведь мне

Не надо ничего; я знаю – поздно.

Поэтому мне легче говорить,

Забытую потерю вспомнить легче.

Я расскажу тебе, что на душе

Давно уже лежит тяжелым камнем.

Я одинока в мире. Я живу

Лишь для детей, для девочек двух бедных;

Имею мужа, чуждого душе;

Меня он любит искренно и нежно,

В ответ себе не требуя любви,-

И я ему за это благодарна.

Моих детей он любит, как отец,

Заботится о них; он свято верит

В порядочность мою и твердо ждет,

Что полюблю когда-нибудь его я -

Но благородство умерло во мне…

Ведь одинокой женщине детей

Воспитывать, родной мой, очень трудно.

Нет мужества, нет силы мне одной

Идти путем тернистым. Пред глазами

Стоят примером детские глаза

Мои и юность. Ты, конечно, помнишь,

Что матери, и дома, и отца -

Всего была я лишена. Уж с детства

Я ощущала пропасть. Было жаль

Мне маленьких моих сестер-сироток,

Но я была бессильна им помочь.

Ты знаешь все, ты многое сам видел.

Ты помнишь, к нам пришел – такой простой,

С открытою душою, добрый, равный,

И грубости, ах, не было в тебе.

Ты был красив своею простотою.

Душа была красива и светла.

Но ты был молод: ширь твоей натуре

Была нужна и бурно жизнь влекла.

Тебя я полюбила, избегала

Тебя, тебе отдаться не хотя:

Я видела те разные дороги,

Которые судьбою были нам

От века предназначены, но вместе

С тем, видела и сходство наших душ.

Я отдалась тебе самозабвенно.

Ты был моей любимою мечтой.

Так время шло, и ты во мне подругу,

Хорошенькую девочку, любил,

Горячие даря мне ласки; все же

Рвалась от боли вся моя душа.

О, неужель, мечта моя, душою

Своею мук моих не видел ты?

А жизнь влекла тебя. Исполнен жизни,

Ты рвал цветы, не всматриваясь вглубь.

Родной мой, согласись, что много старше

Тебя была я в жизни, и душа

Моя перенесла гораздо больше.

Еще ребенком видела я горе

Любимой мамы. Я искала

Возможности помочь ей. Уж тогда

Работала, и если удавалось

Ей пособить, бывала так горда.

Прося меня заботиться о сестрах

Моих, малютках, мама умерла.

Была я впечатлительной: все беды

И горе камнем на душу ложились.

Сестру мечтала вырвать из болота,

Из дома пьяницы-отца; и не погибнуть

Самой при этом. Ах, не в это ль время

Явился ты! Тебя не обвиняю:

Мы отдались взаимно. Ты дороже

Всего на свете был мне. Задала я

Себе вопрос: имею ли я право

Твою свободу брать? – Мне подсказала

Душа, что разные у нас дороги,

Что жизнь лишь начинается твоя,

Что на твоем пути я помешаю

Тебе. К тому же мамочка твоя,

Тебя облагородившая, казалось,

Мои же мысли повторила. Вот

Тогда, решив уйти бесповоротно,

Твоей дала я маме тут же слово

Не видеться с тобою больше впредь.

Ты помнишь день, когда к тебе пришла я?

Те черные слова неправдой были.

Твоей была тогда я, лишь твоей!

Оставила тебя с какою болью!

О, как тебя любила, как звала я!

Ведь каждый нерв во мне тобою бился!

Мучительно мне было, больно, душно,

Но я сумела жизнь свою убить.

В страданьях этих я терзалась долго.

Я видела, что ты меня все помнишь.

Ты чуткий ведь, не чувствовать не мог ты

Моей любви, вернуть меня хотел.

Чтоб отступленья путь себе отрезать,

Я делаю жестокость: я ищу

Все способы убить в себе святое,

Себя стараюсь тщетно развратить,

Хочу бездушной быть… Их было много,

Желавших тело юное мое,

Я холодна, и это их манило.

Я самого развратного в мужья

Себе иэбрала. Был меня он старше

На восемнадцать лет. Предупредила,

Что я ему отдамся без любви,

И в этом было главное условье.

О, как его я презираю! Сколько

Отвратности и мерзости в прожившем

Аристократе этом я нашла!

Я с ним жила семь лет. Те дни ужасны,

Но и тогда тебя я не забыла:

Чем больше в жизни видела я грязи,

Тем для меня ты делался дороже.

Я так могла погибнуть, но на счастье

Была со мною девочка моя,

Которая, мне согревая душу,

Ко мне тянулась ласково, и боль

Стихала в сердце. Я ей говорила,

Как взрослой, о любви моей больной.

Мне было легче. Тихая я стала.

Мне стало жаль себя. Благословляла

Тебя, мечтой жила, любила тихо.

И был со мною ты в моих мечтах.

Не видела и не слыхала больше

Я ничего. Две жизни будто были:

Священная и светлая одна,

Другая – вся в грязи и в черном мраке.

Ах, если б не один тяжелый день!

Ты помнишь, друг мой, Гатчину? По делу

Приехала к отцу, и там случайно

С тобою повстречалась. Точно стон

Вдруг вырвалось, так больно оскорбляя

Тебя, из уст моих плохое слово:

Во мне боролись вечная любовь

И ненависть. В тот миг я презирала

Тебя. Зачем же ты пришел туда?

Зачем, зачем, мечта моя, любовь!

Вся гнусность лживых писем анонимных

Меня невольно думать заставляла

Что ты… Ведь были сестры мне они,

Любимые, меньшие. Вновь мученья

Ты мне принес. Потом… потом… потом

Она жила с тобой! Мне безразлично

И пусто стало все. Я потеряла

Последнюю надежду. Как укор

Моей ошибки, ты стоишь передо мною.

Мне было страшно, что обета маме,

Мной данного исполнить, не могла я.

Я им не помогла, я их стряхнула

В трясину, в бездну. Мне она сказала,

Что взял ее ты чистой, надругался

И вышвырнул. Ты не признал ребенка.

Как было больно. Жизнь меня учила

Прощать врагов, – и я тебя простила.

Скончался муж, и я вздохнула легче.

Моя душа не знала вовсе боли:

Она была чиста. Мы были квиты:

И ожили опять воспоминанья.

И устремились вновь к тебе мечтанья,

И совладать я не могла с порывом:

К тебе, к тебе, к тебе хотела я!

Я выхода искала, и кружилась

В смятеньи голова. Их было много

И в этот раз, как некогда, бездушных

И бедных мальчуганов, так хотевших

Меня себе в супруги получить.

Все думали они, что я богата,

Но, кроме двух детей, я не имела,

Поверь мне, ничего. Я им сказала,

Как я бедна, что жаль губить их юность,

Сказала все. Один из них упорно

Не пожелал уйти. – “Не оскорбляйте,-

Он мне сказал, – Как редкостную душу,

Как благороднейшего человека,

Я Вас люблю”. Он обещал быть детям

Заботливым отцом. О, я боролась

С моей к тебе любовью долго, долго!

И я себя на время победила,

Я согласилась быть его женой.

Себе же поклялась себя заставить

Его любить за честность, и навеки

Тебя, любимый друг мой, позабыть.

Но видишь, нет, любить его не в силах.

Ведь прежняя не заживает рана.

Она, должно быть, слишком глубока.

И я ему сказала откровенно,

Что не люблю его, что ненавижу,

Что каждое его прикосновенье

Наносит боль душе моей, что мы

Должны расстаться. Он тогда уехал

В Германию. Я думать не хотела

О будущем. Не знаю, что тянуло

Его ко мне, но он писал мне письма,

Исполненные трогательной просьбы.

Он в них писал, что ничего не хочет,

Лишь бы была я около него.

Тогда решила я к нему поехать,

Все дорогое мне в России бросить,

На время позабыться. Мне с тобой

В последний раз хотелось повидаться,

Чтоб в душу заглянуть твою. По просьбе

Ее пришел ты. Но не для нее,

А для себя, мой друг, тебя ждала я.

Ждала тебя увидеть одного,

Последнее “прости” тебе промолвить.

Но ты пришел со свитою, боясь

Чего-то. Ах, не чувствовал ты разве,

Что жизнь твоя была мне дорога?

Тебя я не узнала: бурной жизни

Следы отпечатлелись на лице,

И холодно-насмешливо блестели

Твои глаза. Любимый! Ты сказал,

Что ты искал меня, что для тебя я

Хотя и умерла, – в воспоминаньях

Еще живу. Что я могла ответить?

Ты ведь мыслитель: как же ты не понял

Моей большой любви?!. Что уезжаю,

Из слов моих ты знал, но, вместе с этим,

Я не нашла в глазах твоих привета,

Сердечного и теплого “прости”.

Лишь пару слов холодно-грубоватых

Ты бросил мне. Но разве я хотела

Чего-нибудь? Я разве собиралась

Былое, миновавшее, вернуть?

К тому же ты сказал: “Теперь уж поздно”?

С тяжелым сердцем мне пришлось уехать…

Настали дни ужасные: шесть лет…

____________________

Вниманье! Автор говорит:

Моя любовь – падучая стремнина.

Моя любовь – державная река.

Порожиста порой ее равнина,

Но в сущности чиста и глубока.

КОЛОКОЛА СОБОРА ЧУВСТВ
АВТОБИОГРАФИЧЕСКИИ РОМАН
В 3-х ЧАСТЯХ

ДВА ПРЕДИСЛОВА

1

Когда я в стихах фривольно

Пишу о минувшем дне,

Я делаю многим больно,

Но делали больно и мне…

Ведь все-таки я ироник

С лиризмом порой больным…

Смешное семейных хроник

Не может не быть смешным…

Владимир Иваныч, милый!

Узнал ты себя, небось?

Ну что же, в ответ “гориллой”

И ты в меня в шутку брось!..

И все вы, и все вы, все вы,

Кого осмеял, шутя,

Простите мои напевы,

Затем, что поэт – дитя!..

2

Чем проще стих, тем он труднее.

Таится в каждой строчке риф.

И я в отчаяньи бледнею,

Встречая лик безликих рифм.

И вот передо мной дилемма:

Стилический ли выкрутас,

Безвыкрутасная ль поэма,

В которой солнечный экстаз?…

Пусть будет несколько сырое,

Обыденное во втором,

Но выбираю я второе

Своим пылающим пером!

И после Белого и Блока,

Когда стал стих сложней, чем танк,

Влюбленный в простоту глубоко,

Я простотой иду vа banque!

ВИДЕНЬЯ ВВЕДЕНЬЯ

В соборе чувств моих – прохлада,

Бесстрастье, благость и покой.

И высится его громада

Над всей набожностью людской.

В душистом сумраке собора,

Под тихий, мерный перезвон,

Лампады нежности у взора

Глубокочтимых мной икон.

Но прежде, чем иконным ликом

Отпечатлеться на стене,

Живущая встречала криком

Любви меня и шла ко мне

Доверчиво, порывно, прямо,

Все отдавая, ничего

Взамен не требуя. Для храма

Она отныне – божество.

Мои возлюбленные – ныне

В соборе вечных чувств моих

Почили в мире, как богини.

И перед ликами святых

Клоню благоговейно стих

И поклоняюсь их святыне.

В тяжелые часы сомнений,-

Под старость страшные часы,-

Я в храм несу венки сирени

Для ликов мертвенной красы.

Несу фиалки и мимозы,

Алозы, розы и крэмозы,

И воскуряю фимиам,

И на иконах небылозы,

Рубинные роняя слезы,

Вздыхают по минувшим дням.

И между тем как сердце мечет

Прощенье мне и ласку льет,

Бубенчик ландыша щебечет

И лилий колокол поет.

В тиши я совершаю мессы,

Печальный траурный обряд,

И все они, мои принцессы,

Со мной беззвучно говорят.

И чем звучней беззвучный шепот,

И чем незлобивей слова,

Тем тяжелее мне мой опыт

Уничтоженья божества…

Но стоны муки прерывая,

Так гулко, что трепещет мгла,

Поют, что мертвая – живая,

Собора чувств колокола.

И оживленные иконы

Изнедриваются из рам,-

И все мои былые жены

Толпою заполняют храм.

И молвят речью голубою,

Приемля плоть, теряя прах:

“Обожествленные тобою,

Мы обессмертены в веках…

За это нет в нас зла и мести:

Пей всепрощенье с наших уст…”

И вторят им, сливаясь вместе,

Колокола собора чувств.

ЧАСТЬ I

1

Иван Васильевич Игнатьев,

Эгических издатель книг,

Любимец всех моих собратьев,

Большой проказник и шутник,

Лет восемнадцати с немногим,

Имевший домик на Песках,

В один из невских дней убогих

Ко мне ворвался впопыхах:

“Я только что от Сологуба!”-

Вскричал взволнованный такой

И, жалуясь на схватки зуба,

Затряс подвязанной щекой:

“Он альманаху футуристов

Дает поэму строк на триста,

Но под условьем, чтобы Вы

С ним познакомились и лично

Поговорили…”– “Что ж, отлично,-

Ответил я. – Я ни совы,

Ни ястреба, – орла тем паче,-

Бояться не привык и, значит,

Иду к нему в ближайший день,

Но только Вы, Иван Васильич,

Пристрожьтесь: часто дребедень

Берете Вы, Господь Вас вылечь,

От недостойных новичков -

Бездарных жалких графоманов,

И симулянтов, и болванов,

Хотящих ваших пятачков

И более чем легкой славы…”-

Перегружать пугаясь главы

Подробностями, я лечу

На грезовом аэроплане

Вперед, вперед, поставив Ване

За упокой души свечу:

Зимою следующей бритвой

Он перерезал горло. Что

Его заставило, никто

Не знает. Грустною молитвой

Собрата память осеня,

Я вдаль стремлюсь; влечет меня

Уютный мыс воспоминанья,

Где отдохнуть от лет лихих

Среди когда-то дорогих

Людей смогу я, друг мечтанья.

2

В студеный полдень октября,-

В такой обыденный, но вещий,-

У Сологуба на Разъезжей,

От нетерпения горя

Увидеть стильного эстета,

Я ждал в гостиной. На стене

Лежала женщина в огне

Дождя при солнце. Помню, эта

Картина, вся лучистый зов,

Какую создал Калмаков,

Меня тогда очаровала.

И вдруг, бесшумно, предо мной

Внезапно, как бы из провала,

Возник, весь в сером, небольшой

Проворный старец блестко-лысый

С седою дымчатой каймой

Волос вкруг головы. Взор рысий

Из-под блистающих очков

Впился в меня. Писатель бритый,

Такой насмешливый и сытый,

Был непохож на старичков

Обыкновенных; разве Тютчев

Слегка припомнился на миг…

Меня смущая и измучив

Осмотром острым, дверь старик

Раскрыл, ведущую из зала

В свой кабинет, и указала

Мне выхоленная рука

На кресло против старика.

3

Мы сели и, храня молчанье,

Сидели несколько минут.

Затем он стал чинить мне “суд”

И делать резко замечанья

По поводу моих доктрин

Футуристических. Вопросы

Я обответил, как умел,

В дыму крепчайшей папиросы…

Я стал вдруг вдохновенно смел,-

И засвистали окарины,

Запчелила виолончель,

Ударил по сознанью хмель,

И трельный рокот соловьиный

Объял всю комнату: то я

Читал, восторг в груди тая,-

Читал поэт перед поэтом!

Смягчая лаской строгий глаз,

Меня он слушал. Мой экстаз

В поэте, чтеньем разогретом,

Святые чувства всколыхнул.

Он улыбнулся, он вздохнул…

И понял я, что было в этом

Так много доброй теплоты

И разволнованной мечты.

В дверях Настасья Николавна,

Его сотрудница и друг,

С улыбкой появилась вдруг…

4

За чаем мы болтали славно,

Иронизируя над тем

Или иным своим собратом

И критиком, совсем распятым

Гвоздями наших ядных тем…

Так совершался мой восход:

Поэт был очарован мною,-

Он вместе со своей женою

Немало приложил забот,

Чтоб выдвинуть меня из мрака

Безвестности. В разгаре драка

В то время с критикой была

У юноши. Его признанье

Меня – в огонь подлило масл,

Но был огонь уже угасл,

И, несмотря на все старанья

Презренных критиков, взошел

Я на Поэзии престол!

Недели через две в салоне

Своем дал вечер мне Кузмич.

За ужином сказал он спич

В честь “блещущей на небосклоне

Вновь возникающей звезды”,

И приглашенные светила

Искусства за мои труды

Меня приветствовали мило

И одобрительно. А “Гриф”

Купил “Громокипящий кубок”,

И с ним в горнило новых рубок

И сеч пошел я, весь порыв.

5

В те дни еще со мной по-свински

Не поступал никто, и вот

Уже мы с Сологубом в Минске,

Где вечер Сологуб дает,

С участием Чеботаревской,

Его жены, и – слава им,

Меня повезшим! – и с моим…

Мы едем с помпой королевской,

Пьем в ресторанах только “мумм”

И производим всюду бум,

Встречаемые молодежью,

Уставшею по бездорожью

Литературному брести

И ныне нам во славу божью

Венки решающей плести.

В разгаре вечер. Старый лектор,

Сошедший с кафедры, под плеск

Ладоней, свой смакует блеск

И пьет хвалы живящий нектар.

Вдруг в лекторскую голоса

Врываются: под смех и взвизги

Две старших классов гимназистки,

Как стрекоза и с ней оса,-

Летят на Сологуба прямо,

И старшая, смотря упрямо

И пристально в глаза ему,

Твердит: “Люблю Вас, – потому

Вас целовать не знаю срама”.

И с этими словами в лоб

Поэта длительно целует.

Жена, конечно, не ревнует:

Ведь дети вроде антилоп:

Невинны и наивны. Эти ж

Еще так юны. Как же встретишь

Причуды и проказы их,

Как не с улыбкой губ своих?

Поцеловав, смеется звонко,

И вдруг конфузится она,

И шепчет голосом ребенка:

“Я Сонечка Амардина…”

6

“Вы не завидуете, – спросит

Меня читатель, – что не вас

Поцеловать девица просит,

Взобравшаяся на Парнас?”

Что значит зависть? Вот, во-первых,

Мой вопросительный ответ.

А во-вторых, играть на нервах

Самостоятельно поэт,

Привыкший, знающий секрет

Несравниваемых успехов,

Вам холодно ответит: “Нет”.

Бряцая золотом доспехов

Своей одарности, в те дни

Поездки первой по России

Я покорял толпу впервые

И зажигал в сердцах огни.

В тончайшей лекции своей

Про “Дульцинею” и “Альдонсу”

Мне из похвал поэт лил бронзу

И пел меня, как соловей.

“Блистательнейший изо всех

Поэтов, здравствующих ныне”,-

Он называл меня. Успех

Ему обязан мой. О сыне

Заботится ли так отец,

Как обо мне старик, певец

Елисаветы и Маира?

Ему, поэту, и жене

Его я вечно благодарен:

Она всегда лучиста мне,

Он неизменно светозарен.

Признался как-то мне Кузмич,

Что в первые же дни знакомства

Моих стихов победный клич

И их всевластное огромство

В его душе зажгли такой

Ответный блеск, что он тенью

Вокруг квартиры, где с мечтой

Я жил, блуждал, дыша сиренью

Живительной моих стихов.

За это я любить готов

Его восторженность весенью.

7

Из Минска в Вильно, а оттуда

Чрез Харьков в Катеринослав,

Дурманя головы от гуда

И блеска двух слиянных слав.

Оттуда в пеструю Одессу,

Попутно Пушкина-повесу

Невольно вспомнив. Вот и пост

Великий – время запрещенья

Стихов и песен. Посещенье

“Гамбринуса” и с Сашкой тост

За Куприна. Автомобили

В “Аркадию”. И де-Рибас,

Юшкевич, Лоэнгрин и Нилус,

И Щепкин с Федоровым. Час

Или неделя? Что случилось

За это время? Сологуб

Придумал нам пока забаву:

Поехать в Крым, а сам в Полтаву,

В страну окороков и круп,

Вишневых хуторов и смеха,

Нас в Ялту проводив, уехал

Покушать малоросский борщ

И лекцию прочесть хохлушкам -

Как ты там брови не топорщь!-

Такую чуждую их ушкам,

Привыкшим к шепоту Грицько,

В котором мед и молоко…

На дряхлом пароходе “Пушкин”,

Лет двадцать шесть тому назад,

В год моего рожденья, тело

Семена Надсона несмело

Привезшего из Крыма, взгляд

Последний бросив на Одессу,

Мы вышли в море, за завесу

Тумана, кушая цыплят

И запивая их “удельным”…

О, не был наш маневр бесцельным:

Кур за детей их не кляня,

Я качку перенес геройски,-

Недаром капитан “по-свойски”

Бороться с ней учил меня…

Мафусаильчат, весь проржавен

И валчат, с горем пополам

Шел этот “Пушкин”, как Державин

По взбудораженным валам…

8

С Настасьей Николавной в Ялту,

Заехав в Севастополь, мы,

В разгар таврической зимы,

Попали к вечеру. Приял ту

Красу я тотчас. От Байдар

Вдоль побережья нас автобус

Извилисто стремил. Мы оба

С восторгом на морской пожар -

Заход светила – любовались.

Когда же Симеиз, отдалясь

Своею мраморною тьмой,

Исчез, казалось нам, в самой

Пучине моря, мы отдались

Иным красотам, и Мисхор

Привлек взыскательный мой взор.

В большой гостинице “Россия”,

Где мы остановились, я

Узнал, что многие больные

Живут в ней, и, портье прося

Мне сообщить – не здесь ли тоже

И Мравина, ответа с дрожью

Я ждал, и был его ответ:

“Они живут здесь много лет”.

Я к ней вошел – и мне навстречу -

О, как я боль свою оречу! -

Поднялся… скрюченный скелет.

Улыбкой выблеклой встречая,

Без голоса и без лица,

С печатью близкого конца,

Она мне предложила чая.

Она была в рядах светил,

В нее влюблялись без рассудка,-

И вот туберкулез желудка

Ее в руину превратил.

Ужель она была Снегурка,

Татьяна, Джильда и Лакмэ?

Удел людей – удел окурка:

Так все истлеем мы во тьме.

Смотря на солнечное море,

Умолк я грустный у окна…

Она скончалась после вскоре,

И стала вновь собой она:

Искусство вечно выше жизни,

И жрец его – сверхчеловек,

В какие рамки нас ни втисни

И как ни дей из нас калек!..

Мы в Ялте пробыли два дня лишь

И наняли автомобиль

На Симферополь, снегопыль

Вздымив. О, как меня ты жалишь,

Змея воспоминанья! – в край

И олеандров, и магнолий

Меня вдруг повлекло всей волей…

Оттуда мы в Бахчисарай

Проехали, и в Симферополь,-

В татарский город сволочей,-

Вернулись на неделю. Чей

Там облик властвовал? Европа ль?

Иль Азия? Ах, для очей,

Конечно, Запад! Но для духа -

Монголка, и притом старуха…

9

А там и дорогой Кузмич

Приехал вскоре к нам в Симферо.

Одна забавная афера

Произошла тогда. Не бычь

Свои глаза, быкообразный,

Но добродушный дилетант:

Твой добродетельный талант

Развенчивать мне нет соблазна.

Наоборот: ты очень мил,

Сердечен, мягок, деликатен,

Но и на солнце много пятен,

А ты ведь солнца не затмил!..

Так вот, один купец-богач,

Имевший дом, сестру и маму

И сто одну для сердца даму,

Пек каждый день, но не калач,

А дюжину стихотворений

И втайне думал, что он гений.

Купец был ультра-модернист

И футурист; вообще был “ультра”,

Приверженец такого культа,

Какому очень шел бы хлыст…

Он, например, писал: “Сплету

На грудь из женщин ожерелье”,-

Чем приводил всегда в веселье

Его внимавших на лету.

Нелепость образа смешна:

Каким же нужно быть колоссом,

Чтоб женщинам длинноволосым

Дать место на груди? Одна

На нем повиснувшая дева

Его склонила б до земли;

А несколько – кишки из чрева

С успехом выдавить могли…

Томимый жаждой славы, он

Решил истратить сотен восемь,

Чтоб влезть на славы пышный трон,

А потому, придя к нам: “Просим

К себе на вечер”,– он сказал.

Мы были там. Огромный зал

Был декорирован венками.

Гирлянды вились через стол.

Там ело общество руками,

И все, как следует… Он шел

Вокруг стола, завит, во фраке,

Держа в одной руке “Банан”,

В другой же водку. Гость же всякий

Ему протягивал стакан.

Хозяин спрашивал: “Вам водки

Или ликера-под-омар?”

Гость залпом пил ликер и, в жар

Бросаемый, куском селедки

Затем закусывал, кряхтя…

А он, безгрешное дитя,

Стремился дальше, и бутылки

Осматривали всем затылки.

10

Ростов с его живой панелью,

Тысячеликою толпой,

В фонарный час вечеровой

Блуждающей и гимн безделью

Поющей после дня труда,

И Дона мутная вода,

Икра ростовская, и улиц

Нью-йорковая прямота,-

Весь город миллионоульец,

Где воздух, свет и чистота,-

Все это выпукло и ярко

Запечатлелось навсегда,

И даже толстая кухарка

В “Большой Московской”, что тогда

Раз промелькнула в коридоре,

До сей поры видна глазам…

Екатеринодар. А там

Солончаки, унынье, море

Каспийское, верблюд, киргиз,

Баку, Тифлис и, в заключенье,

Декоративный Кутаис,

Где непонятное влеченье

И непредвиденный каприз

Мне помешали до Батума

Добраться с милою четой:

От впечатленья и от шума,

От славы внешне-золотой

Я вдруг устал и, – невзирая

На просьбы дорогих людей

Турнэ закончить и до края

Кавказа, через пару дней,

Доехать с ними, чтобы вместе

Затем вернуться на Неву,-

Упорно не склонил главу

И пламно бросился… к невесте,

Которую в пути моем

Судьба дала мне. С ней вдвоем

До Петербурга добрались мы.

И понял я тревоги смуть,

Меня толкнувшую на грудь

Моей Гризельды. Эти письма

На мутной желтизне листков,

Сожженные давно! готов

Я воскресить их для поэмы:

В них столько животворной темы.

Чета писателей меня

На поезд нежно проводила

И продовольствием снабдила

До Петербурга на три дня.

Цветы, конфекты, апельсины -

Мне дали все, – и на Рион

Пустился я увидеть сон

Любви весенне-соловьиной…

Но прежде чем помчаться дальше

И продолжать со мною путь,

Прошу вас раньше заглянуть

К одной тифлисской генеральше,

Устроившей для нас банкет

И пригласившей сливки знати

Армянской, и послушать кстати,

Что о Тифлисе вам поэт

Расскажет через десять лет.

11

Над рыже-бурою Курою,

В ложбине меж отлогих гор

Красив вечернею порою

Он, уподобленный герою,

Кавказский город-златовзор.

Иллюминован фонарями,

Разбросанными там и здесь,

Под снежно-спящими горами

Он весь звучит, пылает весь.

Его уютная духана

Выходит окнами к реке,

В которой волны, как шайтаны,

Ревут и пляшут вдалеке.

Порой промчится в челноке

Какой-нибудь грузин усатый

С рыдающей в руках зурной

Иль прокрадется стороной

По переулкам вороватой

Походкой мародер ночной.

Гремят бравурные оркестры,

Уныло плачет кяманча.

Все женщины – как бы невесты:

Проходят, взорами бренча,

Вас упоительно милуя.

Все жаждет песен, поцелуя

И кахетинских терпких вин.

И страсть во взорах альмандин

Зажгла, чье пламя, вспыхнув, хочет

Собою сжечь грузинок очи.

В такую бешеную ночь,

Когда прикованы к ракете

Тифлисцев взоры, на банкете

Собрались мы. Пусть, кто охоч,

Подробностями уснащает

Повествовательный свой рот,

Но я не тот, но я не тот:

Естественно, что угощает,

Кто пригласил к себе народ…

Не в пире дело, а в Тифлисе,

В его красотах и в сердцах

Его красавиц, в их очах

И, – на ушко скажу Фелиссе,-

В его помешанных ночах…

Один из призванных хозяйкой

Армянских богачей-вельмож

Встает и, взявши в руки нож,

Стучит и, свой фужер “ямайкой”

Наполнив, держит тамада -

Речь в честь меня высоким слогом:

Он в ней меня венчает богом,

С небес сошедшим к ним сюда.

О, дни моей непревзойденной

И несравненной славы! дни

России, в гения влюбленной,

Господь вас в мире сохрани!

12

Курьерский поезд верст полсотни

И больше проходивший в час,

Меня на север влек; бесплотней

И низменнее стал Кавказ.

Я вышел на площадку; вскоре

Две девушки пришли туда.

Одна с мечтой больной во взоре,

Мерцающею, как звезда,

Миниатюрная шатенка

С бескровно-мертвенным лицом,

Смотрела мне в глаза, причем

Я видел: голубела венка

У незнакомки на виске…

И захотелось мне, в тоске,

Обняв ту девушку, заплакать,

Не понимая сам о чем…

Одна из них ушла до мрака.

Темнел час вечера. Плечом

Мне полюбившаяся резко

И так нежданно повела

И вдруг сказала: “Я была

В Тифлисе на концерте. Блеска

Немало в чтенье Вашем. Я

Вас полюбила”. – “Ты моя”,-

Я прошептал. И не устами -

Полузакрытыми глазами

Она ответила: “Твоя…”

Моя Гризельда! Где ты ныне,

Утерянная десять лет?

Я припадаю, как к святыне,

К твоим ногам. Глубокий след

В моей душе твоей душою

Отпечатлен. Как много слез

Я пролил по тебе. Я нес

Любовь к тебе всегда живою

Дни, месяцы, года. Я сам

Тебя покинул, голосам,

Звучавшим лживостью, подвластный.

Гризельда! Нет тебя, прекрасной!

Со мною нет тебя! Жива ль

Еще ты, нежная? Мне жаль

Тебя, утонченный ребенок,

Чей профиль так печально-тонок

И чья болезненная страсть

Тебя толкнула рано пасть…

Ты явь или сон? Ты жизнь иль греза?

Была ли ты иль не была?

Тебе, былая небылоза,

Собора чувств колокола.

13

Роман наш длился две недели,

И был поэмой наш роман.

Дни соловьями нам пропели,

Но вот сигнал разлуке дан:

Другая женщина, с которой

Я прижил девочку, в мольбе

К ногам склонилась. О тебе,

Своей грузинке грустновзорой,

Я помнил свято, но она,

Изменой так потрясена

Моей была и так молила

Ее с ребенком не бросать,

Что я сбежал – и это было!-

В лесную глушь, а там, опять

Опомнясь, звал тебя, страдая,

Но покорил, но превозмог

Свою любовь к тебе: у ног

Моих она, немолодая,

В печали билась головой…

Я прожил лето сам не свой,

Запоем пил, забыл знакомых

И чуть не одичал совсем,-

В тяжелых пьяных полудремах

Все повторял: “Зачем? Зачем?”

Моя Гризельда! ты, белоза!

Ты слышишь вопль и пальцев хруст?

Тебе, былая небылоза,

Колокола собора чувств.

ЧАСТЬ II

1

Погода или Теккерей,

Чей том читал я на диване,

Но серый день еще серей

Стал к вечеру, и в свежей ране

Моей потери, несмотря

На тлен отлетенного лета,

Боль тихо теребит заря,

Исполненная арбалета

Свиданий нежных на заре

С моею призрачной грузинкой,

Растаявшей живой снежинкой

Весенних яблонь. В сентябре

Меня вы застаете с книгой,

И на предложенное: “Двигай!”-

Рассеяв прошлого туман,

Охотно двигаю роман.

Звонок. Шаги. Стук в дверь. “Войдите!”-

И входит девушка. Вуаль

Подняв, очей своих эмаль

Вливает мне в глаза, и нити

Зеленобронзовых волос

Капризно тянутся из кос.

Передает букет гвоздики

Мне в руки, молча и бледна,

Ее глаза смелы и дики:

“Я Сонечка Амардина”.-

Я вспомнил Минск, концерт, эстраду,

Аплодисментов плесткий гул,

И, смутную познав отраду,

Я нежно на нее взглянул.

“Вы помните?”– “О да, я помню…”

“И Вы хотите?”– “Да, xoчy…”

И мы в любовь, как в гр золомню,

Летим, подвластные лучу

Необъяснимого влеченья

И, может быть, предназначенья

Повелевающей судьбы,

Ее покорные рабы.

И если это все не сразу,

С двуразия наверняка:

Перебивает фраза фразу,

И в руку просится рука,

И губ так жадно ищут губы,

Глаза вливаются в глаза…

…Ах, все поэты – Сологубы,

Для девы с именем “Гроза”!..

– “Бежим, поэт мой, на утесы!

Над бездной станем, отдадим

Себя себе и под откосы,

В момент слиянья, полетим…”-

Не в этом ли четверостишьи

Вся сущность Сонкиных речей,

Ее громокипящей тиши,

Ее целующих очей,

Смотрящих в душу поцелуев,

Что мотыльчат, мечту балуя…

Она ко мне по вечерам

Ходила чуть не ежедневно.

Ее любовь была напевна

И уподоблена коврам

Текинским – по своим узорам…

Я влекся к ароматным взорам,

К благоухающим устам;

И вся она, блондинка Сонка

С душою взрослого ребенка -

Сплошной живящий фимиам.

Но вот настали дни каникул,

И все курсистки по домам.

Так я Гризельды не отмыкал,

Как принял Сонку в грезный храм.

2

Селим Буян, поэт Симферо,

Решил устроить торжество:

Он пригласил на Рождество

Меня, в поэзии эс-эра,

А Игорь, в очередь свою,

С улыбкой исхитро-бесовской

Собрал искусников семью:

Бурлюк, Игнатьев, Маяковский.

Игнатьев должен был доклад

Прочесть о новом направленье,

А мы – стихи, и в заключенье

Буян решил свой мармелад

Дать на десерт: “лирионетты”

И “баркароллы”, как стихи

Свои он называл: лихи

Провинциальные поэты…

Все вместе взятое звалось

“Олимпиадой футуризма”.

Хотя Буян был безголос,

Но в нем немало героизма:

Напудренный и завитой,

Сконфуженный и прыщеватый,

Во фраке с лентой голубой

Вокруг жилета, точно ватой

Подбитый весь, “изящный” шаг

Выделывал по тренировке

И выходил медвежьи-ловкий,

За свой муаровый кушак

Держась кокетно левой ручкой,

А в правой он имел платок,

Обмакивая им роток,

Весь истомлен поэзной взбучкой…

Такие типы, как Буян,

Который голос свой осипил,

Идеей славы обуян,

Типичный тип, и я отипил

Его, как типовой баян.

Все знают, как Давид Давидыч

Читает: выкриком, в лорнет

Смотря на публику, и нет

Смешного в гамме этих выдач

Голосовых; в энтузиазм

Бурлюк приводит зал. И злобно,

Чеканно и громоподобно,

Весь мощь, спокойно и без спазм

Нервических, по залу хлещет

Бас Маяковского. Как я

Стихи читаю, знает точно

Аудитория моя:

Кристально, солнечно, проточно.

3

Стремясь на юг, заехал на день

За Маяковским я в Москву,

Мечтая с ним о винограде

Над Черным морем. Я зову

Его поехать на ночь к “Зону”;

Нас провожает “Мезонин

Поэзии”, и по газону

Его садов, пружа резин

Круги, несется лимузин.

За ним спешат на дутых шинах

С огнем оглобель лихачи:

То едут, грезя о кувшинах

С бордоским, наши смехачи:

Сам Велимир зелено-тощий,-

Жизнь мощная, живые мощи,-

И тот, кто за нос зло водим.

Чужими музами, галантный,

Сам как “флакон экстравагантный”,

Наш Габриэлевич Вадим…

Затем Якулов и Лентулов,

Виновники в искусстве гулов,

Талантливая молодежь,

Милей которой не найдешь…

4

Ночь, день, вторая ночь, и к утру

Дня третьего – пред нами Крым.

Свои прыщи запрятав в пудру

И тщательно устроив грим,

В бобровой шубе, в пышной шапке,

Селим Буян берет в “охапки”

Нас с Маяковским. Мы к нему

В санях несемся. Горожане

Гадают: “Знатные волжане -

Купцы, должно быть…” Потому

Мы смотрим на прохожих важно,

В санях разбросясь авантажно.

Но вскоре Симферополь вестью

Животрепещущей объят:

Участники “Олимпиад”

Уже приехали. И честью

Считает житель, если взгляд

Футуристический уловит…

Но что же нам. Буян готовит?

Саженных тысячи афиш

Твердят упорно шрифтом жирным

О происшествии всемирном:

О нашем вечере. И шиш

Зажав в кармане, мой Володя

Смеется едко, “нео-модя”…

“А где ж Игнатьев и Бурлюк?”-

Спросил Буян, платком махая.

“Судьба их, знаете, лихая,

Они упали через люк…”-

“Какой? Куда? Да говорите ж!”-

Вскричал взволнованный Селим.

“Они упали в город Китеж”,-

Мы сокрушенно говорим.

“Что значит Китеж?…”– он растерян,

Он обеспудрился, дрожа.

“Я просто вру, как сивый мерин”,-

Сказал Володя, без ножа

Селима бедного зарезав…

Он лишь тогда пришел в себя

И, захихикав из “поэзов”,

Вдруг забаранил “бе” и “бя”.

5

Буянов дом для нас распахнут:

Пекут три бабы пироги

И комнаты “иланжем” пахнут,

Белье ласкают утюги;

И чижики поют нам славу,

Подвешенные под окном;

Сестра изображает паву,

Как бы разнеженную сном

Искусства нашего. И мебель

Одета в чистые чехлы;

И раболепно, как фельдфебель,

Обшныривая все углы,

Во всем нам угождает сёстрин

Случайно купленный супруг,

Чей дисциплинный лик заострен…

Супругу дан женой сюртук,

Супруг имеет красный галстух,

И сизый нос, и трухлый мозг,

И на носу коньячный лоск,

И на устах всегда “пожалуйста”…

И только стоит мне слегка

Привстать, как привстают все разом;

Иль посмотреть на облака,

Как все на небо лезут глазом…

А если Маяковский гром

Густого кашля тарарахнет,

Семья присядет в страхе, ахнет

И заперхает вчетвером…

Когда ж, читая что-нибудь,

Проходит он из угла в угол,

Буянцы, наподобье пугал,

За ним стараются шагнуть.

Буян имеет целый взвод

Совсем особенных поклонниц:

Старушек с минеральных вод,

Столь специфических лимонниц…

Они приходят на поклон

К нему, вертя сухие ребра,

И он, в глазах их Аполлон,

Дает им пламенный автограф…

Но связь с старушками порвем,-

Расскажем, как в гостях живем.

Живем совсем как борова:

Едим весь день с утра до ночи,

По горло сыты, сыты очень;

Вокруг съедобные слова:

“Еще котлеток пять? Ветчинки

Пол-окорочка? Шемаи

Десяточек?”– так без запинки

В живот хозяева мои

Нам впихивают всякой снеди,

Вливая литрами вино…

Но ведь желудки не из меди,-

И им расстроиться дано!..

А в промежутках меж блюдами

Буян нас пичкает стишками,

И от еды, и от стишков,

Скрепленных парою стежков,

Мутит нас так, что мы с Володей

Уже мечтаем об уходе

Куда-нибудь и, на постель

Валясь, кричим: “В отель, в отель!”

6

Режим подобный не по нраву

Поэтам, от него больным,

И вот мы требуем, по праву,

Беспрекословным и стальным -

Эстрадным! – голосом: свободы

И переезда в номера.

Переезжаем и “ура!”

Кричим и жадно ищем броды

В кафешантанной глубине…

А между тем “Олимпиада”

Все приближается: о дне

Ее – афишная громада

Оповещает городок:

Через неделю. Этот срок

Решаем мы на Крым истратить,

Чтоб силы, возвратясь, оратить

И дать рутине грозный бой,

Поднявшей в местной прессе вой…

Забавно вспомнить: две газеты

Чуть не дрались из-за меня.

“Он создал слово « триолеты»,

Значенье нам не объясня…-

Одна из них твердила тупо,-

Что значит «триолет»? Как глупо

Звучит сей дикий « триолет»!”-

Я хохотал до слез в ответ…

Иван Игнатьев все не едет

И шлет десятки телеграмм,

В которых смутно что-то бредит,

Но не бредет в Тавриду к нам.

Давно Бурлюк уже подъехал,

Досуг наш дружески деля.

О, сколько было там для смеха!

Какие для забав поля!

…Бристоль. Британочка. Людмила.

Моэта ящики. Авто.

Нелепо, пусто, но и мило,

И впечатлительно зато!..

С утра шампанское и булки,

Чай, оливье, газес, икра -

Все вперемешку! И с утра

Автомобильные прогулки

В Бахчисарай и на Салгир,

В Гурзуф, в Алушту, просто в горы.

Какие выси и просторы!

И пир, как жизнь! И жизнь, как пир!

Живем мы праздно на Салгире,

Жуируя средь “медных лбов”…

А между тем в подлунном мире

Есть город, названный “Тамбов”.

И в этом названном Тамбове

Есть дева, ждущая любови

(Дабы не осквернять любви,

Падеж слегка переиначу…),

И эта дева наудачу,

С девизом: “Жениха лови!”-

Мне письма шлет и телеграммы,

Где свадьбы назначает час…

Что ж, я готов! Володин бас

Меня спасительно от драмы

Женитьбы вдруг предостерег…

Вот что мне этот бас изрек:

– “Она ко мне пришла нагою,

Взамен потребовав венца.

А я ей предложил винца

И оттолкнул ее ногою”.

А из Москвы мне пишет Лида

Слегка во вкусе fleur d'orange,

И в письмах тех сквозит обида

На разных театральных ханж…

Из Минска присылает Сонка

Своих экстазов сувенир.

О, если необъятен мир,

Объятна каждая девчонка!

7

Но вот уже “Олимпиада”,

Так долго жданная, в былом,

И разношерстая плеяда

Поэтов лезет напролом

На Севастополь, повторяя

Победоносный вечер свой,

И с поднятою головой

Докатывается до края.

Зовется Керчью этот край,

Где “от тоски хоть умирай”.

Но происходит здесь размолвка

Из-за каких-то пустяков;

И вечер дав, с ухваткой волка

Затравленного, из оков

Антрепренерства, много тысяч

В своем убавив кошельке,

Буян, в смятеньи и тоске,

Выскальзывает. Жаждем высечь

Его за что-то. Я сердит,

Я принимаю грозный вид,

Надменно требую расчета,

Сажусь в курьерский – и домой.

Бурлюк с Володей тоже что-то

Ворчат по поводу помой

И горе-купчиков. И мой

Покинутый, Селим Буян,

В сраженьи потеряв колчан,

В Симферо едет от керчан.

Я возвращаюсь, радый лавру,

Еще вплетенному в венок,

И чуть не упадаю с ног:

По Старо-Невскому на лавру

Печальный движется кортеж.

Кто, сердце надрывая, стонет?

Откуда эта молодежь?

– Жена Игнатьева хоронит.

ЧАСТЬ III

1

Должно быть, всех червей червивей

Тщеславья неунывный червь:

Позабывает о разрыве

Буян и тащит, как на верфь

Суда на биржу для ремонта,

Ряд государственных бумаг

И, думая затмить Бальмонта,

Предпринимает новый шаг

К смеющейся и скользкой славе:

Буяна генеральный штаб,

Ограндиозив свой масштаб,

Решает, что орлу двуглавей -

Помпезней быть, и в этот раз

Не только Крым, но строй всех рас,

Живущих на Земле, Буяна

Обязан знать; и вот он рьяно

Мне пишет, свой шикаря слог,

И предлагает кошелек.

Что ж, импресарио мне нужен,

Как всякому желудку ужин…

А если он еще к тому ж

Богат, почтителен, не муж

Какой-нибудь мегеры злобной,

Супружескому кошелю

Мешающей, тем лучше: шлю

Согласье и программы пробный

Листок. На этот раз состав

Чтецов я изменил: с докладом,

Футуристический устав

Всем изъясняющим и рядом

Умело выбранных цитат

Живописующим свой тезис,

Намечен Ховин, кто, поэзясь,

На красноречье тороват.

А чтоб слегка разнообразить

Концерт, решаю дать сюрприз:

Позвать с собою поэкстазить

Какую-либо из актрис.

Но так как их удел – отвратно

Читать стихи, хоть имена

Порой звучат довольно знатно,

Совсем особая нужна

Актриса мне: нужна актриса,

Как говорят, не из актрис.

Но как найти ее? Повис

В печали нос, и я у мыса

Раздумья, пригорюнясь, смолк.

В уме проходит целый полк

Знакомых женщин. Но кого же

Из них избрать: ведь не похожа

На чтицу ни одна из них,

Из этих близких и чужих?

Но вдруг, внезапно осененный

Наитьем, свойственным орлу,

Подсаживаюсь я к столу

И Сонечке, в экстаз влюбленной,

Шлю телеграмму: “Ты нужна

Немедленно”. – И вот она

Спустя два дня передо мною

Уже стоит: “Что хочешь ты?”

– “Вот книгу я тебе раскрою,

И ты, во имя Красоты,

Прочти мне маленький отрывок

Из этой пьесы”. – “Хорошо”.

И просто, ярко и свежо

Она читает. Вижу: гривок

Ржи золото, и плеск ручья

В июльский полдень слышу… “Чья,-

Шепчу восторженно, – чья школа

Тобой окончена?”– “Эола,

Любви и Вакха, и твоя”,-

Мне отвечает, улыбаясь,

Безгрешная и голубая,

С такой кристальной простотой…

И я кричу в восторге: “Стой!

Мне так нужна была актриска,

Но если в мире нет актрис,

Да будь актрисою курсистка!

Ура! Так хочет мой каприз”.-

И в тот же вечер, овагоня

Ее, я проводил домой:

К родителям спешила Соня

В свой Минск, напудренный зимой.

Концерты через две недели

Должны начаться, а пока -

На юг депеши полетели:

Я взял Буяна за бока!

2

А дни идут, день дня лукавей.

Со мною дружен некий бес…

Концертом в Катеринославе

Начнется третий путь поэз,

Как сообщает штаб-квартира,

И Сонечке я знать даю,

С ней свидеться мечту таю,

А сам с улыбкою сатира

Влюбляю женщин и люблю.

Но Сонка смолкла. Нет ответа.

Я беспокоюсь. Я смущен.

Я горячусь. Я возмущен.

Меня уже тревожит это

Молчанье: до концерта пять

Дней остается. Я понять

Не в состояньи, что такое

Произошло, и сгоряча

Я заменить ее другою

Решаю, так сказать, сплеча.

“Ну, подожди же ты, чертовка”,-

Я говорю себе и вот

Припоминаю, что живет

Девица с именем Зиновка,

Поблизости у невских вод.

Она девица как девица:

Не то работает, не то,-

Сам черт не знает, деет что!-

Я вас просил бы не дивиться,

Что избираю я ее:

В ней что-то чую я “свое”.

Она стройна, она красива,

И голосиста, и смела,

И в разных смыслах, – там, – мила,

Подчеркиваю для курсива…

Я шлю. с посыльным ей привет

И приглашаю в кабинет.

Что ж, тут как тут она. И разве

Она могла бы быть не тут?!.

Ее мозги ведь не в маразме,

Чтоб не идти, когда зовут

Прославленные повсеместно,

Поставленные на виду…

Я с нею быстро речь веду:

“Итак, да будет Вам известно,

Что Вы с сегодняшнего дня

Актриса: поняли меня,

Надеюсь?”– Предложенье лестно

Для девушки “ни то ни се”,

И вмиг мы с ней решаем все.

Она читает. Это проба

Совсем прилична. Я хвалю,

И мы смеемся с нею оба,

И я почти ее люблю…

“До завтра, девочка! Курьерский

На юг уходит в семь часов”.-

Она встает, мне бросив дерзкий

И пылкий взгляд, в котором зов.

А завтра утром, звонко-звонко

Меня целуя, гонит сон

И тормошит со всех сторон

Ворвавшаяся в спальню Сонка!

Послав Зиновке от Гурмэ

Конфект, садимся в поезд трое -

Победоносные герои

В своей поэзокутерьме.

3

Опять встречает нас Буян

С помощниками на перроне;

Опять я чувствую в короне

Себя и вновь, как прежде, пьян

Вином, стихами и успехом;

Опять улыбками и смехом,

Цветами нежа и пьяня,

Встречают женщины меня,-

Но предан я иным утехам:

Я в Сонку не шутя влюблен

И страстью к Сонке распален…

Концерт, озвученный помпезно,

Уже прошел. Успеху рад,

Буян в Елисаветоград

Зовет приехать нас любезно,

Но перед этим, в честь удач,

Решает пир задать богач.

Опять оркестр, вино и бездна

Веселья: там хоть все разрушь!

И Gordon vert, и Gordon rouge…

И Сонка с помпою шампанской

Царит над пиром, вся экстаз:

О, Эсклармондой Орлеанской

Она недаром назвалась!

Я был свиделем успеха

Ее эстрадного, и эхо

Рукоплесканий огневых

До сей поры в ушах моих:

“Брависсимо! Виват! И браво!!”-

Почти стонала молодежь.

Так неожиданная слава

К тебе идет, когда не ждешь.

И если б Сонка в эту эру

Поверила в свой редкий дар,

Она бы сделала карьеру

Не меньше, чем сама Бернар.

С распущенными волосами,

Взамен костюма прямо в шелк

Стан забулавчив свой, стихами

Она будила в зале толк:

“Откуда? Что это за школа?

И кто ее учителя?”-

А школа та была Эола,

Любви и песен короля!

4

Ее томит отелья клетка,

Она спешит покинуть дом,

И вьется флагом вуалетка,

Когда на жеребце гнедом

Она устраивает гонки

С коляскою, везущей нас,

И в темно-синей амазонке,-

Вся вдохновенье, вся экстаз,-

Будя всеобщее вниманье,

Несется за город, к Днепру,

Где историческое зданье

(Я вам его не отопру!),

Дворец Потемкина, а там,

Хотя нас не встречает сам

Великолепный князь Тавриды,

Какой простор! какие виды!

Какая солнечность зато!

И то в коляске, то в авто

Туда мы ездим постоянно;

И Сонка, наша Сонка, кто

Мне так воистину желанна,

То впереди, то сзади нас

На жеребце своем гарцует

И взглядами меня целует

И вдохновляет на Парнас…

5

Собрав знакомым всем приветы

И запечатав их в конверт,

Мы в городе Елисаветы

Даем впервые свой концерт.

Успех повсюду неизменен,

И может быть, когда-нибудь

В твою страну, товарищ Ленин,

Вернемся мы успех вернуть.

Давно красавицами славен

Елисаветы Первой град.

Мужчина каждый обезглавен

Сердцами их, как говорят.

Брюнетки, рослые смуглянки

С белками синими слегка -

Вас, южные израильтянки,

Я узнаю издалека.

И здесь по городу мы ездим,

И здесь осмотрен город весь,

И здесь, как и везде, мы звездим,

И здесь, как там, и там, как здесь.

И здесь настроен я амурно,

Влюбляясь в Сонку день за днем.

Вдруг на концерте Сонке дурно

Внезапно стало. Мы ведем

Ее поспешно за кулисы,

К ней вызвав экстренно врача:

Трепещем мы за жизнь курсисы…

Рука ее так горяча…

Уложенная на диване,

Она без чувств. Буян, в кармане

Сжимая четвертной билет

И постарев на пару лет,

В волненьи носится от лестниц

По коридорам и фойе,

Где девы продают “кайэ”

И лимонад, и на прелестниц

Не смотрит. Он несется вскачь

И восклицает: “Кто здесь врач?”

Но вот уже и доктор найден,

И начинается осмотр.

Врач улыбается. Он бодр

И ей питье из виноградин

Вливает в рот. Мы ей пальто

Надев, ведем ее в авто.

Врач диагнозит, даже бровью

Не поведя: “Немного жар.

Обычный случай малокровья”.

И деньги, как в резервуар,

В карман кладя: “Аu revoir[33]”-

С улыбкою сквозь зубы цедит…

6

А Сонка дома стонет, бредит

И бурно мечется в бреду.

И вот я в номер к ней иду,

Склоняясь близко к изголовью,

И с исцеляющей любовью

По бреду вместе с ней бреду.

И вижу то, чего не видит,

Кто вместе с нею не тавридит.

И слышу то, чего чужой

Не слышит. Всей своей душой

Я жажду Сонке исцеленья

И силой своего влюбленья

Ее в сознанье привожу.

Она в спокойный сон грузится,

И грезится ей небылица:

Она ступает на межу

В июльский день. И хищный ястреб

Играет с голубем, венки

Свивая клювами, где к астре

Так не подходят васильки.

И оба нежно ей гуторят,

Нашептывают про любовь.

Им волны нив зеленых вторят…

А птицы говорят: “Готовь

В своем сердечке место страсти

И одного из нас бери

Себе в мужья…”– И столько сласти

В речах. Но только – раз! два! три!-

Гром, молния, и шторм, и тучи,

И голубь прячется к ней в лиф,

А ястреб хищный и могучий

Взлетает к небу, весь порыв.

Захвачена его экстазом,-

Сама порыв, сама экстаз,-

Она следит влюбленным глазом

Его полет, а он, как раз,

Кружась, парит над головою,

Борясь презрительно с грозою,

И Сонка, в жажде смелых душ,

Кричит ему: “О, будь мне муж!..”

7

Но не пора ли нам в Одессу -

Давать в Одессе вечера?

И, отслужив по чувству мессу,

Нам по домам ли не пора?

В одесском “Лондонском отеле”

Мы проживаем две недели,

Даем концертов пару и

Пьем “реймса” пенные струи;

Автомобилим на фонтаны,

Порою ездим на лиман.

И ревизируем шантаны,

Пунктиром метя в них роман…

Но что мне может дать Куяльник

Какой-нибудь, когда печальник

Я стал, смотрящий на печаль -

Веселой раньше – Сонки? Вдаль

Задумчиво и беспредметно

Она свой устремляет взгляд,

Худеет на глазах заметно,

Бросая фразы невпопад.

Хотя отказа от участья

В концертах мы не слышим, но,

По-видимому, мало счастья

Приносит слава ей: темно

Ее исполненное света

Чело, и как-то вечерком

Она зовет к себе поэта

С ней побеседовать вдвоем.

“Меня ты любишь ли?”– “Как прежде”.-

“Ты мне отдашься?”– “Не могу.

Когда-нибудь потом. Есть вещи,

Но… но…”– И больше ни гу-гу.

“Скажи, ты влюблена в другого?”-

“Я этого не говорю”.-

“Моею быть дала ты слово”.-

“Да, слово, данное царю

Поэзии, сдержу я свято.

Но после, после. Сердце смято

Большим несчастьем, но каким -

Не спрашивай: я не отвечу”.-

И, проклиная втайне встречу,

Из комнаты я вышел злым.

8

И, несмотря на все успехи,

Сказав любви своей “прости”,

Велел Буяну сбросить вехи

Всего дальнейшего пути.

И, несмотря на уговоры,

На все Буяновы мольбы,

Я все нарушил договоры

И захотел простой избы

Взамен роскошного отеля,

И вместо вин – воды ручья…

И вмиг все цели обесцеля,

С печальной Сонкой, участь чья

Меня томила и терзала,

Уехал вскоре в Петербург.

И там мне Сонка показала

Такую мощность бурь и пург

Душевных, столько муки горькой,

Что я простил ей все, и зорькой

Весенней в памяти моей

Она осталась. Только ей

Я не сказал о том ни слова

И с ней расстался так сурово,

Так незаслуженно, что впредь,

Не зная, как в глаза смотреть,

С ней не хотел бы новой встречи,

Себя другими изувечив,

Которые в сравненьи с ней,-

На протяженьи тысяч дней

Утерянной, – идти не могут.

Не могут, ну и слава богу…

Роман кончается, и пленка

Печали душу облекла…

Но и тебе, то тихо-тонко,

То мрачно, то победно-звонко,

Они звучат – о Сонка! Сонка!-

Собора чувств колокола.

СОЛНЕЧНЫЙ ДИКАРЬ
(УТОПИЧЕСКАЯ ЭПОПЕЯ)

1

Я заключил себя в монастыре

Над озером, в монастыре зеленом

Душистых хвой в смолистом янтаре

И бледно-желтых грошиков под кленом…

Свершенная Мечта – святой алтарь

Монастыря бесстенного Природы.

Я новью замолить мечтаю старь

Своих грехов, забыть ошибок годы.

Не говори, потомок: “Он был слаб”,-

Исполненный энергии и страсти,

Я сжег любви испытанный керабль

И флаг успеха разорвал на части…

Я расплескал столетнее вино,

Мне данное рукой державной Славы,

Порокам цепь сковал к звену звено

И смял романа начатые главы…

Во имя Той, Кто восприяла плоть,

Я сделал невозможное возможным…

За прошлое прости меня, Господь,

Устрой остаток жизни бестревожным.

Среди глуши, бумаги и чернил,

Без книг, без языка, без лживой кружки

Я заживо себя похоронил

В чужой лесной озерной деревушке.

2

Нет, не себя, – в-себе я схоронил

Пороки, заблужденья и ошибки.

В награду дух обрел взнесенье крыл,

Уста – святую чистоту улыбки.

И мысль моя надземна с этих пор:

Земля с ее – такой насущной – ложью,

Ее детей непреходящий спор

Чужды ушедшему в Природу Божью.

Ложь истины и эта правда лжи,

Неумертвимые вражда и войны…

О, неужели люди все, скажи,

Быть Человеком вовсе недостойны?

И вот во имя Сбывшейся Мечты

В себе похоронив следы порока,

Я возродился в мире Красоты,

Для подвига Поэта и Пророка!

Среди глуши, бумаги и чернил,

Без человечьей мудрости печатной,

Нет, не себя, – в себе я схоронил

Порок Земли, душе моей отвратный.

3

Отвратный ли? не я ли пел порок

Десятки лет и славословил тело?

Что ж из того! Всему положен срок:

Впредь петь его душа не захотела.

Лишь в мертвеце противоречий нет,-

В живом – калейдоскоп противоречий.

А если он, живой, к тому ж поэт,

Он человек порой сверхчеловечий.

И потому, что он сверхчеловек,

Он видит недостатки человека

И думает вместить мечтанный век

В пределы существуюшего века.

Удастся ли когда-нибудь? О, нет!

Не думаю. Не верится. Не знаю.

А все-таки!.. Поэт ведь я, поэт,

И, как поэт, я иногда мечтаю…

Я мыслю о немыслимом – о том,

Что люди прекратят вражду и ссоры

И будут над рекою строить дом

С окном на безмятежные просторы.

Что люди поразрушат города,

Как гнойники ненужной им культуры,

Откажутся от праздного труда -

Работы механической фигуры…

Да здравствует кузнец и рыболов,

Столяр и ты, кормилец-хлебопашец!

Да здравствует словарь простейших слов,

Которые сердца приемлют наши!

А если б было, не было б того,

Что есть теперь, – повсюдного содома,

Природа – Бог, и больше нет Его,

Не строй себе нигде, как в Боге, дома.

В Природе жить – быть вечно в Божестве.

Не с Божеством, не у Него, а в Боге.

Во всем своем вмещая существе

Природу, ей причастен ты в итоге.

Природа – все естественное. Все ж

Культурное – искусственно, и, значит,

Ваш город – лишь кощунственная ложь,

Которая от вас святыню прячет.

Ненужному вас учат города,-

Вы, неучи ученые, умрете.

Не стоит жить для ложного труда

В бессмысленном своем людовороте.

Труд всякий ложен, как и жизнь ложна,

Но предпочтенье отдаю простому -

Природному. Работа, что сложна,

Принадлежит, по существу, содому.

4

Маститый кафедральный муж, чья дверь

Влечет, как светоч, сбившихся с дороги,

Ты – уважаемый глубоко зверь,

Ученый зверь! Ты только зверь двуногий!

Ты выдрессирован наукой. Ты -

Величественная земная немочь,

Исполнен весь пустейшей полноты:

Пузырь из мыла и ученый неуч!

Что стоит все величие твое,

Весь твой расчет, который строг и точен,

Когда ничтожное хулиганье

Тебе способно надавать пощечин?…

Ты, зверь, среди таблиц и диаграмм

Мечтающий свой мозг увековечить,

Ты дажеет простых семейных драм

Себя не в состояньи обеспечить…

К чему твоих познаний мишура,

Все изобретенья и все открытья,

Когда и завтра будут, как вчера,

Происходить кровавые событья?

Зверь зверя будет грызть наедине,

И звери станут грызть людей открыто

В так называемой “людской” войне

Из-за гнилого, старого корыта…

Ты можешь ли не умереть, старик,

И заменить октябрь цветущим маем?

Так чем же ты, убогий зверь, велик

И почему зверями уважаем?

И если б этой кафедры шута

И города, трактирного зверинца,

Не знал профессор вовсе, у куста

Провел бы жизнь за соскою мизинца…

А то стругал бы с пользою бревно,

Как ныне мозг бессмысленно стругает…

Я думаю, для зверя все равно,

Как он живет и как он умирает…

5

Ученому ученый рознь: один

Старается на пользу брата-зверя,

Другой, прохвост, доживший до седин,

Изобретает пушки, лицемеря

Патриотизмом, свойственным зверям,

На самом деле думая о “куше”…

В честь Марса звери воздвигают храм,

Жестокие ожесточая души.

Итак, на сломку университет,

Который больше вреден, чем полезен!

Я докажу: раз в мире мира нет,

Наука – вздор! Попробуй, на железе

Возросший, опровергнуть мысль мою!

Наука – вздор, раз кровь по миру льется!

Рушь университетскую скамью,-

Уст не мочи своих в крови колодца!

Не попусту мой пламенный задор,-

Продуманы слова, перестраданы,

Когда я говорю: “Наука – вздор!”,

Ты вспомни разрывные “чемоданы”,

Ты вспомни газ удушливый, весь вред,

Весь ужас, созидаемый наукой.

Я отвергаю университет

Со всей его… универсальной скукой!

6

Я слышу, зверь, я слышу твой вопрос:

“А разве пользы от науки мало?”

Ах, нет лекарств целебней льдяных рос

И средств простейших лучше. Понимала

Толк в травах Солнечного Дикаря

Душа, леча природой дух и тело.

А воздух-то? а солнце? а заря?

Смола лесов без грани, без предела?

А ты, животворящая вода

Студеного ключа, там, из-под дерна,

Врачующая боли без следа?

Чудная! Чудная! Ты чудотворна!

Лекарства городов, все чудеса

Хирурга – ноль, ничто перед Природой.

Да исцелит тебя ее роса!

Души своей Наукой не уродуй!

Есть случаи, когда тебя ланцет

От смерти сбережет: что за отрада

Жизнь удлинять? Живешь – прекрасно. Нет -

Так, значит, вовсе жить тебе не надо…

А если надо, что ж, и без ножа

Профессора останешься на свете…

Живи, живой, собой не дорожа,

Как мудрецы и маленькие дети!

И головы себе не забивай

Научною сухою дребеденью,

И помни, что тебе доступен рай

И этот рай – земля с ее сиренью!

Сирень – простое дерево, Сирень

Бесхитростна, как ты, душа поэта.

Она в обыкновенный вешний день

Все ж ароматней университета!..

“Он полн идей”,– мне скажут. Полн идей?!

Тщеславия? Убийства? Славы блуду?

Зверей я не считаю за людей

И никогда людьми считать не буду,

Пока не изничтожится война -

Рычаг и главный двигатель культуры.

Двуногие! поймите, что гнойна

Вся ваша гнусь кровавой авантюры…

7

Я говорил про высшую из школ

Лишь потому, что лекторская школа

Мне кажется, могла бы на “престол”,

Сажать людей, пригодных для “престола”,

Которые развитием своим

Высоко вознеслись бы над толпою,

Воздвигнув стяг: “Земной не умертвим

Здесь, на земле, ничьей рукой земною”.

Все споры разрешает не война,

Как пережиток варварской эпохи,

А Человек, чья мысль и речь сильна,

Чье сердце откликается на вздохи.

Я говорю прозрачно. Слушай, верь

Моей тоске и нестерпимой боли.

А если ты смеешься – смейся, зверь,

И прозябай в своей звериной доле…

8

Кто хочет войн – “верхи” или народ?

Правители иль граждане державы?

Ах, все хотят: ведь раз солдат идет

Кровь проливать и ищет в бойне “славы”,

Идет по принужденью, – он, солдат,

Не хочет не идти – идти он хочет.

А если хочет, кровью он объят

И званье человека он порочит…

И вот он – зверь такой же, как король,

Как президент, как все другие “люди”…

Отрадна человеку зверя роль,

Погрязшему в жестокости и блуде.

Правительство, посмевшее войну

Другому объявить, достойно казни,

И граждане, слиянные в волну,

Могли б его не слушать без боязни,

Немедленно его арестовав,

Как явно сумасшедшее правленье…

Нет этого – и, значит, мир не прав,

Горя от жажды самоистребленья.

Позорнейшее прозвище “герой”

Прославлено бесславными зверями.

Вокруг убийц гудит восторга вой,

Об их здоровье молятся во храме.

И груди их венчают ордена,

И, если “враг”, в пылу самозащиты,

Изранит зверя, зверева жена

С детенышем одеты, греты, сыты,-

На счет казны, – за “подвиги” самца,

Убившего других самцов немало…

О, морда под названием лица!

Когда б ты эти строки понимала,

О, ты бы не рядила в галуны

И в дорогие сукна строй военный,

Дав помощь тем, кто жить принуждены

Средь нищеты и скорби неизменной!

“Сверхчеловеком” значишься теперь

И шлешь “врагу” ультимативно ноты,

И в глупом чванстве строишь ты, сверхзверь,

Сверхзверские, как сам ты, сверхдредноты!

Небось ты не построишь сверхприют

Детенышам своим и инвалидам,

Которые по улицам ползут,

Прохожего своим пугая видом,

Моля о подаяньи, костылем

Стуча по нервам, иль на четвереньках

Змеятся, потому что королем

Был дан приказ – повыбрать в деревеньках

Всех мирно прозябающих зверей,

Патриотизмом, как кровавым мясом,

В них раззадорить бешенство страстей

И в массах вызвать гнев к соседним массам!..

9

Но то война! А разве без войны

Не убивает зверь другого зверя,

Его лишая жизни без вины?

И что ему ничтожная потеря -

Кто может бить стекло и зеркала

И мазать лица кельнеров горчицей,

В том никогда ужиться не могла

Душа людская, с белой голубицей

Которую равняют. “Ты тростник,

Но мыслящий”,– сказал про зверя Тютчев.

Я думаю, однако, что старик

Поэт названье мог бы выбрать лучше:

Ведь в тростнике нет зверского, меж тем

Как в людях – зверство сплошь. О, “царь

природы”,

Подвластный недостаткам зверским всем!

Но, может быть, людей есть две породы?

Как знать! Возможно… Отчего б и нет?

За эту мысль цепляюсь. Грежу тщетно.

И лавой мысли весь мой кабинет

Клокочет, как дымящаяся Этна…

10

Любовь земная! Ты – любовь зверей!

Ты – зверская любовь, любовь земная!

Что розоватости твоей серей?

Ты – похотная, плотская, мясная!..

Ты зиждешься единственно на лжи.

Кому – хитон, с тебя довольно кофты…

Уродина! ты омрачаешь жизнь

И оттого-то вовсе не любовь ты!

Детеныши, законные плоды

Твои, любовь звериная, всосали

С твоим проклятым молоком беды

Всю низость чувств, зачатых в грязном сале…

Измена, и коварство, и обман,

Корысть, бездушье, бессердечье, похоть -

Весь облик твой, и кто тобою пьян,

Удел того – метаться, выть и охать…

Законодатели! Пасть, как дракон,

Раскрывшие в среде своей звериной!

О, если б учредили вы закон:

Рождаемость судима гильотиной!

О, смилуйтесь: зверь зверствовать устал…

Слетайтесь, стаи падальи вороньи!

Плод вытравить – закон, который стал

Необходим при общем беззаконьи!..

ФИНАЛ

Не мне ль в моем лесном монастыре

Проклятья миру слать и осужденья?

Над озером прозрачным, на горе,

Мой братский дом, и в доме Вдохновенье.

Божественность свободного труда,

Дар творчества дарованы мне Небом.

Меня живит озерная вода,

Я сыт ржаным – художническим! – хлебом.

Благодаря Науке я гремлю

Среди людей, молящихся Искусству.

Благословенье каждому стеблю

И слава человеческому чувству!

Я образцовой женщиной любим,

В моей душе будящей вдохновенье,

Живущей мной и творчеством моим,-

Да будет с ней мое благословенье!

Благословенна грешная земля,

В своих мечтах живущая священно!

Благословенны хлебные поля,

И Человечество благословенно!

Искусства, и Наука, и Любовь -

Все, все, что я клеймил в своей поэме,

Благословенны на века веков,-

Да будет оправдание над всеми!

Раз могут драгоценный жемчуг слез

Выбрасывать взволнованные груди,

Раз облик человеческий Христос

Приял, спасая мир, – не звери люди.

Живи, обожествленный Человек,

К величественной участи готовься!

О, будет век – я знаю, будет век!-

Когда твоих грехов не будет вовсе…

Алмазно хохочи, жемчужно плачь,-

Ведь жемчуг слез ценней жемчужин Явы…

Весенний день и золот, и горяч,-

Виновных нет: все люди в мире правы!

Январь 1924

РОЯЛЬ ЛЕАНДРА (LUGNE)
РОМАН В СТРОФАХ

ВСТУПЛЕНИЕ

Не из задора, не для славы

Пишу онегинской строфой

Непритязательные главы,

Где дух поэзии живой.

Мне просто нравится рисунок

Скользящей пушкинской строфы.

Он близок для душевных струнок

Поэта с берегов Невы…

Ведь вкладывают же в октавы,

В рондо, газеллы и сонет

Поэты чувства? Что же нет

Средь них строфы певца Полтавы?

Благоговение к нему?…

Но создан и сонет Петраркой.

Тех доводов я не приму.

И вот – пишу строфою яркой!

Пусть “в пух” поэта разнесут

Иль пусть погладят по макушке -

Неважно: “Ты свой высший суд!”-

Художнику сказал сам Пушкин.

ЧАСТЬ I

1

В один из дней начала мая,

В старинном парке над прудом,

Засуетился, оживая,

Помещичий пустынный дом.

Будя сон парка, в нем трубили

Прибывшие автомобили,

И слуги, впав в веселый раж,

Вносили в комнаты багаж.

Именье было от столицы

Верстах не более чем в ста,

А потому весьма проста

И перевозка. Веселится

Прислуга, празднуя приезд,-

И шум, и гам идут окрест…

2

Кто не пьянел от мая арий?

Кто устоял от чар весны?

Аристократ и пролетарий

Перед природою равны.

И удивительного мало,

Что так встревоженно внимала

Природе барынька сама,

К пруду спешившая. Зима

В столице ей давно порядком

Уже наскучила. Сезон

В каталептический впал сон.

Ее влекло к куртинам, грядкам,

К забвенью надоевших лиц:

Весною нам не до столиц…

3

Еще влекло мою Елену

Быть с Кириеною вдвоем,

Супружескому целя плену

Стрелу небрежности. Поймем

Ее мы сразу непревратно:

Она страстна, но не развратна,

Любима мужем, но его

Любовь – жене не торжество…

Он – генерал при государе,

Надменен, холоден и сух,

Дисциплинированный дух,

Короче: “человек в футляре”.

Она же вся сплошной порыв,-

Ей кружит голову обрыв…

4

Ей тридцать два, супругу – сорок:

Пустячна разница в летах.

Их жизнь ровна: ей надо горок.

Он в деле весь – она в мечтах.

Но что же их соединило?

Перо, бумага и чернила

В том не участвовали. Ей

Сказал он: “Вас женой своей

Хотел бы видеть”. Не подумав,-

Двенадцать лет тому назад,-

Она дала согласье. Сад

Был полон изумрудных шумов,

Кипела кровь, и – никого

Вблизи, с кем ей сравнить его…

5

И вышла замуж так же просто,

Как мы выходим через дверь,

Когда нам близких до погоста,

Еще не вникнув в суть потерь,

Мы провожаем безучастно,

И вот она почти несчастна,

И эта цифра “тридцать два”

Напоминает, что листва

Впредь с каждою весною блеклей,

А вместе с ней и тоны щек,

И глаз сиянье. Скоро срок,

Когда торжественность биноклей

Не будет целиться в нее:

Лета, летя, берут свое…

6

Лета летят, а сердце юно,

Еще не знавшее любви,

Гладь жизни требует буруна

И соловьи поют: “Лови!”

Но что и как ловить Елене,

Когда не встречен ею гений,

В осколки должный брак разбить

И, полюбив, в себя влюбить?

Ее кузина, Кириена,

Была единственной душой,

Ей близкой. Косо свет большой

Смотрел на Киру: властно сцена

Ее влекла к себе – она

Была актрисой рождена.

7

Ей только двадцать, только двадцать!..

А сколько веры в двадцать лет!

Ей время счастью отдаваться,

Не знающей, что счастья нет…

Едва окончен ею Смольный,

Она уже опять со школьной -

О драматической – скамье

Мечтает, вызвав гнев в семье.

Тогда они бежали обе,-

Одна от мужа, от семьи

Другая, – девушки мои:

Замужней молодой особе,

Любви не знавшей, дамский чин

Навязывать мне нет причин…

8

Она детей имела рано,-

Пыл материнский в ней был рьян:

Два златокудрых мальчугана -

И Альвиан, и Ариан.

Жалея об умершей дочке,

Она любила в них кусочки

Себя самой, но мужа часть

Гасила материнства страсть

В ее любви горячей к детям.

И оттого в ней чувства два

Боролись часто. Торжества

Безоблачного мы не встретим

И в этом случае: любя

Детей, она казнит себя.

9

Хотя и предлагал в Сорренто

Жене поехать генерал

(Ему давала право рента

Жить там, где местность он избрал),

Хотя родные Кириены

Надеялись, что перемены

Стран, настроений и путей

Помогут излечиться ей

От дикой мысли стать актрисой,

Кузины, любящие глушь,

Решили жить в глуши, и муж

Отчасти рад: сановник лысый

Еженедельно день-другой

Мог проводить вдвоем с женой.

10

Hй lй ne, в деревню уезжая,

Удачно меры приняла,

Чтоб ни одна бездушь чужая

На дачу к ней не забрела:

Безличные несносны лица,

Коварна смокинга петлица,

Где на бессердцевой груди

Гвоздику вянуть пригвоздив,

Глупит, сюсюкает, картавит

Гальванизированный фат.

Beau-mond – как некий халифат,

Где вкусами безвкусье правит,

Где от девиц, от рома ли,

Волочит ногу ramoli…[34]

11

Hй lй ne росла на дальнем юге

В именье дяди-старика

Без вдохновительной подруги,

Без родственного языка,

Без материнской несравнимой,

Теоретически-любимой,

Единой ласки, без отца,

Без образного образца…

Трех лет ей не было, как спали

Уже родители в земле,

В большой усадьбе при селе.

Ах, двадцать девять лет опали

С тех пор, как почиют в гробах

Родные листья на дубах.

12

Ее дубы! У них спросить бы

О многом, памятном лишь им:

О днях до горестной женитьбы,

О спальне с шелком голубым,

Об одиночестве духовном,

Телесном, – всяческом, – о ровном

Теченьи весен, лет и зим,

Чей ровный плеск невыразим,

О брате матери – о дяде,

Больном печальном старике,

С бессменной книгою в руке

Сидящем у окна, о взгляде

Его помимном и немом,

Как весь – теперь сгоревший – дом.

13

Росла одна и, кроме Феклы

И англичанки Харингтон,

Не отражали в доме стекла

Ни одного лица. Ни стон,

Ни смех людской не долетали

В заклятый круг ее печали.

Когда ж ей стало десять лет,

От мисс остался только след:

Язык английский, строфы Шелли,

Любимого поэта мисс,

И аткинсоновский “Ирис”,

Что впитан спальней. Неужели

Воспоминаний смолк черед,

Их нет, и жизнь спешит вперед?

14

Как будто нет. А впрочем… впрочем,

Дай вспомнить: кажется, что есть

И внучки дядя бедный – вотчим.

Он в гувернеры взят – прочесть

Курс гимназический. Он учит

Родному языку и пучит

Глаза, когда ребенок вниз

Сойдя, “Прошу вас” в “If you pleas[35]”,

Забывшись, превратит. Филолог,

За нежность к Герцену, изъят

Со службы, обучать был рад

По совести, и честно долог

Урок учителя. Лет в семь

Она прошла по классам всем.

15

В семнадцать лет она узнала

Все то, что удалось узнать,

Из юношеского журнала

Стараясь тщетно жизнь понять.

Ну как же можно тут резвиться,

Когда не более, чем тридцать,

Во всем именье было книг:

Книг не выписывал старик,

Довольствуясь своей бессменной,

Единственной, чей переплет

Он неизбежно клал в комод,

Упрятывая в сокровенный

Потайный ящик. Что за том

Был то, никто не знал о том.

16

Она не раз его просила

Купить ей книг (не про Ягу!)

И получала только мыло

И от Балабухи нугу…

Он говорил слов десять в месяц

(Сюжет веселенький для пьесец!)

И за семнадцать лет пять раз

Впрягались кони в тарантас,

Хотя был Киев верст за восемь…

На слезные ее мольбы

Добряк пожевывал грибы

И говорил несвязно: “Озимь

Поспеет – будет”, и затем

Ставал на две недели нем.

17

Немудрено, когда Фостирий

Вдруг появился в их дыре

(Их дом был отдан штаб-квартире

На срок маневров на Днепре)

И познакомилась с ним Лена,

Отчаявшаяся от тлена

Обставшего, немудрено,

Что ею было решено

Принять немедля предложенье,

Чтоб только жизнь переменить,

Порвав с живой трупарней нить,

И броситься в изнеможеньи,

Раз выхода иного нет,

Пожалуй, даже в высший свет!..

18

…Они живут уже пол-лета,

Отбросив всякий этикет.

Гоняют шарики крокета,

Почти влюбленные в крокет…

Простые ситцевые платья

Зовут в зеленые объятья

К ним расположенных ветвей,

Их увлекает соловей,

И сравнивать то со Ржевусской,[36]

То с Зембрих северный комок,

Что так очаровать их мог,

Они не в шутку любят: русской

Душе доступно чувство то:

Она – прозрачнее Vatteau.

19

Как хорошо из душной спальни

В оранжевый росистый час

Бежать, смеясь, к мосткам купальни,

Быть светской куклой разучась…

Как хорошо в воде прохладной,

Любуясь кожей шоколадной,

Стянувши в узел волоса,

Плескаться добрых полчаса…

Как хорошо ловить руками

Неуловимо карася,

И вновь, и вновь воды прося,

Купальню оплывать кругами.

В воде привольно и свежо…

Как молодо! Как хорошо!

20

А разве плохо, крикнув Груню,

Идти “по ягоды-грибы”

В июне и в леса к июню

Навстречу, может быть, судьбы?…

А разве плохо ледовые

На сыроежки рядовые

С почтеньем осторожно класть?…

Смеясь над мухомором всласть?…

И, перепачкавшись в чернике,

Черникой зубы почернить,

И, утеряв тропинки нить,

Поднявши до колен туники,

Болотничать до тьмы в лесу,

Приняв за зайчика лису?…

21

Пять дней в неделю были днями,

А два совсем ни то – ни се:

Он приезжал, и вмиг тенями

Вокруг подергивалось все…

Смолкали ветреные шутки,

Собаки забивались в будки,

На цыпочках ходил лакей,

И веял над усадьбой всей

Дворцовый сплин. И наши девы,

Меняя в день пять раз костюм

И слушая “высокий” ум,

Ныряли грезами в напевы

Уже грядущих дней пяти,

Воззвав ко времени: “Лети!”

22

Но обескрыленное время,

Казалось, улыбалось зло,

Постукивало скукой в темя

Хозяек молодых, ползло.

Однако, к полдню воскресенья

Зачатки явны окрыленья,

И только подан лимузин.

Оно над рощицей осин

Уже выращивает крылья.

Когда же скроется авто,

В какую высь оно зато

Взлетает, выйдя из бессилья,

И снова жизнь глазам видней,

Ушам слышней… хоть на пять дней!

23

Елена в парк идет. Олунен

И просиренен росный парк.

В ее устах – прозрачный Бунин,

В ее глазах – блеск Жанны д'Арк…

А Кириена за роялем,

Вся преисполнена Граалем,

Забыла про кузину Lugne,

А Lugne вошла душой в июнь…

Она вошла и растворилась

В олуненной его листве

И, с думою о божестве,

Присела у пруда. Свершилось:

Она увидела в тени

Дубовой грустные огни.

24

Не поняла сначала – что там,

И только грусть их поняла

И, внемля отдаленным нотам

Рояля, думала: “Что мгла

Таит? откуда эти блики?

Что за сияющие всклики?

Как их печальна бирюза!”

И вдруг постигла: то – глаза!

Не испугалась: были жданны.

Немного вздрогнула: уже!

Ее костюма неглиже

Не вспомнилось. Как чувства странны!

Как пахнет белая сирень!

И эта ночь – как лунный день…

25

Леандр спросил: “Как ваше имя?”

Елена отвечала: “Lugne”…

И было третье нечто с ними:

Луна расплавленная – лунь…

Вдали играла Кириена,

И таяла сонаты пена,

И снова вдруг Леандр спросил:

– Кто вас лишил так рано сил?-

И не ответила Елена…

И наступила тишина,

Их встречею поражена…

В кустах шарахнулась измена…

В испуге ухнула сова…

И Lugne шепнула: “В тридцать два”…

26

И вмиг опомнилась, и едко

Спросила: “Что угодно вам?”

Он встал, – глаза хлестнула ветка.

Он фразы не нашел словам…

И подошел к ней, скромный, стройный,

Желанный и ее достойный,

Из их родного далека

Знакомый многие века…

– Не узнаешь? – спросил. Хотела

Ответить “да”, сказалось “нет”,-

И омрачился лунный свет,

И в краску бросило все тело…

– Не узнаешь? Мечту свою?…-

И Lugne шепнула: “Узнаю…”

27

Шепнула и… проснулась. В парке

Лунела сыро тишина,

И были нестерпимо ярки

Подробности лесного сна.

Дом спал. Давно умолкла Кира.

И потому, что было сыро

И поздно, Lugne пошла домой,

Все повторяя: “Мой ты… мой…”

И с той поры в душе Елены

Неповторимые глаза;

В слезах молясь на образа,

Она их ощущала плены,

И предвкушенная любовь

Окрашивала жизни новь.

28

Riene с широкими глазами

Еленин выслушала сон

И побледневшими устами:

– Леандр… Леандр… Но кто же он? -

– Он мысль моя! – и Кириена,

Пугаясь странного рефрена

В устах кузины, с этих пор

Не заводила разговор

Про этот бред. И Lugne молчала,

Меж тем, все думая о сне,

Сама с собой наедине

Припоминала все сначала,

И явью сон готов был стать,

Но вдруг все путалось опять…

29

Уже и день Преображенья,

А там пора и по домам

На молчаливые сраженья -

Уделы девствующих дам…

Обидно ехать из деревни,

Когда все краше ежедневней

Простерший листья старый клен,

Как гусьи лапы на балкон,

Когда нагроздена рябина

И яблонями пахнет сад,

Когда ряд пожен полосат,

И золотеет паутина,

Когда в настурциях газон,

Но Петербург сказал: “Сезон”.

3О

В ее руках – одна неделя,

А там она сама в руках

Не упоительного Леля,

А мужа в английских усах…

Lugne с Кирой жадно ловят миги

И, отложив на время книги,

С утра до ночи по лесам,

Внемля крылатым голосам,

Блуждают в полном упоеньи,

Поблекнувшие от тоски,

Целуя желтые листки,

И, жниц усталых слыша пенье,

Сочувствуя судьбе крестьян,

Готовы сами в сарафан…

31

В лесу, над озером, на горке,

Белеет женский монастырь,

Где в каждой келье, точно в норке,

Прокипарисенный пустырь.

Там днем – молитвы покаянья,

Смиренье, кроткость, воздыханья,

Души и тела тяжкий пост…

Но не для всех тот искус прост,

Не все покой приемлют души,

Не все покорствуют-тела,-

Творятся тайные дела,

Слова протеста слышат уши,

И видел восходящий день

Шарахающуюся тень…

32

Подруге предлагает Кира

Пройтись когда-нибудь пешком -

Беру клише – “в обитель мира”,

С котомкою и с посошком,

Как ходят толпы русских странниц,

Что для вертушек и жеманниц

Из города совсем смешно,

Но радостью озарено

Для наших милых богомолок.

И, не откладывая план,-

На удивление крестьян,-

Они выходят на проселок

И лесом, уходящим вспять,

Идут в лаптях верст двадцать пять.

33

В котомках хлеб, с водою фляжка.

В глазах и подвиг, и восторг.

Люба им каждая букашка,

Чужд жизни суетливый торг.

И нет следа от светской дамы

В крестьянке, слушающей гаммы

Лесов, будящих в ней экстаз,

С подъятой к небу синью глаз.

Их занимает каждый шорох.

Их привлекает каждый куст.

Впивай улыбку этих уст!

Впивай улыбку в этих взорах!

И если скажешь: “Что ж, каприз”,-

За этот дам я первый приз…

34

Каприз! Что значит это слово?

Ты только вникни глубже в суть!

Ужели ничего иного

Не можешь ты в него вдохнуть?

Каприз капризу рознь. Все в свете

Каприз, пожалуй… Но и дети

Оттенки могут различить.

Каприз ведь и больных лечить,

Быть музыкантом, адвокатом,

Любить вот эту, а не ту,

В уродстве видеть красоту

И апельсин сравнить с закатом…

Не в том вопрос – в ком смех иль стон,

Вопрос: нам нравится ли он?

35

– Riene! ты, друг мой, не устала?-

– Немного, Lugne. А ты? – Чуть-чуть.-

Прохладнее к закату стало,

Уже кончается их путь.

Они мечтают о ночлеге.

Навстречу едут: две телеги.

– Далеко ль до монастыря? -

– Еще не выблеснет заря,

Как вы дойдете. За оврагом

Тропинка вправо от села.-

Lugne белкой скачет, весела,

Ей Кира вторит бодрым шагом.

Березки встали в ряд невест.

А вот блестит церковный крест.

36

Так шли они. Шла служба в храме.

Помылись наскоро, и – в храм,

Стоящий в соснах, точно в раме,

Прекрасней всех на свете рам.

В тот день паломников не видно,

Что, впрочем, вовсе не обидно:

Молитва любит меньше глаз.

Блажен, кто жар молитвы спас,

Кто может искренне молиться

И смысл молитвы разуметь!

В лучах зари лампадок медь

Оранжевеет, и столица

Со всем безверием своим

Отвратна путницам моим.

37

Поют на клиросе монашки,

И попик седенький чуть жив,

Свершает службу. “Грех наш тяжкий”,-

Вздыхает старица, сложив

В дрожащий крест руки пергамент,

Угаслым взором на орнамент

Взирая, точно в нем сам бог,

И эхо удлиняет вздох.

По церкви вьется синий ладан,

И, как в тумане голубом,

Елена прислонилась лбом

К холодным плитам. Вдруг отпрядан

В смятеньи Кириены взгляд,

Чуть обернувшейся назад.

38

Елена встала.– “Lugne, родная,

Прости, но ты назад взгляни”…

И, легкий возглас испуская,

Елена видит: те огни!

Да, это он, – но стой исправней,

Не вздрагивай! – знакомец давний,

Чье имя точно, олеандр,

Гость сна в сирени – он, Леандр!

– Его ты знаешь? – Знаю вечно!-

– Но кто же он? – Он мысль моя!-

– Прости, не понимаю я…

Lugne, ты больна? – Riene сердечно

Глядит в глаза ее. Но прочь

Helene из церкви: “В ветер! в ночь!”

39

За ними – он. Они – аллеей,

Ведущей к озеру. Челнок,

Со смятою на дне лилеей,

Воткнулся в розовый песок!

Челнок столкнуть старалась тщетно

Riene, пока вдруг незаметно,

Но, твердой подчинен руке,

На гофрированном песке

Не сполз на озеро. Взглянула:

Леандр пред ними, шляпу сняв:

– Простите, может быть, неправ,

Что я без разрешенья… – Гула

Вечерний ветер нес волну,

И кто-то молвил: “Обману…”

40

Она смотрела, не мигая,

Не отрывая росных глаз,

Как грусть его, ей дорогая,

Из глаз Леандровых лилась.

Молчала Кира в потрясеньи,

Вбирая отблески осеньи,

И зеркалом спала вода,

И были миги, как года.

Потом все трое сели в лодку

И, ни о чем не говоря,

Туда поплыли, где заря

Сгорала – к дальнему болотку.

Не слышал этот вечер слов.

Закат был грустен и лилов.

41

Они проснулись на восходе,

Их к полдню встретил старый дом.

Сердца исполнены рапсодий:

Ушли вдвоем, пришли втроем.

В пути сдружились как-то сразу:

За фразою бросая фразу,

За смехом смех, за взглядом взгляд,-

Друг другом каждый был объят.

Писать друг другу слово дали

Все трое, дали адреса,

Запоминая голоса,

И, распрощавшись, долго в дали

Полей смотрели, где он шел -

Велик и мал, богат и гол.

ЧАСТЬ II

1

Будь верен данной тайно клятве,

Вдыхай любви благой озон!

…Уже в Мариинском театре

Открылся Глинкою сезон.

Уже кокотки и виверы

К Неве съезжаются с Ривьеры,

Уже закончился ремонт,

Уж разложил ковры beau-monde,

Обезгазетил все картины,

Убрал чехлы, натер паркет

И, соблюдая этикет,

От солнца скрылся за гардины.

И снова в воздухе висит:

Модэль. Журфикс. Театр. Визит.

2

Уже меня рисует Сорин,

Чуковский пишет фельетон.

Уже я с критикой поссорен,

И с ней беру надменный тон.

Уже с утра летят конверты,-

В них приглашают на концерты

Ряд патронесс и молодежь.

Уже с утра стоит галдеж

В моей рабочей комнатушке

От голосов, и ряд девиц,-

Что в массе площе полендвиц,-

Вертя игриво завитушки,

Меня усиленно зовут

Читать им там, читать им тут.

3

Уж – это ли не хохот в стоне?

Не хрюк свиньи в певучий сон?-

К нам Чехов в устричном вагоне

Из-за границы привезен.

Как некогда царя Сусанин,

Спасает тело юный Санин

От слишком духовитых душ,

В ком вовсе нет души к тому ж…

Уже зовет на поединок

Из ям военщину Куприн,

Уж славит Леду господин

Каменский, как бесстрастный инок,

И испускает “чистый” вздох,

Беря попутно четырех…

4

Уж первый номер “Аполлона”,

Темнящий золото руна,

Выходит в свет, и с небосклона

Комета новая видна;

То “Капитаны” Гумилева,

Где лишнего не видно слова,

И вот к числу звучащих слов

Плюссируется: Гумилев.

Уже “Весы” крушат пружину,

Уже безвреден “Скорпион”,

Стал иорданский вял пион,

Все чаще прибегает к джину

Бесплатных приложений Маркс;

Над “Нивою” вороний карк!

5

Все импотентнее Буренин,

С его пера течет вода,

И, сопли утерев, Есенин

Уже созрел пасти стада…

И Меньшиков, кумир столовых,

Иудушкой из Головлевых

Работает, как гробовщик,

Всесильный нововременщик.

И Розанов Василь Василич,

Христа желая уколоть,

Противоставит духу плоть,

И как его ты ни проси лечь

На койку узкую, старик

Влюблен в двуспальный пуховик…

6

У Мережковской в будуаре

На Сергиевской ярый спор

О божестве и о бездари,

Несущейся во весь опор.

Уже поблескивает Пильский,

И жмурит обыватель в Рыльске

Глаза, читая злой памфлет

Блистательнее эполет.

Уже стоический упадник,

Наркозя трезвое перо,

Слагает песенки Пьерро,

Где эпилепсии рассадник…

Завод спасительных шестов

Бердяев строит и Шестов.

7

Мадонну зрит Блок скорбно-дерзкий

В демимонденковом ландо,

И чайка вьет на Офицерской

Свое бессмертное гнездо!

Патент Александринке выдав

На храм, своей игрой Давыдов,

Далматов, Ведринская жнут

Успехи вековых минут.

И на капустник дяди Кости,[37] -

Утонченного толстяка,-

Течет поклонников река -

Смех почитающие гости

Где злоязычная Marie[38]

Всех ярче – что ни говори!

8

Испортив школьничий характер,

Придав умам вульгарный тон,

На всех углах кричат Ник Картер

И мистер Холмс, и Пинкертон.

Неисчислимы Конан-Дойля

Заслуги (скрой меня, о Toila,

От них!): в кавычках “ум” и “риск”

И без кавычек: кровь и сыск.

Аляповатые книжонки!

Гниль! облапошенный лубок!

Ты даже внешностью убог…

Чиновничьи читают женки,

Читает генеральшин внук,

А завтра Кольке по лбу “тук”.

9

Уже воюет Эго с Кубо,

И сонм крученых бурлюков

Идет войной на Сологуба

И символических божков.

Уж партитуры жечь Сен-Санса -

Задачи нео-декаданса,

И с “современья корабля”

Швырять того, строфой чьей я

Веду роман, настала мода,

И, если я и сам грешил

В ту пору, бросить грех решил,

И не тебе моя, хам, ода…

Плету новатору венок,

Точу разбойнику клинок.

10

Уж ничегочат дурни-всёки[39]

(Так, ни с того и ни с сего!)

И вс чат тщетно ничевоки

И это все – как ничего.

С улыбкой далеко не детской

Уже городит Городецкий

Акмеистическую гиль,

Адамя неуклюжий стиль.

Уж возникает “цех поэтов”

(Куда бездари, как не в цех!)

Где учат этих, учат тех,

Что можно жить без триолетов

И без рондо, и без… стихов!-

Но уж никак не без ослов!..

11

Глаза газели, ножки лани

Так выразительны без слов,

И Анну Павлову с Леньяни

Поют Скальковский и Светлов.

Кто зрил Кшесинскую Матильду,

Кто Фелию Литвин – Брунгильду

В своей душе отпечатлел,

Завидный выпал тем удел.

Сакцентив арию, Медея

Дуэтит: “Ni jamais l`tendre…[40]”

(Раз император Александр,

В мечтах из Мравиной содея

Любовницу для сына, нос

Приял в том храме нот и поз).

12

Уже теснит “Динору” ““ Tоска”,

И, жажде своего лица,

Слегка звучит мой славный тезка -

Сын знаменитого отца…[41]

Уже “Любовь к трем апельсинам”,

Желая Карлу Гоцци сыном

Достойным стать, смельчак-игрок,

Почувствовав, сдает урок

Сергей Прокофьев свой последний.

Уже – скажи ему mersi -

В огромном спросе Дебюсси.

Артур Лурье вовлек нас в бредни,

И на квартире Кульбина

Трепещут “Сети” Кузмина…

_

13

А вот и сфера “нежной страсти”,

Цыганских песенок запас.

Улыбка Вяльцевой (жанр Насти!)

И Паниной непанин бас…

Звезда счастливая Плевицкой

И маг оркестра Кусевицкий,

И (валерьянки дай, Феррейн!)

Вы, авантюры Ольги Штейн.

Процесс comtesse[42] O'Pypк-Тарновской

Два стиля – comte'a Роникер

И (до свиданья, хроникер

Судебный!) ателье Мрозовской,

Где знать на матовом стекле

И Северянин в том числе!

14

В тот день и гордый стал орабен,

Когда в костре своих страстей

Раздался в гулких залах Скрябин -

Во фраке модном – Прометей.

И пред “Поэмою Экстаза”

Неувядающая ваза

С тех пор поставлена. Огонь

Антонов, тех цветов не тронь,

Как тронул гения! И по льду

Исканий жадная толпа

Скользит (о, шаткая тропа!)

К Евреинову, Мейерхольду

И даже… к Карпову. Тихи,

Евтихий, о тебе стихи…

15

А вот и Вагнер на престоле.

И “Нибелунгово кольцо”,

В России тусклое дотоле,

Бросает жар толпе в лицо.

Но я описывать не стану,

Как к “Парсифалю” и “Тристану”

Под гром Ершова и Литвин,

Спешат гурманы нот и вин…

А вот и ты в фаворе, Римский,

Великий эпик и чарун!

Волнуют переплески струн

Твоих, как день цветущий крымский,

И я готов сто верст пешком

Идти для встречи с ““Петушком”…

16

А Бенуа? а Добужинский?

А Бакст? а Сомов? а Серов?

Утесы на низине финской,

Огни нас греющих костров.

И с ними ты, гремящий в прерьих

Краях, универсальный Рерих,

И офортисты (ecoutez)![43]

Рундальцов и старик Матэ.

Вершина горных кряжей Врубель,

Кем падший ангел уловим,

Ты заплатил умом своим

За Дерзость! Необъятна убыль

С твоею смертью, и сама

С тех пор Россия без ума…

17

Уж маска сдернута с Гапона,

Уж пойман Бурцовым Азеф,

И – к революции препона -

Оскален вновь жандармский зев.

Уже пята грядущих хамов,

Врагов искусств, святынь и храмов,

Порой слышна издалека,

И горьковского босяка

Удел для молодежи ярок

(Получше драгоценность прячь!)

Уж кается в записках врач,

Уже скитальческий огарок

Затеплен в молодых сердцах

На трепет ужаса в отцах…

18

Неугомонный Пуришкевич

Вздувал годами в Думе гам,

И в “Русском слове” Дорошевич

Рулил к заморским берегам…

Друг именинниц и театров,

Гиппопотам Амфитеатров,

Большой любитель алых жал,

Господ Обмановых рожал.

И Витте делал миллионы

На государственном вине,

И пьяный луч блестел извне

От императорской короны,

И, под правительственный шик,

Свой разум пропивал мужик.

19

В пылу забот о нем и спора

Учащийся впадал впросак:

Вблизи Казанского собора

Нагайкой жег его казак.

Хотя в те дни и были ходки

Везде студенческие сходки,

Но мысль о мыльном пузыре

Нас оставляла при царе,

Как царь оставлен близ придворных,

При всех советниках своих -

Льстецах злоумных и лихих,

Среди коварных и проворных,

И обречен давать ответ

За то, чего и в мыслях нет.

20

Беду вия над царским домом

В еще незримые венки,

Вхрипь “Колокол” зовет к погромам

Под “Русским знаменем” шинки.

И “Пауком” ползя, Дубровин,

Уже от злобы полнокровен,

К евреям ненависть сосет,

Навозом “Земщина” несет,

И за “оседлости чертою”

Растет антироссийский дух,

И, чем плотней перинный пух,

Тем больше мстительной мечтою,

Закрыв в тоске бесправный рот,

Томится “презренный” народ.

21

Россия, Ибсеном обрандясь,

Об “еgо” вспомнила своем

(Прошу отметку эту, Брандес,

Внести в очередной свой том!)

Уайльда, Шоу, Метерлинка -

У каждого своя тропинка

В душе к дороге столбовой,

У каждого художник свой.

Эстетность, мистика, сатира

И индивидность – из частиц

Всех этих русских, с сердцем птиц,

Плоть автора “Войны и мира”,

Уже формировался, но

Сформироваться не дано…

22

В те дни, когда сверкала Больска,

Как златоиглый Cordon rouge[44]

Иллиодором из Тобольска

Зло ископаем некий муж.

И у Игнатьевой в салоне,

Как солнышко на небосклоне,

Взошел сибирский мужичок.

И сразу невских женских щек

Цвет блеклый сделался пунцовым,

Затем, что было нечто в нем,

Что просто мы не назовем,

Не пользуясь клише готовым,

И – родине моей на зло -

Гипнотизеру повезло…

23

И как бы женщине ни биться,

Его не свергнуть нипочем:

К несчастью ключ ей дан Вербицкой

И назван счастия ключом!..

И что скрывать, друзья-собратья:

Мы помогали с женщин платья

Самцам разнузданным срывать,

В стихах внебрачную кровать

С восторгом блудным водружали

И славословили грехи,-

Чего ж дивиться, что стихи -

Для почитателей скрижали,-

Взяв целомудрия редут,

К фокстротным далям нас ведут?

24

И привели уже, как роту,

Как неисчисленную рать

К международному fox-trott'y

На вертикальную кровать!..

Нас держит в пакостном режиме

Похабный танец моды – Shimmi,

От негритянских дикарей

Воспринятый вселенной всей:

В маразм впадающей Европой

И заатлантным “сухарем”,

В наш век финансовым царем,

Кто счел индейца антилопой,

Его преследуя, как дичь,

Чего я не могу постичь…

25

Америка! злой край, в котором

Машина вытеснила дух,

Ты выглядишь сплошным монтером,

И свет души твоей потух.

Твой “обеспеченный” рабочий,

Не знающие грезы очи

Раскрыв, считает барыши.

В его запросах – для души

Запроса нет. В тебе поэтом

Родиться попросту нельзя.

Куда ведет тебя стезя?

Чем ты оправдана пред светом?

В марионетковой стране

Нет дела солнцу и луне.

26

А и в тебе, страна Колумба,

Пылал когда-то дух людской

В те дни, когда моряк у румба

Узрел тебя в дали морской.

Когда у баобаба ранчо

Вдруг оглашал призыв каманча,

И воздух разрезал, как бич,

Его гортанный орлий клич,

Когда в волнистые пампасы

Стремился храбрый флибустьер,

Когда в цвету увядших эр

Враждебно пламенели расы

И благородный гверильяс

Жизнь белому дарил не раз…

27

Но, впрочем, ныне и Европа

Америке даст сто очков:

Ведь больше пользы от укропа,

Чем от цветочных лепестков!

И уж, конечно, мистер Доллар

Блестит поярче, чем из дола

Растущее светило дня -

Для непрактичных западня…

Вот разве Азия… Пожалуй,

Она отсталее других…

Но в век летящих паровых

Машин, век бестолково-шалый,

Ах, не вплетать ей в косы роз,

Да и Китай уже без кос…

28

Невежество свое культура

Явила нам нежданно в дни,

Когда в живущем трубадура

Войны (война зверям сродни!)

Нашла без затрудненья: в груде

Мясной столкнулись лбы и груди,

За “благо родины” в бою

На карту ставя жизнь свою.

Мясник кровавый и ученый,

Гуманный культор и эстет -

Их всех сравнял стальной кастет,

И, в атмосфере закопченной

Сражений, блек духовный лоск

И возвращался в зверство мозг…

29

Да, сухи дни, как сухи души,

А души сухи, как цветы,

Погибшие от знойной суши…

В чем смысл культурной суеты?

В политике вооружений?

В удушье газовых сражений?

В братоубийственной резне?

В партийных спорах и грызне?

В мечтах о равенстве вселенском?

С грозящим брату кулаком?

В нео-философах с их злом?

В омужественном поле женском?

В распятьи всей землей Христа,

За мир закрывшего уста?

30

Тогда долой культуру эту,-

И пусть восстанет та пора,

Когда венки плели поэту

И чли огонь его пера!

Когда мы небо зрели в небе -

Не душ, зерно живящий в хлебе,

Когда свободный водопад,

Не взнузданный ярмом преград,

Не двигателем был завода,

А услажденьем для очей,

Когда мир общий был ничей,

Когда невинная природа,-

Не изнасилена умом,-

Сияла светлым торжеством.

31

Прошли века, и вот мы – в веке,

Когда Моэта пена бьет,

Когда, как жаворонок некий,

Моя Липковская поет!

Когда, лилейностью саронской

Насыщенный, пью голос Монской

И славословлю твой талант,

Великолепная Ван-Брандт!

В эпохе нашей сонм отличий

От раньше прожитых эпох,

Но в общем всюду тот же вздох,

Все тот же варварский обычай:

Жизнь у другого отнимать,

Чем обрекать на муки мать.

32

Все нарисованное было

В девятисотые года,

Когда так много в душах пыла,

В поступках – еще больше! – льда…

Прошу простить за утружденье

Вниманья эрой вырожденья,-

Не все в ней, мнится мне, мертво:

Искусства явно торжество,

И этого вполне довольно,

Дабы с отрадой помянуть

Свершенный нами с вами путь,

А если спутал я невольно

Событий ход, виднее вам:

Мой справочник в глуши – я сам!

33

Легко судить о человеке,

Но быть им, право, тяжело…

Освободим же от опеки

Нам ближнего свое чело:

Никто друг другу не подсуден,

По меньшей мере, безрассуден

Иной к живущему подход.

Пусть он живет за годом год,

Как указуют грудь и разум,

Как может жить и хочет он:

Ведь чувство – лучший камертон.

Поверим же глазам и фразам,

И настроеньям, и всему,

Что жизнь его дает ему…

34

…Приехав в город, Lugne рыдала

Неудержимо, как дитя,

Чем изумила генерала

И возмутила не шутя.

Он попытался знать причину,

Но, побоясь попасть в пучину

Несдержанности, отошел

В сторонку, холоден и зол.

Неделю просидела в спальне,

К себе впуская лишь Riene,

Потом утихла. Нити вен

Висковых сделались печальней,

И ранним утром в день восьмой

Вновь стала Lugne сама собой.

35

Наружной выдержки порою

Достаточно, чтоб в колею

Жизнь встала, и я сам, не скрою,

Тем способом чинить люблю

Прорехи собственных ненастий,

Рассудку подчиняя страсти.

Я мыслил в юности не так,

Затем, что был большой чудак.

Теперь же здесь, в стране нерусской,

И хорошенько постарев,

Давлю в себе и страсть, и гнев,

Вполне довольствуясь закуской,

Какую мне дает судьба:

Мудра эстонская изба!..

36

И пусть Фостирий – мудрый хандрик,

И пусть поэзия – в селе,

Lugne вечно грезит о Леандре,

Кто дал ей грезу на земле,

Кто встретился ей очень кстати

Там, на оранжевом закате,

На озере монастыря…

Свою судьбу благодаря

За встречу, чуждую измены

Телесной – дух ее без ков:

Он волен на века веков,-

Что очень важно для Елены,

Она не ищет новых встреч

С тем, кто сумел ее зажечь.

37

Наоборот, когда ей Кира

Дала намек на встречу с ним,

Не донося до рта пломбира,

Бровей движением одним,

Соединивши брови туго,

Ее сконфузила подруга.

И часто говоря о нем

С неугашаемым огнем,

О встречах каждый день молчали

И ждали писем от него.

Уж приближалось Рождество,

Уже зима была в начале,

И хоть была уже зима,

Он им ни одного письма…

38

Ежевечерне выезжая

В театры, в гости, на балы,

Неизменимо всем чужая

(Как эти глупы! как те злы!..),

Тая в душе любовь к прекрасным

Глазам, своей печалью ясным,

И от любви похорошев,

Хотя немного побледнев,

Она в лице своем являла

Вполне счастливую жену,

И даже зависть не одну

Будила в дамах, чем нимало

Не смущена, смущала тех,

Кому ее был внове смех…

39

– Как пел сегодня Баттистини!

Как соловьила Боронат! -

Взяв провансаля к осетрине

И мужу передав шпинат,

Сказала Lugne в очарованьи

И от любимого Масканьи,

И от полета рысака…

Муж ел, смотря чуть свысока,

Налив стаканчик Кантенака.

Окончен ужин. Муж к руке

Ее подходит. По щеке

Скользит губами Lugne. Однако

Она к себе. Пред ней трюмо.

Стол в зеркале. На нем – письмо.

ЧАСТЬ III

1

Письмо Леандра: “Как ни странно,

Я, видевший Вас краткий раз,

Душою с Вами постоянно.

Я вижу Вас. Я слышу Вас.

Я ощущаю Вас повсюду.

Я, вероятно, не забуду

Вас никогда. Вы обо мне -

Сон в яви или явь во сне?-

Немного помните: тот вечер

На озере монастыря,

Залитая водой заря,

И речи глаз, уста без речи,

И следующий день – леса,

Вы, Кира, я и небеса?…

2

Я не писал – мне не хотелось

Нарушить новью вашу старь,

Что соловьем в душе распелась…

Я слушал пенье, на алтарь

Любви воздвинув нежный образ,

Какой судьба с улыбкой, сдобрясь,

Найти мне в жизни помогла.

Вы – свет, все остальное мгла…

Я не писал день, две недели,

Четыре месяца. Я ждал

Чудес каких-то. Я не знал,

Порою, были ль в самом деле

Вы посланы навстречу мне,-

Не видел ли я Вас во сне?

3

Да и теперь, взыскатель были,

Я не надеюсь на ответ

Не потому, что Вы забыли,

А потому что… вдруг Вас нет?!

И тем ожиданнее это,

Что первый раз не в это лето

Я встретил небо Ваших глаз…

Со сном действительность слилась:

Мне сны до встречи предвещали

Ваш голос, очи, кудри, лик.

Я к Вам давно в мечтах привык,

К запросам Вашим и к печали,

Когда ж теперь Вас наяву

Узнал – проснулся и живу.

4

И вдруг, что мне блеснуло явью,

Окажется обманным сном?

И пустоту познав аравью,

И день и ночь все об одном

Терзаться стану я, что – нежить

Вы та, кого привык я нежить

В своих возлюбленных мечтах,

Что Вы, живительная в снах,

Лишь смутный призрак в этой яви…

А если и оплотен дух,

К моим призывам будет глух,

Что женщины Вас нет лукавей,

Что Вы совсем, совсем не та,

Кем быть должна моя мечта…

5

Так кто же Вы – ответьте прямо,

Когда Вы знаете сама:

Пустая взбалмошная дама,

Кем русские полны дома,

Бесплодный призрак, дух мертвящий,

С душою ли животворящей,

Мне предназначенной судьбой,

Сопутник ясно-голубой?

Я знать тревожусь – кто Вы? кто Вы?

Простите странный тон письма,-

Я, кажется, схожу с ума,-

Такой кошмарно-бестолковый…

А если в средние века

Вы… впрочем, умолчу пока…”-

6

“Утешьтесь – я живу на свете,

Не бред, не сказка, не мираж…

Я Ваша целый ряд столетий…

Мне дух больной понятен Ваш:

Ведь Вы типичный неврастеник,

Вы человек, в чьей жизни тени

Коснулись ясного чела.

Я получила и прочла”

Душою, – не глазами, – строки.

Я Вам сочувствую вполне.

Вы дороги и близки мне.

Как я, Вы в жизни одиноки…

Я замужем двенадцать зим.

Мой муж мне чужд: мне трудно с ним”.

7

Леандр ответил: “Бросьте мужа,

Придите: я Вам счастье дам,-

Вас замораживает стужа.

Я Вас моложе по годам:

Мне двадцать два. Я очень беден.

Но гений мой, Hй lй ne, победен,

И вскоре славен и богат

Я буду. От моих сонат

Уже теперь в кружке интимном

Все меломаны без ума,

И не пройдет еще зима,

Меня страна приветит гимном,

И композиторский венец

Приемлет гений наконец”.

8

И Lugne сказала Кириене:

– О радость: друг мой – музыкант!

Но шатки лестницы ступени:

Зачем он хвалит свой талант?

Его погубит эта свита…

Мой долг – сказать ему открыто

Свой взгляд, его предостеречь:

Самоуверенная речь

Меня пугает. С этой целью

Увидеться я с ним должна.

Его душа поражена

Опасным самомненьем. В келью

Грез композитора влетел

Дух тьмы: безрадостный удел…

9

И встретились они на Мойке,

У Поцелуева моста.

Леандра мысли были стойки,

И замкнуты его уста.

Как руки ласково дрожали!

Какую муку выражали

Слиянные две пары глаз!

Какой мучительный экстаз

Объял их крыльчатые души!

Какой огонь расцвел в крови!

Но не сказалось о любви,

И настороженные уши

Не уловили нежных слов:

Шел час гуляющих ослов…

10

Она сказала: “Друг мой – скромность -

Удел талантливых людей…”

Он отвечал: “Но я огромность:

Я выше всех в стране своей!

Я это чувствую, я знаю…

Я собираю звуки в стаю,

И эта стая в свой полет

Всех маловерных вовлечет.

Чего же должен я стыдиться?

Зачем талант мне умалять?

Вы для меня – подруга, мать,

Жена бесплотная, царица,-

Все в свете, но… спросить Вас жаль:

Вы слышали ли мой рояль?

11

Конечно, нет. Так отчего же

Про скромность говорите Вы?

На пенье птички не похоже

Жужжанье гордой тетивы!

И я не птичка, – я охотник,

Заботящийся беззаботник,

И восторгаться для меня

Собой – как Вам сиянье дня.

Я оттого исполнен силы

И вдохновенья, и мечты,

Что сознаю себя. Кроты,

Скопцы и выходцы могилы,

Живые трупы, жалкий сброд,

Понятно, это не поймет…

12

И не поняв, того осудит,

Кто сознает в себе себя,

Над силою глумиться будет.

В великом мощи не любя,

От зависти в негодованьи…

Такое жалкое созданье

Я презираю. Мне оно

Отвратно. И еще одно

Заметить Вам я должен: в наше

“Санженистое” время, в век

Кривляк и нравственных калек,

Когда фальсификаты в чаши

Священные налил наглец,

С таланта истого венец

13

Стараясь на себя напялить,

В век псевдо-умных дураков,

Стремящихся умы ужалить,

Художник должен быть таков,

Как я: не скромничать (осилит

Бездарь иначе!), должен вылит

Быть как из стали – тверд и смел,

В боях с рутиною умел,

Не поддаваясь вздорной брани

И не пьянея от похвал.

Подъяв талант, как бурный вал,

Он должен хлынуть через грани

И все препятствия с пути

Волною хлынувшей смести”.

14

Он замолчал, разгоряченный,

Потупился и как-то сник:

Ведь Lugne с улыбкою смущенной

Не поняла его язык…

Был полон нежный взор укора.

Она не выносила спора

И прошептав: “Не правы Вы”,-

Пошла от Арки вдоль Невы

За Эрмитаж, по Миллионной.

Он молча шел за нею вслед

И думал: “Сколько нужно лет,

Чтоб в ней, наивной и влюбленной,

Все предрассудки превозмочь?”

Раскланялся, и вскоре – прочь.

15

Неведомые встали стены

Меж ними с первой же поры,

И вкралась боль в мечты Елены…

Рубили где-то топоры

Сады волшебные… И тяжко

Стволы валились… Вяло кашка

Чуть розовела у пенька…

Присела на бревно Тоска

В чепце и траурной мантилье…

Цветы поблекли, трепеща…

Свернулись листики плюща…

Познали птицы гнет бескрылья…

Сияло солнце без тепла…

И жизнь на животе ползла…

16

Любовь не терпит ссор и трений,

Непониманья и обид.

Но любит кто без преткновений?

Кто из влюбленных не скорбит?

И для любви порой не нужно,

Чтоб люди рассуждали дружно.

Напротив – часто легкий спор

Живит наш утомленный взор,

В нас бодрость новую вливая,

И вслед за ссорою опять

Нам нежно хочется обнять

Того, чья радостность живая

Способна в нас ответ будить:

Без споров, право, скучно жить!

17

На рысаках отцовских серых,

Под синей сеткой, в Главный штаб,

Будя восторги в офицерах,

Lugne едет с мужем. И Агап

Роскошен в четырехугольной

Зеленой бархатной-корольной!-

Российской шапке кучерской…

Молодцевато-щегольской

Имея вид в кафтане ватном,

Вплетясь в одну из невских лент,

Он правит. Шапки позумент

Блестит на солнце. На обратном

Пути Lugne едет к Вейсу: там

Ботинки, близкие мечтам!

18

Оттуда надо бы к княгине:

Сегодня, кажется, среда,

Когда жует кусочек дыни,

Как дыня, скучная среда…

Но как не хочется! А надо:

Муж требует… – “Я очень рада”,-

Princesse[45] скрипит: “О, mon enfant![46]”

И пудру хвалит Houbigant,

Браня L'Orsay'a и Piver'a,-

“Не тот нюанс… vous comprenez?[47]”

Про заграничное турне

Рассказывает, и Ривьера

Теряет весь свой колорит,

Когда княгиня говорит…

19

Парижскую надев ротонду,

Укутанная в шеншиля,

Вдруг вспоминает “Эсклармонду”,

В четверг идущую. Шаля,

Как девочка, из бельэтажа

Сбегает вниз все та же, та же,

Какой была, – в начале строф

Романа, – в зелени лугов!

Торт захватив от Кочкурова,

Она торопится домой

И вдруг становится немой,

И брови хмурятся сурово:

Часы на Думе били пять,-

И так легко ее понять…

20

Глазам кузины Киры карим

Приятный поднесен сюрприз:

Фостирий послан государем

По делу личному в Тавриз.

Репейник инцидента скошен

И ласково Леандр попрошен

Прийти к кузинам вечерком

Сыграть себя. И он, влеком

Мечтой блеснуть перед любимой,

Хотя и плохо веря в то,

Накинув верхнее пальто,

Спешит к ним, стужею гонимый,

И в упоеньи входит в зал. -

Его встречает… генерал!

21

В тужурке будничной, домашней,

С Георгием, весь ледяной,

Встав прозаическою башней

Над романтической женой,

Он смотрит на Леандра взором,

Застыли навсегда в котором

Бюрократическая сушь,

Дипломатическая чушь!

Полоски губ надменно сжаты,

И лыс его покатый лоб…

Вдали воздушный слышен топ

И смеха звонкого раскаты,

Летит на стол из рук берэт

И, вмиг затмив собой… портрет,

22

Идет обрадованно Кира

Навстречу гостю – чар не сдунь!-

В ее очах – “обитель мира”

И озеро. А вот и Lugne,

Забывшая былую горечь:

– Я рада Вам, Леандр Петрович…-

И посмотрев в глаза в упор,

– Мы, к сожаленью, до сих пор

Не слышали с Rienе ни разу

Мотивов Ваших. Раньше чай?

Ну, как хотите! Николай!

Приема больше нет”. И вазу

С нарциссами подвинув вбок,

Она садится в уголок:

23

– Так мне удобней будет слушать…-

Садится Кира на диван.

Леандр готовится обрушить

На женщин звуков ураган.

Ударил по клавиатуре,-

И закружились звуки в буре,

И с первых нот понесся шторм -

Свершенье-небывалых форм:

Гремел, стонал, смеялся, плакал,

Стихал и снова возрастал,

И кто-то шел на пьедестал,

Срывался в бездну, выл и звякал,

Вставал, дрожа, кричал и лез,-

Летело море, мчался лес…

24

Росли остебленные розы,

Качаясь в воздухе. Гигант

Слал то молитвы, то угрозы…

Располоводился талант,

Вовсю сверкая и пылая,

Душа горела огневая,

И opus, вдохновенно-шал,

Казалось, мертвых воскрешал.

Аккорд. И пауза. И бисер

Рассыпал выскочивший гном,

И вдруг заволокнулся сном…

Метнулись чьи-то крылья к выси:

Рыдая, кто-то нес свой дар…

Молитва. Вызов. И – удар.

25

И стих рояль. Со стула резко

Поднялся огневой игрок

И, став белей, чем в храме фреска,

Склонился у любимых ног,

Целуя ледяные руки,

Упал в бездонные от муки

Ненаглядимые глаза,

Поднятые на образа,

Чтоб образов игры не видеть,

Витающих под потолком…

И Lugne сказала: “Не знаком

Мне Демон Ваш. Боюсь обидеть:

В нем торжествующий порок…”

Отпрянул от нее игрок…

26

И пролетела в стихшем зале,

Крылами сумрачно шурша,

Средь гиацинтов и азалий,

Гордыни полная душа.

И льдом повеяло от лета…

Поблекла стульев позолота…

Леандр, закрыв лицо, молчал…

Еще теплел, еще звучал

Рояль, напоминавшию плаху…

Вдруг Кира быстро к игроку

Прошла и, наклонясь к виску,

Поцеловала, и с размаху

Упала навзничь, закричав:

– Прославленный всеславьем слав!-

27

И поздней ночью две кузины

Имели крупный разговор.

В непроходимые трясины

Он их вовлек. И с этих пор

Как в них вошло недоуменье

Друг перед другом, единенье

Нарушилось, и дружба их

Увяла разом. Для других

Могли возникнуть компромиссы,

Но не для целостных натур -

Пути такие. Скорбно хмур

Был облик будущей актрисы,

И бледные черты остры,

Когда расстались две сестры…

28

– Вы гений милостью господней,

Искусствник Вы par excellence![48]

О, я постигла Вас сегодня,

И мной обожествлен Ваш транс.

Поймите, что она – малютка

Пред Вами. Для ее рассудка

Вы непостижны. Вы – титан,

Иной удел Елене дан.

Она Вас любит, – я не знаю…

Она, так думая, не лжет,

Но никогда Вас не поймет

И не придет к Вам, как к Синаю.

Не верьте правде малых сих:

В ней часто гибель для больших.

29

Я полюбила на закате,-

На озере монастыря,-

И мягкое рукопожатье,

И Ваших синих глаз моря,

Я полюбила Ваши пальцы,-

Клавиатурные скитальцы,-

Я полюбила Вас всего,

Сама не знаю отчего.

Вы никогда мне не приснились,

Ни до, ни после – никогда.

И Вас я не ждала года,

Но встретились и полюбились.

Но Вашей быть я не могу:

Я музу Вашу берегу. -

30

Леандр прочел и, вспомнив Киру

Признательно, чуть побледнев

И, отхотев на время лиру,

Любви… Елены захотел!

И написал: “B леса я еду.

Хотите вместе. Завтра, в среду.

Вокзал Балтийский. В два часа”.

…Они поехали в леса,

Туда, к монастырю глухому,

Где встреча первая была,

Где служба на закате шла,

Где провожал он женщин к дому,

Где вечер протекал без слов,

Где запад грустный был лилов…

31

Ночь тихо колокол качала,

Окрестность благостью даря.

Как быстро тройка их домогала

До белых стен монастыря!

Тепло друзьям в дохе сибирской,

Тепло и в келье монастырской

Сидеть у печки на полу,

Смотря на символ наш – золу…

Принципиальных расхождений

Умолкла тяжкая чреда:

Они болтают без труда,

Исполненные впечатлений

Лесов со снежной бахромой

И ласки старины хромой…

32

Сереют сумраки, – все ближе

Вечерней нежности черед,

С собой захваченные лыжи

Леандр тюленьим жиром трет,

Его у печки нагревая

И легким слоем покрывая

Отполированную гладь,

Носящую живую кладь…

Как удержаться, чтоб попутно

Вновь не прославить лыжный спорт?

Ведь мне, кто жить в природе горд,

Нужна почти ежеминутно

По зимам скользкая доска,

Какой прихлопнута тоска…

33

Они выходят за ворота,

Во тьме спускаются на лед.

Им кажется, что третий кто-то

За ними, крадучись, идет.

Иль это небо сыплет хлопья?

Иль это мысль его утопья

Шуршит воскрыльями в тиши?

Кому бы здесь и быть в глуши?

Уснуло озеро под снегом.

Они скользят на лыжах вдаль

Сквозь снег, – как с мушками вуаль,-

Довольные своим пробегом.

Не видно звезд и нет луны.

Все, все сказать сердца вольны.

34

– Чего ты ждешь? – она спросила.

– Я жду тебя назвать своей. -

– Во мне пока бессильна сила

Покинуть мужа и детей.-

– Но, Lugne, пойми, я жду развода. -

– Не жди, Леандр, моя свобода

Без крыл, и больше не парит,-

Мне это совесть говорит.

Не создана я для измены,-

В измене ложь: я правду чту.

Друг в друге видим мы Мечту,-

Довольно с нас. Не мучь Елены.

Пусть будет свет. Не нужно тьмы:

Лишь друг вне друга вместе мы.

35

Ты говоришь: развод, – как будто

Исправит что-нибудь развод.

Развод – пустяк, развод – минута,

А знаешь ли, что значит – год?

Не только год счастливой страсти,

Любви слинялой, полной сласти,-

А год, мой год тяжелых мук?

А здесь не год, Леандр, подумай:

Двенадцать лет, двенадцать лет,

Двенадцать лет, как счастья нет,

Двенадцать лет тоски угрюмой,

И чуждый муж, но все же свой,

Привычный, человек живой!

36

Он любит Lugne твою, как может.

Где силы сделать боль ему?

Его судьба меня тревожит.

Такой ценой я не приму,

Поверь мне, счастья: этот праздник,

Пожалуй, хуже был бы казни.

Нет, на несчастии других

Могу ль о радостях своих

Спокойно думать? Дети! дети!

Как вас делить? О, что за вздор!

Оставим этот разговор,

Оставим злые мысли эти:

Такая воль – мрачней тюрьмы.

Лишь друг вне друга вместе мы.

37

Да, творчество твое велико,

Как падший ангел, гений тьмы,

Но богоборческого лика

Краса страшна мне. Как же мы

С тобою совместим всю разность

Душ наших, знающих экстазность,

Таких и близких, и чужих?

Я без ума от глаз твоих,

От светлой нежности ребенка,

От одаренности твоей,

Но не от скрытых в ней идей,

Кощунственных и льнущих тонко

И искусительно в сердца…

Я без ума… не до конца!

38

Пребудем же, Леандр, друзьями,

Как были до сих пор века,

Смотря влюбленными глазами

На друга друг… издалека!

В измене тела – ложь. В свиданьи

Бесплотном – сплошь очарованье,

Святая правда близких душ…

От них не пострадает муж,

И невсколыхнутая совесть

Моя меня не укорит.

Вот путь единый, что открыт

Для нас – невинность встречи, то есть,

Сумбур отвергшие умы

Лишь друг вне друга вместе мы. -

39

Сказала, вздрогнула и, с криком

Прижав его к своей груди,

В теряющем порыве диком,

Отпрянула: “Не подходи…

Единственный! Боготворимый!

Не искушай своей любимой:

Я обессилена борьбой, -

Уйди, Леандр, господь с тобой…”

…И он ушел во тьму на лыжах,

Ни слова больше не сказав,

Когда ж, озябнув и устав,

Вернулась в келью Lugne, на рыжих

Лошадках были хомуты,

И голос звал из темноты:

40

– Готовы лошади. Мне барин

Велел на станцию Вас свезть. -

Был лик Елены светозарен:

Сердца друг другу дали весть!

Она подать велела сани

Спустя неделю, от скитаний

Души уставшая, реша

Говеть в монастыре. Душа

Молитвы жаждала. Все службы

Она простаивала. Храм

Дал исцеление скорбям,

И, с чувством неизменной дружбы

К Леандру, ехала зимой

Ты, маленькая Lugne, домой…

ЭПИЛОГ

Леандр гремит во всей вселенной.

Давно ушла от мужа Lugne:

Живет с детьми мечтой нетленной.

В каштаны прядей вкрался лунь…

И застрелилась Кириена,

Познав, как зла ко многим сцена,

И от усадьбы вековой

Остался пепел. Ветра вой -

Над монастырскою руиной.

А в мире все цветет сирень,

Весенний наступает день,

Чарует рокот соловьиный,

И людям так же снятся сны

Обманывающей весны…

ПЛИМУТРОК
Рассказы в ямбах
Пьесы в рифмах 1922 – 1924 гг

ПРЕВЫКРУТАСНАЯ ШТУЧКА

1

Профессор Юрий Никанорыч,-

Мечтатель, девственник, минорыч,

Своей Иронии жених,-

Был вызван братом во Флориду

На пару месяцев – у них

Возобновленную “Аиду”

Остилить в тонкостях. Доцент

Ганс Энте, старый декадент,

Его приятель, им попрошен

Развлечь Иронию, пока

Он ездит в древние века…

Убожеством своим роскошен,

Приходит Ганс под вечерок

На ужин к гастроному Юре,

Тая амуровые дури,

Весь риторический порок…

Иронию жених знакомит

С приват-доцентом; декаданс

В глазах Иронии огромит

Огромный гномный томный Ганс…

Лукавый Юрий Никанорыч,

Постигши Ганса существо,

Затаивает в сердце горечь,

Представив девушке его:

Теперь решается задача

О верности невесты: сдача

Ее фон-Энте разлучит

Его с Иронией, а твердость

Соединит навек… Но щит

Иронии – любовь и гордость -

Так металлически звучит…

Профессор этим обнадежен.

А завтра чемодан уложен

И взят на пароход билет…

Вот вкратце фабулы скелет.

2

Ганс Энте, ражий трехаршинник,

Шар рыжий несший на плечах,

Промозглик, плесенник и тинник,

Ухаживатель-паутинник,

Мордарь, полвечник, – цвел (не чах!..)

Он был быкастый здоровенник,

С автомобильным животом,

Насмешник, скрытник, сокровенник

С жасминно-тенорящим ртом…

И, чванясь выправкой корсетной,

Он палчил стародевной мисс,

В нем клокотала похоть Этной,

Взор прикошачивал: “Кис-кис…”

Рыжеволосый, ражелицый,

Но с проседью волос и щек,

Он волочился за девицей,

Как моложавый старичок.

И говорливым сивоглазьем,

Как настоящий верещак,

Красующимся безобразьем

“Спортивил” вечно натощак,

Боясь отяжеленья членов

И сытой вялости, как пленов,

Способных “плюсы” минусить

И потом тело оросить…

И пусть не всей душой, – всем телом

Он влекся к женщине самцом…

Во вл ке, судорог хотелом,

Он грезил слитчатым концом…

Предупредительно молчащий,

Безразговорно-говорящий

Лишь плотским напряженьем глаз,

Сквозь кисею и сквозь атлас

Он видел в женщине источник,

Резервуар услад мужских,

Ганс Энте, этот страстносочник

Поползновений воровских…

Утонченностью половою

Всех фавнов перещеголял,

Когда, в желаньях полувоя,

Осамчив женщин, оголял…

И ожеланенные жены,

Его хотеньем разожжены,

Его упорством сражены,

Дрожа, готовые пролиться,

В бред обезличенные лица

Бросали позывом жены…

3

Ирония была девичка,

Как говорится, полевичка,

Лисичка, птичка, лесовичка:

Поет, дичится и хитрит.

Она умнее горожанок,

Изысканнее парижайок,

Студеней льда и скользче санок,

И сангвистичнее, чем бритт.

Она – то просолонь, то тучка,

Превыкрутаснейшая штучка,

Неуловима, как налим…

И жаждою ее палим,

К ней Ганс зальнул своими “льнами”,

Иначе, говоря меж нами:

Ее оженщинить решил…

Во всеоружьи разных шил,

Отмычек чувственности женской:

Конфект, ликеров и помад,

Ее вовлек он в аромат

Страны блаженной и блаженской,

Ороив внешне свой Эреб,

Как место непотребных треб

Клокочущей кипящей плоти…

И очутилось в позолоте,

Сусальной, как оса средь сов,

Как колоннада на болоте,

Дитя олисенных лесов…

Он в доме закрывал засов,

Уча ее, подчас, конфете,

Ликеря трезвый мозг ее,

Сначала речил ей о Фете,

Точа исподтишка копье

Для чувственности лесовички,

Змеившей на плечи косички;

Затем ей Веннингера дал -

Для однобочья изученья -

Теорию предназначенья

Паденья женщины… Скандал

Он произвел в дичке-девичке;

Дал Гансу отповедь дичок:

“О, Ваш философ – дурачок!

В мороз, должно быть, рукавички

Стащили девки с белых рук

Философа, и он вокруг

Себя стал поносить всех девок,

Морозя пальцы и ладонь…

Поглубже мысль мою одонь,

Желающий: флажки без древок -

Пожалуй, вовсе не флажки,

Как без начинки пирожки…

Так и отвергнутый философ,

Чей взгляд на женщин стоеросов…”

И иронически свистя,

Мотивы страстного романса,

Ирония глядит на Ганса,

Который, пять минут спустя,

Ей говорит: “Вы слишком детски

На это смотрите…” А та:

“Нет-с, кэта выглядит по-кэтски,

Когда взирает на кота…”

Ирония гадает: “Юрий

Считает Ганса другом-бурей.

Не отпущу его: пусть штиль -

Излюбленный наш будет стиль,

А там посмотрим…”

4

Трехаршинник

Зовет ее к реке в осинник.

Она идет и, на пенек

Присев, мелодийку мурлычет.

Мордарь кроваво взоры бычет,

И снова страсть – его конек.

Его седлает вновь мордарь,

Юля на нем вокруг девички.

Она же думает: “Бездарь!

Как ржавы все твои отмычки…”

Не зная дум ее, рыжак

То увивается лисою,

А то, от похоти дрожа,

К медвяной Ире льнет осою…

И между тем, как апельсин

Заката Ира лепесточит,-

Ганс, – дрожее листа осин,-

Поцеловать девичку хочет.

И захотев, – хотя вспотев,

Наструниваясь, точно тобик,

Веснущатый целует лобик…

Ирония приходит в гнев:

“Эй, Вы, изысканный Петроний,

Вы поступаете, как клен!..

Иронии – не из Ален,

Прошу не оскорблять Ироний!

Я запрещаю Вам”. – “Вы? мне?”-

“Да, я и Юрий. Это ясно?…

Молчите! возражать напрасно…

И дальше: раз наедине

Я с Вами остаюсь, Вам надо б

Знать точно, как вести себя

Со мною. Стыдно. Даже запад

Бледнеет, лик свой оробя,

Пред Вашей наглостью. Что Юрий

Вам скажет, возвратясь?”– Понурив

Сконфуженно-корсетный стан,

Ганс Энте прошептал: “Ростан

Влагал в уста фазаньей самке,

Фазана поджидавшей в ямке,

Слова иные…”– “Вы – фазан?-

Ирония спросила едко,-

Но я не птица. Потому

Нам не понять друг друга. Клетка

Нужна фазану моему”.-

Ганс загорелся: “Вы сказали:

Фазану моему? Я – Ваш?!..”

“Да, как покорный карандаш…

Довольны этим Вы едва ли.

Но шутки в сторону. Прошу

Немедленно очестить слово -

Со мной держать себя толково.

Впредь грудь Вам кровью орошу,

Просталив Вас за оскорбленье.

Во всем отчет я Юре дам.

Пока же надо по домам”.

И Ганс подумал: “Вот тюлень я!

И чтоб такой лесной дичок

Да не попался в мой сачок?!”

5

Ирония с пренебреженьем

О Гансе думала в ту ночь

И приготовилась к сраженьям,

Чтоб опустить в нем пыл на дно,

Чтоб отразить его пометче…

Так странно: этот хищный кречет -

Друг голубя. Что близит их?

Как мог доверить мой жених

Меня такому павиану?

Здесь искус, умысел. Ну что ж,

Я с Гансом осторожней стану:

Посмотрим, Ганс, что ты возьмешь?

Но он противен мне. С ним вовсе

Я не хотела б больше встреч.

О, как отвратен блекло-овсий

Взгляд Ганса, сахаринья речь

И вся его повадка кошья,

Его заданье облапошья

Доверье Юрия, весь он -

Нелепый и тягучий сон!..

Но избегать его – пожалуй,

Он возомнит, что за себя

Я не ручаюсь: он ведь шалый,

Хотя летами обветшалый…

Нет, надо Юре пособя

В его желаньи, дать отпорный

Урок доценту, чтоб он знал,

Какой характер мой упорный,

И одостоить тем финал”.

6

Пять дней спустя, совсем нежданно,

Приехал Юрий, заболев

В дороге от мечты тосканной

По “лучшей из живущих дев”…

Ему Ирония подробно

Все рассказала. Светолобно

Профессор слушал, хохоча.

Хотел он Гансу сгоряча

Сказать, что вовсе не по-дружьи

Тот поступал, во всеоружьи

Своих соблазнов; но потом

Махнул рукой и сел за том

Труда “О шаткости морали

И ненадежности друзей”,

Невесте посвятив своей.

Но этот труд друзья украли…

Eesti– Toila

1928 г. Март

МАЛЬВА ЛЬДА

1

Кто эта слезная тоскунья?

Кто эта дева, мальва льда?

Как ей идет горжетка кунья

И шлем тонов “pastilles valda”…

Блистальна глаз шатенки прорезь,

Сверкальны стальные коньки,

Когда в фигурах разузорясь,

Она стремглавит вдоль реки.

Глаза, коньки и лед – все стально,

Студено, хрустко и блистально.

Но кто ж она? но кто ж она?

Омальвенная конькобежка?

Японка? полька? иль норвежка?

Ах, чья невеста? чья жена?

Ничья жена, ничья невеста,

Корнета русского вдова,

Погибшего у Бухареста

Назад, пожалуй, года два,

В дни социального протеста.

Сама не ведая – зачем,

Она бежала за границу

И обреклась мытарствам всем,

Присущим беженцам. Страницу

Пустую жизни дневника

Тоской бесправья испещрила,

И рожа жизни, как горилла,

Ей глянула в лицо. Тоска

Тягучая ее объяла…

О, было много, стало мало

Беспечных и сердечных дней.

Старушка-мать больная с ней,

Отец, измайловский полковник,

И брата старшего вдова

С девизом в жизни: “Трын-трава”

И “каждый ухажер – любовник”…

“О, Гриппе легче жить, чем мне,-

Над ней задумывалась Липа,-

Она не видит слез и всхлипа

И видит лишь фонарь в луне…

Ей не дано в луне планету

Почувствовать, ей не дано…

Ее игривому лорнету

Все одинаково равно,

Будь то луна иль Кордильеры…

И если это не форшмак,

Не розы и не гондольеры,

Какой бы ты там ни был маг,

Ты сердцем Гриппы не омагишь

И перед нею в лужу “лягешь”

И легши, в слезах « потекёшь»…”

2

Читатель! Кстати: где найдешь

Такую ты интеллигентку,

Окончившую институт,

Чтоб грамотной была! На стенку

Не лезь, обиженная: тут

Преувеличенного мало…

Не ты одна, поверь, ломала,

Коверкая, родной язык…

Предслышу я злорадный зык

Своих критических кретинов,

Что я не меньше Гриппы сам

Повинен в этой ломке… Гам

Их пустозвончатый откинув,

Им в назиданье преподам

Урок: не лаять скверной моськой

На величавого слона.

Послушай, критика! Ты брось-ка

Вести себя, как девка Фроська:

По существу соль солона!..

И как атласист лоский лацкан

И аморальна “фея тьмы”,

Так критика всегда дурацка:

Над этим думали ведь мы…

О, “девка Фроська”! Просто здесь-ка

Ты символ критики шальной.

Продумай термин мой и взвесь-ка

Его значенье, шут хмельной.

Попутно критике дав бокса,

От темы сильно я отвлекся,

И, Липу с Гриппой позабыв,

Впал в свой излюбленный мотив.

Мне в оправданье то, что силе

Моей мешали эти тли:

О, как они мне насолили!

Как оскорбляли! Поносили!

И довели бы до петли,-

До смерти, – если б дерзновенен

И смел я не был, как орел.

Убил же Надсона Буренин,

Безвременно в могилу свел…

Я не был никогда поклонник

Стереотипного нытья

И сладковатого питья,

Что горестный односторонник,

“Студенческий поручик” вам,

Сородичи, давал! Но сам,

Как человек кристально честный,

Бездарный Надсон был, и я

Разгневан травлей неуместной

Нововременского враля.

3

Когда разгромленный Юденич

В Прибалтику их приволок,

Полковник Александр Евгеньич

С женою вместе в тифе слег.

Да, тиф, свирепствовавший в Нарве

От Гунгенбурга и до Ярви,

Порядочно людей скосил

Слезами горести и скорби.

Его бациллы разносил

Бедняк – в узле, крестьянин – в торбе,

Вагон – в скамейках, по полям

И деревням болтливый ветер…

Тиф только Орро не заметил

И прикоснуться к тополям

Не смел своей гребучей лапой.

Как малярия под Анапой,

Так тиф – под Орро… Без гроша

В кармане Липа, пореша

Спасти родителей от смерти,

Истратив бывшее в конверте,

Продать решилась кое-что

Из наспех взятого: пальто

Каракулевое, браслетку,

Часы и ценный адамант.

Недаром ибсеновский Бранд

Закаливал тридцатилетку:

Ее заботы и уход

За страждущими не пропали,-

И вот отец уже встает

С постели в беженской опале;

За ним поправилась и мать,

Благодаря стараньям Липы.

Поэтому легко понять,

Что в этот год особо липы

Благоуханные цветут,

И чуждая ей деревушка

Совсем особенный уют

Таит в себе. И мать-старушка,

К весне восставшая с одра

Болезни, ей еще дороже…

Как с Липою она добра!

И папа, милый папа, – тоже!..

“Ведь вот как нищие живут:

Недоедая, прозябая,

Справляют непривычный труд,

Ан, глядь, не сдохнут, не умрут!”-

Соседка молвила рябая.

4

Увлекся Липою матрос,

Двадцатилетний иноземец:

Ей приносил букеты роз,

А иногда и целый хлебец.

Он был хороший мальчуган,

Шикарь, кокет, поэт немного,

Но он был скользким, как минога,

В нее влюбленный Иоганн…

Его сменил приват-доцент

Гусь-Уткин, с рыжей ражей рожей,

Он ей дарил аршины лент

И туфли с лаковою кожей,

И шоколад, и пепермент…

За этим репортер прохожий

Увлекся Липой, но без крыл

И без бумажника в кармане,

В пустячном, проходном романе

Он ничего ей не дарил…

Была ли Липа с ним близка?

Но не были они ей близки.

Ей эта жизнь была узка:

Грязь, нищета, нужда, тоска

И эти жалкие огрызки…

Немудрено, когда хромой

Сын лавочника, рослый Дмитрий,

Игравший с огоньком на цитре,

К ней начал свататься зимой,

Она без долгих размышлений,

Уставшая от оскорблений,

Метнулась в брачную петлю,

Забыв сказать ему “люблю”…

1922 г.

НЕВЕСОМАЯ

1

В этот вечер рыба не клевала,

И мой стоящий галиот

Плыл в финский эпос “Калевала”:

Мечта свершала свой полет,

И несмотря на то, что лодку

Держали цепко якорьки

И по соседнему болотку

Бродили странные зверьки,

Мысль отвлекавшие, – на это,

Я повторяю: не смотря,-

Междупланетная комета,

Мечта летала, л т быстря,

Моих озерных игр Прилепа

С тоской рванула поплавок:

Так был нарушен финский эпос,

Который дать поэзу мог…

Зевнув, удилище сложила

И положила в галиот;

Терпенье истощив, решила:

“Сегодня рыба не клюет.

Домой не хочется, однако:

Люблю на озере закат.

Побудем на воде до мрака,-

Вернемся к ужину назад.

Снимайся с якоря. Приякорь

В Янтарной бухте, встав под скат,

Где, помнишь, как-то куропаток

Вспугнули мы, а сам меж тем

Мне расскажи про психопаток:

Ты, знаю, мастер этих тем”…

Возможно ль отказать Прилепе

В пустячной просьбе? Почему ж

Моих былых великолепий

Не вспомнить маленькую чушь?…

2

– Среди моих “северянисток”,

Я помню, были две сестры,

Которых медицинский выступ -

До времени и до поры -

Их, этих дев, в меня влюбленных,

Привел бы в дом умалишенных…

Они прислали пару дюжин

Мне писем, бегали вослед.

Одна из этих двух “жемчужин”

Подписывалась Violette

И даже приезжала в Тойлу,

Когда в пятнадцатом году

Я жил на даче там, но “ой-ру”

Я не люблю, ей на беду,

Предпочитая “ой-ре” этой

Нео-классический балет…

И вот – осталась нераздетой,

Раздеться жаждя, Violette…

Что делать? Пьян иною “вишней

В вине” я был тогда, и сон

Иной я видел. Так излишне

Истратилась на пансион

Девица, проживя неделю,

Мне назначая rendez-vous…

Ответного не вызвав хмелю,

Она вернулась на Неву.

О, с лентой черною букеты,

Подброшенные на крыльцо!

О, незнакомой Виолетты

Невиданное мной лицо!

3

Ее сестра была смелее,

И вот в один несчастный день

Вдруг появилась на аллее

“Ивановки”, как дребедень:

Лет сорока пяти, очкаста,

С бульдожьим ртом, бледна, как мел,

Она себе сказала: “Баста

Мечтать: да будет шаг мой смел!”

И потому, без приглашенья,

Не будучи знакома, вдруг,

Как очень скверное виденье,

Явилась; вызвав мой испуг.

Моя жена (не ты, Прилепа,-

Была другая – тип Зизи…)

Шепнула: “Как она нелепа,

И как трудны твои стези!..”

Приехавшая психопатка

Мне отпустила комплимент,

Глаза закатывая сладко:

“Вы – колоссальный декадент”…

Твердила о своем восторге

Пред “царственным” моим стихом

И голосом кабацких оргий

Читала, пополам с грехом,

Мне самому мои пиесы

На мой же собственный мотив!..

И из себя, как поэтессы,

Шипела, как локомотив,

Бездарные стереотипы,

Аляповатые клише…

Ах, эти “цоканья” и “всхлипы”

Мне были так не по душе!

4

Я видел: между нами бездна,

Но я молчал, молчал любезно,

Давно приняв рецепт Гюго:

С бездарью ссора бесполезна

И не изменит ничего; -

Бездарь не прекратит писанья,

Какое б ты ей резюме

Ни наложил; храни молчанье:

Она себе ведь на уме…

Когда какой-нибудь поэтик

Стихами донимал Гюго,

Гюго, стихи бросая эти,

К себе любезно звал его,

В изысканнейших выраженьях

Благодаря его в письме

За “истинное наслажденье”,

За “луч, сияющий во тьме”…

Когда ж “на зов” версификатор

Шел “в гости”, пьяный от похвал,

Величественный триумфатор

Поэтика не принимал…

Но я доступностью недаром

Известен был на всю страну…

Ах, я писателям поджарым

Не намекал: “Я вас турну…”

Всех принимая, слушал стойко,-

До обморока иногда…

Меня дурманили, как стойка

В трактире, эти господа!

Ты знаешь? эта графоманка

Себе избрала псевдоним

Шокирующий: “Северянка”-

И стала действовать под ним!

5

Хрустя, как бы жуя галеты,

Она читала ерунду.

Я, ради смеха, приведу

Пародию на те куплеты:

“Я лыжебежец и гарцор!

Я грежу ль? да! о мглистый сланец

Моих разбегов льдяный танец…”

И дальше в этом роде вздор.

В какой вошла она азарт

И совершенно позабыла.

Что выкрала, в разгаре пыла,

“Моих разбегов льдяный старт”

Из моего стихотворенья,

Одно лишь слово изменя…

Но я не высказал сомненья,

Что эта строчка из меня!

Она подумала, должно быть,

Что я не знал своих стихов…

Когда пускает лампа копоть,

Фитиль я приспустить готов…

А если это с опозданьем,

Придется открывать окно…

Так и с назойливым созданьем

Мне было поступить дано,

Но то впоследствии… Об этом

Скажу всего в двух-трех словах.

Вообразя себя поэтом,

Она твердила о стихах

Весьма решительно и нагло,

Пока однажды не иссякла,

Когда я сделал некий “взмах”…

6

Один хороший мой знакомый,

Большой ироник и шутник,

Над поэтессой невесомой

Смеясь в душе своей, поник

Для вида грустно головою,

И на вопрос ее, что с ним,-

Ответил: “Занят я вдовою,-

Царицей Ингрид я томим.

Мне кажется, не с Вас ли Ингрид

Написана? признайтесь мне…”

И поэтесса глаз своих тигрит,

Оставшись с ним наедине:

“Да что Вы? разве я похожа

На королеву? – говорит.

И вдруг решает: “Hy, так что же?

Конечно, это я – Ингрид!”

С тех пор (о, бедная поэма!

О, бедная моя мечта!)

Воробушкина ищет крэма

Для носа, носом занята.

Воробушкина королевой

Мнит не шутя себя, – всерьез

И, будучи престарой девой,

Томится от запретных грез.

О, раз Воробушкина – Ингрид,

Конечно, Эрик – сам поэт!..

И снова взор она свой тигрит,

Слагая тигровый куплет…

7

Она приходит к нам так часто,

Что чаще трудно приходить…

Она по-прежнему очкаста,

Еще очкастей, может быть!..

Она такие “куры строит”,

Что вспугивает даже кур,

Она так охает, так ноет,

Что Эрик был не белокур,

А “вроде Вас – шатен кудрявый…

И римский профиль… как у Вас…”

С такой ухмылкою лукавой

Подмигивает сивый глаз,

Что я в отчаяньи тоскую

И до упаду хохочу,

Смотря на Ингрид, но такую,

Какую вовсе не хочу…

8

Могло бы это продолжаться

До бесконечности, но раз

Пришлось заночевать остаться

Версификаторше у нас.

Но прежде чем уснуть в столовой,

Она спросила у жены:

“Ваш муж, не правда ли, бедовый?

Вы поручиться мне должны,

Что выйду…” Легкая заминка

В ее чудовищных словах.

О, святость фразы Метэрлинка

В гнилых кощунственных устах!

А утром с наглою ухмылкой

Смотрела прямо мне в глаза,

Игриво помахала вилкой,

Рот по привычке облизав…

И вдруг внезапно вопросила,

Что называется, врасплох:

“Не правда ль, я большая сила

И стих мой далеко не плох?”

Но я, женой предупрежденный

О фразе дерзостно-больной,

Сказал, сердито раздраженный

Всей этой вздорной чепухой,

О всем о том, что накипело

В глубинах сердца моего,

Чего сказать бы не посмела

Корректность Виктора Гюго!

9

Я разобрал ее стихозы

“По косточкам”, как говорят,

Все эти “розы” и “березы”,

Поставил все “заставки” в ряд,-

Все эти “алые закаты”,

Все эти “шумные моря”.

Все эти “пышные палаты”,-

Всю дрянь, короче говоря!

И указал, какой шутихой

Она является у нас…

Воробушкина стала тихой,

Как бы готовясь “ананас,-

Как метко выразился Белый,-

С размаха в небо запустить”…

Да, стала тихой, оробелой,

Казалось, жаждущей грустить…

И вдруг, с ухмылкой нездоровой,

Шепнула, потупляя глаз:

“Вы оттого такой суровый,

Что до сих пор не отдалась

Я Вам, как этого Вы ждали…

Сознайтесь, ждали ведь?”– Мой смех,

Прилепа, слышен был из дали,

Из дали дней далеких тех.

____________________

Я, хохоча, срывал морошку.

Жена, со смехом в свой черед,

Готовясь “размотать дорожку”,

Сказала: “Полный ход вперед!”

1924

КОНДИТЕРСКАЯ ДЛЯ МУЖЧИН

1

Была у булочника Надя,

Законная его жена.

На эту Надю мельком глядя,

Вы полагали, кто она…

И, позабыв об идеале

(Ах, идеал не там, где грех!)

Вы моментально постигали,

Что эта женщина – для всех…

Так наряжалась тривиально

В домашнее свое тряпье,

Что постигали моментально

Вы всю испорченность ее…

И, эти свойства постигая,

Вы, если были ловелас,

Давали знак, и к Вам нагая

В указанный являлась час…

От Вашей инициативы

Зависел ход второй главы.

Вам в руки инструмент. Мотивы

Избрать должны, конечно, Вы…

2

В июльский полдень за прилавком

Она читает “La Garconne”,

И мухи ползают по графкам

Расходной книги. В лавке – сон.

Спят нераспроданные булки,

Спит слипшееся монпасье,

Спят ассигнации в шкатулке

И ромовые бабы все.

Спят все эклеры и бриоши,

Тянучки, торты, крендельки,

Спит изумруд поддельной броши,

В глазах – разврата угольки.

Спят крепко сладкие шеренги

Непрезентабельных сластей,

Спят прошлогодние меренги,

Назначенные для гостей…

И Коля за перегородкой

Храпит, как верящий супруг.

Шуршит во сне своей бородкой

О стенки, вздрагивая вдруг.

И кондитрисса спит за чтеньем:

Ей книга мало говорит.

Все в лавке спит, за исключеньем

Живых страничек Маргерит!

3

Вдруг к лавке подъезжает всадник.

Она проснулась и – с крыльца.

Пред нею господин урядник,

Струится пот с его лица:

“Ну и жарища. Дайте квасу…”

Она – за штопор и стакан.

И левый глаз его по мясу

Ее грудей, другой – за стан…

“Что продается в Вашей лавке?”

“Все, что хотите”. – “Есть вино?

Я, знаете ли, на поправке…”

“Нам разрешенья не дано…”

“А жаль. Теперь бы выпить – знатно…”

“Еще кваску? Есть лимонад…”-

И улыбнулась так занятно,

Как будто выжала гранат…

“Но для меня, быть может, все же

Найдется рюмочка вина?”

“Не думается. Не похоже”,-

Кокетничает с ним она.

“А можно выпить Ваши губки

Взамен вина?”– промолвил чин.-

“Назначу цену без уступки:

Ведь уступать мне нет причин…”-

И засмеялась, заломила,

Как говорят, в три дорога…

Но это было все так мило,

Что он попал к ней на рога…

И порешили в результате,

Что он затеет с нею флирт,

А булочница будет, кстати,

Держать – “сна всякий случай”– спирт…

4

За ним пришел какой-то дачник,

Так, абсолютное ничто.

В руках потрепанный задачник.

Внакидку рваное пальто:

“Две булки по пяти копеек

И на копейку карамель…”

Голодный взгляд противно-клеек,

В мозгу сплошная канитель.

“Извольте, господин ученый”,-

Почтительно дает пакет.

Берет он за шнурок крученый:

“Вот это правильно, мой свет!

Но как же это Вы узнали,

Что я в отставке педагог?”-

“А Ваш задачник?…”– И в финале

У них сговор в короткий срок:

Учитель получает булки

И булочницу самое.

За это в смрадном переулке

Дает урок сестре ее.

5

Потом приходит старый доктор:

“Позвольте шоколадный торт”.-

“Как поживает Типси?”– “Дог-то?

А чтоб его подрал сам черт!

Сожрал соседских всех индюшек -

Теперь плати огромный куш…

Хе-хе, не жаль за женщин-душек,

Но не за грех собачьих душ!

Вы что-то будто похудели?

Что с Вами, барынька? давно ль?”-

“Мне что-то плохо в самом деле,

И все под ложечкою боль…”-

“Что ж, полечиться не мешало б…”

“Все это так, да денег нет…”-

“Ну уж, пожалуйста, без жалоб:

Я, знаете ли, не аскет:

Не откажусь принять натурой…

Согласны, что ли?”– “Отчего ж…”-

И всей своей дала фигурой

Понять, что план его хорош.

6

Но этих всех Надюше мало,

Всех этих, взятых “в переплет”:

Вот из бульварного журнала

Косноязычный виршеплет.

Костюм последней моды в Пинске

И в волосах фиксатуар,

Эпилептизм а la Вертинский,

И романтизм аla Нуар!..

“Божественная продавщица,

Мне ромовых десяток баб;

Pardon, не баба, а девица:

Девиц десяток с ромом!”– Цап

Своей рукой и в рот поспешно

Одну из девок ромовых.

Надюша ежится усмешно

И говорит: “Черкните стих

И обо мне: мне будет лестно

Прочесть в журналах о себе”.

И виршеплет вопит: “Прелестно!

Но вот условия тебе:

За каждую строку по бабе,

Pardon, по девке ромовой!”

Смеется Наденька: “Ограбит

Пиит с дороги столбовой!

За каждое стихотворенье,

Что ты напишешь обо мне,

Зову тебя на чай с вареньем…”

“Наедине?”– “Наедине”.

7

При посещеньи покупальцев

В кондитерской нарушен сон

От опытных хозяйских пальцев

До покупательских кальсон…

Вмиг просыпаются ватрушки,

Гато, и кухен, и пти-шу,

И, вторя разбитной вострушке,

Твердят: “Попробуйте, прошу…”

Всех пламенно влечет к Мамоне,

И, покупальцев теребя,

Жена и хлеб на кордомоне -

Все просят пробовать себя…

Когда ж приходит в лавку Коля,

Ее почтительный супруг,

Она, его усердно школя

(Хотя он к колкостям упруг!),

Дает понять ему, что свято

Она ведет торговый дом…

И рожа мужа глупо смята

Непостижимым торжеством!..

Toila

НА БАРБАРИСОВОМ ЗАКАТЕ

1

Кто в небе алых роз алее

Цвел в облаковом парике?

Спустясь с балкона, по аллее

Меж сосен мы прошли к реке.

Алела на закате пристань,

Такая серенькая днем.

Плескались рыбки – двести, триста?-

Блестя алеющим огнем.

Кричали вспугнутые утки

С малиновою белизной.

Не кровью ль истекали сутки,

Струящие к закату зной?

И на реке, на перекате,

Играла с мушкою форель.

На барбарисовом закате

Возникла эта акварель.

Я оттолкнул замок устало,

Подвинул лодку к ступеням,

И ты, сияющая ало,

Спустилась, кружева вспеня.

Я весла взял, и мы поплыли

Вниз по теченью за изгиб,

Где меж стеблей прохладных лилий

Скользит так много быстрых рыб…

2

С полуаршинной глубиною,

Зеленая, как малахит,

Прозрачною и ледяною

Струею орошает мхи

Прибрежные. Деревьев купы

Отзеркаленные в воде,

Склонились к ней. Покой везде.

Стволы – как великанов трупы.

Изгибисто несемся вдоль

Аллеи до ограды сада,

А там, за ним, где пихт рассада,

Пустырь – крестьянская юдоль…

Вот лес пошел. Вот вновь луга.

Вот устье Егерской канавки.

И хариусы – вид сига -

Бегут от лодки в скользкой давке…

Ты нажимаешь влево руль

И поворачиваешь вправо.

Суденышко вплывает в травы,

Что щедро вырастил июль.

Еще один нажим руля,-

И мы плывем в зеленых сводах;

Теперь уже в кофейных водах

Плотичка плещется. Крыля

На белое пятно батиста,

Летит бесшумный нетопырь,

И от его движений свиста

Ты вздрагиваешь. “Растопырь

Скорее руки, – и добычу

Мы привезем к себе домой!”

Ты моему не внемлешь кличу,

Восторг не разделяешь мой.

Наоборот: закрылась шалью,

Склонилась тихо над кормой…

Закат давно не блещет алью.

Из тучи поступью хромой

Выходит месяц, обознала

Полоску в струйках сквозь листву.

Домой зову и не зову:

Всего в версте отсюда дача.

Зеленолиственный тоннель

Так восхитительно олунен,

Июльский воздух так июнен

И мягок, как Мускат-Люнель…

Все вдаль ветвистым коридором

Плывем, пока вдруг ты с задором

Не поворачиваешь руль,

И мы канавою обратно

Скользим к реке, смотря на пятна

Луны в игре речных кривуль…

3

Окончены канавы, своды,-

Вновь малахитовые воды.-

И островок цветущих лип -

Все тот же, только в лунном стиле.

Плывем, сгибая стебли лилий,

Меж них пугая спящих рыб.

Мы покидаем с грустью стебли

И вверх стремимся в этот раз.

Теперь опять простор для гребли:

Чтоб “взять версту”, нам нужен час.

4

Но слушай, кто поет в болоте?

Я слышу женский голос там

В туманной лунной позолоте

Я вижу женщину. К кустам

Прибрежным по зыбучей топи

Она, вся белая, идет.

У берега водоворот -

Вдруг упадет в него… утопит

Себя, пожалуй. В золотых

Лучах остановилась. Росла.

Стройна. Бледна. Я поднял весла.

Смотрю. И вдруг она – бултых!

Мы вскрикнули, мы онемели.

И тишина. И – ничего.

Подплыли. Головы, как в хмеле.

Самоубийство? Колдовство?

Но эта песня! В этой песне -

Исчезни, враг! Господь, воскресни!-

Такой восторг, такая жуть.

Нет, человеческая грудь

Вместить ту песню не смогла бы:

Для мук подобных люди слабы…

Так значит, то не человек,

Не женщина – невольный вывод…

Мы фантазировали живо

С упорной мыслью в голове,

Что не было того, что было,

А если не было, то – то,

Что виделось, себя избыло,

И этот “кто-то” есть никто.

5

Теперь уже плывем в смятеньи,

И ужасом душа полна:

Мы думаем об этом пеньи…

Нам не в луну уже луна,

И вечер нам уже не в вечер:

Мы думаем об этой встрече.

И смысл, значенье встречи той

Неясны нам пока. Постой,

Ты видишь пристань? на скамейке

Сидит как будто кто-то… Змейки

Волос спадают на плеча…

И в белом, в белом… Кто бы это?…

Но в ужасе бежим ответа,

Пугаясь лунного луча,

Что выползает из-за тучи,

Готовый озарить ее…

Нас мысль одна и та же мучит;

И ты мое, и я твое -

Сердца свои мы оба слышим…

О, настороженная тишь!

И вот плывем все выше, выше…

И я молчу. И ты молчишь.

6

А вот и пристань. Вот и мыза.

На пристани встречает… Лиза.

Вся в белом, белая сама:

“Ах, чуть я не сошла с ума!-

От ужаса едва лепечет

И не находит слов для речи: -

Луна нервирует… И тьма…

И эта женщина… Ее вы

Не встретили? за полчаса

До вас бежала здесь… Коса

Такая рыжая… Лиловы

Глаза безумные… Капот

Распахнут белый… Дико пела,

Когда бежала… Я поспела

Едва прийти сюда… И вот

Сижу, едва жива от страха,

И жду вас: все же здесь светлей,

Чем в доме. От густых аллей

В нем мрачно. И луна, как бляха,

На клумбе с ирисами. Нет,

Я не останусь больше в доме

Одна без вас”,– в больной истоме

Шепнула девушка и в плед

Закутавшись, пошла за нами.

Невесело мы пили чай,

Невольно думая о драме,

Что с нами будет невзначай…

7

Оно вошло в нас хладнокровно,

Оно и крепло, и росло:

Спустя четыре года ровно,-

И, может быть, число в число?-

Расстался я с подругой тою,

С кем плыл рекою, залитою

Лимонным светом, к чаще лип

На островке, где наши были,

Где меж стеблями наших лилий

Живет так много наших рыб…

Озеро Uljaste

1923

КАРА ДОН-ЖУАНА
РАССКАЗ В СИЦИЛИАНАХ

1

Да, фейерверком из Пуччини

Был начат праздник. Весь Милан

Тонул в восторженной пучине

Веселья. Выполняя план

Забав, когда, забыв о чине,

И безголосый стал горлан…

Однако по какой причине

Над городом аэроплан?

2

Не делегаты ль авиаций

Готовят к празднику салют?

Не перемену ль декораций

Увидит падкий к трюкам люд?

Остолбились в тени акаций

Лакеи при разносе блюд.

Уж то не классик ли Гораций

Встает из гроба, к нови лют?…

3

Как странно вздрогнула синьора!

Как странно побледнел синьор! -

Что на террасе у собора

Тянули розовый ликер!

И вот уж им не до ликера,

И в небеса за взором взор -

Туда, где стрекотня мотора

Таит нещадный приговор…

4

На людной площади Милана

Смятенье, давка, крик и шум:

Какого-то аэроплана

Сниженье прямо наобум -

Мертва испанская гитана

И чей-то обезглавлен грум,

И чья-то вся в крови сутана,

И у толпы за разум ум!

5

Умолк оркестр на полуноте,-

Трещит фарфор, звенит стакан,

И вы, бутылки, вина льете!

Тела! вы льете кровь из ран…

В испуге женщины в капоте

Спешат из дома в ресторан.

Аэроплан опять в полете,

Таинственный аэроплан…

6

И в ресторане у собора,

Упавши в пролитый ликер,

“Держите дерзостного вора!”-

Кричит в отчаяньи синьор:

“Жена моя, Элеонора,-

Ее похитил тот мотор!..”

Да, если вникнуть в крик синьора,

Жену вознес крылатый вор.

7

Но – миг минут, и в ресторане,

Как и на площади на всей,

Опять веселое гулянье,-

Быть может, даже веселей…

Взамен Пуччини из Масканьи

Несутся взрывы трубачей,

И снова жизнь кипит в Милане

Во всей стихийности своей.

8

А результат недавней драмы -

Вполне понятный результат:

Во все концы радиограммы

О происшествии летят.

Портреты увезенной дамы

Тут выставлены в яркий ряд

И в целом мире этот самый

Аэроплан искать велят…

9

Одни в безумьи, муж без цели

Смотря на небо, скрежетал

Зубами, и гитаны пели,

Печально озаряя зал,

Как бы над мертвыми в капелле

Прелат служенье совершал,

Вдруг неожиданно пропеллер

Над площадью заскрежетал.

10

И вот, почти совсем откосно,

Убив с десяток горожан,

Летит с небес молниеносно

В толпу другой аэроплан.

Пока гудел многовопросно

В толпе угрозный ураган,-

Похитив мужа, гость несносный

Вспорхнул, и вот – под ним Милан!..

11

Летели в небе два мотора,-

Один на Тихий океан,

На ширь и гладь его простора,

На дальний остров из лиан.

Другой на север, за озера

Норвегии, где воздух льдян.

И на одном – Элеонора,

И на другом – ее Жуан.

12

На островках, собой несхожих,

Машины скинули их двух.

На двух совсем различных ложах

С тех пор тиранили свой дух

Супруги: муж лежал на кожах

Тюленьих, под женой был пух

Тропичных птиц. И глаз прохожих

Не жег их: каждый остров глух.

13

Ласкал серебряные косы

Проникнутый мимозой бриз.

Что на траве сверкало: росы

Иль слезы женские? Кто вниз

Сбегал к воде? Кому откосы

Казались кочками? “Вернись!”-

Стонало эхо. Ноги босы…

От безнадежья стан повис…

14

Хрустел седыми волосами

Хрустальный ветер ледяной.

Жуан стоял у моря днями,

В оцепенении, больном,

С глубоко впавшими глазами,

С ума сводящею мечтой,

Что, разделен с женой морями,

Он не увидится с женой.

15

Хохочут злобно два пилота,

Что их поступок – без следа,

Что ими уничтожен кто-то,

Что тайну бережет вода,

Что вот возникло отчего-то

Тому, кто юн, кто молода,

“ Всегда” любившим без отчета

Карающее “ Никогда!”

1924

КЛАССИЧЕСКИЕ РОЗЫ
Стихи 1922 – 1930 г

Ее Величеству Королеве Югославии Марии

с искренним восхищением почтительно

подношу в дар свою книгу

Автор

КОРОЛЕВЕ МАРИИ

Однажды в нашей северной газете

Я Вас увидел с удочкой в руках,-

И вспыхнуло сочувствие в поэте

К Жене Монарха в солнечных краях.

И вот с тех пор, исполнена напева,

Меня чарует все одна мечта.

Стоит в дворцовом парке Королева,

Забрасывая удочку с моста.

Я этот снимок вырезал тогда же,

И он с тех пор со мной уже всегда.

Я не могу себе представить даже,

Как без него в былые жил года.

Мне никогда уж не разубедиться

В мечте, над финской созданной волной,

Что южная прекрасная царица

Владеет поэтической душой!

Белград

18-ХII-193О

КЛАССИЧЕСКИЕ РОЗЫ

Как хороши, как свежи были розы

В моем саду! Как взор прельщали мой!

Как я молил весенние морозы

Не трогать их холодною рукой!

Мятлев. 1843

В те времена, когда роились грезы

В сердцах людей, прозрачны и ясны,

Как хороши, как свежи были розы

Моей любви, и славы, и весны!

Прошли лета, и всюду льются слезы…

Нет ни страны, ни тех, кто жил в стране…

Как хороши, как свежи ныне розы

Воспоминаний о минувшем дне!

Но дни идут – уже стихают грозы.

Вернуться в дом Россия ищет троп…

Как хороши, как свежи будут розы,

Моей страной мне брошенные в гроб!

1925

ЧАЕМЫЙ ПРАЗДНИК
ЗАПЕВКА

О России петь – что стремиться в храм

По лесным горам, полевым коврам…

О России петь – что весну встречать,

Что невесту ждать, что утешить мать…

О России петь – что тоску забыть,

Что Любовь любить, что бессмертным быть!

1925

КТО ЖЕ ТЫ?

Гой ты, царство балагана!

Ты, сплошная карусель!

Злою волей хулигана

Кровь хлебаешь, как кисель…

Целый мир тебе дивится,

Все не может разгадать:

Ты – гулящая девица

Или Божья благодать?

1925

ПРЕДВОСКРЕСЕНЬЕ

На восток, туда, к горам Урала,

Разбросалась странная страна,

Что не раз, казалось, умирала,

Как любовь, как солнце, как весна.

И когда народ смолкал сурово

И, осиротелый, слеп от слез,

Божьей волей воскресала снова,-

Как весна, как солнце, как Христос!

l925

ЧТО НУЖНО ЗНАТЬ

Ты потерял свою Россию.

Противоставил ли стихию

Добра стихии мрачной зла?

Нет? Так умолкни: увела

Тебя судьба не без причины

В края неласковой чужбины.

Что толку охать и тужить -

Россию нужно заслужить!

1925

И БУДЕТ ВСКОРЕ…

И будет вскоре весенний день,

И мы поедем домой, в Россию…

Ты шляпу шелковую надень:

Ты в ней особенно красива…

И будет праздник… большой, большой,

Каких и не было, пожалуй,

С тех пор, как создан весь шар земной,

Такой смешной и обветшалый…

И ты прошепчешь: “Мы не во сне?…”

Тебя со смехом ущипну я

И зарыдаю, молясь весне

И землю русскую целуя!

1925

ИЛИ ЭТО ЧУДИТСЯ?

Или это чудится?

Или это так?

Тихо шепчет: “Сбудется:

К свету этот мрак.

Только не растаскивай

Скопленных лучей”.

Чей ты, голос ласковый?

Чьих ты блеск очей?

Возникает гридница.

Смотришь, – ничего.

Слышится, – не видится.

Что за колдовство!

Проплывает утица

На призывный кряк.

Или это чудится?

Или это так?

1929

В ТОТ МАЙ

Был май. На подстриженной Стрелке

Уже продавали фиалки.

Детишки играли в горелки,

И нежились горизонталки.

И шины колясок хрустели,

Прижатый тревожили гравий.

Был май, и на майской пастэли

Все было в Островской оправе.

Белесо ночела столица

За Невками и за Невою.

И были обвеяны лица

Сиренью в тот май неживою…

Болотной, чахоточной, белой

Обвеяны были сиренью.

Дышали уста Изабеллой -

Чуть терпкой, чуть тленною ленью…

Была обреченность и гибель

В глазах, в Островах, в белой жути.

И в каждой-то каменной глыбе

Был сказ о последней минуте.

Угаслыми были горелки

И зяблыми горизонталки

В тот май полумертвый на Стрелке,

Где мертвыми стали фиалки…

1929

ПРЕДГНЕВЬЕ

Москва вчера не понимала,

Но завтра, верь, поймет Москва:

Родиться русским – слишком мало,

Чтоб русские иметь права…

И вспомнив душу предков, встанет,

От слова к делу перейдя,

И гнев в народных душах грянет,

Как гром живящего дождя.

И сломит гнет, как гнет ломала

Уже не раз повстанцев рать…

Родиться Русским – слишком мало:

Им надо быть, им надо стать!

1925

РУССКИЕ ВИЛЫ

Когда Бонапарт приближался к Москве

И щедро бесплодные сеял могилы,

Победный в кровавом своем торжестве,-

В овинах дремали забытые вилы.

Когда ж он бежал из сожженной Москвы

И армия мерзла без хлеба, без силы,-

В руках русской бабы вдруг ожили вы,

Орудием смерти забытые вилы!

…Век минул. Дракон налетел на Москву,

Сжигая святыни, и, душами хилы,

Пред ним москвичи преклонили главу…

В овинах дремали забытые вилы.

Но кровью людскою упившись, дракон

Готовится лопнуть: надулись все жилы.

Что ж, русский народ! Враг почти побежден:

– Хватайся за вилы!

1925

ОТЕЧЕСТВА ЛИШЕННЫЙ

Была у тебя страна,

И был у тебя свой дом,

Где ты со своей семьей

Лелеял побеги роз…

Но родины не ценя,

Свой дом не сумев сберечь,

И мало любя семью,

Ты все потерял – был день,

Зачем же теперь видна

Во взоре тоска твоем,

И в чуждом краю зимой

Ты бродишь и наг, и бос?

И ждешь – не дождешься дня

Услышать родную речь

И, сев на свою скамью,

Смотреть на сгоревший пень?…

И снова сажать ростки,

И снова стругать бревно,

И, свадьбу опять сыграв,

У Неба молить детей,-

Чтоб снова в несчастный час,

Упорной страшась борьбы,

Презренным отдать врагам

И розы, и честь, и дом…

Глупец! от твоей тоски

Заморским краям смешно,

И сетовать ты не прав,

Посмешище для людей…

Живи же, у них учась

Царем быть своей судьбы!..

– Стихи посвящаю вам,

Всем вам, воплощенным в “нем”!

1925

Я МЕЧТАЮ…

Я мечтаю о том, чего нет

И чего я, быть может, не знаю…

Я мечтаю, как истый поэт,-

Да, как истый поэт, я мечтаю.

Я мечтаю, что в зареве лет

Ад земной уподобится раю.

Я мечтаю, вселенский поэт,-

Как вселенский поэт, я мечтаю.

Я мечтаю, что Небо от бед

Избавленье даст русскому краю.

Оттого, что я – русский поэт,

Оттого я по-русски мечтаю!

1922

СПЯЩАЯ КРАСАВИЦА

– Что такое Россия, мамочка?

– Это… впавшая в сон княжна…

– Мы разбудим ее, любимая?

– Нет, не надо: она – больна…

– Надо ехать за ней ухаживать…

– С нею няня ее… была…

Съели волки старушку бедную…

– А Россия что ж?

– Умерла…

– Как мне больно, моя голубушка!..

Сердце плачет, и в сердце страх…

– О, дитя! Ведь она бессмертная,

И воскреснет она… на днях!

1925

КОЛЫБЕЛЬ КУЛЬТУРЫ НОВОЙ

Вот подождите – Россия воспрянет,

Снова воспрянет и на ноги встанет.

Впредь ее Запад уже не обманет

Цивилизацией дутой своей…

Встанет Россия, да, встанет Россия,

Очи раскроет свои голубые,

Речи начнет говорить огневые,-

Мир преклонится тогда перед ней!

Встанет Россия – все споры рассудит…

Встанет Россия – народности сгрудит…

И уж у Запада больше не будет

Брать от негодной культуры росток.

А вдохновенно и религиозно,

Пламенно веря и мысля серьезно,

В недрах своих непреложностью грозный

Станет выращивать новый цветок…

Время настанет – Россия воспрянет,

Правда воспрянет, неправда отстанет,

Мир ей восторженно славу возгрянет,-

Родина Солнца – Восток!

1928

СТИХИ МОСКВЕ

Мой взор мечтанья оросили:

Вновь – там, за башнями Кремля,-

Неподражаемой России

Незаменимая земля.

В ней и убогое богато,

Полны значенья пустячки:

Княгиня старая с Арбата

Читает Фета сквозь очки…

А вот к уютной церковушке

Подъехав в щегольском “купэ”,

Кокотка оделяет кружки,

Своя в тоскующей толпе…

И ты, вечерняя прогулка

На тройке вдоль Москвы-реки!

Гранитного ли переулка

Радушные особняки…

И там, в одном из них, где стайка

Мечтаний замедляет лёт,

Московским солнышком хозяйка

Растапливает “невский лед”…

Мечты! вы – странницы босые,

Идущие через поля,-

Неповергаемой России

Незаменимая земля!

1925

СТРАНИЧКА ДЕТСТВА

В ту пору я жил в новгородских дебрях.

Мне было около десяти.

Я ловил рыбу, учился гребле,

Мечтал Америку посетить.

И часто, плавая в душегубке

И ловко вылавливая тарабар,

Размышлял о каком-нибудь там поступке,

Который прославила бы труба…

Я писал стихи, читал Майн Рида,

При встречах с девочками краснел,

И одна из сверстниц была мой идол,

Хотя я и не знал, что мне делать с ней…

Дружил с рабочими нашего завода,

Но любил все-таки – больше людей -

В преддверьи своего одиннадцатого года,

Всех наших четырнадцать лошадей!

В катанье на масленице, в день третий

Когда доставляла тройка меня

В город, в котором учились дети,

По главной улице ее гонял.

И разогревшись, дав Тимофею

На чай прикопленных три рубля,

Говорил: “Понимаешь? Чтобы всех быстрее!”

И кучер гиком ее распалял.

Десятки саней оставались сзади,

Саней уважаемых горожан,

И, к общей зависти и досаде,

Мальчишка взрослых опережал!

А кончилось тем, что и сам стал взрослым

И даже довольно известным стал,

И этого достичь было очень просто,

Потому что истина всегда проста…

1929

ПАСХА В ПЕТЕРБУРГЕ

Гиацинтами пахло в столовой,

Ветчиной, куличом и мадерой,

Пахло вешнею Пасхой Христовой,

Православною русскою верой.

Пахло солнцем, оконною краской

И лимоном от женского тела,

Вдохновенно-веселою Пасхой,

Что вокруг колокольно гудела.

И у памятника Николая

Перед самой Большою Морскою,

Где была из торцов мостовая,

Просмоленною пахло доскою.

Из-за вымытых к Празднику стекол,

Из-за рам без песка и без ваты

Город топал, трезвонил и цокал,

Целовался, восторгом объятый.

Было сладко для чрева и духа.

Юность мчалась, цветы приколовши.

А у старцев, хотя было сухо,

Шубы, вата в ушах и галоши…

Поэтичность религии, где ты?

Где поэзии религиозность?

Все “бездельные” песни пропеты,

“Деловая” отныне серьезность…

Пусть нелепо, смешно, глуповато

Было в годы мои молодые,

Но зато было сердце объято

Тем, что свойственно только России!

1926

НОЧЬ НА АЛТАЕ

На горах Алтая,

Под сплошной галдеж,

Собралась, болтая,

Летом молодежь.

Юношество это

Было из Москвы,

И стихи поэта

Им читали Вы.

Им, кто даже имя

Вряд ли знал мое,

Им, кто сплел с другими

Все свое житье…

Ночь на бивуаке.

Ужин из ухи.

И костры во мраке,

И стихи, стихи!

Кедры. Водопады.

Снег. Луна. Цветы.

Словом, все, что надо

Торжеству мечты.

Ново поколенье,

А слова ветхи.

Отчего ж волненье

Вызвали стихи?

Отчего ж читали

Вы им до утра

В зауральской дали,

В отблесках костра?

Молодежь просила

Песен без конца:

Лишь для русских – сила

Русского певца!

Я горжусь, читая

Ваше письмецо,

Как в горах Алтая

Выявил лицо…

1929

НАРОДНЫЙ СУД

Я чувствую, близится судное время:

Бездушье мы духом своим победим,

И в сердце России пред странами всеми

Народом народ будет грозно судим.

И спросят избранники – русские люди -

У всех обвиняемых русских людей,

За что умертвили они в самосуде

Цвет яркий культуры отчизны своей.

Зачем православные Бога забыли,

Зачем шли на брата, рубя и разя…

И скажут они: “Мы обмануты были,

Мы верили в то, во что верить нельзя…”

И судьи умолкнут с печалью любовной,

Поверив себя в неизбежный черед,

И спросят: “Но кто же зачиншик виновный?”

И будет ответ: “Виноват весь народ.

Он думал о счастье отчизны родимой,

Он шел на жестокость во имя Любви…”

И судьи воскликнут: “Народ подсудимый!

Ты нам не подсуден: мы – братья твои!

Мы – часть твоя, плоть твоя, кровь твоя, грешный,

Наивный, стремяшийся вечно вперед,

Взыскующий Бога в Европе кромешной,

– Счастливый в несчастье, великий народ!”

1925

СЛОВА СОЛНЦА

Много видел я стран и не хуже ее -

Вся земля мною нежно любима.

Но с Россией сравнить?… С нею – сердце мое,

И она для меня несравнима!

Чья космична душа, тот плохой патриот:

Целый мир для меня одинаков…

Знаю я, чем могуч и чем слаб мой народ,

Знаю смысл незначительных знаков…

Осуждая войну, осуждая погром,

Над народностью каждой насилье,

Я Россию люблю – свой родительский дом -

Даже с грязью со всею и пылью…

Мне немыслима мысль, что над мертвою – тьма…

Верю, верю в ее воскресенье

Всею силой души, всем воскрыльем ума,

Всем огнем своего вдохновенья!

Знайте, верьте: он близок, наш праздничный день,

И не так он уже за горами -

Огласится простор нам родных деревень

Православными колоколами!

И раскается темный, но вещий народ

В прегрешеньях своих перед Богом.

Остановится прежде, чем в церковь войдет,

Нерешительно перед порогом…

И в восторге метнув в воздух луч, как копье

Золотое, слова всеблагие,

Скажет солнце с небес: “В воскресенье свое

Всех виновных прощает Россия!”

1925, март

БЫВАЮТ ДНИ…

Бывают дни: я ненавижу

Свою отчизну – мать свою.

Бывают дни: ее нет ближе,

Всем существом ее пою.

Все, все в ней противоречиво,

Двулико, двуедино в ней,

И дева, верящая в диво

Надземное, – всего земней.

Как снег – миндаль. Миндальны зимы.

Гармошка – и колокола.

Дни дымчаты. Прозрачны дымы.

И вороны – и сокола.

Слом Иверской часовни. Китеж.

И ругань-мать, и ласка-мать…

А вы-то тщитесь, вы хотите

Ширококрайнюю объять!

Я – русский сам и что я знаю?

Я падаю. Я в небо рвусь.

Я сам себя не понимаю,

А сам я – вылитая Русь!

Ночь под 193О-й год

МОЯ РОССИЯ

И вязнут спицы расписные

В расхлябанные колеи…

Ал. Блок

Моя безбожная Россия,

Священная моя страна!

Ее равнины снеговые,

Ее цыгане кочевые,-

Ах, им ли радость не дана?

Ее порывы огневые,

Ее мечты передовые,

Ее писатели живые,

Постигшие ее до дна!

Ее разбойники святые,

Ее полеты голубые,

И наше солнце, и луна!

И эти земли неземные,

И эти бунты удалые,

И вся их, вся их глубина!

И соловьи ее ночные,

И ночи пламно-ледяные,

И браги древние хмельные,

И кубки, полные вина!

И тройки бешено-степные,

И эти спицы расписные,

И эти сбруи золотые,

И крыльчатые пристяжные,

Их шей лебяжья крутизна!

И наши бабы избяные,

И сарафаны их цветные,

И голоса девиц грудные

Такие русские, родные,

И молодые, как весна,

И разливные, как волна,

И песни, песни разрывные,

Какими наша грудь полна,

И вся она, и вся она -

Моя ползучая Россия,

Крылатая моя страна!

1924

БЕССМЕРТНЫМ

Любовь! Россия! Солнце! Пушкин!-

Могущественные слова!..

И не от них ли на опушке

Нам распускается листва?

И молодеет не от них ли

Стареющая молодежь?…

И не при них ли в душах стихли

Зло, низость, ненависть и ложь!

Да, светозарны и лазорны,

Как ты, весенняя листва,

Слова, чьи звуки чудотворны,

Величественные слова!

При звуках тех теряет даже

Свой смертоносный смысл в дали

Веков дрожащая в предаже

Посредственная Natalie…

При них, как перед вешним лесом,

Оправдываешь, не кляня,

И богохульный флёрт с Дантесом -

Змею Олегова коня…

1924

БАЛЬМОНТУ

Мы обокрадены своей эпохой,

Искусство променявшей на фокстротт.

Но как бы ни было с тобой нам плохо,

В нас то, чего другим недостает.

Талантов наших время не украло.

Не смело. Не сумело. Не смогло.

Мы – голоса надземного хорала.

Нам радостно. Нам гордо. Нам светло.

С презреньем благодушным на двуногих

Взираем, справедливо свысока,

Довольствуясь сочувствием немногих,

Кто золото отсеял от песка.

Поэт и брат! Мы двое многих стоим

И вправе каждому сказать в лицо:

– Во всей стране нас только двое-трое

Последних Божьей милостью певцов!

1927

НЕЗРЯЧЕЙ

Любовь явила зренье Иоланте,

Когда судьбой ей послан был Бертран.

…Я размышляю об одном таланте,

Незрячем в безлюбовии пера…

Его-то кто же вызрит? Что за рыцарь?

Не поздно ли на старости-то лет?

О, злая и сварливая царица,

Яд у тебя на письменном столе!

Взамен чернил ты пишешь им и жалишь

Всех и подчас – подумай – и Меня…

Но ты сама почти уже в опале,-

О, пусть тебя все рифмы сохранят.

Остерегись, прославленная! Рано

Иль поздно ты познаешь суд судьбы.

Моли у неба своего Бертрана:

Еще прозреть есть время, может быть!..

1927

ЛИДИИ ЛИПКОВСКОЙ

Вы так жалеете, что том моих стихов

Забыт в Америке перед отъездом Вами.

Греха подобного не наказать словами,

И я даю вам… отпущение грехов!

Вы говорите, что среди сонетных строф

Вы не нашли Вам посвященных мной. Как даме,

Я Вам, польщенный, отвечаю: Вас стихами

Я пел четырежды, и впредь всегда готов…

Сирень весны моей! Вот я на Вас гляжу,

Переносясь мечтой к совсем иному мигу,

Когда я молод был и мир готовил к сдвигу,

И Вы, мой соловей, мне пели на межу.

И пусть Вы за морем мою забыли книгу,

Я голос Ваш всегда в душе своей вожу.

Варшава

17 сент. 1924

ДЕВЯТОЕ ОКТЯБРЯ

Девятого октября

Оранжевая заря

Свела нас у струй реки.

Молила рука руки.

Девятого октября

Пришел я к реке, горя

Любовью к тебе большой,

Постигнув тебя душой.

Девятого октября

Ты встретилась мне, даря

Святое свое святых

И свой непорочный стих.

С тех пор я, ничей, стал твой,

И ты над моей листвой -

Оранжевая заря

С девятого октября.

Юрьев

1923

ДОРОЖЕ ВСЕХ…

Моя жена всех женщин мне дороже

Величественною своей душой.

Всю мощь, всю власть изведать ей дай Боже

Моей любви воистину большой!

Дороже всех – и чувства вновь крылаты,

И на устах опять счастливый смех…

Дороже всех: дороже первой Хлаты!

Моя жена душе дороже всех!

Моя жена мудрей всех философий,-

Завидная ей участь суждена,

И облегчить мне муки на Голгофе

Придет в тоске одна моя жена!

1928

ЕЕ ПИТОМЦЫ

Она кормила зимних птичек,

Бросая крошки из окна.

От их веселых перекличек

Смеялась радостно она.

Когда ж она бежала в школу,

Питомцы, слыша снега хруст,

Ватагой шумной и веселой

Неслись за ней с куста на куст!

Озеро Uljaste

1923

“МОРЯНА”

Есть женщина на берегу залива.

Ее душа открыта для стиха.

Она ко всем знакомым справедлива

И оттого со многими суха.

В ее глазах свинцовость штормовая

И аметистовый закатный штиль.

Она глядит, глазами омывая

Порок в тебе, – и ты пред ней ковыль…

Разочарованная в человеке,

Полна очарованием волной.

Целую иронические веки,

Печально осиянные луной.

И твердо знаю вместе с нею: грубы

И нежные, и грубые нежны.

Ее сомнамбулические губы

Мне дрогнули об этом в час луны…

Озеро Uljaste

1924

ФИОЛЕТОВОЕ ОЗЕРКО

Далеко, далеко, далеко

Есть сиреневое озерко,

Где на суше и даже в воде -

Ах, везде! ах, везде! ах, везде!-

Льют цветы благодатную лень,

И названье цветам тем – Сирень.

В фиолетовом том озерке -

Вдалеке! вдалеке! вдалеке!-

Много нимф, нереид, и сирен,

И русалок, поющих рефрен

Про сиренево-белую кровь,

И названье тем песням – Любовь.

В той дали, в той дали, в той дали,-

Где вы быть никогда не могли,-

На сиреневом том озерке,-

От земли и небес вдалеке,-

Проживает бесполая та -

Ах, не истинная ли Мечта?-

Кто для страсти бесстрастна, как лед…

И полет, мой полет, мой полет -

К неизведанному уголку,

К фиолетовому озерку,

В ту страну, где сирени сплелись,

И названье стране той – Фелисс!

1923

ЗАКАТЫ ОДИНОЧЕСТВА

Если с нею – как храм, природа.

Без любимой – она тюрьма.

Я за марку улов свой отдал:

Без обеда – не без письма.

Я пишу ей, что трижды встретил

Без нее – и я жив? – закат,

Что не надо рождаться детям,

Если ждет их, как нас, тоска.

Что для счастья большой и белой

И единственной, как земля,

Я не знаю, чего не сделал,

Но я знаю, что сделал я!

Озеро Uljаste

1925

И ТОГДА

В альбом Б. В. Правдину

Я грущу по лесному уюту,

Взятый городом в плен на два дня.

Что ты делаешь в эту минуту

Там, у моря теперь, без меня?

В неоглядное вышла ли поле

В золотистых сентябрьских тонах?

И тогда – сколько радости воли

В ненаглядных любимых глазах!

Или, может быть, легкой походкой

Ты проходишь по пляжу сейчас?

И тогда – море с дальнею лодкой

В зеркалах обожаемых глаз…

Или в парк по любимой тропинке

Мчишься с грацией дикой козы?

И тогда – ветрятся паутинки

Женской – демонстративной – косы…

Не раскрыт ли тобою Шпильгаген?

Книга! – вот где призванье твое!

И тогда – моя ревность к бумаге:

Ты руками коснулась ее…

Неизвестность таит в себе смуту…

Знаю только – и это не ложь!-

Что вот в самую эту минуту

Ты такой же вопрос задаешь…

Юрьев,

17 сент. 1926

ЗЕЛЕНОЕ ОЧАРОВАНЬЕ

Распустилась зеленая и золотая,

Напоенная солнечным соком листва.

Грез весенних вспорхнула лукавая стая,

И опять – одряхлевшие юны слова.

Снова – необъяснимо и непостижимо,

Обнадеженно, опыту наперекор -

Все разлюбленное стало нежно-любимо,

Очаровывая разуверенный взор.

И недаром ты в парке вчера щебетала

О давно не затрачиваемой любви:

Ведь на то и весна, чтобы все, что устало,

Зазвучало, как тихие губы твои…

1928

В СНЕГАХ

Глубокий снег лежит у нас в горах.

Река в долине бег остановила.

Вся белая, слилась со снегом вилла.

И мы одни идем в своих снегах.

В устах медлительное: “Разлюбила…”

“Всегда люблю!”– поспешное в глазах.

Ну да, всегда… Я знаю, снег растает,

Под звон литавр взломает лед река.

В ней снова отразятся облака,

И в рощах жемчуг трелей заблистает.

Ну да – всегда! Об этом сердце знает!

Иначе снег лежал бы здесь – века!

1927

СЕРЕБРЯНАЯ СОНАТА

Я стою у окна в серебреющее повечерье

И смотрю из него на использованные поля,

Где солома от убранной ржи ощетинила перья

И настрожилась заморозками пустая земля.

Ничего! – ни от вас, лепестки белых яблонек детства,

Ни от вас, кружевные гондолы утонченных чувств…

Я растратил свой дар – мне врученное богом

наследство,-

Обнищал, приутих и душою расхищенной пуст…

И весь вечер – без слов, без надежд, без мечты,

без желаний,

Машинально смотря, как выходит из моря луна

И блуждает мой друг по октябрьской мерзлой поляне,

Тщетно силясь в тоске мне помочь, – я стою у окна.

1925

НЕ БОЛЕЕ ЧЕМ СОН

Мне удивительный вчера приснился сон:

Я ехал с девушкой, стихи читавшей Блока.

Лошадка тихо шла. Шуршало колесо.

И слезы капали. И вился русый локон…

И больше ничего мой сон не содержал…

Но, потрясенный им, взволнованный глубоко,

Весь день я думаю, встревоженно дрожа,

О странной девушке, не позабывшей Блока…

1927

ПОЮЩИЕ ГЛАЗА

Над калиткой арка из рябины.

Барбарис разросся по бокам.

За оградой домик голубиный.

Дым из труб, подобный облакам.

Домик весь из комнаты и кухни.

Чистота, опрятность и уют.

Подойди к окну и тихо стукни:

За стеклом два глаза запоют.

Женщина с певучими глазами

Спросит, кто любимый твой поэт,

И, с улыбкой прислонившись к раме,

Терпеливо будет ждать ответ.

Назови какое хочешь имя:

Будь то Надсон или Малларме,

В дом, где облака таятся в дыме,

Будешь вхож, назвать себя сумев.

Если же ты скажешь: “Что мне в этом!

Знать стихов я вовсе не хочу”,-

Женщина, рожденная поэтом,

Вдруг погасит взоры, как свечу.

И хотя бы кудри поседели

Пред стеклом, скрывающим уют,

О твоем тебя не спросят деле

Те глаза, которые поют…

1927

НА ЗАКАТЕ

…отдыхала глазами на густевшем закате…

Н.Лесков

Отдыхала глазами на густевшем закате,

Опустив на колени том глубинных листков,

Вопрошая в раздумьи, есть ли кто деликатней,

Чем любовным вниманьем воскрешенный Лесков?

Это он восхищался деликатностью нищих,

Независимый, гневный, надпартийный, прямой.

Потому-то любое разукрасят жилище

Эти книги премудрости вечной самой.

А какие в них ритмы! А какая в них залежь

Слов ядреных и точных русского языка!

Никаким модернистом ты Лескова не свалишь

И к нему не посмеешь подойти свысока.

Достоевскому равный, он – прозеванный гений.

Очарованный странник катакомб языка!

Так она размышляла, опустив на колени

Воскрешенную книгу, созерцая закат.

1928

СОЛНЕЧНЫЙ ЛУЧ

В твою мечтальню солнце впрыгнуло

С энергиею огневой,

И, разогревшись, кошка выгнула

Полоски шубки меховой.

И расплескался луч в хрусталиках

Цветочной вазы от Фраже,

С улыбкой на диванных валиках

Заметив томики Бурже…

Луч попытается камелии

Понюхать, в тщетном рвеньи рьян.

Разглядывая рукоделия,

Тебе покажет на изъян.

Потом (пойми, ведь солнце молодо

И пустовато, как серсо!)

Чуть-чуть придать захочет золота

Недопитому кюрасо…

О, солнце марта любознательно,

В нем шутка и предвешний хмель!

Смотри, сосет оно признательно

Развернутую карамель…

И все стремится в сердце девичье

Бесцеремонно заглянуть:

Вместилась в грудь строфа ль Мицкевича,

Строфа ль Мюссе вместилась в грудь?

И напроказничав в мечталенке,

Взглянув кокетливо в трюмо,

Запрячется в конвертик маленький,

В котором ты пошлешь письмо…

1926

УЗОР ПО КАНВЕ

По отвесному берегу моря маленькой Эстии,

Вдоль рябины, нагроздившей горьковатый коралл,

Где поющие девушки нежно взор заневестили,

Чья душа целомудренней, чем березья кора,

По аллее, раскинутой над черной смородиной,

Чем подгорье окустено вплоть до самой воды,

Мы проходим дорогою, что не раз нами пройдена,

И все ищем висячие кружевные сады…

И все строим воздушные невозможные замки,

И за синими птицами неустанно бежим,

Между тем как поблизости – ласточки те же самые,

Что и прошлый раз реяли, пеночки и стрижи.

Нет, на птицу на синюю не похожа ты, ласточка,

На палаццо надземное не похожа изба.

Дай рябины мне кисточку, ненаглядная Эсточка,

Ту, что ветер проказливо и шутя колебал…

Toila – Valaste

1928

ОТЛИЧНОЙ ОТ ДРУГИХ

Ты совсем не похожа на женщин других:

У тебя в меру длинные платья,

У тебя выразительный, сдержанный смех

И выскальзыванье из объятья.

Ты не красишь лица, не сгущаешь бровей

И волос не стрижешь в жертву моде.

Для тебя есть Смирнов, но и есть соловей,

Кто его заменяет в природе.

Ты способна и в сахаре выискать “соль”,

Фразу – в только намекнутом слове…

Ты в Ахматовой ценишь бессменную боль,

Стилистический шарм в Гумилеве.

Для тебя, для гурманки стиха, острота

Сологубовского триолета,

И, что Блока не поцеловала в уста,

Ты шестое печалишься лето.

А в глазах оздоравливающих твоих -

Ветер с моря и поле ржаное.

Ты совсем не похожа на женщин других,

Почему мне и стала женою.

1927

ЛЮБОВЬ КОРОННАЯ

Посв. Ф. М. Л.

Она, никем не заменимая,

Она, никем не превзойденная,

Так неразлюбчиво-любимая,

Так неразборчиво влюбленная,

Она, вся свежесть призаливная,

Она, моряна с далей севера,

Как диво истинное, дивная,

Меня избрав, в меня поверила.

И обязала необязанно

Своею верою восторженной,

Чтоб все душой ей было сказано,

Отторгнувшею и отторженной.

И оттого лишь к ней коронная

Во мне любовь неопалимая,

К ней, кто никем не превзойденная,

К ней, кто никем не заменимая!

1929

ТВОЯ ДОРОЖКА

Свежей душистого горошка,

И значит – свежести свежей,

Немножко больше, чем немножко,

Ты захотела стать моей…

И к свежим я влекусь озерам

В незаменимости лесной,

Твоим сопровождаем взором,

Сопутствуем твоей весной.

Он сник, услад столичных демон,

Боль причинивший не одну…

Я платье свежее надену!

Я свежим воздухом вздохну!

Я – твой! Веди меня! Дорожка,

Мне выисканная тобой,-

Свежей душистого горошка:

Свежее свежести самой!

1929

ВЕДЬ ТОЛЬКО TЫ ОДНА!

Ни одного цветка, ни одного листка.

Закостенел мой сад. В моем саду тоска.

Взад и вперед хожу, по сторонам гляжу.

О чем подумаю, тебе сейчас скажу.

Ведь только ты одна всегда, всегда нежна,

В печальной осени душе всегда нужна.

И только стоит мне взглянуть в глаза твои -

Опять весна пришла и трелят соловьи.

И на устах моих затеплен юный стих

От прикасания живящих уст твоих.

И пусть в саду пустом ни одного цветка,

И пусть в бокале нет ни одного глотка,

И пусть в столе моем нет ни одной строки,-

Жду мановения твоей благой руки!

1929

ЛЮБОВНИЦА

1

“Любовница” пошло звучит, вульгарно,

Как все позахватанное толпой,

Прочти ли сам Пушкин свой стих янтарный,

Сама ли Патти тебе пропой.

Любовница – плоть и кровь романа,

Живая вода мировых поэм.

Вообразить себе Мопассана

Без этого слова нельзя совсем…

Любовница – дивное русское слово,

И как бы ты смел на него напасть,

Когда оно – жизни основа

И в нем сочетались любовь и страсть?!

2

В этом слове есть что-то неверное,

Драматическое что-то есть,

Что-то трогательное и нервное,-

Есть оправдываемая месть.

В этом слове есть томик шагреневый,

На бумаге веленевой станс.

В этом слове есть тайна Тургенева

И сиреневый вешний романс.

Благодатно до гроба запомнится

Озаряющее бытие

Грустно-нежное слово “любовница”,

Обласкавшее сердце твое.

3

Если же слово это

Может быть применимо

К собственной – не другого

И не к чужой – жене,

Счастье тебе готово,

Равное власти Рима

В эру его расцвета,

Можешь поверить мне!

1929

СТИХИ ОКТЯБРЬСКОГО ЗАКАТА

Ты чутко читала Сергея Волконского

На синей тахте у стены голубой.

Я только что кончил работу с эстонского,

И мы говорили о книге с тобой.

– Ведь это не часто, чтоб книга претолстая

Была целиком и умна, и тонка,-

Сказала так славно, и хлынули волосы

Каштановым ливнем на край дневника.

Луч солнца упал на склоненную талию,

На женственный шелк старомодных волос.

И нас, северян, потянуло в Италию,

И южное в северном сердце зажглось!

Ты вспомнил а строфы священные Блоковы,

Шепнула: “И нашим бы музам на юг…”

А луч западающий двигался около,

Как будто обрадовался: “узнаю!”

1929

КАК ХОРОШО…

Как хорошо, что вспыхнут снова эти

Цветы в полях под небом голубым!

Как хорошо, что ты живешь на свете

И красишь мир присутствием своим!

Как хорошо, что в общем внешнем шуме

Милей всего твой голос голубой,

Что, умирая, я еще не умер

И перед смертью встретился с тобой!

1928

НА КОЛОКОЛА

Ко всенощной зовут колокола,

Когда, в путь вышедшие на рассвете,

Мы различаем в далях монастырь.

Окончен лес, и пыльная бела

В полях дорога к церкви, где на третьей

Версте гора, вокруг которой ширь.

Там, за полями, на горе собор

В лучах печалящегося заката,

И не печальные ли купола?

Нам, проозеренный оставив бор,

Где встретилась с утра одна лишь хата,

Идти на нежные колокола.

У башенки зубчатого кремля,

Воздвигнутой над позаросшим скатом,

Свернув с пути, через калитку мы

Вступаем в монастырь. Его земля

Озарена печалящим закатом,

И в воздухе сгущенье белой тьмы.

Монашенки бесшумны и черны.

Прозрачны взоры. Восковые лики.

Куда земные дели вы сердца?

Обету – в скорби данному – верны,

Как вы в крови своей смирили клики?

Куда соблазн убрали из лица?

Иль, может быть, покойницы на вид,

Иных живых вы, девушки, живее,

И молодость повсюду молода?

И в ночь, когда сирень зашевелит

Свой аромат и вас весной овеет,

Не ищете ли повод для стыда?…

1927

МОЛИТВА

Достоевскому

Благочестивого монастыря

Гостеприимство радостно вкушая,

Я говорю: жизнь прожита большая,

Неповторяемая на земле!

Все находимое порастерял

И вот, слезами взоры орошая,

Я говорю: жизнь прожита большая…

Проговорил – и сердцем обомлел:

Большая жизнь, но сколького не знал!

Мелькают страны, возникают лица

Тех, о которых некому молиться,

Кто без молитвы жил и постарел…

Чем дольше-жизнь, тем явственней сигнал…

С кем из безвестных суждено мне слиться?

О всех, о ком здесь некому молиться,

Я помолюсь теперь в монастыре…

Ночь под 1927 г.

ЗЕМНОЕ НЕБО

Как царство средь царства, стоит монастырь.

Мирские соблазны вдали за оградой.

Но как же в ограде – сирени кусты,

Что дышат по веснам мирскою отрадой?

И как же от взоров не скрыли небес,-

Надземных и, значит, земнее земного,-

В которые стоит всмотреться тебе,

И все человеческим выглядит снова!

1927

НА МОНАСТЫРСКОМ ЗАКАТЕ

Если закат в позолоте,

Душно в святом терему.

Где умерщвленье для плоти

В плоти своей же возьму?

Дух воскрыляю свой в небо…

Слабые тщетны мольбы:

Все, кто вкусили от хлеба,

Плоти навеки рабы.

Эти цветы, эти птицы,

Запахи, неба кайма,

Что теплотой золотится,

Попросту сводят с ума…

Мы и в трудах своих праздны,-

Смилуйся и пожалей!

Сам ты рассыпал соблазны

В дивной природе своей…

Где ж умерщвленье для плоти

В духе несильном найду?

Если закат в позолоте -

Невыносимо в саду…

1927

ЧЕРНЫЕ, НО БЕЛЫЕ

Белоликие монахини в покрывалах скорбно-черных,

Что в телах таите, девушки, духу сильному покорных?

И когда порханье запахов в разметавшемся жасмине,

Не теряете ли истины в ограждающем Амине?

Девушки богоугодные, да святятся ваши жертвы:

Вы мечтательны воистину, вы воистину усердны!

Но ведь плотью вы оплотены, и накровлены вы

кровью,-

Как же совладать вы можете и со страстью,

и с любовью?

Соловьи поют разливные о земном – не о небесном,

И о чувстве ночи белые шепчут грешном и прелестном…

И холодная черемуха так тепло благоухает,

И луна, луна небесная, по-земному так сияет…

Как же там, где даже женщины, даже женщины -

вновь девы,

Безнаказанно вдыхаете ароматы и напевы?

Не живые ль вы покойницы? Иль воистину святые?-

Черные, благочестивые, белые и молодые!

1927

ВСЕ ОНИ ГОВОРЯТ ОБ ОДНОМ

С. В. Рахманинову

Соловьи монастырского сада,

Как и все на земле соловьи,

Говорят, что одна есть отрада

И что эта отрада – в любви…

И цветы монастырского луга

С лаской, свойственной только цветам,

Говорят, что одна есть заслуга:

Прикоснуться к любимым устам…

Монастырского леса озера,

Переполненные голубым,

Говорят: нет лазурнее взора,

Как у тех, кто влюблен и любим…

1927

У МОРЯ И ОЗЕР

У моря и озер, в лесах моих сосновых,

Мне жить и радостно, и бодро, и легко,

Не знать политики, не видеть танцев новых

И пить, взамен вина, парное молоко.

В особенности люб мне воздух деревенский

Под осень позднюю и длительной зимой,

Когда я становлюсь мечтательным, как Ленский,

Затем, что дачники разъехались домой.

С отъездом горожан из нашей деревеньки

Уходит до весны (как это хорошо!)

Все то ходульное и то “на четвереньках”,

Из-за чего я сам из города ушел…

Единственно, о чем взгрустнется иногда мне:

Ни звука музыки и ни одной души,

Сумевшей бы стиха размер расслышать давний

Иль новый – все равно, кто б о стихе тужил.

Здесь нет таких людей, и вот без них мне пусто:

Тот отрыбачил день, тот в поле отпахал…

Как трудно без души, взыскующей искусства,

Влюбленной в музыку тончайшего стиха!

Доступность с простотой лежат в моих основах,

Но гордость с каждым днем все боле мне сродни:

У моря и озер в лесах моих сосновых

Мы с Музой радостны, но в радости – одни.

1927

НА ЗЕМЛЕ В КРАСОТЕ

Восемь лет я живу в красоте

На величественной высоте.

Из окна виден синий залив.

В нем – луны золотой перелив.

И – цветущей волной деревень -

Заливает нас в мае сирень,

И тогда дачки все и дома -

Сплошь сиреневая кутерьма!

Оттого так душисты мечты -

Не сиреневые ли цветы?

Оттого в упоенье душа,

Постоянно сиренью дыша…

А зимой – на полгода – снега,

Лыжи, валенки, санки, пурга.

Жарко топлена русская печь.

Книг классических четкая речь.

Нет здесь скуки, сводящей с ума:

Ведь со мною природа сама.

А сумевшие сблизиться с ней

Глубже делаются и ясней.

Нет, не тянет меня в города,

Где царит “золотая орда”.

Ум бездушный, безумье души

Мне виднее из Божьей глуши.

Я со всеми в деревне знаком:

И с сапожником, и с рыбаком.

И кого не влекут кабаки,

Те к поэту идут рыбаки.

Скучно жить без газет мужичку…

Покурить мне дадут табачку,

Если нет у меня самого.

Если есть – я даю своего.

Без коня, да и без колеса

Мы идем на озера в леса

Рыболовить, взяв хлеба в суму,

Возвращаясь в глубокую тьму.

И со мной постоянно она,

Кто ко мне, как природа, нежна,

Чей единственный истинный ум

Шуму дрязг предпочел синий шум.

Я природой живу и дышу,

Вдохновенно и просто пишу.

Растворяясь душой в простоте,

Я живу на земле в красоте!

1925

ДЕСЯТЬ ЛЕТ

Десять лет – грустных лет! – как заброшен

в приморскую глушь я.

Труп за трупом духовно родных. Да и сам полутруп.

Десять лет – страшных лет! – удушающего

равнодушья

Белой, красной – и розовой! – русских общественных

групп.

Десять лет! – тяжких лет! – обескрыливающих

лишений,

Унижений щемящей и мозг шеломящей нужды.

Десять лет – грозных лет! – сатирических строф

по мишени

Человеческой бесчеловечной и вечной вражды.

Десять лет – странных лет! – отреченья от многих

привычек,

На теперешний взгляд – мудро-трезвый – ненужно-

дурных…

Но зато столько ж лет рыб, озер, перелесков, и птичек,

И встречанья у моря ни с чем не сравнимой весны!

Но зато столько ж лет, лет невинных, как яблоней

белых

Неземные цветы, вырастающие на земле,

И стихов из души, как природа, свободных и смелых,

И прощенья в глазах, что в слезах, и – любви на челе!

1927

НЕ УСТЫДИСЬ…

Не устыдись, склонив свои колени,

Благодарить в восторге небеса,

Что зришь еще один расцвет сирени

И слышишь птиц весенних голоса.

Земля цветет, вчера еще нагая,

Цветет душа, ее цветам внемля.

Нисходит в сердце радость всеблагая.

Ценней бессмертья – смертная земля!

Один лишь раз живя на этом свете

И ощущая землю только раз,

Забудь о судьбах будущих столетий:

Вся жизнь твоя – в лучах раскрытых глаз!

1926

В ДЕРЕВУШКЕ У МОРЯ

В деревушке у моря, где фокстротта не танцуют,

Где политику гонят из домов своих метлой,

Где целуют не часто, но зато, когда целуют,

В поцелуях бывают всей нетронутой душой;

В деревушке у моря, где избушка небольшая

Столько чувства вмещает, где – прекрасному

сродни -

В город с тайной опаской и презреньем наезжая

По делам неотложным, проклинаешь эти дни;

В деревушке у моря, где на выписку журнала

Отдают сбереженья грамотные рыбаки

И которая гневно кабаки свои изгнала,

Потому что с природой не соседят кабаки;

В деревушке у моря, утопающей весною

В незабвенной сирени, аромат чей несравним,-

Вот в такой деревушке, над отвесной крутизною,

Я живу, радый морю, гордый выбором своим!

1927

СОБЛАЗНЫ ВЛАГИ

В однообразии своем разнообразны,

Они разбросаны, как влажные соблазны,

Глазами женскими, и женственны они,

Как дальней юности растраченные дни.

Я часто к ним иду, покорный власти зова.

Один прохладный глаз лучится васильково.

Другой – коричневый – лукавой глубиной

Коварно ворожит, веселый, надо мной.

И серый – третий – глаз, суровый, тайно-нежный,

Напоминает мне о девушке элежной,

Давно утраченной в те щедрые лета,

Когда вот эта жизнь была совсем не та…

И глядя на друзей, взволнованных и влажных,

Я вспомнил девушек в домах многоэтажных

И женщин с этою озерностью в глазах,

Всех женщин, взрощенных и вскормленных в лесах

Отчизны, взвившейся на мир змеей стожалой,

Крылатой родины, божественной, но шалой…

Их было у меня не меньше, чем озер

В лесу, где я иду к обители сестер:

Не меньше ста озер и женских душ не меньше,

Причем три четверти приходится на женщин.

И, углубляясь в приозерные леса,

Я вижу их глаза, я слышу голоса

И слезы вижу я, и смех припоминаю…

Я ими обладал, – я их теперь не знаю.

Я смутно помню их, когда-то близких мне,

Мне отдававших все со мной наедине -

И души, и тела… И что боготворимо

Когда-то было мной, теперь не больше дыма…

В разнообразии своем однообразны

Вдруг стали все они, и влажные соблазны

Их некогда живых и мертвых ныне глаз

Не будят нежности, не вовлекут в экстаз.

Настолько радостны нагаданные встречи,

Настолько тягостны разлуки. Вы – далече,

Непредназначенные женщины мои!..

И видя хлесткие движения змеи,

Ползущей к озеру, и вспомнив о России,

Глаза усталые, глаза немолодые

Закрыв в отчаяньи, я знаю, что слеза

Мне зацелованные женщиной глаза

Кольнет нещедрая – последняя, быть может:

Утеря каждая до сей поры тревожит…

О, эти призраки! Мучительны они…

Я силюсь позабыть растерзанные дни,

Смотрюсь в озера я, но – влажные соблазны

В однообразии уже однообразны…

14-го окт. 1928

В ПУТИ

Иду, и с каждым шагом рьяней

Верста к версте – к звену звено.

Кто я? Я – Игорь Северянин,

Чье имя смело, как вино!

И в горле спазмы упоенья.

И волоса на голове

Приходят в дивное движенье,

Как было некогда в Москве…

Там были церкви златоглавы

И души хрупотней стекла.

Там жизнь моя в расцвете славы,

В расцвете славы жизнь текла.

Вспененная и золотая!

Он горек, мутный твой отстой.

И сам себе себя читая,

Версту глотаю за верстой!

4 октября 1928

В ПУСТЫЕ ДНИ

Бывает: сразу станут дни пусты.

Рьянь стихнет в них. Я складываю книжки

И тридцать верст иду без передышки

В свой девичий озерный монастырь.

Идти лесными тропами легко,

Бесчисленные обходить озера,

Идти не очень тихо и не скоро,

Дышать сосной и влагой глубоко.

Со мною только удочка моя -

Дороже всех услад земных тростинка.

Об Аглавене грежу Метэрлинка

И мучаюсь о Селизете я…

К закату возникает монастырь.

Мне шлют привет колокола вечерни.

Все безнадежнее и все безмерней

Я чувствую, как дни мои пусты…

1928

ВОДА ПРИМИРЯЮЩАЯ

Сам от себя – в былые дни позера,

Любившего услад душевных хмель -

Я ухожу раз в месяц на озера,

Туда, туда – за тридевять земель…

Почти непроходимое болото.

Гнилая гать. И вдруг – гористый бор,

Где сосны – мачты будущего флота -

Одеты в несменяемый убор.

А впереди, направо, влево, сзади,

Куда ни взглянешь, ни шагнешь куда,

Трав водяных взлохмаченные пряди

И все вода, вода, вода, вода…

Как я люблю ее, всегда сырую,

И нежную, и емкую, как сон…

Хрустальные благословляю струи:

Я, ими углубленный, вознесен.

Люблю сидеть над озером часами,

Следя за ворожащим поплавком,

За опрокинутыми вглубь лесами

И кувыркающимся ветерком…

Как солнышко, сверкает красноперка,

Уловлена на острие крючка.

Трепещущая серебрится горка

Плотвы на ветхом днище челнока.

Под хлюпанье играющей лещихи,

Что плещется, кусая корни трав,

Мои мечты благочестиво тихи,

Из городских изъятые оправ…

Так как же мне от горя и позора

К ненужью вынуждающей нужды

Не уходить на отдых на озера

К смиренью примиряющей воды?…

1926, сентябрь

ЛЕСНЫЕ ОЗЕРА

За пустынною станцией Орро,

От морской теплоты в стороне,

Шелестят шелковисто озера

О разверенной старине…

К ним лесные приводят канавы,

Тропки вьются, вползая в бурьян.

Все в слепнях мечевидные травы.

В медуницах цветет валерьян.

Скрылось первое озеро в желтый

Длинностебельный лильчатый шарф,

Что при солнце слепительно золот:

Это – тинистое Пиен-Ярв.

А за ним – удаленное к югу,

Растворенное в голубизне,

Голубому подобное лугу,-

Дремлет Изана-Ярв в полусне.

Мы идем, как лунатики, в чарах,

Отдаляясь от моря и рек.

Нас приветствует, все в ненюфарах,

Сонно-нежное озеро Рэк.

Под сосновою скользкой горою,

Жуть в глубины бездонные влив,

В час рассвета и лунной порою

Угрожающе озеро Лийв.

Салютуя удилищем влаге,

Мы идем к благодати полян,

Где береза сквозистые флаги

Наклоняет над озером Пан.

Но вся песня была бы бестактна,

Если б этой, последней из строф

Я не отдал для озера Акна,

Украшенья эстийских лесов.

1926, август

МОЯ УДОЧКА

Эта удочка мюнхенского производства,

Неизменная спутница жизни моей,

Отвлекает умело меня от уродства

Исторических – и истерических! – дней.

Эта палочка тоненькая, как тростинка,

Невесомая, гибкая, точно мечта,

Точно девушка, – уж непременно блондинка,-

Восхитительные мне открыла места.

Нежно взяв ее в руки и мягко лаская,

Как возлюбленную, я иду с ней в леса,

Где не встретится нам эта нечисть людская,

Где в озерах поблескивают небеса.

Мы идем с нею долго – с утра до заката -

По тропинкам, что трудный соткали узор.

Нам встречается лишь лесниковая хата,

Но зато нам встречается много озер!

И на каждом из них, в мелочах нам знакомом,

Мы безмолвный устраивать любим привал.

Каждый куст служит нам упоительным домом,

Что блаженство бездомному мне даровал.

Наклонясь над водой и любуясь собою

В отразивших небес бирюзу зеркалах,

Смотрит долго подруга моя в голубое,

Любопытство в тигровых будя окунях.

И маня их своим грустно-хрупким нагибом,

Привлекает на скрытый червями крючок,

Чисто женским коварством доверчивым рыбам

Дав лукавый, – что делать: смертельный, – урок.

Уловив окунька, выпрямляется тотчас

И, свой стан изогнув, легкий свист торжества

Издавая, бросает, довольная очень,

Мне добычу, лицо мне обрызгав едва…

Так подруга моя мне дает пропитанье,

Увлекает в природу, дарует мечты.

Оттого-то и любы мне с нею скитанья -

С деревянной служительницей Красоты!

1927

У ЛЕСНИКА

Мы ловили весь день окуней на лесистых озерах

От зари до зари. Село солнце. Поднялся туман.

Утомились глаза, поплавки возникали в которых

На пути к леснику, чью избушку окутала тьма.

Закипал самовар. Тени мягкие лампа бросала.

Сколько лет старику? Вероятно, не меньше чем сто.

Яйца, рыба, и хлеб, и кусочки холодного сала

Были выставлены на – приманчивый к вечеру – стол.

И зашел разговор, разумеется, начатый с рыбы,

Перешедший затем на людей и на их города.

И когда перед сном мы, вставая, сказали спасибо,

О нелепости города каждый посильно страдал:

Ведь не явный ли вздор – запереться по душным

квартирам,

Что к ненужным для жизни открытьям людей привели?

Этот старый лесник, говоривший о глупости мира,

В возмущенье своем был евангельски прост и велик.

1927

В ЗАБЫТЬИ

В белой лодке с синими бортами,

В забытьи чарующих озер,

Я весь день наедине с мечтами,

Неуловленной строфой пронзен.

Поплавок, готовый кануть в воду,

Надо мной часами ворожит.

Ах, чего бы только я не отдал,

Чтобы так текла и дальше жизнь!

Чтобы загорались вновь и гасли

Краски в небе, строфы – в голове…

Говоря по совести, я счастлив,

Как изверившийся человек.

Я постиг-тщету за эти годы.

Что осталось, знать желаешь ты?

Поплавок, готовый кануть в воду,

И стихи – в бездонность пустоты…

Ничего здесь никому не нужно,

Потому что ничего и нет

В жизни, перед смертью безоружной,

Протекающей как бы во сне…

1926

В ЧАСЫ РОСЫ

Засмотревшись в прохладную прозелень

Ключевой и бездонной воды,

Различаешь, как водит по озеру

Окуней в час росы поводырь…

И когда пук червей в глубь посыпался,

Наблюдаешь, с нажимом в бровях,

Как коленчатого схватят выползня -

Извиваюшегося червя…

И тогда уж, не чувствуя лодочки

Под собой, ни себя, ничего -

Снарядив невесомые удочки,

Воплощаешься в свой поплавок…

1926

В ГИЧКЕ

Речка, от ветра рябая,

Качкою гичке грозит.

Гичка моя голубая

Быстро по речке скользит.

Вдоль уводящих извилин

Встал увлекающий лес.

Весело, как в водевиле,

Плыть по воде на Земле.

В озеро к ночи въезжая -

В глаз голубой Божества,-

Шепчешь: Земля – не чужая:

Здесь я и раньше бывал…

Все мне знакомо земное

В дымке особой земной:

Озеро ли голубое,

Взгляд ли очей голубой,

Лодочка ли голубая,

Голубь ли в голубизне

Неба, где грусть колебала

Душу и мертвый грустнел…

1927

ИЗОЛЬДА ИЗО ЛЬДА

Этот лес совсем по Мейерхольду

Ставила природа, и когда

Я войду в него, свою Изольду

Встречу в нем – Изольду изо льда…

Взгляд ее студеный смотрит зорко

Сквозь обставшие ее леса.

Блестко выхрусталено озерко,

И на нем заката полоса.

Создал чей резец мою снегурку,

Девственную женщину мою?

В Сивку-Бурку – вещую Каурку

Превращу покорную скамью…

И взлетя на ней победолетно,

Вскрою вены – кровью станет лед,

Голубой снегурки лед бесплотный,

Чтобы он воспринял кровь и плоть!

1929

СЛЕЗЫ МЕРТВЫХ НОЧЕЙ

Однажды осенью, совсем монастырскою осенью,

Когда в грустнеющей и шепотной просини вод

Успокоение, плыла Она в лодке по озеру,

Был день Успения и нежное в нем торжество…

О, слезы женские! Все озеро вами наструено.

Из глаз монашеских накаплено до берегов.

Оно наслезено, – в нем просто воды нет ни дюйма.

Оно наплакано монахинями глубоко.

И этой девушкой, что плавала грустно по озеру,

Весло опущено не в воду, а в слезы всех тех,

Кто жизнь оплакивал всю жизнь – и весною,

и осенью,-

Кто в ночи мертвые о грешной вздыхал суете…

1928

ОЗЕРО ДЕВЬИХ СЛЕЗ

Заголубеет первозимок,

Снежинка сядет на плечо,-

Тогда меня неотразимо

К нагорным соснам повлечет.

И в лес путем голубоватым

В час лучезарящейся мглы

Шагну – по полушубку ваты

Зимы – безудержностью лыж.

Я побегу, снега утюжа,

Свой путь обратный желобя.

Мороз окреп, – ноге все туже:

Я упоенностью объят!

По вызеркаленным озерам,

В них облик скользкий отразив,

Промчусь, как снизившийся ворон,

Куда ведут меня стези.

Они ведут, – в закате бронза,

И сосны гор ее пестрят,-

На озеро – дев слезы – Конзо

У женского монастыря…

1928

ОЗЕРО РЭК

Ряды березок удочкообразных.

Меж них тропа. За ними же, правей,

Ползет река. Вода в тонах топазных.

И на плывущей щепке – муравей.

Вдруг поворот налево. Мостик. Горка.

И апельсинно-лучезарный бор.

Вспорхнула растревоженно тетерка,

Нас не заметившая до сих пор.

Внизу, меж сосен в блещущих чешуйках,

Печальное сизеет озерко.

Над ним стою в табачных синих струйках

И думаю светло и глубоко.

Пятнадцать верст прошел, покинув море,

Чтоб грусть и нежность, свойственные Рэк,

Впитать, чтоб блеклые увидеть зори

Озерные, любимые навек.

Красиво это озеро лесное.

Какая сонь! Какая тишина!

В нем грусть, роднящая его со мною,

И завлекающая глубина.

Из обволакивающего ила

Не сделать ли последнюю постель?

– О, Рэк! О, Рэк! поэтова могила!-

В ближайшем поле скрипнет коростель…

1928, сентябрь

ОЗЕРО ЛИЙВ

Луны рыбоносной последняя четверть.

Наструненность лес на закатах ущерба.

Во влажных зеркалах просохшие ветви.

Рдян воздух. Всю воду из водных пещер бы!

Тогда бы узрел легендарную щуку,

Векующую в озорной озерине.

Страх смотрится в воду. Хохочет. Ищу

Куда бы укрыться мне в этой грустыне.

И ели на скатах крутых – как попало

(Как семя попало!) нахмурясь космато.

И “спальней графини” пчела прожужжала,

Откуда-то взявшись и девшись куда-то…

1928

ОЗЕРО КОНЗО

На озере Конзо, большом и красивом,

Я в лодке вплываю в расплавленный зной.

За полем вдали монастырь над обрывом,

И с берега солнечной пахнет сосной.

Безлюдье вокруг. Все объято покоем.

Болото и поле. Леса и вода.

Стрекозы лазурным проносятся строем.

И ночи – как миги, и дни – как года.

К столбам подплываю, что вбиты издревле

В песчаное, гравием крытое дно.

Привязываюсь и мечтательно внемлю

Тому, что удильщику только дано:

Громадные окуни в столбики лбами

Стучат, любопытные, лодку тряся,

И шейку от рака хватают губами:

Вот всосан кусочек, а вот уж и вся.

Прозрачна вода. Я отчетливо вижу,

Как шейку всосав, окунь хочет уйти.

Но быстрой подсечкой, склоняясь все ниже,

Его останавливаю на пути.

И взвертится окунь большими кругами,

Под лодку бросаясь, весь – пыл и борьба,

Победу почувствовавшими руками

Я к борту его, и он штиль всколебал…

Он – в лодке. Он бьется. Глаза в изумленьи.

Рот судорожно раскрывается: он

Все ищет воды. В золотом отдаленьи

Укором церковный тревожится звон…

И солнце садится. И веет прохлада.

И плещется рыбой вечерней вода.

И липы зовут монастырского сада,

Где ночи – как миги, и дни – как года…

1928

С ОЗЕР НЕЗАМЕРЗШИХ

Из приморской глуши куропатчатой,

Полюбивший озера лещиные,

Обновленный, весь заново зачатый,

Жемчуга сыплю вам соловьиные -

Вам, Театра Сотрудники Рижского,-

Сердцу, Грезой живущему, близкого;

Вам, Театра Соратники Русского,-

Зарубежья и нервы и мускулы;

Вам, Театра Родного Сподвижники,

Кто сердец современных булыжники,

Израсходовав силы упорные,

Претворяет в ключи животворные!

А ключи, пробудясь, неиссячные -

Неумолчные, звучные, звячные -

Превращаются в шири озерные…

И, плывя по озерам, “брависсимо!”

Шлет актерам поэт независимый.

1926, декабрь

В ЧАСЫ ПРЕДВЕСЕНЬЯ

В просолнечненные часы воскресенья

Природы и с ней Иисуса Христа -

Что может быть радостнее всепрощенья,

Облагораживающего уста?

В часы, когда вызолоченное поле

На ультрамариновый смотрит залив,

Вкушаю безропотно полное боли

Питье из полыни, восторг в него влив…

В часы, когда грезы в надречных фиалках

И в первых травинках у трухлого пня,

Прощаю бессовестных критиков жалких,

Старающихся изничтожить меня…

Я весь прейсполнен чудес воскресенья,

Чудес совершенной, высокой красы

В часы чаровательные предвесенья -

В простые, величественные часы!

1924

ТАЙМЕНЬ

Ночь выплыла из Байкала

И, поближе держась к кайме

Нижних скал (не меня ль искала?),

Ангарою пошла таймень.

К Ледовитому океану

В неприснившиеся края

Увлекла (это все по плану!)

Малахитовая струя.

Перерезала путь фаланге

Лодок с рыбой, плывущих в порт,

Посетила в пути Архангельск

И в Норвежский зашла фиорд.

Только – долго ли там, коротко ль,-

Много странного пережив,

Утомленная рыба кротко

Финский выискала залив.

И в ту речку, где я весною

Постоянно, она вплыла,

И ту удочку, что со мною

Неизменно, она нашла…

Там я выудил в предвесенний

Бодрый, солнечный, тихий день

В силу высших предназначений

Мне ниспосланную таймень.

1927

НАКАНУНЕ ЛЕДОХОДА

В этот год я встречаю вторую весну,

Возвратясь с недалекого юга,

Где одна завакханилась, мне проблеснув,

И ушел я в приморский свой угол.

В эту зиму вторично вступил я в зиму,

От разливной реки к ледоставу

Возвратился опять и с восторгом приму

Ту весну, что дана мне по праву.

Здравствуй, северная, мне родная весна,

Целомудренная, чуть скупая!

Уж давно я тебя в совершенстве познал,

Всю черемухой рифм осыпая.

Ежедневно хожу к бело спящей реке

Измененья следить ледостоя,

Льдины моря, мокреющие вдалеке,

И само это море пустое.

Замечаю, как желтая с мутью вода

С каждым днем накопляется на лед.

Жду, чтоб начали льдины друг друга бодать

В час, когда их теченьем развалит.

В реку, в море умчавшую сломанный лед,

Знаю, тотчас войдет лососина,

И когда лососина из моря войдет,

Я реки ни за что не покину.

Отдохнувшая за зиму удочка, ты,

Кто прославлена гибкой и броской,

Чтоб недаром с тобою у речки нам стыть,

Угости меня вешней лосоской!

1928

БАБОЧКА ЛИМОННАЯ

Весенеет линия

Берега вдали.

Перелески синие

В парке расцвели.

И сниженье чувствуя

В речке полых вод,

Лососина шустрая

В море вновь идет.

Вышел цветик вычурный,

Солнцем осиян.

И свинцовый исчерна

Стал клевать максан.

С верой непреклонною

Много счастья жду:

Бабочка лимонная -

Первая в году!

1929, май

НАВЕРНЯКА

Я чувствую наверняка -

Ах, оттого и боль сугуба!-

Что прозы подлая рука

Весь этот парк повалит грубо

Когда-нибудь.

Когда-нибудь.

Не будет зарослей над речкой.

И станет выглядеть увечкой

Она, струя отбросов муть

Взамен форельности кристальной

Своей теперешней.

Дубы

Пойдут банкирам на гробы,

И парк мой, глубоко-печальный,

Познав превратности судьбы,

Жить перестанет, точно люди,

И будет гроб ему – пустырь.

И только ветер вечно будет

Ему надгробный петь псалтирь…

1923

ЧТО ШЕПЧЕТ ПАРК

О каждом новом свежем пне,

О ветви, сломанной бесцельно,

Тоскую я душой смертельно,

И так трагично-больно мне.

Редеет парк, редеет глушь.

Редеют ёловые кущи…

Он был когда-то леса гуще,

И в зеркалах осенних луж

Он отражался исполином…

Но вот пришли на двух ногах

Животные – и по долинам

Топор разнес свой гулкий взмах.

Я слышу, как, внимая гуду

Убийственного топора,

Парк шепчет: “Вскоре я не буду…

Но я ведь жил – была пора…”

1928

ЛЮБЯТ ТОЛЬКО ДУШОЙ

Хрустит под сапогом валежник:

Еще недавно здесь был куст.

В моей душе – ведь я элежник!-

Отдался грустью этот хруст.

Так каждодневно портят, рубят

И обезглушивают глушь.

И чем же парк они полюбят,

Раз вовсе не имеют душ?!.

1928

ИСТОРИЯ ИМЕНИЯ “ЧУДЛЕЙЛЬ”

Ф. М. Лотаревой

Мисс Чудлейль из Англии Императрице

Вакханочной Екатерине Второй

Представлена утром послом под горой,

Вблизи Приората гулявшей в теплице.

Она императорскою фавориткой

Немедленно стала, заморская мисс.

Носила прическу она с маргариткой,

Любила живое бандо – барбарис.

Немного сутуловата, круглолица,

Она некрасива, полна и мала.

Но русско-германская императрица

Была обольстительно с нею мила.

Характер мисс Чудлейль настолько был светел,

Что даже светлейший Таврический князь

Ухаживал, робко пред нею клонясь,

Пока гнев в глазах властелинши не встретил.

Попала в опалу любимица вдруг,

В немилость попала веселая Чудлейль.

И царская ль воля, людской пересуд ли,

Но свыше решили: “Ей нужен супруг…”

Призвав одного из английских вельмож,

В семье своей сильного правом единства,

Ему намекнули: “Ее ты возьмешь”,-

И стала она герцогинею Кингстон…

Под Нарвой, близ Конью, построили им

Большое величественное поместье.

Но молодожены не стали жить вместе,

И в Англию герцог уехал к своим.

Она же давала в именье пиры,

Пиры, что гремели за быстрой Наровой.

Ей гости сердца приносили и дары

В честь знатной хозяйки дворца дугобровой.

И не оттого ли, что Тойла моя

Верстах в четырех от дворца герцогини,

В чьем липовом парке брожу часто я,

О ней рассказать захотелось мне ныне?

1923

КУПАНЬЕ ЗВЕЗД

П. М. Костанову

Выхожу я из дома, что построен на горке, – и открыты

для взора

В розовеющей дымке повечерья и утром в золотой

бирюзе,

Грудь свежащие бодро, в хвойных линиях леса,

ключевые озера,

Где лещихи играют и пропеллером вьется стрекоза

к стрекозе.

Никуда не иду. я, лишь стою перед домом, созерцая

павлиний

Хвост заката, что солнце, удаляясь на отдых,

распустило в воде.

Зеленеют, синея, зеркала, остывая, и, когда уже сини,

В них звезда, окунаясь, шлет призыв молчаливый

надозерной звезде…

И тогда осторожно, точно крадучись, звезды, совершая

купанье,

Наполняют озера, ключевые озера, и тогда, – и тогда

Я домой возвращаюсь, преисполнен восторга,

преисполнен сознанья,

Что она звездоносна, неиссячная эта питьевая вода!

Озеро Uljaste

1924

МУДРОСТЬ ИДИЛЛИИ

Над узкою тропкою клены

Алеют в узорчатой грезе

Корова, свинья и теленок

Прогулку свершают вдоль озера.

Коровой оборвана привязь,

Свиньею подрыта дверь хлева.

Теленок настроен игривей:

Он скачет, как рыба из невода…

Гуськом они шествуют дружно.

Мы в лодке навстречу им плыли.

Твои засверкали жемчужины

В губах, и зардели щек лилии…

И ты закричала: “Прелестно!

Ах, эта прогулка ведь чудо!”

С восторгом смотрела на лес,

Отбросила в сторону удочку…

Жемчужины рта вдруг поблекли,

Жемчужины глаз заблистали,

И ты проронила: “Намек

На то, что и здесь, и в Италии:

Чем люди различнее, дружба

Их крепче, как это ни странно…

О, если возможно, не рушь

Божественно-непостоянного…”

Озеро Uljaste

1924

ШАТЕНКА В РОЗОВОМ

Аллеей лиственниц иду вдоль озера.

Вода прозрачная у самых ног.

Навстречу девушка мелькает розово,

Чтобы мыслить горестно поэт не мог…

Аллея темная и тьмой тяжелая,

И тьма безрадостна, и тьма пуста.

А та сверкальная! А та веселая!

И упоенная такая та!

Неторопливые подходят окуни

И неподвижные в воде стоят,

Как будто думают о русом локоне,

О платье розовом мечту таят…

Озеро Uljaste

28 августа l925

ЗОВУЩАЯСЯ ГРУСТЬЮ

Как женщина пожившая, но все же

Пленительная в устали своей,

Из алых листьев клена взбила ложе

Та, кто зовется Грустью у людей…

И прилегла – и грешно, и лукаво

Печалью страсти гаснущей влеча.

Необходим душе моей – как слава!-

Изгиб ее осеннего плеча…

Петь о весне смолкаем мы с годами:

Чем ближе к старости, тем все ясней,

Что сердцу ближе весен с их садами

Несытая пустынность осеней…

Valaste

1926, сентябрь

ОСЕННИЕ ЛИСТЬЯ

Осеню себя осенью – в дальний лес уйду.

В день туманный и серенький подойду к пруду.

Листья, точно кораблики, на пруде застыв,

Ветерка ждут попутного, но молчат кусты.

Листья мокрые, легкие и сухие столь,

Что возьмешь их – ломаются поперек и вдоль.

Не исчезнуть скоробленным никуда с пруда:

Ведь она ограниченна, в том пруде вода.

Берега всюду топкие с четырех сторон.

И кусты низкорослые стерегут их сон.

Листья легкие-легкие, да тяжел удел:

У пруда они выросли и умрут в пруде…

l929

НА ЭМБАХЕ

Ее весны девятой голубые

Проказливо глаза глядят в мои.

И лилию мне водяную Ыйэ

Протягивает белую: “Прими…”

Но, как назло, столь узкая петлица,

Что сквозь нее не лезет стебелек.

Пока дитя готово разозлиться,

Я – в лодку, и на весла приналег…

Прощай! И я плыву без обещаний

Ее любить и возвратиться к ней:

Мне все и вся заменит мой дощаник,

Что окунается от окуней…

Но и в моем безлюдье есть людское,

Куда бы я свой якорь ни бросал:

Стремит крестьян на озеро Чудское

Их барж клокочущие паруса.

Взъерошенная голова космата

И взъеропененная борода.

И вся река покрыта лаком “мата”,

В котором Русь узнаешь без труда…

1929

В ЛЕСАХ ПРИВОЛЖСКИХ

Над озером смеялись берегини

Зеленовзорые и русые.

И были небеса спокойно-сини

Над обольстительной чарусою.

Мы шли весь день и захватили вечер,

Ведомы странными летасами.

Нам в городе жить больше стало нечем

С его ненужными прикрасами.

Мы ночью развели костер в лавине,

И запорхали всюду искры скорые.

И к огоньку присели берегини

Притихшие, зеленовзорые.

Toila

198О

ИГРАЙ ЦЕЛЫЙ ВЕЧЕР…

Сыграй мне из “Пиковой дамы”,

Едва ль не больнейшей из опер,

Столь трогательной в этой самой

Рассудочно-черствой Европе…

Сначала сыграй мне вступленье,

Единственное в своем роде,

Где чуть ли не до преступленья

Мечта человека доводит…

Мечта! ты отринута миром…

Сестра твоя – Страсть – в осмеяньи…

И сердцу, заплывшему жиром,

Не ведать безумства желаний…

О, все, что ты помнишь, что знаешь,

Играй мне, играй в этот вечер:

У моря и в северном мае

Чайковский особо сердечен…

1927

ТИШЬ ДВОЯКАЯ

Высокая стоит луна.

Высокие стоят морозы.

Далекие скрипят обозы.

И кажется, что нам слышна

Архангельская тишина.

Она слышна, – она видна:

В ней всхлипы клюквенной трясины,

В ней хрусты снежной парусины,

В ней тихих крыльев белизна -

Архангельская тишина…

1929

ДЕВУШКА БЕЗЫМЯННАЯ

Она живет в глухом лесу,

Его зовя зеленым храмом.

Она встает в шестом часу,

Лесным разбуженная гамом.

И умывается в ручье,

Ест только хлеб, пьет только воду

И с легкой тканью на плече

Вседневно празднует свободу.

Она не ведает зеркал

Иных, как зеркало речное.

Ей близок рыбарь, житель скал,

Что любит озеро лесное.

Но никогда, но никогда

Она ему о том не скажет:

Зачем? К чему! Идут года,

И время умереть обяжет.

Ее друзья – два зайца, лось

И чернобурая лисица.

Врагов иметь ей не пришлось,

Вражда ей даже не приснится…

Не знать страданья от вражды

И от любви не знать страданья -

Удел божественный! Чужды

Ей все двуногие созданья.

И только птиц, двуногих птиц

Она, восторженная, любит.

Пусть зверство человечьих лиц

Безгрешной нежность не огрубит!

Не оттого ль и рыболов,

Любезный сердцу, инстинктивно

Ее пугает: и без слов

В нем что-то есть, что ей противно…

Людское свойство таково,

Что не людей оно пугает…

Она – земное божество,

И кто она – никто не знает!..

1923

ТЯГА НА ЮГ…

Не старость ли это, – не знаю, не знаю,-

Быть может, усталость – души седина,

Но тянет меня к отдаленному краю,

Где ласковей воздух и ярче волна.

Мне хочется теплого и голубого,

Тропических фруктов и крупных цветов,

И звончатой песни, и звучного слова,

И грез без предела, и чувств без оков.

Я Север люблю, я сроднился с тоскою

Его миловидных полей и озер.

Но что-то творится со мною такое,

Но что-то такое завидел мой взор,

Что нет мне покоя, что нет мне забвенья

На родине тихой, и тянет меня

Мое пробудившееся вдохновенье

К сиянью иного – нездешнего – дня!

1929

ТАМ, У ВАС НА ЗЕМЛЕ

На планете Земле, – для ее населенья обширной,

Но такой небольшой созерцающим Землю извне,-

Где нет места душе благородной, глубокой и мирной,

Не нашедшей услады в разврате, наживе, войне;

На планете Земле, помешавшейся от самомненья

И считающей все остальные планеты ничем,

Потому что на ней – этом призрачном перле

творенья,-

Если верить легенде, был создан когда-то Эдем;

Где был распят Христос, жизнь отдавший за атом

вселенной,

Где любовь, налетая, скорбит на отвесной скале

В ужасе пред людьми – там, на нашей планете

презренной,

Каково быть поэтом на вашей жестокой Земле?!.

1926

ФОКСТРОТТ

Король Фокстротт пришел на землю править,

Король Фокстротт!

И я – поэт – его обязан славить,

Скривив свой рот…

А если я фокстроттных не уважу

Всех потрохов,

Он повелит рассыпаться тиражу

Моих стихов…

Ну что же, пусть! Уж лучше я погибну

Наверняка,

Чем вырваться из уст позволю гимну

В честь дурака!

1927

“КУЛЬТУРА! КУЛЬТУРА!”

“Культура! Культура!” – кичатся двуногие звери,

Осмеливающиеся называться людьми,

И на мировом языке мировых артиллерий

Внушают друг другу культурные чувства свои!

Лишенные крыльев телесных и крыльев духовных,

Мечтают о первых, как боле понятных для них,

При помощи чьей можно братьев убить своих кровных,

Обречь на кровавые слезы несчастных родных…

“Культура! Культура!”– и в похотных тактах

фокстротта,

Друг к другу прижав свой – готовый рассыпаться -

прах,

Чтут в пляске извечного здесь на земле Идиота,

Забыв о картинах, о музыке и о стихах.

Вся славная жизнь их во имя созданья потомства:

Какая величественная, священная цель!

Как будто земле не хватает еще вероломства,

И хамства, и злобы, достаточных сотне земель.

“Культура! Культура!” – и прежде всего: это город -

Трактирный зверинец, публичный – обшественный!-

дом…

“Природа? Как скучно представить себе эти горы,

И поле, и рощу над тихим безлюдным прудом…

Как скучно от всех этих лунных и солнечных светов,

Таящих для нас непонятное что-то свое,

От этих бездельных, неумных, голодных поэтов,

Клеймяших культуру, как мы понимаем ее…”

1926

ПРАЗДНИКИ

Пошлее праздников придумать трудно,

И я их внешности не выношу:

Так отвратительно повсюду людно,

Что в дивной праздности таится жуть.

Вот прифрантившееся обнищанье

Глядит сквозь розовенькие очки,

Как в банях выпаренные мещане

Надели чистые воротнички,

Как похохатывают горожанки,

Обворожаемые рожей лжи,-

Бессодержательные содержанки

Мужей, как собственных, так и чужих…

Три дочки Глупости – Бездарность, Зависть

И Сплетня – шляются, кичась, в толпе,

Где пышно чествуется мать красавиц,

Кто в праздник выглядит еще глупей.

Их лакированные кавалеры -

Хам, Вздор и барственный на вид Разврат,-

Собой довольные сверх всякой меры,

Бутылки выстроили вдоль ковра.

Кинематографом и лимонадом

Здесь открываются врата в тела,

И Пошлость радуется: “Так и надо”,

И Глупость делает свои дела…

1927

СТРЕНОЖЕННЫЕ ПЛЯСУНЫ

Это кажется или это так и в самом деле,

В пору столь деловитых и вполне бездельных дел,

Что крылатых раздели, что ползучих всех одели

И ползучие надели, что им было не в удел?

И надев одеянье, изготовленное Славой

Для прославленных исто, то есть вовсе не для них,

Животами пустились в пляс животною оравой,

Как на этих сумасшедших благосклонно ни взгляни…

И танцуют, и пляшут, да не час-другой, а – годы,

Позабыв о святынях, об искусстве и любви;

Позабыв о красотах презираемой природы,

Где скрываются поэты – человечьи соловьи…

И скрываясь от гнуси со стреноженною пляской,

От запросов желудка, от запросов живота,

Смотрят с болью, презреньем и невольною опаской

На былого человека, превращенного в скота…

1927

ТЕ, КТО МОРИТ МЕЧТУ…

Я ни с этим и ни с теми,

Одинаково в стороне,

Потому что такое время,

Когда не с кем быть вместе мне…

Люди жалки: они враждою

Им положенный полувек

Отравляют, и Бог с тобою,

Надоедливый человек!

Неужели завоеванья,

Изобретенья все твои,

Все открытья и все познанья -

Для изнедриванья Любви?

В лихорадке вооруженья

Тот, кто юн, как и тот, кто сед,

Ищет повода для сраженья

И соседу грозит сосед.

Просветительная наука,

Поощряющая войну,

Вырвет, думается, у внука

Фразу горькую не одну.

А холопское равнодушье

К победительному стиху,

Увлеченье махровой чушью,

И моленье на чепуху?

Мечтоморчатые поганки,

Шепелявые сосуны,-

В скобку стрижены мальчуганки

И стреножены плясуны.

Ложный свет увлекает в темень.

Муза распята на кресте.

Я ни с этими и ни с теми,

Потому что как эти – те!

1927

ВОЗМЕЗДИЕ

Был дух крылат,

Бескрыло тело.

Земных палат

Не захотело.

Приобрело

У птицы крылья,

Превозмогло

Свое бессилье.

Все побороть!

Не тут-то было:

Крылата плоть,

Душа бескрыла.

1929

ОТРАДА ПРИМОРЬЯ…

Изумительное у меня настроенье:

Шелестящая чувствуется чешуя…

И слепит петухов золотых оперенье…

Неначертанных звуков вокруг воспаренье…

Ненаписываемые стихотворенья…

– Точно Римского-Корсакова слышу я.

Это свойственно, может быть, только приморью,

Это свойственно только живущим в лесу,

Где оплеснуто сердце живящей лазорью,

Где свежаще волна набегает в подгорью,

Где наш город сплошною мне кажется хворью,

И возврата в него – я не перенесу!..

1927, март

ПОЭТУ

Как бы ни был сердцем ты оволжен,

Как бы лиру ни боготворил,

Ты в конце концов умолкнуть должен:

Ведь поэзия не для горилл…

А возможно ли назвать иначе,

Как не этой кличкою того,

Кто по-человечески не плачет,

Не переживает ничего?

Этот люд во всех твоих терцинах

Толк найдет не больший, – знаю я,-

Чем в мессинских сочных апельсинах

Тупо хрюкаюшая свинья…

Разве же способен мяч футбольный

И кишок фокстроттящих труха

Разобраться с болью богомольной

В тонкостях поэтова стиха?

Всех видов искусства одиноче

И – скажу открыто, не тая -

Непереносимее всех прочих -

Знай, поэт, – поэзия твоя!

Это оттого, что сердца много

В бессердечье! Это оттого,

Что в стихах твоих наличье Бога,

А земля отвергла божество!

1922, 9 окт.

ДОН ЖУАН

Чем в старости слепительнее ночи,

Тем беспросветней старческие дни.

Я в женщине не отыскал родни:

Я всех людей на свете одиноче.

Очам непредназначенные очи

Блуждающие теплили огни.

Не проникали в глубину они:

Был ровным свет. Что может быть жесточе?

Не находя Искомой, разве грех

Дробить свой дух и размещать во всех?

Но что в отдар я получал от каждой?

Лишь кактус ревности, чертополох

Привычки, да забвенья трухлый мох.

Никто меня не жаждал смертной жаждой.

1929

СТИХИ О ЧЕЛОВЕКЕ

Меж тем как век – невечный – мечется

И знаньями кичится век,

В неисчислимом человечестве

Большая редкость – Человек.

Приверженцы теории Дарвина

Убийственный нашли изъян:

Вся эта суетливость Марфина -

Наследье тех же обезьян.

Да, в металлической стихийности

Всех механических страстей -

Лишь доля малая “марийности”

И серебристости вестей…

Земля! Века – ты страстью грезила,

Любовь и милосердье чла,

И гордостью была поэзия,

Для человечьего чела!

Теперь же дух земли увечится,

И техникою скорчен век,

И в бесконечном человечестве,

Боюсь, что кончен Человек.

1929

А МЫ-ТО ВЕРИЛИ!.

Сомненья не было – а мы-то думали! а мы-то

верили!..-

Что человечество почти не движется в пути своем…

Как в веке каменном, как при Владимире

в Днепровском тереме,

Так в эру Вильсона зверье останется всегда зверьем…

Война всемирная, – такая жадная, такая подлая

Во всеоружии научных методов, – расписка в том,

Что от “божественного” современника животным

отдало,

И дэнди в смокинге – размаскированный – предстал

скотом…

Кто кинофильмами и бубикопфами, да чарльстонами

Наполнил дни свои, кто совершенствует мертвящий

газ,

О, тот не тронется природой, музыкой, мечтой

и стонами,

Тот для поэзии – а мы-то верили! – душой угас…

1926

ОБИДНО ПОВЕРИТЬ…

С отлогой горы мы несемся к реке на салазках,

И девушкам любо, и девушкам очень смешно.

Испуг и блаженство в красивых от холода глазках,

Обычно же… впрочем, не все ли мне это равно!

Навстречу дубы – мы несемся аллеей дубовой -

Торопятся в гору и мимо мелькают стремглав.

Вот речка. И девушек хохот жемчужно-пунцовый

Из-под завитушек, седых от мороза – лукав.

Мне трудно поверить, в морозных участнику гульбах,

Что эти здоровые дети – не тяжкий ли сон?-

С парнями пойдут, под расстроенный старенький

Мюльбах,

Отплясывать ночью стреноженный дохлый чарльстон!..

1927

КОГДА ОТГРЕМЕЛ БАРАБАН

Мне взгрустнулось о всех, кому вовремя я не ответил,

На восторженность чью недоверчиво промолчал:

Может быть, среди них были искренние, и у этих,

Может быть, ясен ум и душа, может быть, горяча…

Незнакомцы моих положений и возрастов разных,

Завертело вас время в слепительное колесо!

Как узнать, чья нужда деловою была и чья – праздной?

Как ответить, когда ни имен уже, ни адресов?…

Раз писали они, значит, что-нибудь было им нужно:

Ободрить ли меня, ободренья ли ждали себе

Незнакомцы. О, друг! Я печален. Я очень сконфужен.

Почему не ответил тебе – не пойму, хоть убей!

Может быть, у тебя, у писавшего мне незнакомца,

При ответе моем протекла бы иначе судьба…

Может быть, я сумел бы глаза обратить твои к солнцу,

Если б чутче вчитался в письмо… Но – гремел барабан!

Да, гремел барабан пустозвонной столицы и грохот,

Раздробляя в груди милость к ближнему, все

заглушал…

Вы, писавшие мне незнакомцы мои! Видят боги,

Отдохнул я в лесу, – и для вас вся раскрыта душа…

1926

ПЕРСТЕНЬ

Как драгоценен перстень мой,

Такой простой, такой дешевый,

На мой вопрос мне дать готовый

Единственный ответ прямой!

Есть в перстне у меня тайник,

Причудливый своим затвором,

Тот благодетельный, в котором

Сокрыт последний в жизни миг.

С трудом, но все еще дышу.

В миражи всматриваясь далей,

Цианистый лелею калий…

Когда же умереть решу,

Неуподобленный герою,

Уверившись, что даль пуста,

Бестрепетно тайник открою

И смерть вложу в свои уста.

1927

СЛУЧАЙ

Судьбою нашей правит Случай,

И у него такая стать,

Что вдруг пролившеюся тучей

Он может насмерть захлестать.

Но он же может дать такое

Блаженство каждому из нас,

Что пожалеешь всей душою

О жизни, данной только раз!

1929

СОВРЕМЕННОЙ ДЕВУШКЕ

Ты, девушка, должна

Пример с природы брать:

Луна – пока юна -

Уходит рано спать…

Ты, девушка, должна

Пример с природы брать:

Весна – пока весна -

Не станет летовать…

И не волна – волна,

Пока – на море гладь…

Ты, девушка, должна

Пример с природы брать.

1928

ОТЧЕГО ОНА ЛЮБИТ KОHTPACTЫ…

Говорят, что она возвращается пьяная утром

И, склонясь над кроватью ребенка, рыдает навзрыд,

Но лишь полночь пробьет, в сердце женщины, зыбком

и утлом,

О раскаянье утреннем вдруг пробуждается стыд…

Говорят, что она добродетель считает ненужной,

Вышивая шелками тайком для ребенка жабо…

Говорят, что она над любовью глумится и дружбой,

В ежедневных молитвах своих славословя любовь!

Говорят, что порочностью очень ей нравится хвастать,

Осуждая в душе между тем этот самый разврат…

Говорят, оттого-то она так и любит контрасты,

Что известно ей все, что повсюду о ней говорят!..

1926

ОСТАВШИМСЯ В ЖИВЫХ

Ни меня не любили они, ни любви моей к ним,

Ни поющих стихов, им написанных в самозабвенье.,

Потому что, расставшись со мной, не окончили дни,

Жить остались они и в других обрели утешенье…

Пусть, живя у меня, никогда не свершали измен,

Но зачем же расстаться с поэтом сумели так просто?

Ах, о том ли я грезил при встречах и в каждом письме,

Очаровываясь милой новою женщиной вдосталь?

О, никем никогда вечно любящий незаменим:

Не утратила смысла старинная верность “до гроба”…

Ни меня не любили они, ни стихов моих к ним,

Ни боязни разлук… Но и я не, любил их, должно быть!

l926

СОСНЫ ЕЕ ДЕТСТВА

Когда ее все обвиняли в скаредности,

В полном бездушье, в “себе на уме”,

Я думал: “Кого кумушки не разбазарят?

Нести чепуху может всякий суметь”.

Но когда ее муж-проходимец, пиратствуя,

Срубил двухстолетние три сосны

В саду ее детства и она не препятствовала,

Я понял, что слухи про нее верны.

1928

ЭЛЕГИЯ НЕБЫТИЯ

Все наши деяния, все наши дарованья -

Очаровательные разочарованья,

И каждый человек до гроба что донес?

Лишь невыплакиваемые глуби слез,

Лишь разуверенность во всем, во что он верил,

Лишь пустоту глубин, которых не измерил,

Лишь сон, пробуживаемый небытием…

Мы этот жалкий ноль бессмертием зовем.

1929

В ОПУСТОШЕНЬЕ

Я подхожу к окну: в опустошенье

Деревья, море, небо и поля.

Опустошенным кажется движенье

И проплывающего корабля.

Все пустота. Такое положенье

Дано тебе, осенняя земля.

Я подхожу к душе своей, – и тоже

Там пусто все: желанья и мечты!

Как это все на юность не похоже,

И сам себя признать боишься ты!

Смыкаются уста и брови строже

В предчувствии смертельной пустоты.

1929

РОСКОШНАЯ ЖЕНЩИНА

Ее здесь считают счастливой: любовник батрачит,

Муж “лезет из кожи” – завидная участь для дам!

Ее называют красавицей здесь: это значит -

По формам кормилица, горничная по чертам.

Она здесь за умницу сходит легко и свободно:

Ее бережливость, рассудочность разве не ум?

И разве не ум отдаваться всем встречным за модный,

В других вызывающий зависть весенний костюм?

Ее отношенье к искусству одно чего стоит!

Она даже знает, что Пушкин был… чудный поэт!

Взгрустнется ль – “Разлукою” душу свою успокоит

И “Родину” любит просматривать прожитых лет…

Мы с Вами встречаем ее ежедневно, читатель,

Хотя и живем в совершенно различных краях,

Роскошная женщина, как говорит обыватель,

Тот самый, о ком повествуется в этих стихах…

1927

ГОДАМИ ДЕВОЧКА…

Годами девочка, а как уже черства,

Жестка, расчетлива, бездушна и практична.

И в неприличности до тошноты прилична,

И все в ней взвешено: и чувства, и слова.

Ах, не закружится такая голова

Затем, что чуждо ей все то, что поэтично…

Такая женщина не любит никого,

Но и ее любить, конечно, невозможно:

Все осторожно в ней, бескрыло и ничтожно.

Толпа любовников, и нет ни одного,

О ком подумала бы нежно и тревожно…

И это – женщина, земное божество!

1929

ОРХИДЕЯ

Изменить бы! Кому? Ах, не все ли равно!

Предыдущему. Каждому. Ясно.

С кем? И это не важно. На свете одно

Изменяющееся прекрасно.

Одному отдаваясь, мечтать о другом -

Неиспробованном, невкушенном,

Незнакомом вчера, кто сегодня знаком

И прикинется завтра влюбленным…

Изменить – и во что бы ни стало, да так,

Чтоб почувствовать эту измену!

В этом скверного нет. Это просто пустяк.

Точно новое платье надену.

И при этом возлюбленных так обмануть,

Ревность так усыпить в них умело,

Чтобы косо они не посмели взглянуть,-

Я же прямо в глаза бы посмела!

Наглость, холод и ложь – в этом сущность моя.

На страданья ответом мой хохот.

Я красива, скользка и подла, как змея,

И бездушно-суха, как эпоха.

22 декабря 1928

ЖЕМЧУЖИНКА

Этой милой девушке с легкою недужинкой

В сердце, опрокинутом в первый же полет,

Доброглазой девушке, названной Жемчужинкой,

Ливней освежительных счастье не прольет.

Сердце обескрыливший юноша хорошенький

Причинил нечаянно жгучую печаль.

“Боже! Правый Господи! Не вреди Алешеньке:

Был он легкомысленным, и его мне жаль…”

Сердце успокоивший, нелюбимый девушкой,

Женщиной разлюбленный, преданностью мил…

Разве успокоиться ей в такой среде мужской?

Ждать же принцев сказочных не хватает сил.

И не надо, гнилая, этих принцев сказочных:

Чванные и глупые. Скучные они.

И они не стоят ведь лент твоих подвязочных,

И от встречи с принцами Бог тебя храни!

Так-то, безудачная мужняя безмуженка,

Жертвы приносящая в простоте своей,

Смерть не раз искавшая, кроткая Жемчужинка,

Драгоценный камешек средь людских камней!

1928

АНТИНЭЯ

Антинэя! При имени этом бледнея,

В предвкушенье твоих умерщвляющих чар,

Я хотел бы пробраться к тебе, Антинэя,

В твой ужасный – тобою прекрасный – Хоггар.

Я хотел бы пробраться к тебе за откосы

Гор, которые скрыли действительность – мгла.

Мне мерещатся иссиня-черные косы,

Изумруд удлиненных насмешливых глаз.

Мне мерещится царство, что скрыто из вида

И от здравого смысла, поэма – страна,

Чье названье – загадка веков – Атлантида,

Где цветет, Антинэя, твой алчный гранат.

О, когда бы, познав зной извилистой ласки,

Что даруют твои ледяные уста,

В этой – грезой французскою созданной – сказке.

Сто двадцатой – последнею – статуей стать!..

1929

МОЯ ЗНАКОМАЯ

Ты только что была у проходимца Зета,

Во взорах похоти еще не погася…

Ты вся из Houbigant! ты вся из маркизета!

Вся из соблазна ты! Из судорог ты вся!

И чувствуя к тебе брезгливую предвзятость

И зная, что тебе всего дороже ложь,

На сладострастную смотрю твою помятость

И плохо скрытую улавливаю дрожь.

Ты быстро говоришь, не спрошенная мною,

Бесцельно лишний раз стараясь обмануть,

И, будучи чужой неверною женою,

Невинность доказать стремишься как-нибудь.

Мне странно и смешно, что ты, жена чужая,

Забыв, что я в твоих проделках ни при чем,

Находишь нужным лгать, так пылко обеляя

Себя в моих глазах, и вздрагивать плечом…

И это тем смешней, и это тем досадней,

Что уж давным-давно ты мой узнала взгляд

На всю себя. Но нет: с прозрачной мыслью задней

Самозабвенно лжешь – и часто невпопад.

Упорно говоришь о верности супружьей,-

И это ты, чья жизнь – хронический падеж,-

И грезишь, как в четверг, в час дня, во всеоружье

Бесстыдства, к новому любовнику пойдешь!

Toila

1930

ВСТРЕЧА В КИЕВЕ

Еще одно воспоминанье выяви,

Мечта, живущая бывалым.

…Вхожу в вагон осолнеченный в Киеве

И бархатом обитый алым.

Ты миновалась, молодость, безжалостно,

И притаилась где-то слава…

…Стук в дверь купе. Я говорю: “Пожалуйста!”

И входит женщина лукаво.

Ее глаза – глаза такие русские.

– Вот розы. Будь Вам розовой дорога!

Взгляните, у меня мужские мускулы,-

Вы не хотите их потрогать?-

Берет меня под локти и, как перышко,

Движением приподнимает ярым,

И в каждом-то глазу ее озерышко

Переливает Светлояром.

Я говорю об этом ей, и – дерзкая -

Вдруг принимает тон сиротский:

– Вы помните раскольников Печерского?

Я там жила, в Нижегородской.

Я изучила Светлояр до донышка…

При мне отображался Китеж…-

Звонок. Свисток. “Послушайте, Вы – Фленушка?”

– Нет, я – Феврония. Пустите ж!

Toila

1930

СТИХИ СГОРЯЧА

Я проснулся в слегка остариненном

И в оновенном – тоже слегка!-

Жизнерадостном доме Иринином

У оранжевого цветника.

И пошел к побережью песчаному

Бросить к западу утренний взор.

Где, как отзвук всему несказанному,

Тойла в сизости вздыбленных гор…

И покуда в окне загардиненном

Не сверкнут два веселых луча,

Буду думать о сердце Иринином

И стихи напишу сгоряча!

А попозже, на солнечном завтраке,

Закружен в карусель голосов,

Стану думать о кафровой Африке,

Как о сущности этих стихов…

Шмецке

29 авг. 1930

ЛИЛИЯ В MOPE

Она заходила антрактами -

красивая, стройная, бледная,

С глазами, почти перелитыми

всей синью своей в мои,

Надменная, гордая, юная

и все-таки бедная-бедная

В ей чуждом моем окружении

стояла, мечту затаив.

Хотя титулована громкая

ее мировая фамилия,

Хотя ее мужа сокровища

диковинней всяких чудес,

Была эта тихая женщина -

как грустная белая лилия,

Попавшая в море, – рожденная,

казалось бы, грезить в пруде…

И были в том вычурном городе

мои выступленья увенчаны

С тюльпанами и гиацинтами

бесчисленным строем корзин,

К которым конверты приколоты

с короной тоскующей женщины,

Мечтавшей скрестить наши разные,

опасные наши стези…

Но как-то все не было времени

с ней дружески поразговаривать:

Иными глазами захваченный,

свиданья я с ней не искал,

Хотя и не мог не почувствовать

ее пепелившего зарева,

Не знать, что она – переполненный

и жаждущий жажды бокал…

И раз, только раз, в упоении

приема толпы триумфального,

Спускаясь со сцены по лесенке,

ведущей железным винтом,

Я с нею столкнулся, прижавшейся

к стене, и не вынес печального

Молящего взора – дотронулся

до губ еще теплым стихом…

Toila

1930

ПИАМА

Есть странное женское имя – Пиама,

В котором зиянье, в котором ужал,

И будь это девушка, будь это дама,-

Встречаясь с Пиамою, – я бы дрожал…

Мне все рисовалась бы мрачная яма,

Где в тине трясинной пиавок возня,

При имени жутко-широком Пиама,

Влекущем, отталкивая и дразня…

Какая и где с ним связуется драма

И что знаменует собою оно?

Но с именем этим бездонным – Пиама -

Для сердца смертельное сопряжено.

В нем все от вертепа и нечто от храма,

В нем свет, ослепляющий в полную тьму.

Мы связаны в прошлом с тобою, Пиама,

Но где и когда – я никак не пойму.

1927

И БЫЛО СТРАННО ЕЕ ПИСЬМО…

И было странно ее письмо:

Все эти пальмовые угли

И шарф с причудливой тесьмой,

И завывающие джунгли.

И дикий капал с деревьев мед,

И медвежата к меду никли.

Пожалуй, лучше других поймет.

Особенности эти Киплинг.

Да, был болезнен посланья тон:

И фраза о безумном персе,

И как свалился в речной затон

Взлелеянный кому-то персик.

Я долго вчитывался в листок,

Покуда он из рук не выпал.

Запели птицы. Загорел восток.

В саду благоухала липа.

И в море выплыл старик-рыбак,

С собою сеть везя для сельди.

Был влажно солонен его табак

На рыбой пахнущей “Гризельде”.

1929

СОРОКА

Я – плутоватая, лукавая сорока

И я приятельница этих строк,

Живущих в бедности по мудрой воле рока,

Про все вестфальские забыв окорока…

Собравшись в праздники у своего барака,

Все эти нищие, богатые враньем,

Следят внимательно, как происходит драка

Меж гусем лапчатым и наглым вороньем…

Уж я не знаю, что приходит им на память,

Им, созерцающим сварливых птиц борьбу,

Но мечут взоры их разгневанные пламя,

И люди сетуют открыто на судьбу.

Но в этом мире все в пределах строгих срока,

И поле брани опустеет в свой черед.

Тогда слетают к сорока, их друг сорока,

И руки тянутся ко мне вперед, вперед.

Тот крошки хлебные мне сыплет, тот – гречихи,

Один же, седенький, всегда дает пшена.

Глаза оборвышей становятся так тихи,

Так человечны, что и я поражена.

Так вот что значит школа бед! Подумать только!

Тот говорит: “Ты, точно прошлое, легка…”

Другой вздыхает: “Грациозна, словно полька…”

И лишь один молчит – один из сорока.

Презрительно взглянув на рваную ораву,

Он молвит наконец: ““Bce это ерунда!

Она – двусмысленный, весьма игривый траур

По бестолочи дней убитых, господа”.

1929

ОЛАВА

Метелит черемуха нынче с утра

Пахучею стужею в терем.

Стеклянно гуторят пороги Днепра,

И в сердце нет места потерям,-

Варяжское сердце соловкой поет:

Сегодня Руальд за Олавой придет.

А первопрестольного Киева князь,

Державный гуляка Владимир,

Схватился с медведем, под зверем склонясь,

Окутанный в шерсти, как в дыме.

Раскатами топа вздрожала земля:

На вызвол к Владимиру скачет Илья.

А следом Алеша Попович спешит,

С ним рядом Добрыня Никитич.

– Дозволим ли, – спрашивают от души: -

Очам Красно-Солнечным вытечь?-

И рушат рогатиной зверя все три -

Руси легендарные богатыри.

Но в сердце не могут, хоть тресни, попасть.

Не могут – и все! Что ты скажешь!

Рогатины лезут то в брюхо, то в пасть,

И мечется зверь в смертном раже.

– А штоб тебя, ворог!.. – Рев. Хрипы. И кряк.

Вдруг в битву вступает прохожий варяг.

И в сердце Олавином смолк соловей:

Предчувствует горе Олава -

За князя Руальд, ненавистного ей,

Жизнь отдал, – печальная слава!

И вьюгу черемуха мечет в окно,

И ткет погребальное ей полотно…

1929

DAME d'AZOW

Нередко в сумраке лиловом

Возникнет вдруг, как вестник бед,

Та, та, кто предана Орловым,

Безродная Еlisabeth,

Кого, признав получужою,

Нарек молвы стоустый зов

Princesse Владимирской, княжною

Тьму-Тараканской, dame d'Azow.

Кощунственный обряд венчанья

С Орловым в несчастливый час

Свершил, согласно предписанья,

На корабле гранд де Рибас.

Орловым отдан был проворно

Приказ об аресте твоем,

И вспыхнуло тогда Ливорно

Злым, негодующим огнем.

Поступок графа Алехана

Был населеньем осужден:

Он поступил коварней хана,

Предателем явился он!

Граф вызвал адмирала Грейга,-

Тот слушал, сумрачен и стар.

В ту ночь снялась эскадра с рейда

И курс взяла на Гибралтар.

– Не дело рассуждать солдату,-

Грейг думал с трубкою во рту.

И флот направился к Кронштадту,

Княжну имея на борту.

И шепотом гардемарины

Жалели, видя произвол,

Соперницу Екатерины

И претендентку на престол.

И кто б ты ни был, призрак смутный,

Дочь Разумовского, княжна ль

Иль жертва гордости минутной,

Тебя, как женщину, мне жаль.

Любовник, чье в слиянье семя

Отяжелило твой живот,

Тебя предал! Он проклят всеми!

Как зверь в преданьях он живет!

Не раз о подлом исполине

В тюрьме ты мыслила, бледнев.

Лишь наводненьем в равелине

Был залит твой горячий гнев.

Не оттого ль пред горем новым

Встаешь в глухой пещере лет

Ты, та, кто предана Орловым,

Безродная Elisabeth.

1923, 28 янв.

ПРАГА

Магнолии – глаза природы -

Раскрыл Берлин – и нет нам сна…

…По Эльбе плыли пароходы,

В Саксонии цвела весна.

Прорезав Дрезден, к Баденбаху

Несясь с веселой быстротой,

Мы ждали поклониться праху

Живому Праги Золотой.

Нас приняли радушно чехи,

И было много нам утех.

Какая ласковость в их смехе,

Предназначаемом для всех!

И там, где разделяет Влтава

Застроенные берега,

И где не топчет конь Вацлава

Порабощенного врага,

Где Карлов мост Господни Страсти

Рельефит многие века,

И где течет в заречной части

Венецианская “река”,

Где бредит уличка алхимья,

И на соборе, в сутки раз,

Вступает та, чье смрадно имя,

В апостольский иконостас,

Там, где легендою покрыто

Жилище Фауста и храм,

Где слала Гретхен-Маргарита

Свои молитвы к небу, – там,

Где вьются в зелени овраги,

И в башнях грезят короли,

Там, в золотистой пряже Праги

Мы с явью бред переплели.

Yarve

1925

НАРВА

Над быстрой Наровой, величественною рекой,

Где кажется берег отвесный из камня огромным,

Бульвар по карнизу и сад, называемый Темным,

Откуда вода широко и дома далеко…

Нарова стремится меж стареньких двух крепостей -

Петровской и шведской, – вздымающих серые башни.

Иван-город тих за рекой, как хозяин вчерашний,

А ныне, как гость, что не хочет уйти из гостей.

На улицах узких и гулких люблю вечера,

Когда фонари разбросают лучистые пятна,

Когда мне душа старой Нарвы особо понятна,

И есть вероятья увидеться с тенью Петра…

Но вместо нее я встречаю девический смех,

Красивые лица, что много приятнее тени…

Мне любо среди молодых человечьих растений,

Теплично закутанных в северный вкрадчивый мех.

И долго я, долго брожу то вперед, то назад.

Любуясь красой то доступной, то гордо-суровой,

Мечтаю над темень пронизывающей Наровой,

Войдя в называемый Темным общественный сад.

Двинск

1927

БАЙКАЛ

Я с детства мечтал о Байкале,

И вот – я увидел Байкал.

Мы плыли, и гребни мелькали,

И кедры смотрели со скал.

Я множество разных историй

И песен тогда вспоминал

Про это озерное море,

Про этот священный Байкал.

От пристани к пристани плыли.

Был вечер. Был холод. Был май.

Был поезд, – и мы укатили

В том поезде в синий Китай.

Как часто душа иссякала

В желанье вернуться опять

Я так и не знаю Байкала:

Увидеть – не значит узнать.

1929

ВСАДНИЦА

От утра до вечера по тропинкам бегая,

Почву перерезавшим всхлипчато и шатко,

Утомилась, взмылилась маленькая пегая,

Под красивой всадницей шустрая лошадка.

Ноги добросовестно много верст оттопали.

Есть – не елось, выпить же – приходилось выпить.

Земляникой пахнули листики на тополе,-

Значит, преждевременно было пахнуть липе…

Птицы в гнездах ласковых накопляли яйца.

В поволоке воздуха возникали страсти.

Всадница настроилась: вот сейчас появится

Никогда не встреченный, кто ей скажет: “Здравствуй”.

Поворотов столько же, сколько в рыбном озере

Вдумчивых, медлительных окуней, – а нет ведь

Тайного, безвестного, кто свежее озими,

Кто вот-вот появится, пораздвинув ветви…

Toila

193О

МАРИЯ

…Туманная грусть озарилась

Серебристою рифмой Марии…

В. Брюсов

Серебристое имя Марии

Окариной звучит под горой…

Серебристое имя Марии,

Как жемчужин летающих рой…

Серебристое имя Марии

Говорит о Христе, о кресте…

Серебристое имя Марии

О благой говорит красоте…

Серебристое имя Марии

Мне бессмертной звездою горит…

Серебристое имя Марии

Мой висок сединой серебрит…

1923

БАРЕЛЬЕФ

Есть в Юрьеве, на Яковлевской, горка,

Которая, когда я встану вниз

И вверх взгляну, притом не очень зорко,

Слегка напоминает мне Тифлис.

И тотчас же я вижу: мрамор бани,

Зурну, винто, духанов чад и брань

И старую княгиню Орбельяни,

Сидящую на солнышке у бань…

Озеро Uljaste

1923

ВОЗНИКНОВЕНИЕ ПОЭТА

Оттого ль, что осенняя возникла рана

В прожилках падающего листа,

Девушка чувствовала себя так странно,

Как будто матерью готовилась стать.

Оттого ли, что думала она из Фета

И в неосязаемое ее влекло,

Девушка чувствовала себя поэтом

От кончиков пальцев до корней волос.

Двинск

1927

ДЫМ ЛЬДА

Под ветром лед ручья дымится,

Несутся дымы по полям.

Запорошенная девица

Дает разгон своим конькам.

Она несется по извивам

Дымящегося хрусталя,

То припадая к белым гривам,

То в легком танце воскрыля.

На белом белая белеет -

Вся вихрь, вся воздух, вся полет.

А лед все тлеет, тлеет, тлеет,-

Как будто вспыхнет этот лед!

1923

ЛЮБОВЬ – БЕСПРИЧИННОСТЬ

Любовь – беспричинность. Бессмысленность даже,

пожалуй.

Любить ли за что-нибудь? Любится – вот и люблю.

Любовь уподоблена тройке, взбешенной и шалой,

Стремящей меня к отплывающему кораблю.

Куда? Ах, неважно… Мне нравятся рейсы без цели.

Цветенье магнолий… Блуждающий, может быть, лед…

Лети, моя тройка, летучей дорогой метели

Туда, где корабль свой волнистый готовит полет!

Топчи, моя тройка, анализ, рассудочность, чинность!

Дымись кружевным, пенно-пламенным белым огнем!

Зачем? Беззачемно! Мне сердце пьянит

беспричинность!

Корабль отплывает куда-то. Я буду на нем!

1919

ФЛАКОН ИССЯКШИЙ

Среди опустевших флаконов,

Под пылью чуланного тлена,

Нашел я флакон Аткинсона,

В котором когда-то Вервэна…

Чья нежная белая шея

Лимонами благоухала?

Чья ручка, моряною вея,

Платочным батистом махала?

Духи, мои светлые духи,

Иссякшие в скудной дороге!

Флаконы мучительно сухи,

А средства наполнить – убоги…

Но память! Она осиянна

Струей упоительно близкой

Любимых духов Мопассана,

Духов Генриетты Английской…

1926

СЛОВО БЕЗБРЕЖНОЕ

Не надо наименованья

Тому, что названо давно…

Но лишь весеннее дыханье

Ворвется – властное – в окно,

Чей дух избегнет ликованья?

Чье сердце не упоено?

Весна! Ты выращена словом,

Которому душа тесна,

Зеленым, голубым, лиловым

Повсюду отображена.

Ты делаешь меня готовым

На невозможное, весна!

1927

ВИНОГРАД

В моей стране – столица Виноград,

Опутанная в терпком винограде.

Люблю смотреть на ягоды, в усладе

Сомлевшие, как полуталый град…

Разнообразен красочный наряд:

Лиловые, в вишневых тонах сзади,

И черные жемчужины, к ограде

Прильнувшие в кистях, за рядом ряд.

Над горными кудрявыми лесами,

Поработив счастливые места,

Две королевы – Страсть и Красота -

Воздвигли трон и развернули знамя.

Там девы с виноградными глазами

Подносят виноградные уста.

Valaste

1925

ПРИВЕТ ЗА ОКЕАН

М. К. Айзенштадту

Сегодня я грущу. Звучит минорнее

Обыкновенно радостная речка:

Вчера я получил из Калифорнии

Письмо от маленького человечка…

Он пишет: “Отзовитесь, если помните

Известного по Риге Вам собрата…”

Как позабыть, кто мог так мило скромничать,

Его, мечтательного Айзенштадта?

Со вздохом вспомнив остренькое личико,

Умение держаться деликатно,

Восторженность наивную язычника,

Я говорю: “Мне вспомнить Вас приятно.

Вам, птенчик мой взъерошенный и серенький,

Хочу всего, чего достичь Вы в силе,

Чтоб в механической, сухой Америке

Вы трепетной души не угасили…”

1925

ПЕСЕНКА О НАСТОЯЩЕМ

Веселую жизнь проводящим,

Живущим одним Настоящим,

Я песенку эту пою…

Не думайте вовсе о завтра,-

Живите, как песенки автор,

Сжигающий душу свою…

На свалку политику выбрось

И, ружья любого калибра

Сломав, всем объятья раскрой,

Так думай, так действуй, так чувствуй,

Чтоб сердце изведало усталь

От силы желаний порой!

Подумай, ведь только полвека

Отпущено на человека,

Вся жизнь твоя – лет пятьдесят…

Заботами краткой не порти,

Живи, как проказливый чертик:

Хвосты у чертей не висят!..

Так что же ты нос свой повесил?

Будь смел, будь находчив, будь весел,

Бездумен, как ангел в раю…

Веселую жизнь проводящим,

Живущим одним Настоящим

Я песенку эту пою!

17 октября 198О

Toila

СКОЛЬКО РАЗ!.

Сколько раз бывало: – Эта! Эта!

Не иная. Вот она, мечта!

Но восторг весны сменяло лето,

И оказывалось – нет, не та…

Я не понимаю – в чем тут дело,

Только больно каждому из нас.

Ласково в глаза мои глядела,

Я любил ее мерцанье глаз…

Пусть недолго – все-таки родными

Были мы и счастье берегли,

И обычное любимой имя

Было лучшим именем земли!

А потом подруга уходила,-

Не уйти подруга не могла.

Фимиам навеяло кадило,

Струйки свеяла сырая мгла…

И глаза совсем иного цвета

Заменяли прежние глаза,

И опять казалось: Эта! эта!

В новой женщине все было – за!

И опять цветы благоухали,

И другое имя в этот раз

Золотом сверкало на эмали,

Вознесенное в иконостас!

Toila

1930

ПОДРУГАМ МИЛЫМ

У меня в каждой местности – в той, где я был,-

Есть приятельница молодая,

Та, кого восхитил грез поэтовых пыл

И поэта строфа золотая.

Эти женщины помнят и любят меня,

Пишут изредка сестрински-мягко,

И в громадном году нет ничтожного дня,

Чтобы жрец им не вспомнился Вакха.

Я телесно не связан почти ни с одной,-

Разве лаской руки, поцелуем,-

Но всегда стоит только остаться со мной,

Каждый близостью странной волнуем.

Я живу месяцами в лесах у озер,

На горах, на песках у залива.

Иногда же, расширить решив кругозор,

Я лечу по Европе шумливо.

И тогда, в каждом городе, – в том, где я был,

Как и в том, где когда-нибудь буду,-

Встречу ту, для кого я хоть чем-нибудь мил,

А такие – повсюду, повсюду!..

Кырвэ

3 окт. 193О

УЖАС ПУСТЫНЬ

Меж тем как неуклонно тает

Рать рыцарей минувших дней,

Небрежно-буйно подрастает

Порода новая… людей.

И те, кому теперь под тридцать,

Надежд отцовских не поймут:

Уж никогда не сговориться

С возникшими в эпоху смут.

И встреча с новой молодежью

Без милосердья, без святынь

Наполнит наше сердце дрожью

И жгучим ужасом пустынь…

Toila

1930

ТАК СОЗДАН МИР

Рассеиваются очарованья

И очаровывают вновь,

И вечное в душе коронованье

Свершает неизменная любовь.

Одна, другая, третья – их без счета,

И все-таки она – одна,

То увядающая отчего-то,

То расцветающая, как весна.

О, весны! весны! Вас зовут весною,

И всем страстям названье – страсть.

Во многих мы, но все-таки с одною,

И в каждой – огорчительная сласть.

1929

В ПРОСТРАНСТВЕ

Беспокоишься? Верю! Теперь порадуйся,-

Путь кремнист; но таится огонь в кремне,-

Ничего, что ты пишешь “почти без адреса”-

Я письмо получил: ведь оно ко мне.

Утешать не берусь, потому что правильно

Скорбь тебе взбороздила разрез бровей:

Будь от Каина мы или будь от Авеля,

Всех удел одинаков – триумф червей…

Ничего! Понимаешь? Бесцельность круглая.

Преходяще и шатко. И все не то.

Каждый день ожидаем, когда же пугало

Номер вызовет наш – ну совсем лото.

Но мечта, – как ни дико, – живуча все-таки,

И уж если с собой не покончишь ты,

Сумасшествию вверься такой экзотики,

Где дурман безнадежных надежд мечты…

1929

МОДЕЛЬ ПАРОХОДА
(Работа Е. Н. Чирикова)

Когда, в прощальных отблесках янтарен,

Закатный луч в столовую скользнет,

Он озарит на полке пароход

С названьем, близким волгарю: “Боярин”.

Строителю я нежно благодарен,

Сумевшему средь будничных забот

Найти и время, и любовь, и вот

То самое, чем весь он лучезарен.

Какая точность в разных мелочах!

Я Волгу узнаю в бородачах,

На палубе стоящих. Вот священник.

Вот дама из Симбирска. Взяв лохань,

Выходит повар: вскоре Астрахань,-

И надо чистить стерлядей весенних…

1925

ПАЛЛАДА

Она была худа, как смертный грех,

И так несбыточно миниатюрна…

Я помню только рот ее и мех,

Скрывавший всю и вздрагивавший бурно.

Смех, точно кашель. Кашель, точно смех.

И этот рот – бессчетных прахов урна…

Я у нее встречал богему, – тех,

Кто жил самозабвенно-авантюрно.

Уродливый и блеклый Гумилев

Любил низать пред нею жемчуг слов,

Субтильный Жорж Иванов – пить усладу,

Евреинов – бросаться на костер…

Мужчина каждый делался остер,

Почуяв изощренную Палладу…

1924

ПЕРЕД ВОЙНОЙ

Я Гумилеву отдавал визит,

Когда он жил с Ахматовою в Царском,

В большом прохладном тихом доме барском,

Хранившем свой патриархальный быт.

Не знал поэт, что смерть уже грозит

Не где-нибудь в лесу Мадагаскарском,

Не в удушающем песке Сахарском,

А в Петербурге, где он был убит.

И долго он, душою конквистадор,

Мне говорил, о чем сказать отрада.

Ахматова устала у стола,

Томима постоянною печалью,

Окутана невидимой вуалью

Ветшающего Царского Села…

1924

МАРИИНСКИЙ ТЕАТР

Храм с бархатной обивкой голубой,

Мелодиями пахнущий, уютный,

Где мягок свет – не яркий и не смутный -

Я захотел восставить пред собой.

Пусть век прошел, как некий Людобой,

Век похоти и прихоти минутной,

Пусть сетью разделяет он злопутной

Меня, Мариинский театр, с тобой,-

Пусть! Все же он, наперекор судьбе,

Не может вырвать память о тебе,

Дарившем мне свое очарованье.

И я даю тебе, лазурный храм

Искусства, перешедшего к векам,

Театра Божьей милостью названье!

1924

“Вот солнце скрылось – луна не взошла…"
P U R I S T E R O S

“Вот солнце скрылось – луна не взошла.

Спеши к вервэне: от сумерек мгла.

Ступая тихо в сиреневой мгле,

Дай соты с медом, как выкуп земле.

Вокруг железом цветок очерти,

Рукою левой вервэну схвати.

И – выше в воздух! Повыше!” Вот так

Учили маги, кто жаждал быть маг:

“Натрешься ею – в руках твоих все.

Все, что желаешь. Теперь все – твое.

Она прогонит мгновенно озноб,

И просветлеет нахмуренный лоб.

Она врачует упорный недуг:

Она – экстаза и радости друг.

Заводит дружбу вервэны цветок,

Но только помни условленный срок:

Когда нет солнца, когда нет луны,

Коснись до стебля, – цветущей струны,-

И вмиг железом цветок очертя,

Рукою левой своей схватя,

Повыше в воздух. Повыше! Вот так”.

– Теперь ты тайной владеющий маг!

1924

VENERIS VENA

Вервэна, вена Венеры,

Напиток плымный любви!

Пою восторженно-смело

Благие свойства твои:

Ты так же, как и Омела,

Болезни можешь целить,

Злых духов загнать в пещеры,

Враждуюших примирить.

Ах, чтили тебя друиды,

И маги, и древний галл.

Не ты ль – украшенье термы?

Не страсти в тебе ль закал?

Ведь сок твой исполнен спермы,

И ты очищаешь дом,

Рассеиваешь обиды

Волшебным своим цветком.

Аркан Бесспорной Доктрины

(Их было ведь двадцать два)

Шестой обозначил цифрой

Тебя, Железняк-трава.

С той эры культурьи вихри

Поверья метнули в прах,

Но их аромат не сгинул

И вечно душист в веках.

Да, в дюжину Розенкрейцер

Магическую свою

Премудрость вложил Вервэну

В растительную семью.

Я славлю Венеры вену,

Будящую – как стихи -

Сарказм в лице европейца

И радость детей стихий!

1924

ВНЕЗАПНАЯ ГОРЛОМ KPOBЬ

Он нам сказал вчера: “Моя жена больна.

Четвертый день лежит. Она – одна.

Быть может, съездим к ней?” – прибавил тихо мне

И то же самое – моей жене.

И вот на станцию мы, подозвав авто,

Не зная – ехали – где, как и что.

Он в электрический нас проводил вагон.

Весь час пути был молчаливым он.

Лишь устремленные его в окно глаза

Мягчила жалостливая слеза.

В прохладной комнате она встречала нас

С лицом, которому – в иконостас.

О, голубеющая худоба его!

Улыбка дрогнула: – “Я – ничего…

Сегодня бодрая…” Кивнув моей жене,

Она осталась с ней наедине.

1928, март.

ЗАКАТНЫЕ ОБЛАКА

По небу, точно хлопья ваты,

Плывут закатные облака.

Они слегка голубоваты

И лучезарны они слегка.

Мечты вплетаются в закаты

Из шелковистого далека.

Они слегка голубоваты

И лучезарны они слегка.

1929

ЧЕГО-ТО НЕТ…

Мне хочется уйти куда-то,

В глаза кому-то посмотреть,

Уйти из дома без возврата

И там – там где-то – умереть.

Кому-то что-то о поэте

Споют весною соловьи.

Чего-то нет на этом свете,

Что мне сказало бы: “Живи!..”

1928

ЛОКАРНО

Страна Гюго, страна Верхарна,

Край Данта и Шекспира край!

Вы заложили храм в Локарно,

Земной обсеменили рай…

Цветущие с дороги вехи

Влекут к себе издалека:

Вы позаботились о чехе,

Вы пригласили поляка.

Так! В неизбывной жажде мира

Вы совершили мудрый шаг:

Недаром семиструнна лира -

Отныне немец вам не враг…

Усемерив свои усилья,

Задавшись целью всеблагой,

Вселенной озарили крылья

Вы семицветною дугой.

В ней – верный знак, что день погожий

Ненастному на смену дню

Уже спешит. Склонись, прохожий:

Тебя крестом я осеню!

Пусть солнце в небе лучезарно

Еще не плещется, звеня…

Пусть! – веры символом Локарно

Нам озаряет сумрак дня!

1925

ЛИТАВРЫ СОЛНЦА
Стихи.1922 – 1934 гг

ЛИТАВРЫ СОЛНЦА

Гремят лучистые литавры

Светила пламенного дня,

И, в страхе, прозные центавры

Бегут, скрываясь от меня.

Я слышу солнечное пенье,

Я вижу жизнь со всех сторон -

Победоносное лученье!

Победоносный перезвон!

Кто в солнце музыки не слышит,

Тот строф поэта не поймет.

И полной грудью тот не дышит,

И полным сердцем не живет!

Тому, кто уготовил лавры

Мне на чело, прияв меня,

Гремите, пламные литавры

Ночь побеждающего Дня!

1923

БАЛТИКА
СОЛОВЬИЗЫ

О, как для соловья тихи

Душистые ночные бризы…

Я соловей: свои стихи

Я называю соловьизы

Овей, весна моя, овей

Колоратурные напевы,

Что выхрусталит соловей

В честь невозможной в мире девы?

Земная страсть, земная грусть,

Все то, чем дышит грудь людская,

Не вовсе чужды мне, и пусть

Я их пою, их допуская…

Но переливных соловьиз -

Не в этом основная тема:

Она – внеразумный каприз

И внерассудная поэма!

1923

УБИТАЯ ЯБЛОНЯ

Один из варваров зарезал яблоню

И, как невинности, цветов лишил…

Чем я пленю тебя? чем я тебя пленю,

Раз обескровлена система жил?

Да, жилы яблони – все ветви дерева!

Да, кровь древесная – цветущий сок!

О, вера вешняя, ты разуверена,

И снегом розовым покрыт песок…

Чем восторгну теперь, мой друг, тебя пленя,

В саду, куда с собой любить привел,

Когда зарублена злодеем яблоня -

Жизнь для художника, для зверя – ствол?!.

1924

ВЕСНА И ЛЕТО

Сирень, певучая новелла,

Сиреневела.

И колокольцы белолилий

Светло звонили.

Не забывали нежно-чутки

Вод незабудки.

И освещали, точно грозы,

Все в росах розы.

Несло клубникой из долины:

Цвели жасмины.

Кружились при ветрах и громах

Снега черемух.

Как золота под мотыльками,

Рожь с васильками!

И мотыльков летучий ярус -

Как перлопарус.

Раззвездился так шустро-прыток

Рой маргариток.

Зелено-бронзные букашки

Вползли в ромашки.

Малиловел смешной затейник,

Колюн-репейник,

Что носит кличку так неплохо

Чертополоха.

Зеленец леса. Синь озерец.

Орел-надгорец.

Гремели из полей зеленца

Литавры солнца.

Алокорончато пестрели

В ручьях форели.

Гудели, как струна виолы,

Мохнатки-пчелы.

И бабочки-бирюзобрюшки

Вились, где стружки.

Звенели, как оркестры струньи,

В лесах певуньи.

Бросали соловьи-солисты

Призывосвисты.

Лягушки квакали, расхорясь,

Рефрэн: “Amores”.

Все это жило, расцветало

И вдруг не стало.

Все вместе называлось это -

Весна и лето!

1922

ВЗОР НЕИЗМЕРИМЫЙ

Я топью прохожу необозримой…

Но я крылат! и что мне грани гор,

Что взор завидел мой неизмеримый,

Неизмеримый взор.

Но кто же я: зверями зверь гонимый

Иль Человек, чьи взоры – глубь озер?

Как глубь озер – мой взор неизмеримый,

Неизмеримый взор.

Порок, пороком непреоборимый,

И зверь, и человек, и метеор,

И песнь, и мысль, – и взор неизмеримый,

Неизмеримый взор!

1924 г.

ПРЕЛЮДИЯ

Очаровательные разочарованья

Мне в жизни выпали в безрадостный удел.

И если я найти потерю захотел,

Ее найдя, терял иметь ее желанье.

Так все несозданное страстно ищет форм

И воплощающего в жизнь запечатленья.

Но только создано, как скуки хлороформ

Ввергает явленное к жизни – в усыпленье.

1922 г.

В ДУБРАВЕ

Мира не переделаешь,

Благородства в него не вложишь.

Черное подло, как белое,

Повсюду одно и то же.

Все партии отвратительны,

Потому что они партийны.

Поэтому с людьми мучительно:

Их подлость почти стихийна.

В деревне ли жить ли, в городе ль,

Ах, люди повсюду люди.

Уж лучше к простору озер идти:

Там все же их меньше будет.

Вздохнешь на безлюдьи чуточку

От вздора, вражды и каверз,

Спасительную взяв удочку,

К зеленой идя дубраве…

1927 г.

Я К МОРЮ СБЕГАЮ…

Я к морю сбегаю. Назойливо лижет

Мне ноги волна в пене бело-седой,

Собою напомнив, что старость все ближе,

Что мир перед новою грозной бедой…

Но это там где-то… Сегодня все дивно!

Сегодня прекрасны и море, и свет!

Сегодня я молод, и сердцу наивно

Зеленое выискать в желтой листве!

И хочется жить, торопясь и ликуя,

Куда-то стремиться, чего-то искать…

Кто в сердце вместил свое радость такую,

Тому не страшна никакая тоска!

Toila

17 окт. 193О г.

ГОРОД КОГДА ХОРОШЕЕТ УРОД

Смехач, из цирка клоун рыжий,

Смешивший публику до слез,

Был безобразней всех в Париже,

И каждый жест его – курьез.

Но в частной жизни нет унылей

И безотрадней Смехача:

Он – циник, девственнее лилий,

Он – шут, мрачнее палача.

Снедаем скорбью, напоследок

Смехач решил пойти к врачу.

И тот лечить душевный недуг

Его направил… к Смехачу!..

В тот день в семье своей впервые

Урод был истинным шутом:

Как хохотали все родные,

Когда он, затянув жгутом

Свою напудренную шею

Повиснул на большом крюке

В дырявом красном сюртуке

И с криком: “Как я хорошею!..”

1923 г.

В ДЕВЯТЬ ЛЕТ…

М. А. Д.

В девять лет, быв влюбленным, расстаться,

Через тридцать пять лет повстречаться,

В изумленьи расширить зрачки,

Друг на друга смотреть бессловесно,

Помнить то, что друг другу известно.

А известно-то что? Пустячки!

Может быть, оттого и прелестно…

Париж

18 февр. 1931 г.

ПЕСНЯ ПРОХОДИМЦА

На улице карапузики

Выделывают антраша

Под звуки военной музыки,

Что очень уж хороша:

Такая она веселая

И громкая – просто страсть!

Пойду-ка в окрестные села я

Попрыгать вокруг костра.

Там с девушкой незнакомою

Бездумно любовь крутну,

Ненайденную искомую

Найду-ка еще одну.

Под карточкой два арбузика

Выделывают антраша

Греми, духовая музыка:

Ты очень уж хороша!

Двинск

1927

ЧТО ЗНАЧИТ БЫТЬ ЦАРЕМ…

Когда бы быть царем великого народа,

Мне выпало в удел, вошел бы я в века:

На слом немедленно могучий флот распродал

И в семьи по домам все распустил войска.

Изобретателей удушливого газа

На людных площадях повесил без суда,

Партийность воспретил решительно и – разом

Казнь смертную отверг. И это навсегда.

Недосягаемо возвысил бы искусство,

Благоговейную любовь к нему внуша,

И в людях ожили бы попранные чувства -

Так называемые сердце и душа.

Отдав народу все – и деньги, и именья,

Всех граждан поровну насущным наделя,

Покинул бы престол, в порыве вдохновенья

Корону передав тебе, моя земля!

Восторженно клянусь, воистину уверен

В своей единственной и вещей правоте,

Что все края земли свои раскрыли б двери

Моей – несущей мир и рай земной – мечте.

Мне подражали бы все остальные страны,

Перековав на плуг орудья злой войны,

И переставшие вредить аэропланы

Благую весть с земли домчали б до луны.

Благословляемый свободным миром целым,

Я сердце ближнего почел бы алтарем.

Когда бы быть царем мне выпало уделом,

Я показал бы всем, что значит быть царем!

1927 г. 20 окт.

ИЗВЕРГИ САМОВЛЮБЛЕННЫЕ

Невозможно читать начинающих авторов,

Чья бездарность бессмертней талантов иных,

У кого и вчера, и сегодня и завтра

Одинаково невыразительный стих.

И не только читать – принимать невозможно их,

Этих извергов самовлюбленных: они

Могут вирши безграмотные и ничтожные

Вам читать положительно целые дни.

Помню, в молодости принимал я их стаями,

Терпеливо выслушивал “опыты” их,

И читалось мне, что неудобочитаемо,

Где бездарность бессмертней талантов иных…

Маляры, офицеры, швейцары, садовники,

Столяры и сектанты, медички, дьячки

Лезли все в соловьи, в вожаки и в любовники,

В наглой скромности людям втирая очки…

В пору, помнится, расположения доброго

Одного “баритона” прослушав всю ночь,

Я совсем неожиданно грохнулся в обморок

И, очнувшись, кричал истерически: “Прочь!..”

Как они не поймут, что они – обреченные

И что прока вовеки не будет из них?…

Это просто больные иль просто влюбленные,

Чья бездарность бессмертней талантов иных!

1929 г.

РАСПУТНИЦА

Она идет – вы слышите шаги? -

Распутница из дальнего Толедо.

Ее глаза темны. В них нет ни зги.

В ручном мешке – змея, исчадье бреда.

Та путница нехороша собой:

Суха, желта, румянец нездоровый…

И вьется шарф – отчасти голубой,

Отчасти ослепительно пунцовый…

Ее ненасыщаемая страсть

Непривередлива и небрезглива.

Над кем она распространяет власть,

Тот подчиняется ей торопливо.

Кто б ни был ты: почтенный семьянин,

Распутник зрелых лет, невинный отрок,-

Уж как пути свои ни измени,

Найдет, – и тело с нею распростерто…

И женщинам, и девушкам не скрыть

Тел, обреченных в чувственность трибаде:

Лесбийской ей захочется игры -

Долой напрядывающие пряди!

Когда ж она восхочет всей семьи,

Томит в объятьях всех поочередно

И, из мешка не выпростав змеи,

Изласканных дает ей жалить со дна…

Куда ведет тебя, беспутный путь,

Весь в стружках гробовых из-под рубанка?

К кому из нас ты вздумаешь прильнуть

В своей ужасной нежности, испанка?

1927 г.

САХАРА АНТРЕПРИЗЫ

Гайдаров, Гзовская, Нелидов

(Как хорошо иметь друзей!)

В Берлине были в роли гидов

(Я в прозе жизни ротозей…)

Среди Сахары антрепризы

Мне импресарио ища,

Искусно все мои капризы

Прикрыв обширностью плаща

Доброжелательства к поэту…

И вот нашли мне целых три,

Которым, правда, алтари

Искусства чужды, но монету

Антрепренеры свято чли,

И живо вечер испекли

На пламени моих горений,

Чтоб эмигрантская толпа

Впивала звуковые pas

“Мороженого из сирени”,

Ландо моторного Зизи,

Ленивой Нелли в будуаре

И той развратнице в муаре,

Какую, как ты ни грузи

В шампанское под ананас,

Не пустят все же на Парнас!

Но автору за мастерскую

Скульптурность вход всегда открыт,

Где Фету Пушкин говорит:

– О Северянине тоскую!..

1923 г.

У ГЗОВСКОЙ

Очей незримые ирисы

Благоуханно-хороши.

Ах, нет утонченней актрисы

И артистичнее души!

Нередко, невзирая на ночь,

Засиживались впятером.

– Читайте, милый “Северяныч”,

И мы Вам с радостью прочтем,-

Твердила ласково и мягко

Она, прищурясь и куря.

И пенил душу я в честь Вакха,

Живя, сверкая и горя!

Красив, как римлянин, Гайдаров

Встает и всех лазорит он:

Нам звоном бархатных ударов

Виолончелит баритон.

Ольга Владимировна сценки

Рассказывает про детей,

Как мальчик плакал из-за пенки,

Иль эпизод из жизни швей…

Подносит нам “видатель видов”,

Ироник с головы до ног,

Он, обаятельный Нелидов,

Колюче-лавровый венок.

Столичный житель, из Азовска

Какой-нибудь провинциал,

Пред кем блеснула “пани Гзовска”,

Ответно чувствами бряцал

С ней, несмотря на тьму и на ночь,

Нам было ярко и светло.

И был целован “Северяныч”,

Как матерью дитя, в чело…

1923 г.

ГРУСТНАЯ ГНУСЬ

Позвал меня один знакомый,

Веселой жизни акробат,

Рокфором городским влекомый,

В берлинское кафэ “Трибад”.

Был вечер мглистый и дождливый,

Блестел и лоснился асфальт

С его толпою суетливой.

Мы заказали “Ривезальт”.

Смотря на танцы лесбиянок -

Дев в смокингах и пиджачках,

На этих гнусных обезьянок

С животной похотью в зрачках…

И было тошно мне от этой

Столичной мерзости больной,

От этой язвы, разодетой

В сукно и нежный шелк цветной.

Смотря на этот псевдо-лесбос,

На этот цикл карикатур,

Подумал я: “Скорее в лес бы,

В зеленолиственный ажур!”

И церемонно со знакомым

Простясь, я вышел на подъезд,

Уколот городским изломом,

С мечтой: бежать из этих мест.

1923 г.

ПРОГУЛКИ В TIERGARTEN

Мы часто по Unter den Linden

Ходили в Tiergarten нагой,

И если б Рейхстаг не был вправо,

Его мы задели б ногой.

Не очень-то люб нам парламент

За то, что в нем партий очаг.

А мы беспартийные птицы

С природой в нептичьих очах…

Не нравится нам и Tiergarten

Он тощ, как немецкий обед…

Но больше всего не по вкусу

В том парке “Аллея Побед”.

“Аллея Побед” – это значит,

Что “эти” напали на “тех”,

Что “те” побежденные пали,

А “эти” содеяли грех…

Мы в поисках вечных природы,

Хотя получили Ergarz

Ходили по Unter den Linden

В Tiergarten в кольце из палацц…

1923 г.

ИХ ОБРАЗ ЖИЗНИ

Чем эти самые живут,

Что вот на паре ног проходят?

Пьют и едят, едят и пьют -

И в этом жизни смысл находят…

Надуть, нажиться, обокрасть,

Растлить, унизить, сделать больно…

Какая ж им иная страсть?

Ведь им и этого довольно!

И эти-то, на паре ног,

Так называемые люди

“Живут себе”… И имя Блок

Для них, погрязших в мерзком блуде,-

Бессмысленный, нелепый слог…

1923

ЧЕМ БОЛЬШЕ – TEM МЕНЬШЕ

Чем больше книг сухих, научных,

Тем меньше лирики в сердцах.

Чем больше лиц научно-скучных,

Тем меньше смеха на устах.

Чем больше поездов курьерских,

Тем меньше девственных лесов.

Чем больше сабель офицерских,

Тем меньше борон и плугов.

Чем больше фабрик граммофонных,

Тем меньше трудных арф в домах.

Чем больше трубок телефонных,

Тем меньше тонов в голосах.

Чем больше объявлений брачных,

Тем меньше браков по любви.

Чем больше песенок кабачных,

Тем меньше трелят соловьи.

Чем больше танцев ресторанных,

Тем меньше ценящих балет.

Чем больше войн и боли в ранах,

Тем меньше, меньше в жизни лет!..

1923 г.

УНИЧТОЖЬТЕ ПАРТИЙНОСТЬ!

Партийность – источник всех зол и всех бед:

Отбросьте партийность и ждите побед,

Побед окрыленного духа.

Одна только партия пусть да живет,

И будет ей доброе имя: Народ

Желанное имя для слуха.

Нет партий в природе, и, если кричишь,

Что кошка ест птицу, то кошка не чиж:

Пусть в птицу вцепляется кошка.

Но ты не животное, ты – Человек,

Кто б ни был ты – негр, англичанин иль грек -

Подумай об этом немножко…

Зверей дрессировка культурит. Людей

Культурит величье вселенских идей,

Религия, музы, наука.

Культурит еще человеческий род

Крылатое светлое слово: Вперед,

Любовь, всепрощенье и мука.

Так бросьте партийность – причину вражды,

Устройте повсюду селенья-сады,

Мечтайте о солнечном чуде.

Будь счастлив, живуший в долинах у рек,

Будь счастлив, что имя твое: Человек!

Что все человечество – Люди!

1923

НЕ ГОВОРИТЕ О КУЛЬТУРЕ

Пока нужны законы людям,

Не говорите о культуре.

Пока сосед грозит орудьем,

Не говорите о культуре.

Пока земля льет кровь людскую,

Не говорите о культуре.

Пока о братстве я тоскую,

Не говорите о культуре.

Пока есть “бедный” и “богатый”,

Не говорите о культуре.

Пока дворцы идут на хаты,

Не говорите о культуре.

Пока возможен в мире голод,

Не говорите о культуре.

Пока на группы мир расколот,

Не говорите о культуре.

Пока есть “иудей” и “эллин”,

Не говорите о культуре.

Пока смысл жизни обесцелен,

Не говорите о культуре.

Пока есть месть, вражда, погромы,

Не говорите о культуре.

Пока есть арестные домы,

Не говорите о культуре.

Пока нет равенства и братства,

Но есть запрет и есть цензура,

Пока возможно святотатство,

Культура ваша – не культура!

1928 г.

ЧЕМ ОНИ ЖИВУТ

Они живут политикой, раздорами и войнами,

Нарядами и картами, обжорством и питьем,

Интригами и сплетнями, заразными и гнойными,

Нахальством, злобой, завистью, развратом и нытьем.

Поэтов и мыслителей, художников не ведают,

Боятся, презирают их и трутнями зовут.

Зато потомство делают, трудясь над ним, как следует,

И убежденно думают, что с пользою живут!..

1928 г.

ЖАЖДУЩИЕ ВОЙН

Культурный зверь на двух ногах -

Я утверждаю – жаждет крови:

Ему в войне открыты нови

Разбогатиться на скорбях…

Убив, ограбить мертвеца -

Пленяющая ум возможность…

Итак, да здравствует безбожность

И беззастенчивость лица!

Растлить девицу на войне -

Не преступленье, а геройство.

Так зверь, войны постигший свойство,

Не просто зверь, а зверь вдвойне.

В слюнявой жажде грабежа,

От нетерпения дрожа,

Двуногий зверь стремится в битву…

Прими, о Бог, мою молитву,

Святую скорбь мою пойми:

Не называй зверей людьми!..

1923 г.

ПРИВИЛЕГИЯ КУЛЬТУРЫ

Пусть привилегией культуры

Пребудут впредь все кутежи…

Пусть дураки и с ними дуры

Утонут в море пьяной лжи.

Пусть в диком пьянстве и разврате

Найдут себе купельный жбан

Цивилизованные рати

Леса клеймящих горожан.

Пусть сохлый, чахлый мозг иссушат

Вконец в усладах городских,

Пусть городом себя задушат -

Презренные! Что мне до них!

До революции великой,

Во время, после и всегда -

Они живут толпой безликой,

Они живут ордою дикой

Без святости и без стыда.

Я объявил войну культуре,

И городу, и кабаку.

Я ухожу в свои лазури,

В свою священную тоску.

О перевоспитаньи мира,

О перелюденьи людей

Бряцай, бичующая лира!

Растрелься, вешний соловей!

Я ухожу в Природу удить

И, удя, мыслить с торжеством,

Людей мечтая перелюдить,

Земным их сделав божеством!

1923 г.

БУДЬ СПРАВЕДЛИВ!

Мир с каждым днем живет убоже,

Культура с каждым днем гнилей.

К тебе взываю я, о Боже:

Своих избранников жалей!

Всеудушающие газы

Живому уготовил зверь.

Клеймом карающей проказы

Ты порази его теперь!

Пусть уничтожит зверь двуногий

Себе подобного, но тех,

Кто с ним не на одной дороге,

Кто создан для иных утех,

Того, Великий Бог, помилуй,

В нем зверское очеловечь,

И, растворясь в природе милой,

Он станет каждый лист беречь.

1923 г.

ОСЕННИЙ РЕЙС

1

Мечты о дальнем чуждом юге…

Прощай, осенний ряд щетин:

Под музыку уходит “Rugen”

Из бухты ревельской в Штеттин.

Живем мы в опытовом веке,

В переоценочном, и вот -

Взамен кабин, на zwischen-deck'e

Дано нам плыть по глади вод…

Пусть в первом классе спекулянты,

Пусть эмигранты во втором,-

Для нас же места нет: таланты

Пусть в трюме грязном и сыром…

На наше счастье лейтенанты

Под старость любят строить дом,

Меняя шаткую стихию

На неподвижный материк,-

И вот за взятку я проник

В отдельную каюту, Тию

Щебечет, как веселый чиж

И кувыркается, как мышь…

Она довольна и иронит:

“Мы – как банкиры, как дельцы,

Почтеннейшие подлецы…

Скажи, нас здесь никто не тронет?”

Я твердо отвечаю: “Нет”,

И мы, смеясь, идем в буфет.

Садимся к столику и в карту

Мы погружаем аппетит.

В мечтах скользят сквозь дымку Tartu

И Tal1inn с Rakvere. Петит

Под аппетитным прейс-курантом

Смущает что-то нас: “В буфет

Вступая, предъявлять билет”.

В переговоры с лейтенантом

Вступаю я опять, и нам

В каюту есть дают: скотам

И zwischen-deck'цам к спекулянтам

Вход воспрещен: ведь люди там,

А мы лишь выползки из трюма…

На море смотрим мы угрюмо,

Сосредоточенно жуем,

Вдруг разражаясь иронизой

Над веком, денежным подлизой,

И символически плюем

В лицо разнузданного века,

Оскотившего человека!..

2

Октябрьский полдень. Полный штиль.

При двадцатиузловом ходе

Плывем на белом пароходе.

Направо Готланд. Острый шпиль

Над старой киркой. Крылья мельниц

И Висби, Висби вдалеке!..

По палубе несется кельнер

С бутылкой Rheingold'a в руке.

За пароходом вьются чайки,

Ловя бросаемый им хлеб,

И некоторые всезнайки

Уж знают (хоть узнать им где б?),

Что “гений Игорь-Северянин,

В Штеттин плывущий, нa борту”.

Все смотрят: где он? Вот крестьянин,

Вот финн с сигарою во рту,

Вот златозубая банкирша,

Что с вершей смешивает виршу,

Вот клетчатый и бритый бритт.

Где я – никто не говорит,

А только ищет. Я же в куртке

Своей рыбачьей, воротник

Подняв, стремлю чрез борт окурки,

Обдумывая свой дневник.

Луч солнца матово-опалов,

И дым из труб, что льнет к волне,

На фоне солнца, в пелене

Из бронзы. “RЬ gen” без причалов

Идет на Сванемюнде. В шесть

Утра войдем мы в Одер: есть

Еще нам время для прогулок

По палубам. Как дико гулок

Басящий “RЬ gen”'a гудок!

Лунеет ночь. За дальним Висби

Темнеет берега клочок:

Уж не Миррэлия ль? Ах, в высь бы

Подняться чайкой – обозреть

Окрестности: так грустно ведь

Без сказочной страны на свете!..

Вот шведы расставляют сети.

Повисли шлюпок паруса.

Я различаю голоса.

Лунеет ночь. И на востоке

Броженье света и теней.

И ночь почти уж на истеке.

Жена устала. Нежно к ней

Я обращаюсь, и в каюту

Уходим мы, спустя минуту.

3

Сырой рассвет. Еще темно.

В огнях зеленость, алость, белость.

Идем проливом. Моря целость

Уже нарушена давно.

Гудок. Ход тише. И машины

Застопорены вдруг. Из мглы

Подходит катер. Взор мышиный

Из-под очков во все углы.

То докторский осмотр. Все классы

Попрошены наверх. Матрос,

Сзывавший нас, ушел на нос.

И вот пред доктором все расы

Продефилировали. Он

И капитан со всех сторон

Осматривают пассажиров,

Ища на их пальто чумы,

Проказы или тифа… Мы,

Себе могилы в мыслях вырыв,

Трепещем пред обзором… Но

Найти недуги мудрено

Сквозь платье, и пальто, и брюки…

Врач, заложив за спину руки,

Решает, морща лоб тупой,

Что все здоровы, и толпой

Расходимся все по каютам.

А врач, свиваясь жутким спрутом,

Спускается по трапу вниз,

И вот над катером повис.

Отходит катер. Застучали

Машины. Взвизгнув, якоря

Втянулись в гнезда. И в печали

Встает октябрьская заря.

А вот и Одэр, тихий, бурый,

И топь промозглых берегов…

Итак, в страну былых врагов

Попали мы. Как бриттам буры,

Так немцы нам… Мы два часа

Плывем по гниловатым волнам,

Haiu пароход стремится “полным”.

Вокруг убогая краса

Германии почти несносна.

И я, поднявши паруса

Миррэльских грез, – пусть переносно!-

Плыву в Эстонию свою,

Где в еловой прохладе Тойла,

И отвратительное пойло -

Коньяк немецкий – с грустью пью.

Одна из сумрачных махин

На нас ползет, и вдруг нарядно

Проходит мимо “Ариадна”.

Два поворота, и – Штеттин.

1928 г.

СТИХИ О НУЖДЕ И ДОСТАТКЕ

Мой юный друг стал к лету ветше

От нескончаемой Нужды,

От расточаемой вражды

Людской вокруг, и я поэтше

Своей сказал: “Что ж! якоря

Поднимем мы, да за моря!”

Нужда осталась позади,

И повстречался нам Достаток.

Мы прожили с ней дней десяток,

И вдруг заекало в груди:

Река моя и дом мой – где?

Пойдем домой, хотя б к Нужде…

Мой дух стал ветше на чужбине

В Достатке больше, чем в Нужде.

Я стосковался по рябине

И по форелевой воде…

Я говорю своей поэтше:

“Не быть в Эстонии мне ветше,

Чем здесь, в Берлине”. И зимой

Мы поспешили к ней домой.

Свершилось чудо: снова юнью

Завесенел усталый дух.

И зорче глаз, и чутче слух,

И ждет душа весну-чарунью.

И как стыдлива здесь Нужда,

А там Достаток – без стыда!..

1923 г.

МЫ ВЕРНЕМСЯ…

Мы вернемся к месту нашей встречи,

Где возникли ласковые речи,

Где возникли чистые мечты,

Я, увидев нашей встречи место,

Вспомню дни, когда была невеста

Ты, моя возлюбленная, ты!

Берлин

1922 г.

НА ЗОВ ПРИРОДЫ

Ползла, как тяжкая секстина,

На Ревель “Wasa” в декабре

Из дымно-серого Штеттина

На Одере, как на одре…

Как тихоходка-канонерка,

В час восемь делая узлов,

Трусящею рысцой ослов

Плыла эстонка-иноверка.

В сплошной пронзающий туман,

Свивавшийся с ночным покровом,

Свисток вонзался зычным зовом;

Но вот поднялся ураган,

И пароход, “подобно щепке”

(Простите за стереотип!),

Бросался бурей и не гиб

Лишь оттого, что были крепки

Не пароходные болты,

Не корпус, даже не машины,

А наши нервы и мечты…

Остервенелые дружины

Балтийских волн кидались вспять

Разбитые о дряхлый корпус.

То выпрямляясь вся, то сгорбясь,

Старушка двигалась опять.

Спустя три дня, три темных дня,

Мы в Ревель прибыли в Сочельник.

Как в наш приморский можжевельник,

Тянуло к Праздникам меня!

На цикл блистательных побед

Своих берлинских не взирая,

Я помнил давний свой обет:

Когда, в истоме замирая,

О лесе загрустит душа,

Стремиться в лес: не для гроша,

А для души мне жизнь земная…

Я все отброшу, отшвырну -

Всю выгоду, всю пользу, славу,

Когда душа зовет в дубраву

Иль на озера под луну!

Я лирик, а не спекулянт!

Я не делец, – дитя большое!

И оттого-то мой талант

Владеет вашею душою!

Я непрактичностью горжусь,

Своею “глупостью” житейской

Ко всей культуре европейской

Не подхожу и не горжусь.

И пусть я варвар, азиат,-

Я исто-русский сын природы,

И мне закаты и восходы -

Дороже городских услад.

Изысканного дикаря

Во мне душа, и, от культуры

Взяв все изыски, я в ажуры

Лесов, к подножью алтаря

Природы – Золотого бога -

Иду, сияя и горя,

И этот путь – моя дорога!..

1923 г.

НЕ ПО ПУТИ

И понял я, вернувшись к морю,

Из экс-властительной страны,

Что я “культурой” лишь позорю

Свои лазоревые сны.

Что мне не по пути с “Культурой”,

Утонченному дикарю,

Что там всегда я буду хмурый,

Меж тем как здесь всегда горю.

Что механическому богу

Не мне стремиться на поклон…

Свою тернистую дорогу

И свой колеблющийся трон

Не променяю на иные.

Благословенны вы, леса,

Мне близкие, мои родные,

Где муз святые голоса!

1928 г.

НОВЫЙ ГОД

И снова Новый год пред хатой,

Где я живу, стряхает снег

С усталых ног. Прельшая платой

Хозяев, просит дать ночлег.

Мне истекает тридцать пятый,

Ему идет двадцатый век.

Но он совсем молодцеватый

И моложавый человек -

Былых столетий соглядатай,

Грядущих прорицатель нег,

Цивилизации вожатый,

Сам некультурный печенег.

Его с классической заплатой

На шубе знал еще Олег.

Он входит. Пол трещит дощатый

Под ним: ведь шаг его рассек

Все почвы мира. Вид помятый

Его надежил всех калек

И обездоленных. Под ватой

Шубенки старой – сердца бег,

Бессмертной юностью объятый:

Его приемлет дровосек -

Ваятеля античных статуй,

Виновника зачатья рек…

1922 г.

ФЛАГОВАЯ ГОРА

С отвесной Флаговой горы,-

Где первое свиданье с Тию,-

Когда ты подойдешь к обрыву,

В часы оранжевой поры,

В часы усталые заката,

Увидишь море цвета злата

И кедров синие шары.

Не говори, – не говори

Тогда о прозном, о житейском:

В лученьи стонущей зари,

Как в древнем истинно-еврейском

Творении песен неземных

Царя-поэта Соломона,

Так много отблесков святых

И дуновений анемона,

Волшбы вечеровой игры

И несозданного созданья,-

С отвесной Флаговой горы,

Где с Тию первое свиданье!

1923 г.

ОКТЯБРЬСКИЙ ЛОВ

Уже долины побурели,

Уже деревья отпестрели,

Сон в желтом липовом листке,

И вновь веселые форели

Клюют в порожистой реке.

Брожу я с удочкой в руке

Вдоль симфонической стремнины:

Борись со мной, форель, борись!

Как серьговидный барбарис

Средь лиловатой паутины

Нагих ветвей колючих – ал!

Проковылял на мостик заяц,

И пес, кудлатый пустолаец,

С ним встретясь, только зачихал,

Не помышляя о погоне,-

Русак к нахохленной вороне

На всякий случай прибежал

Поближе… Вдалеке в затоне -

Крик утки. Дождь заморосил…

И трехфунтовые лососки,

Хватая выползня, на леске

Упруго бьются. Что есть сил,

Струнишь лесу, но вот изгибы

Их тел, – и удочка без рыбы…

1924 г.

НА САЛАЗКАХ

А ну-ка, ну-ка на салазках

Махнем вот с той горы крутой,

Из кедров заросли густой,

Что млеют в предвесенних ласках…

Не торопись, дитя, постой,-

Садись удобней и покрепче,

Я сяду сзади и айда!

И лес восторженно зашепчет,

Стряхнув с макушек снежный чепчик,

Когда натянем повода

Салазок и начнем зигзаги

Пути проделывать, в овраге,

Рискуя разможжить мозги…

Ночеет. Холодно. Ни зги.

Теперь домой. Там ждет нас ужин,

Наливка, фрукты, самовар.

Я городов двенадцать дюжин

Отдам за этот скромный дар,

Преподнесенный мне судьбою:

За снежный лес, катанье с гор,

За обезлюденный простор,

За ужин в хижине с тобою

И наш немудрый разговор!

1923 г.

НА ДРОВНЯХ

С крутой горы несутся дровни

На лед морской, – без лошадей,-

И налетают на шиповник,

На снег развеерив детей…

Сплошную массу ягод алых,

Морозом хваченных и вялых,

На фоне моря и песков

Попутно я воспеть готов.

И вновь, под крики и визжанье

Шалящей шалой детворы.

Идет веселое катанье

На лед морской с крутой горы!

l923 г.

ПЕНЬЕ СТИХОВ

О вы, поэзовечера,

Но не на блещущей эстраде,

А на лужайке у костра,-

Не денег, а искусства ради,-

Признательный, забуду ль вас?

Благословен счастливый час,

Когда, свернув и спрятав лески,

Поужинав своей ухой,

Мы возвращаемся домой

Через лесок, где спят березки,

Петь соловьизы, как псалмы,

Петь, как умеем только мы:

Благоговейно, вдохновенно,

Переживая каждый слог…

О, жизнь, простая, как цветок,

Да будешь ты благословенна!

1923 г.

ТЮЛИ ЛУЧИСТЫЕ

От вьюги снег в полях муаров,

Сиренево-голубоват.

И рядом грохотных ударов

Морской пустой простор объят.

Сверкает солнце. Вьюга тюли

Лучисто-снеговые ткет.

Снежинки, – золотые пули,-

Летят в раскрытый смехом рот…

Попали мы на праздник вьюги,

Как дети, радые ему.

А к ночи в призраковом цуге

Увидим самое зиму.

(На миг запнулся стиль надежный,

Но… не “саму”, а “самое”,

Согласно этике падежной,

Звучащей что-то “не тае”…)

1923 г.

ОЗЕРО УЛЬЯСТЭ

(Письмо Б. В. Правдину)

От омнибуса и фиакра

Я возвратился в нашу глушь

Свершать в искусстве Via Sacra[49]

Для избранных, немногих душ.

Мир так жесток, мир так оклавден,

Мир – пронероненный злодей,

И разве я не прав, о Правдин,

Чуждаясь издавна людей?

Я, уподобленный монаху,

Вхожу в лесной зеленый храм.

Не оттого ли альманаху

Названье захотелось Вам

Дать “Via Sacra”, чтоб отметить

Мою священную судьбу?…

Теперь поговорим о лете.

Я летом взять хочу избу

В трех с четвертью верстах от Сондо,

На диком озере в лесу,

Где можно запросто лису

И лося встретить. Горизонты

Для рыбной ловли широки

На Uljaste: мне старики -

Аборигены говорили,

Что там встречаются угри,

Лещи и окуни по три -

И больше! – фунта. Правда, три ли,

Увидим сами, но грибов

И янтареющей морошки

Сбирал я полные лукошки

В тени озерных берегов,

Быв прошлым летом только на день.

Итак, весной, взяв нож свой складень,

Удилища, стихи, табак,

До поздней осени мы будем

С женой, на удивленье людям,

Предпочитающим кабак,

Ловить лешей. А как мы удим,

О6 этом знает каждый: с трех

Утра до самого заката,

На утлом челноке, у ската,

Нос челнока в прибрежный мох

Уткнув, и, в зеркале озерном

Отражены, без лишних слов,

На протяжении часов,

Забыв о всем культурно-вздорном,

С удилищем в руке застыв,

За колебаньем поплавковым

Следить и трезвым и здоровым

Умом постичь, что вот ты жив

В бесспорном – солнечном – значенье

Понятья этого. Влеченье

К природе и слиянье с ней

Мне лучезарней и ясней,

Чем все иные увлеченья.

1923 г.

ОТ ДЭНДИ К ДИКАРЮ

Покинь развращенные улицы,

Где купля, продажа и сифилис,

И, с Божьею помощью, выселясь

Из мерзости, в дом мой приди.

К пресветлому озеру Ульястэ

С его берегами гористыми

И с западными аметистами,

Смолу ощущая в груди.

Излечит эстийское озеро,

Глубокое озеро Ульястэ,

Тебя от столичной сутулости,

Твой выпрямив сгорбленный стан.

Вздохнешь ты, измученный, грезово,

Ты станешь опять человечнее,

Мечтательней, мягче, сердечнее,

Забыв окаянный шантан.

Привыкший к чиновничьей стулости,

Гуляющий только аршинами,

Считающий крыши вершинами

И женщинами “этих” дам,

К просторному озеру Ульястэ

Приди без цилиндра и смокинга

И в том не усматривай шокинга,

Что жив в человеке Адам…

Озеро Uljaste

1923 г.

УЛЬИ КРАСОТЫ

В Везенбергском уезде, между станцией Сонда.

Между Сондой и Каппель, около полотна,

Там, где в западном ветре – попури из Рэймонда,

Ульи Ульясте – то есть влага, лес и луна.

Ульи Ульясте… Впрочем, что же это такое?

И зачем это “что” здесь? почему бы не “кто”?

Ах, под именем этим озеро успокоенное,

Что луна разодела в золотое манто…

На воде мачт не видно, потому что все мачты

Еще в эре беспарусной: на берегах

Корабельные сосны, и меж соснами скачут

Вакхоцветные векши с жемчугами в губах…

В златоштильные полдни, если ясени тихи

И в лесу набухают ледовые грибы,

Зеркало разбивают, бронзовые лещихи,

Окуни надозерят тигровые горбы.

За искусственной рыбкой северный аллигатор,-

Как назвать я желаю крокодильчатых щук,-

Учиняет погоню; вставши к лодке в кильватер,

Я его подгадаю и глазами ищу.

Как стрекозы, трепещут желто-красные травы,

На песке розоватом раззмеились угри,

В опрозраченной глуби стадят рыбок оравы -

От зари до зари. Ах, от зари до зари!

Ненюфары пионят шелко-белые звезды,

Над водою морошка наклоняет янтарь,

Гоноболь отражает фиолетово гроздья.

Храм, и запад закатный – в этом храме алтарь.

Озеро Uljaste

1923 г.

ЖИВЫЕ МОНЕТКИ

Приколов к блузке звончатый ландыш,

Что на грудь аромат свой лиет,

Ты со смехом за вандышем вандыш[50]

Мне бросаешь с плота в галиот…

Я с улыбкой ловлю серебрушки,

Как монетки живые, – снетки

И, любуясь, смотрю на веснушки,

На каштановые завитки…

Ты, из хитрости, взоров не видя,

Продолжаешь метать в галиот,

Уподобленная Немезиде,

Эти рыбки. А ландыш – лиет…

– “Вкусен чай в разрисованной кружке

И зеленые рыбьи битки!” -

Ты кричишь, сыпля мне серебрушки,

Как монетки живые, – снетки…

Попадает за вандышем вандыш

Мне в глаза, в переносье и в рот…

Наконец, невзначай, и свой ландыш

Целишь в сердце мое, бросив плот…

И летишь, исчезая в оплете,

Лукоморьем, срывая цветки,

Ах, твои ноготки в позолоте -

Эти розовые ноготки!

Я догнал бы тебя в галиоте,

Но его погружают… снетки!..

Озеро Uljaste

1923 г.

ЗРЕЮЩАЯ КНИГА

Взыскатель полного безлюдья,

Обрел я озеро в лесу.

В храм смоляного изумрудья

Свою любовь перенесу.

Ты, Ульястэ, в миниатюре

Всю жизнь мне снящийся Байкал:

Не те же ль вспыльчивые бури?

Не тот же ль вид лесистых скал?

На берегах твоих смолистых

И над прозрачной глубиной

Роится столько чувств пречистых

Моей тридцать шестой весной.

Баюкающая ли сизость,

Оторванность ли от людей,

Поющая ли в сердце близость

Подруги найденной моей,

Но только в храме смольных игол

И струйчатого ветерка

Байкальчатого озерка

Я чувствую, как зреет книга.

Озеро Uljaste

1923 г.

В ЗЕЛЕНОМ XPAME

На берегу прозрачного Ульястэ,

Вдалеке от шума и гама,

Где взор не оскверняют улицы,

Среди леса, как зеленого храма,

Я служу тебе, моя Единая,

Любви и преданности молебен,

И мной, кем спета песнь лебединая,

Не утрачен тон, который хвалебен,

Мне хочется сказать тебе, моя девочка,

Что любовь моя не знает изменений,

Что и на заутрени жизни, и на всенощной

Я люблю тебя, как умеет любить только гений!

1923 г.

ПОЛЯНКА ШУСТРОЙ БЕЛКИ

Над озером полянка,

Полянка шустрой белки.

Там фея и вакханка

Затеяли горелки.

Строга, надземна фея,

Вакханка – как чертенок.

И ветерок, арфея

Над озером, так звонок.

Вокруг полянки – сосны,

Под соснами прохлада,

А в ней спесиво-косны,

Как бы из шоколада,

Грибы, что ледовыми

Зовутся знатоками,

И над полянкой – имя

Поэта, точно знамя!..

Озеро Uljaste

1923 г.

СБОР ЗЕМЛЯНИКИ

Мы сбирали с утра землянику,

Землянику сбирали с утра.

Не устану, не брошу, не кину

Находить этот сладкий коралл,

Потому что он живо напомнил,-

Ну скажи, что напомнил он мне?

Отдаюсь упоительным волнам,

И рассудок от них потемнел…

Дай свои земляничные губы:

Я водой из ключа вкус их смыл.

Сколько ягод скопилось в тот угол,-

В тех кустах еще не были мы…

Отденело. И солнце – на убыль.

День коварно одно раздвоил…

Пью твои земляничные губы,

Земляничные губы твои!

Озеро Uljaste

1924 г.

РОНДО

1

Я – как во сне. В стране косноязычной

В глухом лесу, в избушке, в тишине

Для всех чужой, далекий, необычный,

Я – как во сне.

И кажется порой невольно мне,

Что умер я, что голос жизни зычный

Не слышен мне в могильной глубине.

Я стыну весь в привычке непривычной -

Всегда молчать в чужой мне стороне,

И, чувствуя, что я для всех отличный,

Я – как во сне.

2

Проходят дни. В глухом уединенье,

Полузабытый, гасну я в тени…

И вот, хрипя, как ржавой цепи звенья,

Проходят дни.

О, дорогая! мы с тобой одни,

И в этом тоже скрыто упоенье,

Но все-таки трибуну мне верни…

Ты слышишь ли в груди моей биенье?

И блеск, и шум – художнику сродни…

Трибуны нет. И в тяжком раздвоенье

Проходят дни.

3

На пять-шесть дней, не больше, зачастую

Меня влечет в толпу людских теней,

И хочется мне в эту людь густую

На пять-шесть дней…

Что может быть убоже и бедней,

Чем эта людь! О, как я в ней тоскую,

И как всегда безлюдье мне родней!

Но иногда, когда я холостую

Привычку вспомню: быть среди людей,

Я вдруг отчаянно запротестую

На пять-шесть дней…

4

Дай руку мне: мне как-то странно-вяло…

Мне призрачно… Я точно весь в луне…

Чтоб грудь моя бодрее задышала,

Дай руку мне.

О завтрашнем мне странно думать дне,

О настоящем думаю я мало…

Хоть что-нибудь напомни о весне,

Восстанови мотив ее хорала

И, намекнув, что нам наедине

С тобой одной весны недоставало,

Дай руку мне.

5

Быть может – “да”, и также “нет” – быть

может,

Что нам нужны порою города,

Где все нас раздражает и тревожит,-

Быть может – да.

Конечно, это только иногда,

И большей частью город сердце гложет…

Там даже рек вода – как не вода…

Одна природа нас с тобой обожит -

Источник наслажденья и труда.

Не правда ли, что город всех убожит?

Быть может – да…

1924 г.

РОНДО О ПОЦЕЛУЯХ

Ее уста сближаются с моими

В тени от барбарисного куста

И делают все чувства молодыми

Ее уста.

И снова жизнь прекрасна и проста,

И вновь о солнечном томится Крыме

С ума сводящая меня мечта!

Обрадованный, повторяю имя

Благоуханное, как красота,

И поцелуями томлю своими

Ее уста…

1924 г.

РОНДО РОЖДЕСТВЕНСКОГО ДНЯ

1

Они еще живут, кто вырос на мечтаньях,

На старых классиках, прославивших уют

Усадеб родовых, – в своих очарованьях

Они еще живут…

Столетиям вражды не затемнить минут

Счастливой юности в классических свиданьях,

Когда цветет сирень, и соловьи поют…

И пусть народный шквал в оправданных метаньях

Над ними учинил без оправданья суд,

И пусть их больше нет, – в моих воспоминаньях

Они еще живут.

2

Знакомы с детства мне великие созданья

Земных художников в надземном звездном сне

И вы, гуманные, высокие заданья,

Знакомы мне…

И таинство лесов, утопленных в луне,

И просветленных вод осенних трепетанье,

И брат мой соловей, поющий о весне…

Знаком и ты, восторг любовного свиданья,

И, как финал, всегда печаль наедине…

Очаровательные разочарованья

Знакомы мне…

3

(1905 – 1 февраля – 1925)

В мой юбилей все девушки и дамы,

Кем я любим (что может быть светлей!),

Подумают: “Наш Игорь, этот самый…”

В мой юбилей!

На людных улицах, среди аллей

Безлиственных, ход повоенной драмы

Забыв на миг, зардеются алей…

И посетят с молитвой Божьи храмы,

И захотят восторг уснувших дней

Вложить в приветственные телеграммы

В мой юбилей!

25 дек. l924 г.

ТРИОЛЕТЫ

1

Как не любить мне слова “истый”,

Когда от “истины” оно,

Когда в нем смысл таится чистый?

Как не любить мне слова “истый”,

Хотя бы всяческие “исты”

Его и портили давно?

О, истинное слово “истый” -

От истины самой оно!

2

Мне снится книга без ошибок -

О корректуры идеал!

За этот сон сказать спасибо,-

Когда поэзы без ошибок,

Мне хочется. Как сон мой гибок,-

Сон в смокинге, – без одеял:

Ведь в нем – и книги без ошибок,

И корректуры идеал…

3

Могло б не быть и альманаха,

Когда бы не было имен…

Тащи пирата иль монаха

Для заполненья альманаха,

Где имя есть одно… Без страха

Издатель ловок и умен,

Даст денежки для альманаха,

Где имя в группе не имен…

4

Издатель злого современья -

Невежда, жулик, хам и жох.

Шлю мысленно ему ремень я…

Издатель злого современья

Искусству предпочел поленья

И крыльям грез – припрыжку блох…

Издатель злого современья -

Невежда, жулик, хам и жох.

5

Казалось бы, во время ваше,

Когда все меньше с каждым днем

Поэтов с Божеским огнем,-

В такое время, время ваше,-

Беречь бы редкостные чаши,

А критик: “В турий рог согнем!..”

И эта гнусь во время ваше,

Когда нас меньше с каждым днем…

6

Так называемый “поэтик”-

На шубе гения лишь моль…

Любой из Ванек и из Петек -

Теперь художник и поэтик.

И что ж мы видим? Петьки эти

Коронную играют роль,

И каждый норовит поэтик

Испортить шубу, точно моль.

7

Как смеет жалкая бездарность

О даровитости судить

И брызгать грязью в светозарность?

Как смеет жалкая бездарность

Вносить в собор свою базарность

И лик иконный бороздить?

Как смеет жалкая бездарность

О даровитости судить?

8

Какая-то сплошная хлыстань

Вокруг: везде одни хлысты…

Укрой меня от них, о пристань,-

Объяла, обуяла хлыстань,

Ее назойливая свистань,

Ее газетные листы…

Вселенная – сплошная хлыстань,

Где хлест, хлестанье и хлысты!

9

Служить двум божествам не может

Единого Искусства жрец

И оттого свой палец гложет,

Кто двум богам служить не может,

И свой талант нуждой убожит,

Не покидая грез дворец,

Да, прозе услужать не может

Поэзии единой жрец!

10

Искусство или повседневность,-

Да, что-нибудь одно из двух:

Рык прозы или грез напевность,

Искусство или повседневность,-

Дворцовость чувства или хлевность,

Для духа ль плоть, для плоти ль дух…

Искусство или повседневность -

Решительно одно из двух.

11

Художник, будь художник только,

Не умещай в себе дельца,

Не раздробляй себя нисколько.

Художник, будь собою только,-

Пусть ни одна иная ролька

Не исказит тебе лица.

Художник, будь художник только:

Не совмещай с собой дельца…

12

Когда берет художник в долг

У человека развитого,

Тот выполняет лишь свой долг,

Художнику давая в долг,

Оберегая, чтобы толк

Не тронул музника святого,

Берущего в несчастье в долг

У человека развитого.

13

Остерегайся, музарь, брать

Поддержку для себя от хама:

Тебя измучит хамья рать

Упреками, что смел ты брать.

Хам станет так тебя карать,

Что заболеешь ты от срама.

Остерегись, художник, брать

Что-либо для себя от хама.

14

Интеллигентный человек

Гордится музарю подмогой:

Ведь музарь озаряет век.

И всякий чуткий человек,

Живых оберегатель рек,-

Стремится, чтоб своей дорогой

Текла река. Тот – человек,

Кто горд возможною подмогой.

15

Теперь, когда “телятся луны”

И бык “лунеет” от тоски,

Мне хочется порвать все струны,-

Теперь, когда “телятся луны”,

И трупами смердят лагуны,

И вместо гласов – голоски…

О век, когда “телятся луны”

И бык “лунеет” от тоски!..

1923 г.

ПОСЛАНИЕ БОРИСУ ПРАВДИНУ
О ЕГО КОТЕ “БОДЛЭР”

Прекрасно озеро Чудское…

Языков

Ваш кот Бодлэр мне кажется похожим

На чертика, на мышку и крота.

Даст сто очков всем смехотворным рожам

Смешная морда Вашего кота.

Нет любознательней и нет ручнее,

Проказливей и веселей, чем он.

Моя жена (целуется он с нею!)

Уверена, что он в нее влюблен…

О нем мы вспоминаем здесь с тоскою

И лишь о нем поэтова мечта…

О, как прекрасно озеро Чудское,

Создавшее подобного кота.

Двинск, 1927 г.

ШЕЛКОВИСТЫЙ ХЛЫСТИК
ПАРИЖСКИЕ ЖОРЖИКИ

Два Жоржика в Париже

С припрыжкой кенгуру,-

Погуще и пожиже,-

Затеяли игру.

Один, расставя бюсты

Поэтов мировых,

Их мажет дегтем густо,

Оплевывает их.

Другой же тщетно память

Беспамятную трет,

И, говоря меж нами,

Напропалую врет.

Полны мальчишки рвенья,

Достойного похвал,

Из вздора нижут звенья

И издают журнал.

“Звено” мальчишек глупо,

Как полое звено,

Но все ж тарелку супа

Приносит им оно.

Зане есть зритель, падкий

До мыльных пузырей.

Ах, знает мальчик гадкий,

У чьих шалит дверей!

Ведь в том-то все и дело,

Таков уж песни тон:

В столице оголтелой

Живет один Антон.

Его воззренья крайни

На многие дела,

Мальчишек любит втайне,

Их прыть ему мила.

А так как не без веса

Сей старый господин,

Антону льстит повеса

И друг его – кретин.

За это под защиту

Мальчишек взял Антон,

И цыкает сердито

На несогласных он:

Не тронь его мальчишек,-

И жидких, и пустых,

Отчаянных лгунишек,

По-новому простых.

Их шалости глубинны

Их пошлости тонки.

Мальчишки неповинны

За все свои грешки…

“Погуще” и “пожиже”

За старца пьют вино.

Вот почему в Париже

И нижется “Звено”.

1927

Toila

ШЕЛКОВИСТЫЙ ХЛЫСТИК

1

Маленькая беженка

(Род не без скуфьи!..)

Молвила разнеженно:

– Знаете Тэффи?

Катеньке со станции

Очень потрафил

Сей француз из Франции -

Господин Тэффи.-

…Вот что, семя лузгая,-

В-яви, не во сне,-

Дама архи-русская

(Дура петербургская)

Говорила мне.

2

Я от здешней скуки

До того дошла,

Что, взяв книгу в руки,

Всю ее прочла!..

Ничего такого…

Типов никаких…

Как его?… Лескова!

Про Карамзиных…

(На щеках румянец)

Про каких-то пьяниц…

3

От визитов Икса

Хоть в окошко выкинься -

Просит: “Дайте Дикса”…

(Это значит – Диккенса!)

А “эстет”, понятно,

Стал каким-то “эстиком”…

Икса мне приятно,

Стукнув в темя пестиком,

Очень аккуратно

Уложить под крестиком.

4

В первые годы беженства

Тятенька ее был слесарем,

Драматург назывался “пьесарем”…

А теперь своеобразное бешенство:

Поважнела, обзавелась детектором

И – наперекор всем грамматикам -

“Пьесаря” зовет “драматиком”,

А слесаря – архитектором…

5

Сижу на подоконнике

И думаю: что такое поклонники?

Поклонников-то изобилье,

А у поэта – безавтомобилье.

Вокруг “восторги телячьи”,

А у поэта – бездачье!

Паломнические шатанья,

А у поэта – бесштанье!

И потому хорошо, читатели,

Что вы не почитатели,

А то было бы вам очень стыдно,

А поэту – за вас обидно…

1929 г.

ТРИ ЭПИГРАММЫ

1. Зинаида Гиппиус

Всю жизнь жеманился дух полый,

Но ткнул мятеж его ногой,-

И тот, кто был всегда двуполой,

Стал бабой, да еще Ягой.

2. Марина Цветаева

Она цветет не Божьим даром,

Не совокупностью красот.

Она цветет почти что даром:

Одной фамилией цветет.

3. Борис Пастернак

Когда б споткнулся пастор на ком,

И если бы был пастырь наг,

Он выглядел бы Пастернаком:

Наг и комичен Пастернак.

ЭПИГРАММА
НА ОДНУ ПРОВИНЦИАЛЬНУЮ ПОЭТЕССУ

Есть – по теории

Невероятности -

И в этой инфузории

Признаки опрятности.

Saarkь la

1937 г.

СПУТНИКИ СОЛНЦА
ИЗЫСКИ ГОГОЛЯ

Писать мне мысль пришла такая

(Я не сочту ее грехом)

Струей столетнего Токая,[51]

Иначе – пушкинским стихом,

По выраженью Николая

Васильевича, кто знаком,

Не знаю, мало ли вам, много ль,

Но кто зовется все же – Гоголь…

Любовь веснует у него,

Горит лимон в саду пустыни,

И в червонеющей долине -

Повсюдных знаков торжество.

И зимней ночи полусвет

Дневным сменился полумраком…

Все это мог сказать поэт,

Отмеченный парнасским знаком.

А – звукнет крыльев серебро?

А – расквадрачен мир на мили?

В снег[52] из слоновой кости были

Вы вникните, как то остро!-

Растенья выточены. В стиле

Подобном – Гоголя перо.

1925 г.

ДЖИАКОМО ПУЧЧИНИ

В диссонах Пуччини броско

Любила (финал на откосе!)

Певица Флория Тоска

Художника Кварадосси.

В диссонах Пуччини дэнди -

Как Скарпиа – равен шельме.

…Не Ливия ли Берленди?

Не Руффо ли? не Ансельми?

В диссонах Пуччини столько

Насыщенности богемы:

Ты помнишь Мими и Рудольфа -

Героев его поэмы?

А сколько в его пучине,-

В пучине Маnоn немасснэйной,

В пучине диссон Пуччини,-

Грации бётерфлейной!..

Впивая душой Пуччини,

Над безднами вы висели.

О, дикая весть о кончине -

Нескончаемого – в Брюсселе!..

1924 г.

ТРИ ПЕРИОДА

Рифм благородных пансион

Проституировало время.

Жизнь горемычно отгаремя,

В непробудимый впали сон

Все эти грезы, грозы, розы…

Пусть декламические позы

Прияв, на кафедрах чтецы

Трясут истлевшие чепцы

Замаринованных красавиц -

Всех грез, берез, и гроз, и роз,

Пусть болванический мерзавец

В глазах толпы потоки слез

“Жестоким” пафосом пробудит

И пусть мерзавца не осудит

Любитель тошнотворных грез,-

Пусть! время есть, – пусть!

День настанет,

Когда толпа, придя в театр,

Считать ихтиозавром станет

Чтеца, пришедшего в азарт

От этих роз противно-сладких,

И, вызывая без конца

Кривляющегося в припадках

Мамонтовидного чтеца,

Его приемлет, точно чудо…

И в этот день, и в день такой

Ей подадут ушат помой

Футуристического блуда…

А мы, кого во всей стране

Два-три, не больше – вечных, истых,

Уснем в “божественной весне”

И в богохульных футуристах…

Но это не последний день -

Я знаю, будут дни иные:

Мои стихи – мою сирень -

Еще вдохнет моя Россия!

И если я не доживу

До этих дней, моя держава,

Мне на чугунную главу

Венок возложит величаво!

1924 г.

ПОЭТАМ ПОЛЬСКИМ

Восторженное настроенье

Поэтов польских молодых

(Они мои стихотворенья

Читают мне на все лады)

Напоминает, что сиренью

Снега заменятся и льды!..

Ты на отлете, четкий Тувим,

Тебе чеканный путь на Рим.

Пари, о царственный, пари

На родственный тебе Везувий!

И ты, в бразильские лианы

Врубавшийся Слонимский, тут!

Ты созерцал змеиный жгут,

Чти звенья как сицилианы.

И ты, кто ласковей снежинки,

Чей взгляд радушней звука “а”,

Как солнце светишься, Вежинский,

Пронзающее облака!

Три с половиною зимы

Прошло со дня последней встречи.

Разлукой прерванные речи

Легко возобновляем мы.

И Тувим прав, сказав, что легче

Всего вести поэтам речь:

В сердцах так много птичек певчих -

Стихов о росах на заре.

Я руку жму его покрепче,

Изнеженную на пере…

Варшава

31 янв. 1928 г.

БРИНДИЗИ ЛЕО БЕЛЬМОНТУ
(Обед в варшавском “Эрмитаже” 6 окт. 1924 г.)

В честь Вас провозглашенье тоста,

Поверьте, для меня восторг:

Вы – новый Уриэль Акоста!

Вы – “ахер”, кто шаблон отторг!

Воспитаннику Мнемозины,

Ее, подругу Аонид,

Дочь Эхо, нимфы из долины

Пенея, ту, кто озарит

Лучом своих созвучий небо,

Вы рифму, дочь от бога Феба,

Спасали двадцать лет назад,

Как даровитый адвокат,

От клеветы и от наветов

Непоэтических поэтов,[53] -

И я отметить это рад…

В ту невеселую эпоху

Вы дали руку “скомороху”

На обывательском арго -

Поэту русскому большому,[54]

Взглянуть Вы смели “по-иному”

На все новаторство его…

И оттого, – и оттого,

Что Вы, прекрасный чужеземец,

Россию лучше россиян

Познали, Вы клеймились всеми,

Непризнанностью осиян…

Свершали твердо путь свой скользкий

Вы вне пространства, вне времен:

“Онегин” целиком на польский

Не Вами ли переведен?

Пред Вами, витязем в увечьях,

Склонялись правды короли:

Ведь двадцать жизней человечьих

От виселицы Вы спасли![55]

И ныне, путь свой завершая,

Не по заслугам Вы в тени:

Не слишком ли душа большая

В такие маленькие дни?…

Свой тост за Вас провозглашая,

Я говорю: Вы не одни!

Не знаю кто еще, но с Вами

Я вечно впредь наверняка.

И пусть забыты Вы пока,-

Вас благодатными словами

Почтут грядущие века!

1924 г.

НА CMEPTЬ ВАЛЕРИЯ БРЮСОВА

Как жалки ваши шиканья и свист

Над мертвецом, бессмертием согретым:

Ведь этот “богохульный коммунист”

Был в творчестве божественным поэтом!..

Поэт играет мыслью, как дитя,-

Ну как в солдатики играют дети…

Он зачастую шутит, не шутя,

И это так легко понять в поэте…

Он умер оттого, что он, поэт,

Увидел Музу в проститутском гриме.

Он умер оттого, что жизни нет,

А лишь марионетковое джимми…

Нас, избранных, все меньше с каждым днем:

Умолкнул Блок, не слышно Гумилева.

Когда ты с ним останешься вдвоем,

Прости его, самоубийца Львова…

Душа скорбит. Поникла голова.

Смотрю в окно: лес желт, поля нагие.

Как выглядит без Брюсова Москва?

Не так же ли, как без Москвы – Россия?…

Yarnve

l6 окт. 1924 г.

СЕРГЕЮ ПРОКОФЬЕВУ

Перевести Эредиа сонеты -

Заданье конкурса. Недели три

Соревновались в Мюнхене поэты.

Бальмонт и я приглашены в жюри.

Всего же нас, я помню, было трое

И двое вас, воистину живых,

Кто этот конкурс, выдумав, устроил,

Кто воевал, и Вы – один из них.

Кому из вас внимала Карменсита?

(У всех своя, и всякий к ней влеком!)

Но победил поэта композитор,

Причем, оружьем первого – стихом.

Я, перечитывая Ваши письма

С десятеричным повсеместно “i”,

Куда искусствик столь искусно втиснул

Мне похвалы, те вспоминаю дни.

И говорю, отчасти на Голгофе,

Отчасти находясь почти в раю:

– Я был бы очень рад, Сергей Прокофьев,

В Эстийском с Вами встретиться краю.

1927 г.

В БЛОКНОТ ПРИНЦУ ЛИЛИИ

О вы, Принц Лилии, столь белой,

Как белы облака в раю,

Вы, в северном моем краю

Очаровавший изабеллой

Тоску по южному мою,-

Для Вас, от скорби оробелый,

Я так раздумчиво пою.

Я вижу нынешнее лето

В деревне той, где мать моя

Дождалась вечного жилья,

Где снежной пеленой одета

Ее могила, где земля,

Мне чуждая, родною стала,

Где мне всегда недоставало

Спокойствия из-за куска,

Где униженье и тоска…

Но были миги, – правда, миги,-

Когда и там я был собой:

Средь пасмурности голубой

Я вечные твердить мог книги,

Борясь с неласковой судьбой.

Моя звезда меня хранила:

Удачи тмили всю нужду.

Я мог сказать надежно: “Жду”

Не как какой-нибудь Данила,

А как избранник Божества.

За благодатные слова

Мне были прощены все злые.

Да, в ближнего вонзить иглы я

Не мог, и, если чрез семь лет

Расстался с женщиной, с которой

Я счастье кратко знал, нескорый

Финал порукой, что поэт

Тогда решается расстаться,

Когда нельзя уж вместе быть.

Ее не может позабыть

Душа трагичного паяца:

Мне той потери не избыть.

Я так любил свою деревню,

Где прожил пять форельных лет

И где мне жизни больше нет.

Я ныне покидаю землю,

Где мать погребена моя,

И ты, любимая Мария,

Утеряна мной навсегда.

Мне стоит страшного труда

Забыть просторы волевые,-

Вас, милой Эстии края!

Забрызгано людскою грязью

Священное, – темны пути,”

Я говорю теперь “прости”

Прекраснейшему безобразью…

Jь rve, 23.XI. 1921 г.

ЗИНАИДЕ ЮРЬЕВСКОЙ

Она поступила, как Тоска!

Что броситься в пропасть ее побудило? Тоска,

О чем говорят серебристые пряди виска

У женщин нестарых, о чем подтверждает прическа,

Тоскующая уязвляющею сединой,

Такой неуместной и горестно-красноречивой…

Была ли несчастной – не знаю. Но только

счастливой

Исканьем забвенья бросалась с горы ледяной.

1925

СТРАНЫ ПО ЖЮЛЬ-ВЕРНУ

АМЕРИКА(по Жюль-Верну)

Ты, мечта тропическая, рада

Устремить туда крылато танцы,

Где в рубинной Рио-Колорадо

Плещутся порой арауканцы…

Где воды рубиннее задоры -

Что пред ними Колорадо-Рио?-

Пламенят в груди растреадоры,

И дрожит в испуге тольдерия…

Где мустанг, летя в травезиасы,

Зарывает ноги в меданосы

И детей узорной красной расы

Сбрасывает в шутку в эстеросы…

Где под всклики буйного помперо

Злой докас забрасывает лассо,

Уре-Ланквем в скорби горько-серо,

И шуршат волнистые пампасы.

Где плывут, как дымы, жертвы небу

Стонно-раскаленной Аргентины,

Алые туманы Кобу-Лебу,

Застилая пряные картины…

Мчитесь, феерические грезы,

На далекий запад патагонца,

В звонкие окрестности Мендозы,

В пламени литаврового солнца!

Мчитесь в край, где гулко-ломки Анды,

Но на это несмотря, однако,

Все ж охотятся отважно гранды

На верблюдов, истых гуанако…

Мчитесь в край, где шелковы вагоны

И жестоко-жестки флибустьеры.

Мчитесь, грезы, не боясь погони:

Вас от прозы скроют Кордильеры.

1924 г.

АВСТРАЛИЯ (по Жюль-Верну)

За рекой высыхает река

Австралийского материка,

Что края из пучины воздвиг,

А затем серединой возник…

Там деревья меняют кору,

А не листья, а листья ребру

Своему, скрыв поверхность к стволу,

Приказали, остря, как пилу,

Резать яростный солнечный луч…

Там дожди, упадая из туч,

Камень вдруг превращают в песок…

Стебель трав там нежданно высок,

И деревья есть ниже травы…

Представляете ли себе вы,

Что баран со свиной головой,

Что лисицы летят над листвой,

На неравных ногах кенгуру

Скачут, крысы вьют гнезда?… Я тру,

Протираю глаза, точно сон,

Отгоняю, мечтой ослеплен.

Вижу дальше я в грезах своих

Птиц цветистых и звонких, как стих,

Принимающих в гнездах других,-

Прикрыливших к ним в гости друзей,-

Птиц свистящих – подобье бичей,

Птиц волшебных цветов и красы,

Тихо тикающих, как часы,

Птиц, чья песнь точно бой часовой,

Птиц, торчащих напев грустный свой…

На восходе смеются одни,

А другие в закатной тени

Плачут жалобно песней своей…

Вижу в черных тонах лебедей…

Ты законы природы смела,

Океания! как ты смела!

Изо всех из других только ты -

Непоследовательней мечты…

Прав ученый-ботаник Гримар:

Океания – чара из чар!

На законы природы, на свет

Гениальней пародии нет!

Демонический вызов мирам!

Там пассат дует вдоль берегов,

Оттого там сырых нет ветров,

И азота нет в воздухе там:

Кислородом насыщен он весь…

И болезней, которыми здесь

Мы страдаем, в Австралии нет.

Климат мягкий спасает от бед,

Жесткость нравов смягчая… И вот

Я пою австралийский народ,

Кто не знает, что значит война…

– О, престранная в мире страна!..

1924 г.

ДОРОЖНЫЕ ИМПРОВИЗАЦИИ

1

Над Балтикой зеленоводной

Завила пена серпантин:

О, это “Rь gen” быстроходный

Опять влечет меня в Штеттин!

Я в море вслушиваюсь чутко,

Безвестности грядущей рад…

А рядом, точно незабудка

Лазоревый ласкает взгляд.

Знакомец старый – Висби – вправо.

Два года были или нет?

И вот капризно шлет мне Слава

Фатаморгановый привет.

Неизмеримый взор подругин

В глаза впивается тепло,

И басом уверяет “Rь gen”,

Что впереди у нас светло!

Пароход “Rь gen”

14 авг. 1924 г.

2

Подобна улица долине.

В корзине каждой, как в гнезде,

Повсюду персики в Берлине,

В Берлине персики везде!

Витрины все и перекрестки

В вишнево-палевых тонах.

Берлин и персик! вы ль не тезки,

Ты, нувориш, и ты, монах?…

Асфальтом зелень опечалив,

Берлин сигарами пропах…

А бархат персиковый палев,

И персики у всех в устах!

И чувства более высоки,

И даже дым, сигарный дым,

Тех фруктов впитывая соки,

Проникся чем-то молодым!

Я мог бы сделать много версий,

Но ограничусь лишь одной:

Благоухает волей персик

Над всей неволей площадной!

Берлин

23 авг. 1924 г.

3

Еще каких-нибудь пять станций,

И, спрятав паспорт, как девиз,

Въезжаем в вольный город Данциг,

Где нет ни армии, ни виз!

Оттуда, меньше получаса,

Где палевеет зыбкий пляж,

Курорта тонкая гримаса -

Костюмированный голяш…

Сквозь пыльных листьев блеклый шепот

Вульгарничает казино -

То не твое ли сердце, Цоппот,

Копьем наживы пронзено?

И топчет милые аллейки

Твои международный пшют.

Звучат дождинки, как жалейки,

И мокрый франт смешон, как шут…

Цоппот

5 сент. 1924 г.

4

Пойдем на улицу Шопена,-

О ней я грезил по годам…

Заметь: повеяла вервэна

От мимо проходящих дам…

Мы в романтическом романе?

Растет иль кажется нам куст?…

И наяву ль проходит пани

С презрительным рисунком уст?…

Благоговейною походкой

С тобой идем, как не идем…

Мелодий дымка стала четкой,

И сквозь нее мы видим дом,

Где вспыхнут буквы золотые

На белом мраморе: “Здесь жил,

Кто ноты золотом литые

В сейф славы Польши положил”.

Обман мечты! здесь нет Шопена,

Как нет его квартиры стен,

В которых, – там, у гобелена,-

Почудился бы нам Шопен!..

Варшава

1924 г.

5

Уже Сентябрь над Новым Светом

Позолотил свой синий газ,

И фешенебельным каретам

Отрадно мчаться всем зараз…

Дань отдаем соблазнам стольким,

Что вскоре раздадим всю дань…

Глаза скользят по встречным полькам,

И всюду – шик, куда ни глянь!

Они проходят в черных тальмах

И гофрированных боа.

Их стройность говорит о пальмах

Там где-нибудь на Самоа…

Они – как персики с крюшоном:

Ледок, и аромат, и сласть.

И в языке их притушенном

Такая сдержанная страсть…

Изысканный шедевр Guerlain'a -

Вервэна – в воздухе плывет

И, как поэзия Верлэна,

В сердцах растапливает лед.

Идем назад по Маршалковской,

Что солнышком накалена,

Заходим на часок к Липковской:

Она два дня уже больна.

Мы – в расфуфыренном отэле,

Где в коридорах полумгла.

Снегурочка лежит в постели

И лишь полнеет от тепла…

Лик героини Офенбаха

Нам улыбается в мехах,

И я на пуф сажусь с размаха,

Стоящий у нее в ногах.

И увлечен рассказом близким

О пальмах, море и сельце,

Любуюсь зноем австралийским

В игрушечном ее лице…

Варшава

1924 г.

ПОСЛАНИЯ
СОЛНЕЧНОЙ ЖЕНЩИНЕ

А. Д. Б.

У Гетеборгского канала

Есть местность “Солнечный залив”,

Где зорь полярных перелив.

Там женщина, что счастье знала,-

Невероятное, как миф,-

Утерянное вдруг, – бывала,

В слезах печаль свою излив.

Там, под опекой мудрых шведов,

Растет ее ребенок – сын.

Он в жизни у нее один

Восторг. Она, удар изведав,

От преждевременных седин,

От горя и от мрачных бредов

В нем зрит забвенья альмандин…

Быв мужу солнечной женою,

Будь сыну солнечная мать!

Как жизнь ни стала бы ломать

Тебя, пребудь сама собою:

Величественной и простою.

Мечты с Надземным перевив,

Не бойся бедствия сигнала

У Гетеборгского канала -

В местечке “Солнечный залив”!..

1923 г.

“ПАГАНЕЛЮ”

А. Н. Ч.

Не знаю – в этой жизни, в той ли,

Но мне сдается, были в Тойле

Когда-то Вы, мой рыболов.

Сдается это оттого мне,

Что нет для ловли мест укромней

И нет для песен лучших слов.

Мы вскоре ждем весну-вакханку.

Вы, захватив свою датчанку-

Невесту, приезжайте к нам,

Свое исполнив обещанье

Послушать наших рек журчанье,

Побегать с нами по лесам.

Я вспоминаю, как в Берлине

Вы тосковали о долине,

О людях, о восплесках рек,

О говоре священном леса -

Я вспоминаю. Ах, профессор,

Не из людей Вы человек!..

Недаром старого Георга

Вы друг, исполненный восторга,

И Скандинавии певец.

Отдайте ж Брандесу приветы -

Весь жар от русского поэта -

Ловца форелей и сердец!

1923 г.

ВЛАДИМИРУ МАЯКОВСКОМУ

Мой друг, Владимир Маяковский,

В былые годы озорник,

Дразнить толпу любил чертовски,

Показывая ей язык.

Ходил в широкой желтой кофте,

То надевал вишневый фрак.

Казалось, звал: “Окатострофьте,

Мещане, свой промозглый мрак!”

В громоздкообразные строки,-

То в полсажени, то в вершок,-

Он щедро вкладывал упреки

Тому, кто звал стихи “стишок”…

Его раскатный, трибунальный,

Толпу клонящий долу бас

Гремел по всей отчизне сальной,

Где поп, жандарм и свинопас.

В те годы черного режима

Мы подняли в искусстве смерч.

Володя! Помнишь горы Крыма

И скукой скорченную Керчь?

О вспомни, вспомни, колобродя

Воспоминаний дальних мгу,

В Гурзуф и Ялту, мой Володя,

Поездку в снежную пургу.

В авто от берегов Салгира

С закусками и коньяком

И этот кошелек банкира,

Вдруг ставший нашим кошельком!

Ты помнишь нашу Валентину,

Что чуть не стала лишь моей?!

Благодаря тебе, я вынул

Из сердца “девушку из фей”…

И, наконец, ты помнишь Сонку,

Почти мою, совсем твою,

Такую шалую девчонку,

Такую нежную змею?…

О, если ты, Владимир, помнишь

Все эти беглые штрихи,

Ты мне побольше, поогромней

Швырни ответные стихи!

24 янв. 1923 г.

КУЗИНЕ ШУРЕ

А. М. К.

Вы пишете, моя кузина,

Что Вам попался на глаза

Роман “Падучая стремнина”,

Где юности моей гроза,

Что вы взволнованы романом,

Что многие из героинь

Знакомы лично Вам, что странным

Волненьем сверженных святынь

Объяты Вы, что я, Вам чуждый

До сей поры, стал меньше чужд,

Что Вы свои былые нужды

Среди моих – Вам чуждых – нужд

В моем романе отыскали,

И что моих запросов ряд

Подобен Вашим, что едва ли

Я буду сходству, впрочем, рад…

Подход к любви, подход к природе,

Где глаз не столько, сколько слух,

И все другое в этом роде

Вы говорите в письмах двух…

Спасибо, дорогая Шура:

Я рад глубокому письму.

Изысканна его структура

И я ль изысков не пойму?

Все, все, что тонко и глубоко,

Моею впитано душой,-

Я вижу жизнь неоднобоко.

Вы правы: я Вам не чужой!

1923 г.

ИЗ “ПИСЕМ К ПЕРВОЙ”

Мы пять минут назад пришли из парка.

О, если б знала ты, как он красив!

Предвешний снег, вчера белевший марко,

Сегодня снова чист. Остановив

Начавшееся таянье, ночная

Метель опять вернула нам зиму.

Я не горюю вовсе потому,

Что это лишь на день, моя родная:

Ведь завтра снова солнце загремит

В свои победоносные литавры,

И голову весна украсит в лавры

Северновешней девушке Лилит…

Весь парк в горах. Он кедрово-сосново-

Еловый. Много тут и пихт густых.

Он каждый день выглядывает ново

На склонах гор отвесных и крутых.

Посередине парка вьется тонко

Извилистая журчная речонка,

Где в изобилье черная форель,

Которую вылавливаем ловко,-

Лишь поднесет к устам своим свирель

Пленительный на севере апрель -

Я и моя подруга-рыболовка,

К реке ведет громадной буквой “Эс”

Отлогая дубовая аллея,

Куда мы любим летом под навес

Дубов войти, а там, за ней, белея

На противоположной стороне

Реки, на скалах, в синей тишине

Седых, голубоватых, в виде рамок

Растущих, кедров – спит изящный замок,

Где сорок пять покоев. Но штандарт

Над башнею давно уже разорван.

Лишь изредка на шпиль присядет ворон -

Достойный лихолетья злого бард…

А под горой, под тридцатисаженной

Слоистой и цветистой крутизной,

Своею сизо-голубой волной

Плеща о берег, солнцем обожженный

В златоиюльский изумрудный зной

Утонченное призрачное море

Балтийское – во всем своем просторе.

Есть в парке грот, у замка, над рекой,

Где ручеек прозрачный, еле слышно

Журча, течет. А перед входом пышно

Цветет шиповник розовой стеной.

В саду фруктовом груши и черешни,

В оранжерее крупный виноград

И персики. И я, как инок, рад

Бродить средь них в день светозарно-вешний.

Под осень ал колючий барбарис,

Из узких ягод чьих готовим литры

Ликера, упоительные цитры,

И наши знатоки – один, Борис,

Нарциссов принц, и Александр, принц лилий,

Ему приписывают свойство крылий,

С чем даже я, из знатоков знаток,

Не стану спорить, пробуя глоток…

Итак, для твоего, голубка, взора

Я набросал окрестность замка Орро.

От нашей хижины в полуверсте,

Он виден из окна моей рабочей

Залитой светом комнаты, где очи

Фелиссы мне твердят о красоте!

1922

ЛУЧЕЗАРОЧКА

1

Сирень расцветала белая,

Фиолевая сирень.

И я, ничего не делая,

Пел песни весь Божий день.

Тогда только пол-двадцатого

Исполнилось мне едва,-

И странно ли, что листва

Казалась душе объятою

Дыханием Божества?

2

На дачи стремились дачники,-

Поскрипывали возы.

И дети, закрыв задачники,

Хранившие след слезы,

Ловили сачками бабочек

И в очере козерог,

И вечером у дорог

Подпрыгивала бодро жаба,

Чеканящая свой скок.

3

Мы жили у водной мельницы

И старенького дворца.

Салопницы и постельницы

Там сплетничали у крыльца.

Противные вы, сплетницы,-

Единственное пятно

На том, что забыть грешно.

Пусть вам, забияки-сплетницы,

Забвение суждено.

4

Была небольшая яхточка

Построена мужичком,

Не яхточка, а барахточка,

Любившая плыть вверх дном…

Была она лишь двухместная,

И, если в ней плыть вдвоем,

Остойчива под веслом;

Но третьего, – неуместного,-

Выкидывала ничком…

5

Моя дорогая Женичка

Приехала вечерком

И, наскоро три вареничка

Покушав, полубегом

Отправилась прямо на речку,

И я поспешил за ней,

В бесшумье ночных теней

Любимую Лучезарочку

Катая, прижать тесней.

6

…

7

Всю ночь мы катались весело,

Друг к другу сердца крыля.

Подруга моя повесила

Шаль мокрую у руля.

Ты помнишь? ты не забыла ли

Того, что забыть нельзя,

И что пронеслось, скользя?

Да, полно, все это было ли?

Расплылась воды стезя.

8

Любимая! самая первая!

Дыханье сосновых смол!..

Была не всегда жизнь стервою -

Твердит мне твое письмо,

Летящее в дни июльские,

Пятнадцать веков спустя

(Не лет, а веков, дитя!)

Чтоб дни свои эсто-мулльские

Я прожил, о сне грустя…

9

Пустяк, ничего не значащий,

Значенья полн иногда,-

И вот я, бесслезно плачущий,

Былые воздвиг года.

Лета вы мои весенние,-

На яхточке пикники,

Шуршащие тростники,-

Примите благоговение

Дрожащей моей руки.

10

Рука, слегка оробелая…

Былого святая сень…

Сирень расцветала белая,

Фиолевая сирень!

Как трогательны три вареничка,

И яхточка, и вуаль,

И мокрая эта шаль,

И ты, дорогая Женичка,

Чье сердце – моя скрижаль!

1922 г.

АПОФЕОЗ

Моя литавровая книга -

Я вижу – близится к концу.

Я отразил культуры иго,

Природу подведя к венцу.

Сверкают солнечные строфы,

Гремят их звонкие лучи.

Все ближе крест моей Голгофы

И все теснее палачи…

Но прежде, чем я перестану

На этом свете быть собой,

Я славить солнце не устану

И неба купол голубой!

Я жажду, чтоб свершали туры

Созвездья бурно над землей.

Я жажду гибели культуры

Ненужной, ложной и гнилой!

Я жажду вечного зеленца,

Струящего свой аромат.

Они звенят, литавры солнца!

Они звенят! Они звенят!

И в этом звоне, в этом громе,

И в этой музыке лучей

Я чувствую, как в каждом доме

Живой сверкает горячей!

1923 г.

МЕДАЛЬОНЫ
Сонеты и вариации о поэтах, писателях и композиторах

1. АНДРЕЕВ

Предчувствовать грядущую беду

На всей земле и за ее пределом

Вечерним сердцем в страхе омертвелом

Ему ссудила жизнь в его звезду.

Он знал, что Космос к грозному суду

Всех призовет, и, скорбь приняв всем телом,

Он кару зрил над грешным миром, целом

Разбитостью своей, твердя: “Я жду”.

Он скорбно знал, что в жизни человечьей

Проводит Некто в сером план увечий,

И многое еще он скорбно знал,

Когда, мешая выполненью плана,

В волнах грохочущего океана

На мачту поднял бедствия сигнал.

1926

2. АПУХТИН

Вы помните ли полуанекдот,

Своей ничтожностью звучащий мило,

Как девочка у матери спросила,

Смотря на вздутый недугом живот:

“Он настоящий дядя или вот,

Нарочно так?” – Мы, посмотрев уныло,-

По-девочкину, на его чернила,

Вопрос предложим вкусу самый тот…

Из деликатности вкус не ответит.

Но вы – вы, подрастающие дети,

Поймете, верю, чутче и живей

Красноречивое его молчанье.

Тебе ж, певец, скажу я в оправданье:

– Ты был достоин публики своей.

1926

3. АРЦЫБАШЕВ

Великих мало в нашей жизни дней,

Но жизнь его – день славный в жизни нашей.

Вам, детки, солидарные с папашей,

Да будет с каждым новым днем стыдней.

Жизнь наша – бред. Что Санин перед ней? -

Невинный отрок, всех вас вместе краше!

Ведь не порок прославил Арцыбашев,-

Лишь искренность, которой нет родней.

Людей им следовать не приглашая,

Живописал художник, чья большая,-

Чета не вашим маленьким, – коря

Вас безукорно, нежно сострадая,

Душа благоуханно-молодая

Умучена законом дикаря.

1927

4. АХМАТОВА

Послушница обители Любви

Молитвенно перебирает четки.

Осенней ясностью в ней чувства четки.

Удел – до святости непоправим.

Он, Найденный, как сердцем ни зови,

Не будет с ней в своей гордыне кроткий

И гордый в кротости, уплывший в лодке

Рекой из собственной ее крови.

Уж вечер. Белая взлетает стая.

У белых стен скорбит она, простая.

Кровь капает, как розы, изо рта.

Уже осталось крови в ней немного,

Но ей не жаль ее во имя Бога;

Ведь розы крови – розы для креста…

1925

5. БАЙРОН

Не только тех он понял сущность стран,

Где он искал – вселенец – Человека,

Не только своего не принял века,-

Всех, – требовательный, как Дон-Жуан.

Британец, сам клеймящий англичан,

За грека биться, презирая грека,

Решил, поняв, что наилучший лекарь

От жизни – смерть, и стал на грани ран.

Среди аристократок и торговок

Искал внутри хорошеньких головок

Того, что делает людей людьми.

Но женщины для песнопевца воли

Объединились вплоть до Гвиччиоли

В угрозу леди Лэмб: “Remember me”.[56]

1927

6. БАЛЬЗАК

В пронизывающие холода

Людских сердец и снежных зим суровых

Мы ищем согревающих, здоровых

Старинных книг, кончая день труда.

У камелька, оттаяв ото льда,

Мы видим женщин, жизнь отдать готовых

За сон любви, и, сравнивая новых

С ушедшими, все ищем их следа.

Невероятных призраков не счесть…

Но “вероятная невероятность” есть

В глубинных книгах легкого француза,

Чей ласков дар, как вкрадчивый Барзак,

И это имя – Оноре Бальзак -

Напоминанье нежного союза…

1925

7. БЕТХОВЕН

Невоплощаемую воплотив

В серебряно-лунящихся сонатах,

Ты, одинокий, в непомерных тратах

Души, предвечный отыскал мотив.

И потому всегда ты будешь жив,

Окаменев в вспененностях девятых,

Как памятник воистину крылатых,

Чей дух – неумысляемый порыв.

Создатель Эгмонта и Леоноры,

Теперь тебя, свои покинув норы,

Готова славить даже Суета,

На светоч твой вперив слепые очи,

С тобой весь мир. В ответ на эту почесть -

Твоя презрительная глухота.

1927

8. БИЗЕ

Искателям жемчужин здесь простор:

Ведь что ни такт – троякий цвет жемчужин.

То розовым мой слух обезоружен,

То черный власть над слухом распростер.

То серым, что пронзительно остер,

Растроган слух и сладко онедужен,

Он греет нас, и потому нам нужен,

Таланта ветром взбодренный костер.

Был день – толпа шипела и свистала.

Стал день – влекла гранит для пьедестала.

Что автору до этих перемен!

Я верю в день, всех бывших мне дороже,

Когда сердца вселенской молодежи

Прельстит тысячелетняя Кармен!

1926

9. БЛОК

Красив, как Демон Врубеля для женщин,

Он лебедем казался, чье перо

Белей, чем облако и серебро,

Чей стан дружил, как то ни странно, с френчем…

Благожелательный к меньшим и меньшим,

Дерзал – поэтно видеть в зле добро.

Взлетел. Срывался. В дебрях мысли брел.

Любил Любовь и Смерть, двумя увенчан.

Он тщетно на земле любви искал:

Ее здесь нет. Когда же свой оскал

Явила Смерть, он понял: – Незнакомка…

У рая слышен легкий хруст шагов:

Подходит Блок. С ним – от его стихов

Лучащаяся – странничья котомка…

1925

10. БОДЛЕР

В туфле ли маленькой – “Les fleurs du mal”,[57]

В большом ли сердце – те же результаты:

Не злом, а добродетелью объяты

Земнившие небесную эмаль.

В днях юности – семи грехов скрижаль

И одуряющие ароматы.

Благочестивые придут закаты,

И целомудрия до боли жаль.

Ты в комнаты вечерний впустишь воздух,

О ледяных задумаешься звездах,

Утончишь слух, найдешь для тела тишь.

И выпрыгнут обиженно в окошки

Грехом наэлектриченные кошки,

Лишь пса раскаянья ты присвистишь.

1926

11. БОРАТЫНСКИЙ

Ложь радостей и непреложье зол

Наскучили взиравшему в сторонке

На жизнь земли и наложили пленки

На ясный взор, что к небу он возвел.

Душой метнулся к северу орел,

Где вздох крылатый теплится в ребенке,

Где влажный бог вкушает воздух тонкий,

И речи водопада внемлет дол.

Разочарованному обольщенья

Дней прежних не дадут отдохновенья

И горького не усладят питья.

С оливой мира смерть, а не с косою.

Так! в небе не смутит его земное,

Он землю отбывал без бытия…

1926

12. БРЮСОВ

Его воспламенял призывный клич,

Кто б ни кричал – новатор или Батый…

Не медля честолюбец суховатый,

Приемля бунт, спешил его постичь.

Взносился грозный над рутиной бич

В руке самоуверенно зажатой,

Оплачивал новинку щедрой платой

По-европейски скроенный москвич.

Родясь дельцом и стать сумев поэтом,

Как часто голос свой срывал фальцетом,

В ненасытимой страсти все губя!

Всю жизнь мечтая о себе, чугунном,

Готовый песни петь грядущих гуннам,

Не пощадил он – прежде всех – себя…

1926

13. ПОЛЬ БУРЖЕ

Как должного ему я не воздам,

Как я пройду своей душою мимо

Того, кем нежно, бережно хранима

Благая сущность девствуюших дам?

Сквернит мужская черствость часто храм

Душ, на земле взыскавших серафима,

Есть тонкий аромат в удушье дыма

Так называемых “мещанских” драм.

Как будто обыватель без души?…

И как его ты, критик, ни круши,

Блажен, в душе найти сумевший душу.

И если, кончив том, вздохнешь: “Уже?…”

Я думаю, я правды не нарушу,

Признав твой возглас честью для Бурже!

1925

14. БУНИН

В его стихах – веселая капель,

Откосы гор, блестящие слюдою,

И спетая березой молодою

Песнь солнышку. И вешних вод купель.

Прозрачен стих, как северный апрель.

То он бежит проточною водою,

То теплится студеною звездою,

В нем есть какой-то бодрый, трезвый хмель.

Уют усадеб в пору листопада.

Благая одиночества отрада.

Ружье. Собака. Серая Ока.

Душа и воздух скованы в кристалле.

Камин. Вино. Перо из мягкой стали.

По отчужденной женщине тоска.

1925

15. БЕЛЫЙ

В пути поэзии, – как бог, простой

И романтичный снова в очень близком,-

Он высится не то что обелиском,

А рядовой коломенской верстой.

В заумной глубине своей пустой -

Он в сплине философии английском,

Дивящий якобы цветущим риском,

По существу, бесплодный сухостой…

Безумствующий умник ли он или

Глупец, что даже умничать не в силе -

Вопрос, где нерассеянная мгла.

Но куклу заводную в амбразуре

Не оживит ни золото лазури,

Ни переплеск пенснэйного стекла…

1926

16. ВЕРБИЦКАЯ

К ней свысока относится Парнас,

Ее поставив вне литературы:

Ах, Искренность! твоей фюрирутуры

Хрусталинки на крыльях – бред для нас…

Парнасу вторит Критика: “Она

Способна развратить, всмотритесь в туры

Ее идей…” И вот для креатуры

Читательской она, как грех, нужна…

Но несмотря на все ее бессилье

(Верней – благодаря ему!), обилье

Поклонников – печалящий симптом:

Находит в-ней охотник за бациллой

Разврата то, роднящее с гориллой,

Чего она не вкладывала в том…

1926

17. ВЕРДИ

Поют на маскированном балу

Сердца красавиц, склонные к измене.

А преданный сердцам певучий гений

Подслушивает их, таясь в углу.

О сквозь столетья розовую мглу,

Впитав исполненную наслаждений

Песнь их сердец, пред нами будит тени

Мелодий, превратившихся в золу…

Пусть эта песнь в огне своем истлела!

Ренато, Риголетто и Отелло,

Эрнани, Амонасро и Фальстаф,

Перепылав, все растворилось в тверди,

Взнесенные в нее крылами Верди,

Нас и золою греть не перестав.

1926

18. ВЕРЛЕН

Абсент, питавший грубость апаша,

В нем ласковые пробуждал оттенки.

Телесные изничтожала стенки

Полетом опьяненная душа.

Он, глубь души вином опустоша,

Уподоблял себя демимонддэнке,

Кого врач Ужас выбрал в пациентки,

И умерщвлял с улыбкой, не спеша.

Он веет музыкальною вуалью,

Он грезит идеальною печалью,

В нем бирюзового тумана плен.

В утонченностях непереводимый,

Ни в чем глубинный, в чуждости родимый.

Ни в ком неповторимый Поль Верлен.

1926

19. ЖЮЛЬ ВЕРН

Он предсказал подводные суда

И корабли, плывушие в эфире.

Он фантастичней всех фантастов в мире

И потому – вне нашего суда.

У грез беспроволочны провода,

Здесь интуиция доступна лире,

И это так, как дважды два – четыре,

Как всех стихий прекраснее – вода.

Цветок, пронизанный сияньем светов,

Для юношества он и для поэтов,

Крылатых друг и ползающих враг.

Он выше ваших дрязг, вражды и партий.

Его мечты на всей всемирной карте

Оставили свой животворный знак.

1927

20. ВИСНАПУ

В нем есть протест, простор и глубина,

И солнце в колыбель ему запало:

В цветок огнистый ночи под Купала

Поверил он, в чьем имени – весна.

Он умудрен, – и песнь его грустна:

Мерцанье в ней печального опала.

Ах, буря не одна его трепала!

Он молчалив. Душа его ясна.

Он, патриотом будучи, вселенен,

Трудолюбив, но склонен к бодрой лени

Благочестивых северных полей.

Вот он идет по саду, поливая

Возделанный свой сад, а полевая

Фиалка за оградой все ж милей…

Замок Hrastovec Slovenija

22-IХ-1933

21. ГАМСУН

Мечта его – что воск, и дух – как сталь.

Он чувствовать природу удостоен.

Его родил безвестный миру Лоэн -

Лесной гористый север Гудбрансталь.

Норвежских зим губительный хрусталь,

Который так божественно спокоен.

Дитя и зверь. Анахорет и воин.

Фиорда лед и оттепели таль.

Его натуре северного Барда

Изменнически-верная Эдварда,

Пленительная в смутности, ясна.

А город ему кажется мещанкой,

“С фантазиею, вскормленной овсянкой”,

Что в клетку навсегда заключена.

1925

22. ГИППИУС

Ее лорнет надменно-беспощаден,

Пронзительно-блестящ ее лорнет.

В ее устах равно проклятью “нет”

И “да” благословляюще, как складень.

Здесь творчество, которое не на день,

И женский здесь не дамствен кабинет…

Лью лесть ей в предназначенный сонет,

Как льют в фужер броженье виноградин.

И если в лирике она слаба

(Лишь издевательство – ее судьба!)-

В уменье видеть слабость нет ей равной.

Кровь скандинавская прозрачней льда,

И скован шторм на море навсегда

Ее поверхностью самодержавной.

1926

23. ГЛИНКА

В те дни, когда уже, казалось, тмила

Родную музу муза чуждых стран,

Любимую по-русски звал Руслан

И откликалась русская Людмила.

Мелодию их чувств любовь вскормила.

Об их любви поведал нам Баян,

Кому был дар народной речи дан,

Чье вдохновенье души истомило.

Нелепую страну боготворя,

Не пожалел он жизни за царя,

Высоконареченного Профаном,

Кто, гениальность Глинки освистав,

Чужой в России учредил устав:

Новатора именовать болваном.

1926 – 1931

24. ГОГОЛЬ

Мог выйти архитектор из него:

Он в стилях знал извилины различий.

Но рассмешил при встрече городничий,

И смеху отдал он себя всего.

Смех Гоголя нам ценен оттого,-

Смех нутряной, спазмический, язычий,-

Что в смехе древний кроется обычай:

Высмеивать свое же существо.

В своем бессмертье мертвых душ мы души,

Свиные хари и свиные туши,

И человек, и мертвовекий Вий -

Частица смертного материала…

Вот, чтобы дольше жизнь не замирала,

Нам нужен смех, как двигатель крови…

1926

25. ГОНЧАРОВ

Рассказчику обыденных историй

Сужден в удел оригинальный дар,

Врученный одному из русских бар,

Кто взял свой кабинет с собою в море…

Размеренная жизнь – иному горе,

Но не тому, кому претит угар,

Кто, сидя у стола, был духом яр,

Обрыв страстей в чьем отграничен взоре…

Сам, как Обломов, не любя шагов,

Качаясь у японских берегов,

Он встретил жизнь совсем иного склада,

Отличную от родственных громад,

Игрушечную жизнь, чей аромат

Впитал в свои борта фрегат “Паллада”.

1926

26. ГОРЬКИЙ

Талант смеялся… Бирюзовый штиль,

Сияющий прозрачностью зеркальной,

Сменялся в нем вспененностью сверкальной,

Морской травой и солью пахнул стиль.

Сласть слез соленых знала Изергиль,

И сладость волн соленых впита Мальвой.

Под каждой кофточкой, под каждой тальмой -

Цветов сердец зиждительная пыль.

Всю жизнь ничьих сокровищ не наследник,

Живописал высокий исповедник

Души, смотря на мир не свысока.

Прислушайтесь: в Сорренто, как на Капри,

Еще хрустальные сочатся капли

Ключистого таланта босяка.

1926

27. Т. А. ГОФМАН

Вокруг нас жуть: в трагичном и смешном,

В сопутнике живом таится призрак.

Фарфор бездушный часто больше близок,

Чем человек. И стерта грань меж сном.

Иным заранее предрешено

Могущество ничтожного карниза.

Во всем таится месть, вражда и вызов.

Любить Мечту и то порой грешно.

Как прорицательна болезнь фантаста,

Ведущая здоровых к бездне часто,

Сокрытой их здоровьем от очей.

Провидец в лике отблесков столиких,

Не величайший ли из всех великих

Поэтов Гофман в ужасе речей?

1926

28. ГРИГ

Тяжелой поступью проходят гномы.

Все ближе. Здесь. Вот затихает топ

В причудливых узорах дальних троп

Лесов в горах, куда мечты влекомы,

Студеные в фиордах водоемы.

Глядят цветы глазами антилоп.

Чьи слезы капают ко мне на лоб?

Не знаю, чьи, но как они знакомы!

Прозрачно капли отбивают дробь,

В них серебристо-радостная скорбь,

А капли прядают и замерзают.

Сверкает в ледяных сосульках звук.

Сосулька сверху падает на луг,

Меж пальцев пастуха певуче тает.

1927

29. ГУМИЛЕВ

Путь конквистадора в горах остер.

Цветы романтики на дне нависли.

И жемчуга на дне – морские мысли -

Трехцветились, когда ветрел костер.

Их путешественник, войдя в шатер,

В стихах свои писания описьмил.

Уж как Европа Африку не высмей,

Столп огненный – души ее простор.

Кто из поэтов спел бы живописней

Того, кто в жизнь одну десятки жизней

Умел вместить? Любовник, Зверобой,

Солдат – все было в рыцарской манере.

…Он о Земле тоскует на Венере,

Вооружась подзорною трубой.

1926 – 1927

3О. ДОСТОЕВСКИЙ

Его улыбка – где он взял ее?-

Согрела всех мучительно-влюбленных,

Униженных, больных и оскорбленных,

Кошмарное земное бытие.

Угармонированное свое

В падучей сердце – радость обреченных,

Истерзанных и духом исступленных -

В целебное он превратил питье.

Все мукой опрокинутые лица,

Все руки, принужденные сложиться

В крест на груди, все чтущие закон,

Единый для живущих – Состраданье,

Все, чрез кого познали оправданье,

И – человек почти обожествлен.

1926

31. ДУЧИЧ

“Любовь к тебе была б тебе тюрьмой:

Лишь в безграничном женщины – граница”.

Как тут любить? И вот Дубровник снится,

Возникший за вспененною кормой.

Ах, этой жизни скучен ход прямой,

И так желанна сердцу небылица:

Пусть зазвучит оркестр, века немой,

Минувшим пусть заполнится страница.

“Земная дева ближе к небесам,

Чем к сердцу человеческому”,– сам

Он говорит, и в истине той – рана.

Как тут любить? А если нет любви,

Сверкни, мечта, и в строфах оживи

Всю царственность республики Ядрана.

Замок Hrastouec Slovenija

5-IХ-1933

32. ДЮМА

Дни детства. Новгородская зима.

Листы томов, янтарные, как листья.

Ах, нет изобразительнее кисти,

Как нет изобретательней ума.

Захватывающая кутерьма

Трех мушкетеров, участь Монте-Кристья.

Ты – рыцарство, ты – доблесть бескорыстья,

Блистательнейший Александр Дюма.

Вся жизнь твоя подобна редкой сказке.

Обьектом гомерической огласки

Ты был всегда, великий чародей.

Любя тебя, как и во время оно,

Перед тобой клоню свои знамена,

Мишень усмешек будничных людей.

1927

33. ЕСЕНИН

Он в жизнь вбегал рязанским простаком,

Голубоглазым, кудреватым, русым,

С задорным носом и веселым вкусом,

К усладам жизни солнышком влеком.

Но вскоре бунт швырнул свой грязный ком

В сиянье глаз. Отравленный укусом

Змей мятежа, злословил над Иисусом,

Сдружиться постарался с кабаком…

В кругу разбойников и проституток,

Томясь от богохульных прибауток,

Он понял, что кабак ему поган…

И богу вновь раскрыл, раскаясь, сени

Неистовой души своей Есенин,

Благочестивый русский хулиган…

1925

34. ЖЕРОМСКИЙ

Он понял жизнь и проклял жизнь, поняв.

Людские души напоил полынью.

Он постоянно радость вел к унынью

И, утвердив отчаянье, был прав.

Безгрешных всех преследует удав.

Мы видим в небе синеву пустынью.

Земля разделена с небесной синью

Преградами невидимых застав.

О, как же жить, как жить на этом свете,

Когда невинные – душою дети -

Обречены скитаться в нищете!

И нет надежд. И быть надежд не может

Здесь, на земле, где смертных ужас гложет,-

Нам говорил Жеромский о тщете.

1926

35. ЗOЩЕHKO

– Так вот как вы лопочете? Ага!-

Подумал он незлобиво-лукаво.

И улыбнулась думе этой слава,

И вздор потек, теряя берега.

Заныла чепуховая пурга,-

Завыражался гражданин шершаво,

И вся косноязычная держава

Вонзилась в слух, как в рыбу – острога.

Неизлечимо-глупый и ничтожный,

Возможный обыватель невозможный,

Ты жалок и в нелепости смешон!

Болтливый, вездесущий и повсюдный,

Слоняешься в толпе ты многолюдной,

Где все мужья своих достойны жен.

l927

36. ВЯЧЕСЛАВ ИВАНОВ

По кормчим звездам плыл суровый бриг

На поиски угаснувшей Эллады.

Во тьму вперял безжизненные взгляды

Сидевший у руля немой старик.

Ни хоры бурь, ни чаек скудный крик,

Ни стрекотанье ветреной цикады,

Ничто не принесло ему услады:

В своей мечте он навсегда поник.

В безумье тщетном обрести былое

Умершее, в живущем видя злое,

Препятствовавшее венчать венцом

Ему объявшие его химеры,

Бросая морю перлы в дар без меры,

Плыл рулевой, рожденный мертвецом.

1926

37. ГЕОРГИЙ ИВАНОВ

Во дни военно-школьничьих погон

Уже он был двуликим и двуличным:

Большим льстецом и другом невеличным,

Коварный паж и верный эпигон.

Что значит бессердечному закон

Любви, пшютам несвойственный столичным,

Кому в душе казался всеприличным

Воспетый класса третьего вагон.

А если так – все ясно остальное.

Перо же, на котором вдосталь гноя,

Обмокнуто не в собственную кровь.

И жаждет чувств чужих, как рыбарь – клева;

Он выглядит “вполне под Гумилева”,

Что попадает в глаз, минуя бровь…

1926. Valaste

38. ИНБЕР

Влюбилась как-то Роза в Соловья:

Не в птицу роза – девушка в портного,

И вот в давно обычном что-то ново,

Какая-то остринка в нем своя…

Мы в некотором роде кумовья:

Крестили вместе мальчика льняного -

Его зовут Капризом. В нем родного -

Для вас достаточно, сказал бы я.

В писательнице четко сочетались

Легчайший юмор, вдумчивый анализ,

Кокетливость, печаль и острый ум.

И грация вплелась в талант игриво.

Вот женщина, в которой сердце живо

И опьяняет вкрадчиво, как “мумм”.

1927

39. КЕЛЛЕРМАН

Материалистический туннель

Ведет нежданно в край Святого Духа,

Над чем хохочет ублажитель брюха -

Цивилизации полишинель.

Хам-нувориш, цедя Мускат-Люнель,

Твердит вселенной: “Покорись, старуха:

Тебя моею сделала разруха,-

Так сбрось капота ветхую фланель…”

Но в дни, когда любовь идет по таксе,

Еще не умер рыцарь духа, Аксель,

Чьей жизни целью – чувство к Ингеборг.

И цело завещанье Михаила

С пророчеством всему, что было хило,

Любви вселенческой познать восторг!

1926

4О. КИПЛИНГ

Звериное… Зуб острый. Быстрый взгляд.

Решительность. Отчаянность. Отвага.

Борьба за жизнь – девиз кровавый флага.

Ползут. Грызутся. Скачут. И палят.

Идиллии он вовсе невпопад:

Уж слишком в нем кричат инстинкты мага.

Пестрит пантера в зарослях оврага.

Ревет медведь, озлясь на водопад.

Рисует он художников ли, юнг ли,

Зовет с собой в пустыни или джунгли,

Везде и всюду – дым, биенье, бег.

Забыть ли нам (о нет, мы не забудем!),

Чем родственен звероподобным людям

Приявший душу зверя человек…

1926

41. КОЛЬЦОВ

Его устами русский пел народ,

Что в разудалости веселой пляса,

Beк горести для радостного часа

Позабывая, шутит и поет.

От непосильных изнурен забот,

Чахоточный, от всей души пел прасол,

И эту песнь подхватывала масса,

Себя в ней слушая из рода в род.

В его лице черты родного края.

Он оттого ушел, не умирая,

Что, может быть, и не было его

Как личности: страна в нем совместила

Все, чем дышала, все, о чем грустила,

Неумертвимая, как божество.

1925

42. КОНАН ДОЙЛЬ

Кумир сопливого ученика,

Банкира, сыщика и хулигана,

Он чтим и на Камчатке, и в Лугано,

Плод с запахом навозным парника.

Помилуй Бог меня от дневника,

Где детективы в фабуле романа

О преступленьях повествуют рьяно,

В них видя нечто вроде пикника…

“Он учит хладнокровью, сметке, риску,

А потому хвала и слава сыску!” -

Воскликнул бы любитель кровопийц,

Меня всегда мутило от которых…

Не ужас ли, что землю кроет ворох

Убийственных романов про убийц?

1926

43. КУЗМИН

В утонченных до плоскости стихах -

Как бы хроническая инфлуэнца.

В лице все очертанья вырожденца.

Страсть к отрокам взлелеяна в мечтах.

Запутавшись в эстетности сетях,

Не без удач выкидывал коленца,

А у него была душа младенца,

Что в глиняных зачахла голубках.

Он жалобен, он жалостлив и жалок.

Но отчего от всех его фиалок

И пошлых роз волнует аромат?

Не оттого ль, что у него, позера,

Грустят глаза – осенние озера,-

Что он, – и блудный, – все же Божий брат?…

1926

44. КУПРИН

Писатель балаклавских рыбаков,

Друг тишины, уюта, моря, селец,

Тенистой Гатчины домовладелец,

Он мил нам простотой сердечных слов…

Песнь пенилась сиреневых садов -

Пел соловей, весенний звонкотрелец,

И, внемля ей, из армии пришелец

В душе убийц к любви расслышал зов…

Он рассмотрел вселенность в деревеньке,

Он вынес оправданье падшей Женьке,

Живую душу отыскал в коне…

И чином офицер, душою инок,

Он смело вызывал на поединок

Всех тех, кто жить мешал его стране.

1925

45. ЛЕРМОНТОВ

Над Грузией витает скорбный дух -

Невозмутимых гор мятежный Демон,

Чей лик прекрасен, чья душа – поэма,

Чье имя очаровывает слух.

В крылатости он, как ущелье, глух

К людским скорбям, на них взирая немо.

Прикрыв глаза крылом, как из-под шлема,

Он в девушках прочувствует старух.

Он в свадьбе видит похороны. В свете

Находит тьму. Резвящиеся дети

Убийцами мерещатся ему.

Постигший ужас предопределенья,

Цветущее он проклинает тленье,

Не разрешив безумствовать уму.

1926

46. МИРРА ЛОХВИЦКАЯ

Я чувствую, как музыкою дальней

В мой лиственный повеяло уют.

Что это там? – фиалки ли цветут?

Поколебался стих ли музыкальный?

Цвет опадает яблони венчальной.

В гробу стеклянном спящую несут.

Как мало было пробыто минут

Здесь, на земле, прекрасной и печальной!

Она ушла в лазурь сквозных долин,

Где ждал ее мечтанный Ванделин,

Кто человеческой не принял плоти,

Кто был ей верен многие века,

Кто звал ее вселиться в облака,

Истаясь обреченные в полете…

1926

47. ЛЕСКОВ

Ее низы – изморина и затерть.

Российский бабеизм – ее верхи.

Повсюду ничевошные грехи.

Осмеркло все: дворец и церкви паперть.

Лжет, как историк, даже снега скатерть:

Истает он, и обнажатся мхи,

И заструят цветы свои духи,

Придет весна, светла как божья матерь,

И повелит держать пасхальный звон,

И выйдет, как священник на амвон,

Писатель, в справедливости суровый,

И скажет он: “Обжора Шерамур,

В больной отчизне дураков и дур

Ты самый честный, нежный и здоровый”.

1927

48. МЕТЕРЛИНК

В земных телах подземная душа,

В своем же доме все они не дома,

Тревожит их планет других истома.

Дышать им нечем: дышат не дыша.

Луч солнечный – угрозней палаша

В глубоком преломленье водоема.

Жизнь на Юпитере кому знакома,

Что жизнь земных дворцов и шалаша?

Они глухие здесь, они слепые -

Все умирающие неживые,

Как с белыми ресницами Малэн.

Но зрячи в слепоте и тонкосухи

Глухонемые к трепетанью мухи,-

Как и они, – попавшей в липкий плен.

1926

49. МАЙН РИД

Я знаю, в детстве увлекались вы

Страной, где тлеет кратера воронка,

Где от любви исходит квартеронка

И скачут всадники без головы.

Где из высокой – в рост людской – травы

Следит команч, татуирован тонко,

За играми на солнышке тигренка,

И вдруг – свистящий промельк тетивы.

О той стране, где в грезах вы гостили

И о которой в снах своих грустили,

Красноречиво с вами говорит

Вождь светлых душ, в чьем красочном колчане

Таланта стрелы, скромный англичанин,

Друг юношества, капитан Майн Рид.

1925

50. МАРГЕРИТ

Стыдом и гневом грудь моя горит,

Когда себя не видя в мальчуганке,

Морализирующие поганки

Грязь льют на имя – “Виктор Маргерит”.

От гнева и немой заговорит,

Когда амфоры превратив в лоханки,

Бездушье безразличной элегантки

Грязнит вино помоями корыт…

Что ж, торжествуйте, хамы-нувориши,

Кто подлостью набил дома под крыши,

Чей мозг не более, чем камамбер…

“Вселенная в границах. Беспредельна

Одна лишь глупость человечья”,– дельно

Уже давно сказал Густав Флобер.

1926

51. МАЯКОВСКИЙ

Саженным – в нем посаженным – стихам

Сбыт находя в бродяжьем околотке,

Где делает бездарь из них колодки,

В господском смысле он, конечно, хам.

Поет он гимны всем семи грехам,

Непревзойденный в митинговой глотке.

Историков о нем тоскуют плетки

Пройтись по всем стихозопотрохам…

В иных условиях и сам, пожалуй,

Он стал иным, детина этот шалый,

Кощунник, шут и пресненский апаш:

В нем слишком много удали и мощи,

Какой полны издревле наши рощи,

Уж слишком он весь русский, слишком наш!

1926

52. МОПАССАН 1

Трагичный юморист, юмористичный трагик,

Лукавый гуманист, гуманный ловелас,

На Францию смотря прищуром зорких глаз,

Он тек по ней, как ключ – в одебренном овраге.

Входил ли в форт Beaumonde[58] пред ним

спускались флаги.

Спускался ли в Разврат – дышал как водолаз,

Смотрел, шутил, вздыхал и после вел рассказ

Словами между букв, пером не по бумаге.

Маркиза ль, нищая, кокотка ль, буржуа,-

Но женщина его пленительно свежа,

Незримой, изнутри, лазорью осиянна…

Художник-ювелир сердец и тела дам,

Садовник девьих грез, он зрил в шантане храм,

И в этом – творчество Гюи де Мопассана.

Апрель 1912

Петербург

53. МОПАССАН 2

Все, что на паруснике “Bel-ami”[59]

Продумал он о людях непреложно:

Людьми не возмущаться невозможно,

Кто знал зверей, зовущихся людьми.

Понять способный суть войны, пойми:

В ее обожествленье все безбожно,

Как и в ее величье все ничтожно,

Как в чести здесь – в бесчестье для семьи…

Все на земле – с землею соразмерно:

Непривлекательна земная скверна,

И преходяща дней земных гряда.

Семь муз земных – лишь семеро уродов…

Для всех времен, как и для всех народов,

Одно есть постоянство: Никогда.

1926

54. НАДСОН

Любовью к ближним щедро оделен,

Застенчивый, больной, несчастный лично,

Без голоса он вздумал петь публично,

Хвалой толпы бесслухой окрылен.

Он за глагол глаголов награжден

При жизни был. Стих плакал паралично.

Все в этой славе было неприлично:

Хвала глупцов и книги льнущей лен…

Неопытная в стиле юнокудрость,

Идейную в нем отыскала мудрость,

Его своим поэтом нарекла.

И умер Надсон, сам того не зная,

Что за алмазы приняла родная

Страна его изделья из стекла…

1926

55. НЕКРАСОВ

Блажен, кто рыцарем хотя на час

Сумел быть в злую, рабскую эпоху,

Кто к братнему прислушивался вздоху

И, пламенея верой, не погас.

Чей хроменький взъерошенный Пегас

Для Сивки скудную оставил кроху

Овса, когда седок к царю Гороху

Плелся поведать горестный рассказ…

А этот царь – Общественное Мненье,-

В нем видя обладателя именья

И барственных забавника охот,

Тоску певца причислил к лицемерью;

Так перед плотно запертою дверью

Рыдал Некрасов, русский Дон Кихот.

1925

56. НЕМИРОВИЧ-ДАНЧЕНКО

Его возжег огнистый Дагестан

И Грузия, жемчужина Кавказа.

Ему дан дар цветистого рассказа,

Воображенья лебедь с детства дан.

Ни перед кем свой моложавый стан

Он не склонял. Не закрывая глаза,

Он в битвы шел, исполненный экстаза,

Но человека чтил всех в мире стран.

Скиталец по векам, свободы друг,

Он север ощущает, как и юг,

И двести книг создав, он сам не книжник.

Он – наш Жюль Верн, он – истинный поэт.

И, юноша восьмидесяти лет,

Он – Генерала Белого сподвижник.

1925

57. ОДОЕВЦЕВА

Все у нее прелестно – даже “ну”

Извозчичье, с чем несовместна прелесть…

Нежданнее, чем листопад в апреле,

Стих, в ней открывший жуткую жену…

Серпом небрежности я не сожну

Посевов, что взошли на акварели…

Смущают иронические трели

Насторожившуюся вышину.

Прелестна дружба с жуткими котами,-

Что изредка к лицу неглупой даме,-

Кому в самом раю разрешено

Прогуливаться запросто, в побывку

Свою в раю вносящей тонкий привкус

Острот, каких эдему не дано…

1926

58. ЭЛИЗА ОЖЕШКО

Отпенился фруктовый сад. И рьян

Луч солнечный, встревожив ароматы.

Незримая душа струится мяты,

И с ней сливает струйку валерьян.

Заполонил бушующий бурьян

Куртины роз. Гортензии изъяты.

Крокетусы запущенно-лохматы.

Глядит на голубой цикорий Ян.

И голубеет в пахаре преданье

О тезке-предке, выбравшем заданье:

Мечту труда увидеть наяву.

“Рви лебеду – и там, где было немо,

Жизнь зазвенит”,– подбадривает Неман,

Любовно омывающий Литву.

1926

59. ОФФЕНБАХ

Трагические сказки! Их лишь три.

Во всех мечта и колдовство фантазий,

Во всех любовь, во всех душа в экстазе,

И всюду смерть, куда ни посмотри.

О сказочные звуки, где внутри

Тщета любви и нежность в каждой фразе…

Какая скорбь почти в святом рассказе!

О, Время! ты глаз Памяти не три.

Пусть сон мотивов, сказочно-тревожных,

Мне сердца чуть не рвущих, невозможных

В уловленной возможности своей,-

Пусть этот сон всю жизнь мою мне снится,

Дабы иным ему не замениться,-

Сон музыки, которой нет больней!

1921

6О. РЕЙМОНТ

Сама земля – любовница ему,

Заласканная пламенно и нежно.

Он верит в человечество надежно

И человеку нужен потому.

Я целиком всего его приму

За то, что блещет солнце безмятежно

С его страниц, и сладко, и элежно

Щебечущих и сердцу, и уму.

В кромешной тьме он радугу гармоний

Расцвечивал. Он мог в кровавом стоне

Расслышать радость. В сердце мужика -

Завистливом, себялюбивом, грубом -

Добро и честность отыскав, с сугубым

Восторгом пел. И это – на века.

1926

61. РЕМАРК

Он, как Евангелье, необходим

И, как насущность, он евангеличен.

Тем отличителен, что он отличен

От славословящих огонь и дым.

Пусть не художник он, но, раз своим

Пером способен быть междуязычен

И необычным, будучи обычен,

Нас волновать, преклонимся пред ним.

Покуда Конторек – заметь, историк!-

Городит чушь, наш жребий будет горек,

И нам сужден в удел вороний карк.

Я требую, чтоб дети с первой парты

Усвоили, что для вселенской карты

Священно имя скромное – Ремарк.

Toila

21 янв. 1933

62. РИМСКИЙ-КОРСАКОВ

Мы любим с детства ночь под Рождество,

Когда бормочет о царе Салтане

И о невесте царской няня Тане,

Ушедшей в майской ночи волшебство.

Дивчата с парубками, в колдовс. тво

Вовлечены, гуторят на поляне,

Как пел Садко в глубоком океане,

Пленен морским царем, пленив его.

К ним выйдя в эту пору, ты увидишь

Сервилию, невидимый град Китеж,

Кащея, Золотого петушка…

Взгрустйется о Снегурочке. Сев в санки,

О Младе вспомнив, ставши к Псковитянке

Искать путей, не сыщешь ни вершка…

1926

63. РОЛЛАН

Чистейший свет струится из кустов

Пред домиком в Вильневе под Лозанной,

Свет излучающий и осиянный,

Каким всю жизнь светился Жан-Кристоф.

О, этот свет! В нем аромат цветов!

Свободу духа встретил он “Осанной”!

Свободы царь, свободы раб, внестанный

Мятеж души воспеть всегда готов.

Быть на земле нетрудно одиноким

Лишь тем, кто подвигом горит высоким,

Кто заключил в душе своей миры,

Кому насилья демон ненавистен,

Кто ищет в жизни истину из истин,

Вдыхая холод с солнечной горы.

1926

64. РОМАНОВ

В нем есть от Гамсуна, и нежный весь такой он:

Любивший женщину привык ценить тщету.

В нем тяга к сонному осеннему листу,

В своих тревожностях он ласково спокоен.

Как мудро и печально он настроен!

В нем то прелестное, что я всем сердцем чту.

Он обречен улавливать мечту.

В мгновенных промельках, и тем он ближе вдвое.

Здесь имя царское воистину звучит

По-царски. От него идут лучи

Такие мягкие, такие золотые.

Наипленительнейший он из молодых

И драгоценнейший. О, милая Россия,

Ты все еще жива в писателях своих!

1927

65. РОССИНИ

Отдохновенье мозгу и душе

Для девушек и правнуков поныне:

Оркестровать улыбку Бомарше

Мог только он, Эоловый Россини.

Глаза его мелодий ярко-сини,

А их язык понятен в шалаше.

Пусть первенство мотивовых клише

И графу Альмавиве, и Розине.

Миг музыки переживет века,

Когда его природа глубока,-

Эпиталамы или панихиды.

Россини – это вкрадчивый апрель,

Идиллия селян “Вильгельма Телль”,

Кокетливая трель “Семирамиды”.

1917

66. РОСТАН

Убожество действительных принцесс

Не требует словесного сраженья:

Оно роскошно. Но воображенья

Принцессу чту за чудо из чудес!

И кто из нас отъюнил юность без

Обескураживающего жженья

Крови, вспененной в жилах от броженья,

Вмещая в землю нечто от небес?

Кто из живущих не был Шантеклером,

Сумевшим в оперении беспером

Себе восход светила приписать?

Кто из жрецов поэзии – и прозы!-

Не сотворил в себе Принцессы Грезы,

О ком вздохнуть, – и на глазах роса?…

1926

67. САДОВНИКОВ

Как смеет быть такой поэт забыт,

Кто в русских красках столь разнообразен,

В чьих песнях обессмертен Стенька Разин

И выявлен невольниц волжских быт.

Моря на паруса судов зыбит,

До красоты в разгуле безобразен,

Плывет Степан и, чувствуя, что сглазен

Святой разбой, он гневом весь кипит…

О, не умолкнет песнь о Стеньке долго,

Пока не высохнет до капли Волга,-

Но автора родной не вспомнит край…

“Прощай, страна, река и в поле колос,

Прощай меня”,– его я слышу голос…

– Нет, ты, поэт, страну свою прощай!

1926

68. САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

Не жутко ли, – среди губернских дур

И дураков, туземцев Пошехонья,

Застывших в вечной стадии просонья,

Живуч неумертвимый помпадур?

Неблагозвучьем звучен трубадур,

Чей голос, сотрясая беззаконье,

Вещал в стране бесплодье похоронье,

Чей смысл тяжел, язвителен и хмур.

Гниет, смердит от движущихся трупов

Неразрушимый вечно город Глупов -

Прорусенный, повсюдный, озорной.

Иудушки из каждой лезут щели.

Страну одолевают. Одолели.

И нет надежд. И где удел иной?

1926

69. СОЛОГУБ

Неумолимо солнце, как дракон.

Животворящие лучи смертельны.

Что ж, что поля ржаны и коростельны?-

Снег выпадет. Вот солнечный закон.

Поэт постиг его, и знает он,

Что наши дни до ужаса предельны,

Что нежностью мучительною хмельны

Земная радость краткая и стон.

Как дряхлый триолет им омоложен!

Как мягко вынут из глубоких ножен

Узором яда затканный клинок!

И не трагично ль утомленным векам

Смежиться перед хамствующим веком,

Что мелким бесом вертится у ног?…

1926

70. СТАНЮКОВИЧ

Они умеют с бурею бороться,

Влюбленные в морской ультрамарин,

Будь то изнеженный гардемарин

Иль, с сиплым басом, грубый, пьяный боцман.

Им глубь морей – не то же ль, что колодца

Глубь для крестьян? Пусть койки без перин,-

Их в каждом порте ждет восторг “смотрин”,

Им без хлопот туземка отдается…

Они плывут от гавани и – до,

Где офицеры подзовут ландо,

И на кривых ногах пойдут матросы

Искать в тавернах женщин и вина -

В немудрых радостях земного дна

Об океанском дне залить вопросы…

1926

71. ИГОРЬ-СЕВЕРЯНИН

Он тем хорош, что он совсем не то,

Что думает о нем толпа пустая,

Стихов принципиально не читая,

Раз нет в них ананасов и авто,

Фокстротт, кинематограф и лото -

Вот, вот куда людская мчится стая!

А между тем душа его простая,

Как день весны. Но это знает кто?

Благословляя мир, проклятье войнам

Он шлет в стихе, признания достойном,

Слегка скорбя, подчас слегка шутя

Над вечно первенствующей планетой…

Он – в каждой песне, им от сердца спетой,-

Иронизирующее дитя.

1926

72. КАРОЛИНА ПАВЛОВА

“В пример развенчан Божьим Рим судом

Вам, мира многогранные владыки.

Земля и Небо, отвращая лики,

Проходят, новый обреча Содом”.

Так возвещала Павлова о том,

Что наболело в сердце горемыки,

И те, кто духом горни и велики,

Почли ее стихов ключистый том.

И вся она, с несбывшеюся славой -

Неаполь, город, вымощенный лавой -

Застывшими отбросами горы.

Вселенен лик ее Маркиза Позы,

Вошедшего в девические грезы,

Ей стих сберегшего до сей поры…

1926

73. ПАСТЕРНАК

Когда в поэты тщится Пастернак,

Разумничает Недоразуменье.

Мое о нем ему нелестно мненье:

Не отношусь к нему совсем никак.

Им восторгаются – плачевный знак.

Но я не прихожу в недоуменье:

Чем бестолковее стихотворенье,

Тем глубже смысл находит в нем простак.

Безглавых тщательноголовый пастырь

Усердно подновляет гниль и застарь

И бестолочь выделывает. Глядь,

Состряпанное потною бездарью

Пронзает в мозг Ивана или Марью,

За гения принявших заурядь.

1928. 29 – III

74. ПОТЕМКИН

Его я встретил раза два в гостиной

У Сологуба в грешный год войны,

Когда мы были пьяны и гнойны

Своей опустошенностью гордынной…

Американцем он казался: длинный,

Проборчатый – как янки быть должны -

В сопровождении своей жены -

Красавицы воистину картинной.

О чем он пел? Кому он отдал рань

Своей души? Простецкая герань

К цветам принадлежит, что ни скажите…

Над пошлостью житейскою труня,

Незлобивость и скромность сохраня,

Посильно он рассказывал о быте…

1926

75. ПРУТКОВ

Как плесень на поверхности прудков,

Возник – он мог возникнуть лишь в России -

Триликий бард, в своей нелепой силе

Не знающий соперников, Прутков.

Быть может, порождение глотков

Струй виноградных, – предков не спросили,-

Гимнастика ль умов, но – кто спесивей

Витиеватого из простаков?

Он, не родясь, и умереть не может.

Бессмертное небытие тревожит:

Что, если он стране необходим?

Что, если в нежити его живучей

Она, как в зеркале, находит случай

Узреть себя со всем житьем своим?…

1927

76. ПУШКИН

Есть имена как солнце! Имена -

Как музыка! Как яблоня в расцвете!

Я говорю о Пушкине: поэте,

Действительном в любые времена!

Но понимает ли моя страна -

Все эти старцы, юноши и дети,-

Как затруднительно сказать в сонете

О том, кем вся душа моя полна?

Его хвалить! – пугаюсь повторений…

Могу ли запах передать сирени?

Mory ль рукою облачко поймать?

Убив его, кому все наши вздохи,

Дантес убил мысль русскую эпохи,

И это следовало бы понять…

1926

77. ПШИБЫШЕВСКИЙ

Свершает он, подвластный Сатане,

Строй черных месс запретным обаяньям.

Он одиночным вверился скитаньям,

Его сопровождает черный снег.

Мысль видит избавленье в смертном сне

Своим мучительным воспоминаньям,

И всей земле с ее непониманьем

Начертан им девиз надменный: “Вне”.

В час чуда город мертвых аметисты

Прольет из глаз. Раскаяньем пречисты,

Для вечной сказки все сыны земли

Во имя счастья оросят слезою

Свои глаза. Но Каина стезею

Идущий не поверит им вдали…

1926

78. ТАГОР

За синим кружевным массивом гор,

Где омывает ноги Ганг у йога,

Где вавилонская чужда тревога

Блаженной умудренности озер,

Где благостен животворящий взор

Факиров, аскетически и строго

Ведущих жизнь – отчизна полубога

Под именем Рабиндранат Тагор.

Он – Простота, а в ней – душа вселенной.

Знай, европейских предрассудков пленный:

Твой ложен путь, проложенный в тщете.

Услады ложны. Ложны мысли. Ложны

Дела твои. Внемли, что полубожный

Твердит поэт, чье сердце – в простоте.

1927

79. МАРК ТВЕН

На Самуэле Клеменсе был грим,

Как на шуте, комического дара

Дремала в нем волнующая чара,

Но до поры он миром не был зрим.

Путь к славе расстилался перед ним,

Уже звучать готовилась фанфара:

“Ты смеха царь, так вот тебе тиара,-

Бери победоносный псевдоним!”

Я не решился бы держать пари,

Что вы не знали Финна Гекльберри,

Что не пленял вас в юности Том Сойер,

Что чуть не выливалась кровь из вен,

Кто б ни были вы – индус, швед иль боэр,-

Когда вас обвораживал Марк Твен!

1925

8О. АЛЕКСЕЙ К. ТОЛСТОЙ

Языческие времена Днепра,

Обряд жрецов Перуну и Яриле,

Воспламенив, поэта покорили,

Как и Ивана Грозного пора.

Их воскрешал нажим его пера:

Являемы для взоров наших были

Высокопоэтические были,

Где бились души чище серебра…

А как природу пела эта лира!

А как смертельно жалила сатира!

Как добродушный юмор величав!

Гордясь своею родиной, Россией,

Дыша императрицею Марией,

Он пел любовь, взаимности не ждав.

1925

81. АЛЕКСЕЙ Н. ТОЛСТОЙ

В своих привычках барин, рыболов,

Друг, семьянин, хозяин хлебосольный,

Он любит жить в Москве первопрестольной,

Вникая в речь ее колоколов.

Без голосистых чувств, без чутких слов

Своей злодольной родины раздольной,

В самом своем кощунстве богомольной,

Ни душ, ни рыб не мил ему улов…

Измученный в хождениях по мукам,

Предел обретший беженским докукам,

Не очень забираясь в облака,

Смотря на жизнь, как просто. на ракиту

Бесхитростно прекрасную, Никиту

Отец не променяет на века…

1925

82. ЛЕВ ТОЛСТОЙ

Он жил в Утопии. Меж тем в Москве

И в целом мире, склонные к причуде,

Забыв об этом, ждали, что все люди

Должны пребыть в таком же волшебстве.

И силились, с сумбуром в голове,

Под грохоты убийственных орудий,

К нему взнести умы свои и груди,

Бескрылые в толстовской синеве…

Солдат, священник, вождь, рабочий, пьяный

Скитались перед Ясною Поляной,

Измученные в блуде и во зле.

К ним выходило старческое тело,

Утешить и помочь им всем хотело

И – не могло: дух не был на земле…

Ноябрь 1925

83. ТОМА

Его мотив – для сердца амулет,

А мой сонет – его челу корона.

Поют шаги: Офелия, Гамлет,

Вильгельм, Реймонт, Филина и Миньона.

И тени их баюкают мой сон

В ночь летнюю, колдуя мозг певучий.

Им флейтой сердце трелит в унисон,

Лия лучи сверкающих созвучий.

Слух пьет узор нюансов увертюр,

Крыла ажурной грацией амур

Колышет грудь кокетливой Филины.

А вот страна, где звонок аромат,

Где персики влюбляются в гранат,

Где взоры женщин сочны, как маслины.

1912

84. ТУМАНСКИЙ

Хотя бы одному стихотворенью

Жизнь вечную сумевший дать поэт

Хранит в груди божественный секрет:

Обвеевать росистою сиренью.

Что из того, что склонны к засоренью

Своих томов мы вздором юных лет!

Сумей найти строфу, где сора нет,

Где стих зовет ползучих к воспаренью!

Восторга слезы – как весенний дождь!

Освобожденная певица рощ

Молилась за поэта не напрасно:

Молитве птичьей вняли небеса,-

Любим поэт, кто строки набросал,

Звучащие воистину прекрасно!

1926

85. ТУРГЕНЕВ

Седой колосс, усталый, старый лев

С глазами умирающей газели,

Он гордый дух,[60] над ним всю жизнь висели

Утесы бед и смерть, оскалив зев…

Как внятен женских русских душ напев

Ему в его трагичной карусели

От Франции и до страны метели,

Где тлел к нему неправый, мелкий гнев…

Его натуре хрупкой однолюба,

Кому претило все, что в жизни грубо,

Верна любовь к певунье, в чье гнездо

Он впущен был, и – горькая победа,-

Ему давала в роли Людоеда

Тургеневу! – Полина Виардо…

1925

86. ТЮТЧЕВ

Мечта природы, мыслящий тростник,

Влюбленный раб роскошной малярии,

В душе скрывающий миры немые,

Неясный сердцу ближнего, поник.

Вечерний день осуеверил лик,

В любви последней чувства есть такие,

Блаженно безнадежные. Россия

Постигла их. И Тютчев их постиг.

Не угасив под тлеющей фатою

Огонь поэтов, вся светясь мечтою,

И трепеща любви, и побледнев,

В молчанье зрит страна долготерпенья,

Как омывает сорные селенья

Громокипящим Гебы кубком гнев.

1926

87. ТЭФФИ

С Иронии, презрительной звезды,

К земле слетела семенем сирени

И зацвела, фатой своих курений

Обволокнув умершие пруды.

Людские грезы, мысли и труды -

Шатучие в земном удушье тени -

Вдруг ожили в приливе дуновений

Цветов, заполонивших все сады.

О, в этом запахе инопланетном

Зачахнут в увяданье незаметном

Земная пошлость, глупость и грехи.

Сирень с Иронии, внеся расстройство

В жизнь, обнаружила благое свойство:

Отнять у жизни запах чепухи…

1925

88. УАЙЛЬД

Его душа – заплеванный Грааль,

Его уста – орозненная язва…

Так: ядосмех сменяла скорби спазма,

Без слез рыдал иронящий Уайльд.

У знатных дам, смакуя Ривезальд,

Он ощущал, как едкая миазма

Щекочет мозг, – щемящего сарказма

Змея ползла в сигарную вуаль…

Вселенец, заключенный в смокинг денди,

Он тропик перенес на вечный ледник,-

И солнечна была его тоска!

Палач-эстет и фанатичный патер,

По лабиринту шхер к морям фарватер,

За Красоту покаранный Оскар.

С.-Петербург

1911

(acco-сонет)

89. УИТМЕН

“О, тени тень, всесильный человек,

Проспавший самого себя, я знаю:

Премудрость скрыта, равная Синаю,

В твоей златовенчанной голове.

Кто б ни был ты, привет твоей листве,

Снежинкам, ручейкам, цветам и маю,

Я человечество воспринимаю,

Бессмертье видя в бренном естестве”.

Так говорит поэт страны рассудка,

Кому казалась домом проститутка,

Мертвецкой страсти и дворцом греха,

Кто видел в девке, смертью распростертой,

Громадный дом, уже при жизни мертвый,

Где тел мужских кипели вороха…

1926

90. ФЕТ

Эпоха робкого дыханья… Где

Твое очарованье? Где твой шепот?

Практичность производит в легких опыт,

Что вздох стал наглым, современным-де…

И вот взамен дыханья – храп везде.

Взамен стихов – косноязычный лопот.

Всех соловьев практичная Европа

Дожаривает на сковороде…

Теперь – природы праздный соглядатай -

О чем бы написал под жуткой датой

Росистым, перламутровым стихом?

В век, деловой красою безобразный,

Он был бы не у дел, помещик праздный,

Свиставший тунеядным соловьем…

1926

91. ФОФАНОВ

Большой талант дала ему судьба,

В нем совместив поэта и пророка.

Но властью виноградного порока

Царь превращен в безвольного раба.

Подслушала убогая изба

Немало тем, увянувших до срока.

Он обезвремен был по воле рока,

Его направившего в погреба.

Когда весною – в божьи именины,-

Вдыхая запахи озерной тины,

Опустошенный, влекся в Приорат,

Он, суеверно в сумерки влюбленный,

Вином и вдохновеньем распаленный,

Вливал в стихи свой скорбный виноград…

1926

92. ЦВЕТАЕВА

Блондинка с папироскою, в зеленом,

Беспочвенных безбожников божок,

Гремит в стихах про волжский бережок,

О в персиянку Разине влюбленном.

Пред слушателем, мощью изумленным,

То барабана дробный говорок,

То друга дева, свой свершая срок,

Сопернице вручает умиленной.

То вдруг поэт, храня серьезный вид,

Таким задорным вздором удивит,

Что в даме – жар и страха дрожь – во франте…

Какие там “свершенья” ни верши,

Мертвы стоячие часы души,

Не числящиеся в ее таланте…

1926

93. ЧАЙКОВСКИЙ

Прослышанье потусторонних звуков.

Безумье. Боль. Неврастения. Жуть.

Он разбудил звучащую в нас суть

И, показав, исчезнул, убаюкав.

Как жив он в нас, он будет жив для внуков,

Он, чьим мотивом можно бы вздохнуть.

Его забыть ли нам когда-нибудь,

Кто в сердце оживлял так много стуков?

И позабыть ли нам порыв простой,

Как на канавке Зимней в час пустой

Во встречу с Лизой верили упрямо?

И знали на Литейном особняк,

Где перед взорами ночных гуляк

Мелькала в окнах Пиковая Дама…

1926

94. ЧЕХОВ

Не знаю, как для англичан и чехов,

Но он отнюдь для русских не смешон,

Сверкающий, как искристый крюшон,

Печальным юмором серьезный Чехов.

Провинциалки, к цели не доехав,

Прошались с грезой. Смех их притушен.

И сквозь улыбку мукою прожжен

Удел людей разнообразных цехов.

Как и тогда, как много лет назад,

Благоухает наш вишневый сад,

Где чувства стали жертвой мелких чувствец…

Как подтвержденье жизненности тем -

Тем пошлости – доставлен был меж тем

Прах Чехова в вагоне из-под устриц…

1925

95. ЧИРИКОВ

Вот где окно, распахнутое в сад,

Где разговоры соловьиной трелью

С детьми Господь ведет, где труд безделью

Весны зеленому предаться рад.

Весенний луч всеоправданьем злат:

Он в схимническую лиется келью,

С пастушескою он дружит свирелью,

В паркетах отражается палат.

Не осудив, приять – завидный жребий!

Блажен земной, мечтающий о небе,

О души очищающем огне,

О – среди зверства жизни человечьей -

Чарующей, чудотворящей речи,

Как в вешний сад распахнутом окне!..

1926

96. ШЕКСПИР

Король, возвышенный страданьем, Лир

Обрел слова: “Нет в мире виноватых”.

Всегда рассветным не пребыть в закатах

И не устать их славить строю лир.

Но оттого не лучше бренный мир,

В каких бы взору ни был явлен датах.

В его обманах изнемог проклятых

Мучительно любивший жизнь Шекспир.

Проклятого не прокляв, веря глухо

В бессмертье человеческого духа,

Чем выше возлетел, тем глубже пасть

Был обречен, мифически нездешний,

Мудрец постиг, в истоме ночи вешней,

Что душу обессмерчивает страсть.

1927

97. ШМЕЛЕВ

Все уходило. Сам цветущий Крым

Уже задумывался об уходе.

В ошеломляемой людьми природе

Таилась жуть. Ставало все пустым.

И море посинелым и густым

Баском ворчало о людской свободе.

И солнце в безучастном небосводе

Светило умирающим живым.

Да, над людьми, в страданьях распростертых,

Глумливое светило солнце мертвых

В бессмысленно-живом своем огне,

Как злой дракон совсем из Сологуба,

И в смехе золотом все было грубо

Затем, что в каждом смерть была окне…

1927

98. ШОПЕН

Кто в кружева вспененные Шопена,

Благоуханные, не погружал

Своей души? Кто слаже не дрожал,

Когда кипит в отливе лунном пена?

Кто не склонял колени – и колена!-

Пред той, кто выглядит, как идеал,

Чей непостижный облик трепетал

В сетях его приманчивого плена?

То воздуха не самого ли вздох?

Из всех богов наибожайший бог -

Бог музыки – в его вселился opus,

Где все и вся почти из ничего,

Где все объемны промельки его,

Как на оси вращающийся глобус!

1926

99. ГЕОРГ ЭБЕРС

Его читатель оправдать злодея,

Как император Каракалла, рад,

В Александрию из Канопских врат

Входя в лучах Селены, холодея.

Не у него ль береза ждет Орфея,

Надев свой белый праздничный наряд,

И ламия с эмпузой вдоль оград

Скользят, Гекаты мрачным царством вея?

Изнежив ароматом древних стран,

Слепя сияньем первых христиан,

Прогнав тысячелетние туманы,

Он, точно маг, из праха нас вознес

К годам, где чудо деял, как Христос,

Премудрый Аполлоний из Тианы.

1926

10О. ХРИСТО БОТЕВ

О многом мог бы рассказать Дунай:

Хотя б о том, как на пути к немецкой

Земле, австрийский пароход “Радецкий”

Был полонен одной из смелых стай.

Попробуй в простолюдине узнай

Борца за независимость, в чьей детской

Душе взметнулся пламень молодецкий:

Мечта поэта, крылья распластай!

Так из Румынии, страны напротив,

Водитель чет, отважный Христо Ботев,

Свою дружину сгрудил в Козлодуй,

И на Врачанском окружен Балкане

Турецкою ордой, на поле брани

Сражен, воззвал он к смерти: “Околдуй!”

София

25-ХII-1933

АДРИАТИКА
Лирика

АДРИАТИЧЕСКАЯ БИРЮЗА

Как обвораживает мне глаза

Адриатическая бирюза!

Облагораживает мне уста

Непререкаемая красота.

Обескураживает вышина,

От туч разглаживает лик луна.

И разгораживает небеса

Семисияющая полоса.

Обезображивает чары мест

Предсмертным кактусом взращенный шест.

Омузыкаливает мой слух,

Обеспечаливает мой дух.

Париж

25 февр. 1931 г.

ДРИНА

В. В. Берниковой

О ядовито-яростно-зеленая,

Текущая среди отвесных скал,

Прозрачна ты, как девушка влюбленная,

И я тобою душу оплескал!

А эти скалы – голубые, сизые.

С лиловостью, с янтарностью, в дубах

С проржавленной листвой – бросают вызовы

Вам в городах, как в каменных гробах!

Ведь есть же мощь, почти невероятная,

Лишь в сновиденьях мыслимая мощь,

Взволновывающая и понятная,

И песенная, как весенний дождь!

Ведь есть же красота, еще не петая,

Способная дивить и восторгать,

Как эта Дрина, в малахит одетая,

Как этих скал застывшая пурга!

Босния. Горажда

15 янв. 1931 г.

ГОРНЫЙ САЛЮТ

Та-ра-ра-ррах! Та-ра-ра-ррах!

Нас встретила гроза в горах.

Смеялся молний Аметист

Под ливня звон, под ветра свист.

И с каждым километром тьма

Теплела, точно тон письма

Теплеет с каждою строкой,-

Письма к тому, кто будет твой.

Неудивительно: я вез

В край мандаринов и мимоз

Рябины с вереском привет,-

Привет от тех, кого здесь нет…

Я вез – и бережно вполне -

Адриатической волне

Привет от Балтики седой,-

Я этой вез привет от той.

Я Север пел, – не пел я Юг.

Но я поэт, природы друг,

И потому салют в горах:

Та-ра-ра-ррах! Та-ра-ра-ррах!

Дубровник (Рагуза)

Вилла “Флора мира”

18 янв. l931 г.

ЯНВАРЬ НА ЮГЕ

Л.Н. Бенцелевич

Ты представь, снег разгребая на дворе:

Дозревают апельсины… в январе!

Здесь мимоза с розой запросто цветут.

Так и кажется – немые запоют!

А какая тут певучая теплынь!

Ты, печаль, от сердца хмурого отхлынь.

И смешит меня разлапанный такой,

Неуклюжий добрый кактус вековой.

Пальм захочешь – оглянись-ка и гляди:

Справа пальмы, слева, сзади, впереди!

И вот этой самой пишущей рукой

Апельсин могу сорвать – один, другой…

Ты, под чьей ногой скрипит парчовый снег,

Ты подумай-ка на миг о крае нег -

О Далмации, чей облик бирюзов,

И о жившей здесь когда-то Dame d'Azow.

И еще о том подумай-ка ты там,

Что свершенье предназначено мечтам,

И одна из них уже воплощена:

Адриатику я вижу из окна!

Дубровник (Рагуза)

Вилла “Флора мира”

18 янв. 1931 г.

ВОЗДУХ – РАДОСТЬ

М. А. Сливинской

Это не веянье воздуха,

а дыханье Божества

В дни неземные, надземные

Божественного Рождества!

Воздух вздохнешь упояющий,-

разве ж где-то есть зима?

То, что зовется здесь воздухом -

радость яркая сама!

Море и небо столь синие,

розы алые в саду.

Через прозрачные пинии

Бога, кажется, найду,

Господи! Голубоватые

вижу брызги на весле.

Это же просто немыслимо:

неземное на Земле!

Дубровник (Рагуза)

Вилла “Флора мира”

24 дек. 1931 г.

РОЖДЕСТВО НА ЯДРАНЕ

А. В. Сливинскому

Всего три слова: ночь под Рождество.

Казалось бы, вмещается в них много ль?

Но в них и Римский-Корсаков, и Гоголь,

И на земле небожной божество.

В них – снег хрустящий и голубоватый,

И безалаберных веселых ног

На нем следы у занесенной хаты,

И святочный девичий хохолок.

Но в них же и сиянье Вифлеема,

И перья пальм, и духота песка.

О сказка из трех слов! Ты всем близка.

И в этих трех словах твоих – поэма.

Мне выпало большое торжество:

Душой взлетя за все земные грани,

На далматинском радостном Ядране

Встречать святую ночь под Рождество.

Дубровник (Рагуза)

Вилла “Флора мира”

Ночь под Рождество 1931 г.

ПОЛДЕНЬ ПЕРВОГО ДНЯ

Е. И. Поповой-Каракаш

Море оперного цвета

Шелковело вдалеке.

Роза жаждала расцвета,

Чтоб увясть в твоей руке.

Море было так небесно,

Небо – морево. Суда

В отдаленьи неизвестно

Шли откуда и куда.

И в глаза взглянула зорко

Встреченная на молу

Ласковая черногорка,

Проносившая смолу.

Было солнечно слепяще.

Вновь поэтом стал я весь.

Было так ненастояще,

Как бывает только здесь!

Дубровник (Рагуза)

Вилла “Флора мира”

25 дек. 1931 г.

ПРОГУЛКА ПО ДУБРОВНИКУ

Т. И. Хлытчиевой

Шевролэ нас доставил в Дубравку на Пиле,

Где за столиком нас поджидал адмирал.

Мы у юной хорватки фиалок купили,

И у женского сердца букет отмирал…

Санто-Мариа влево, направо Лаврентий…

А Ядранского моря зеленая синь!

О каком еще можно мечтать монументе

В окружении тысячелетних святынь?

Мы бродили над морем в нагорном Градаце,

А потом на интимный спустились Страдун,

Где опять адмирал, с соблюденьем градаций,

Отголоски будил исторических струн.

Отдыхали на камне, горячем и мокром,

Под водою прозрачною видели дно.

И мечтали попасть на заманчивый Локрум

Да и с лодки кефаль половить заодно…

Под ногами песок соблазнительно хрупал

И советовал вкрадчиво жить налегке…

И куда б мы ни шли, виллы Цимдиня купол,

Цвета моря и неба, синел вдалеке.

Мы, казалось, в причудливом жили капризе,

В сновиденьи надуманном и непростом.

И так странно угадывать было Бриндизи

Там за морем, на юге, в просторе пустом…

Toila

4 июня 1931 г.

КОНАВЛЯНКИ

Уже автобус на Конавлю

Готов уйти. У кабачка

Я с конавлянками лукавлю,

Смотрящими исподтишка.

Они интеллигентнолицы,

Их волоса то смоль, то лен.

Не зря презрительный патриций

Был в их прабабушек влюблен!

Порабощен Наполеоном

И дав безбрачия обет,

Недаром к Чилипийским склонам

Послал он сына для побед…

Красавиц стройность не случайна,

Высокий рост и вся их стать:

На них веков почила тайна,

И им в наследственность – блистать.

От Ерцегнови до Изовиата

Ядран ядрен и осиян -

Республика аристократа -

Последними из могикан.

Toila

17 июля 1932 г.

ПЕРАСТ

Пересекаем бухту на пароме,

В автомобиле сидя. В глубине

Белеет город. Пусто в каждом доме.

Безлюдье в золотистой белизне.

Пераст! Пераст! Что видишь ты во сне?

Сна твоего не видно нам в бинокли.

Покинутость, заброшенность везде.

И остров твой – припомнился мне Беклин -

Мертвяще мрачен в бухтовой воде.

Пераст! Пераст! Где жизнь былая? где?

Где век, когда ты был гнездом пиратов,

Певец, любовник, воин, оргиаст?

Когда, сокровища в себе запрятав,

Окружных гор киркой тревожил пласт?

И вот – как нет тебя, Пераст, Пераст!

Toila

6 июня 1931 г.

ДВАДЦАТЬ BOCEMb

Мы взбираемся на Ловчен.

Мы бежим под облака.

Будь на поворотах ловче,

Руль держащая рука!

Сердце старое не старо,

Молодо хотя б на час:

У подножья гор Каттаро

Двадцать восемь встало раз!

Почему так много? – спросим.

На вопрос ответ один:

Потому что двадцать восемь,

Двадцать восемь серпантин!

Мы пьянеем, пламенеем

От развернутых картин.

Грандиозным вьются змеем

Двадцать восемь серпантин!

Адриатика под нами,

Мы уже в снегах вершин.

В тридцать километров знамя -

Двадцать восемь серпантин!

Дубровник (Рагуза)

Вилла “Флора мира”

20 янв. 1931 г.

ПОРТРЕТ ДАРИНКИ

Вас. Вит. Шульгину

Я хожу по дворцу в Цетинье -

Невзыскательному дворцу,

И приводит меня уныние

К привлекательному лицу.

Красотою она не блещет,

Но есть что-то в ее глазах,

Что заставит забыть про вещи,

Воцарившиеся в дворцах.

Есть и грустное, и простое

В этом профиле. Вдумчив он.

В этом профиле есть такое,

Что о нем я увижу сон.

Гид назвал мне ее. Не надо!

Мне не имя – нужны глаза.

Я смотрю на деревья сада.

Я смотрю, и в глазах – слеза.

Цетинье. Черногория.

20 янв. 1931 г.

ПЕРЕВАЛ ЧЕРЕЗ ЛОВЧЕН

Час назад, в миндалями насыщенных сумерках,

Золотые лимоны, как дети луны.

А теперь, в легком заморозке, в лунных высверках

Колеи оснеженной, стал Ловчен уныл.

Мы уже на горе, на вершине двухтысячной,

Час назад, там, в Катарро, стояла весна.

А теперь, в горьковатом сиянии месячном,

Всех мехов своих выдвинули арсенал.

Мы нахохлились зябко, как сонные совушки,

И, должно быть, прохожим немного смешны:

Нам смеются вослед черногорские девушки,

Их слова заглушаются хрупотом шин.

Скользок путь. Скользок смех. Проскользнули

и Негуши.

Из-за выступа вымолнил автомобиль,

Чуть нас в пропасть не сбросив, как хрусткую

ракушку,

Ту, что давишь, не думая сам истребить…

Париж

20 февр. 1931 г.

КАЛЕМЕГДАН В АПРЕЛЕ

Как выглядит без нас Калемегдан -

Нагорный сад над Савой и Дунаем,

Где был толчок одной поэме дан,

Поэме той, которой мы не знаем?…

Там, вероятно, все теперь в цвету,

Не то что здесь – мороз, снега, метели,

И, может быть, там встретить можно ту,

Кто, так и кажется, сошла с пастели…

Она в тоске, – заметно по всему,-

Глядит в тоске, как мутно льется Сава,

Как вдалеке туманится Земун,

И все ее волнует чья-то слава…

Ей не хотелось бы идти домой,

На замкнутую улицу в Белграде,

Где ждет ее… Но кто он ей такой,

Я лучше умолчу, приличья ради…

Красавица она. Она тиха.

Не налюбуешься. Но скажет слово…

Я, впрочем, предназначил для стиха

Совсем не то… Начну-ка лучше снова:

Как выглядит теперь Калемегдан -

Бульвар над Савой, слившейся с Дунаем,

Где был толчок одной поэме дан,

Которой никогда мы не узнаем?…

Toila

8 апр. 1931 г.

В ДОЛИНЕ НЕРЕТВЫ

Я чуть не отдал жизнь в твоих горах,

Когда, под горохот каменно-железный,

Наш поезд, несшийся на всех парах,

Низринулся – из-за обвала – в бездну.

Когда в щепы разбитый паровоз

И в исковерканный – за ним – багажный

Уперся наш вагон, а злой откос

Вдруг превратил его в многоэтажный,

Мы очутились в нижнем этаже.

Стал неприступно скользок линолеум.

Мы вверх не шли, нет, мы ползли уже

И скатывались под наклоном левым,

Но и тогда, почти касаясь дна,

Дна пропасти и неповторной жизни,

Очаровательнейшая страна,

Поэт тебя не предал укоризне.

Он только в памяти запечатлел

Ночь, ветер, дождь – пособников лавине,-

И нет чудеснее на всей земле

Долины Неретвы в Герцеговине!

Париж

25 февр. 1931 г.

ПО ШВЕЙЦАРИИ

Агате Вебер

Мы ехали вдоль озера в тумане,

И было нескончаемо оно.

Вдали горели горы. Час был ранний.

Вагон дремал. Меня влекло окно.

Сквозь дымку обрисовывались лодки,

Застывшие на глади здесь и там.

Пейзаж был блеклый, серенький и кроткий,

Созвучный северным моим мечтам.

Шел пароход откуда-то куда-то.

Я знал – на нем к кому-то кто-то плыл.

Кому всегда чужда моя утрата,

Как чужд и мне его восторг и пыл.

Неслись дома в зелено-серых тонах.

Вдруг возникал лиловый, голубой.

И лыжницы в костюмчиках зеленых

Скользили с гор гурьбой наперебой.

Базель

31 янв. 1931 г.

ГОЛУБОЙ ЦВЕТОК

Всех женщин все равно не перелюбишь.

Всего вина не выпьешь все равно…

Неосторожностью любовь погубишь:

Раз жизнь одна и счастье лишь одно.

Не разницу характеров, а сходство

В подруге обретенной отмечай.

Побольше верности и благородства.

А там и счастлив будешь невзначай…

Не крылья грез – нужней земному ноги.

С полетами, бескрылый, не спеши.

Не лучше ли, чем понемногу многим,

Немногой много уделить души?

В желаньи счастья – счастье. Повстречались.

Сошлись. Живут. Не в этом ли судьба?

На Голубой цветок обрек Новалис,-

Ну, что ж: и незабудка голуба…

Toila

26 июня 1931 г.

НА НЕОБИТАЕМОМ ОСТРОВЕ

Ни в жены, ни в любовницы, ни в сестры:

Нет верности, нет страстности, нет дружбы,

Я не хотел бы с ней попасть на остров

Необитаемый: убила глушь бы.

Когда любим и любишь, счастьем рая

Глушь может стать. Но как любить такую?

Как быть с ней вечно вместе, созерцая

Не добрую и вместе с тем не злую?

Вечерние меня пугали б тени,

Не радовал бы и восход румяный:

Предаст. Расстроит. Омрачит. Изменит,

Раз нет мужчин, хотя бы с обезьяной.

Toila

23 февр. l932 г.

НАСТУПАЕТ ВЕСНА…

Наступает весна… Вновь обычность ее необычна,

Неожиданна жданность и ясность слегка неясна.

И опять – о, опять! – все пахуче, цветочно и

птично.

Даже в старой душе, даже в ней наступает весна!

Мох в еловом лесу засинел – забелел в перелесках.

О, подснежники, вы – обескрыленные голубки!

И опять в ущербленьях губчатых, коричневых,

резких

Ядовитые ноздри свои раздувают сморчки.

И речонка безводная вновь многоводной рекою

Стала, рыбной безрыбная, сильной лишенная сил,

Соблазнительною, интересною стала такою,

Что, поверив в нее, я удилише вновь оснастил.

Я ушел на нее из прискучивших на зиму комнат,

Целодневно бродя вдоль извилин ее водяных,

Посещая один за другим завлекающий омут,

Где таятся лохи, но кто знает – в котором из них?

Этот лох, и сморчок, и подснежник незамысловатый,

Эта юнь, эта даль, что влекуще-озерно-лесна,

Все душе, упоеньем и радостью яркой объятой,

Говорит, что опять, что опять наступает весна!

Toila

7 мая 1932 г.

ОЧАРОВАТЕЛЬНЫЕ РАЗОЧАРОВАНИЯ

ОЗЕРНЫЙ ПРОМЕЛЬК

1. Я ГРУЩУ

Я грущу не о том, что себя отдала ты другому,

что до встречи со мной ты была не одна, а вдвоем,

что лишь гостьей прошла по убогому нашему дому,-

Не о том… не о том…

Не о том, что уехала в город, что сам я уеду

далеко и надолго в края за Балканским хребтом,

что и впредь без тебя одержу над сердцами победу,-

Не о том… не о том…

А о том я грущу, что два месяца были неделей,

что их нет, что они позади в чем-то мертвом, пустом,

что уже никогда мы с тобой не пойдем на форелей,-

Вот о чем!..

Тойла

23 августа 193О

2. КОГДА ОЗЕРО СПАТЬ ЛЕГЛО

Встала из-за стола,

Сказала: “Довольно пить”,

Руку всем подала,-

Преступную, может быть…

Женщина средних лет

Увела ее к себе,

На свою половину, где след

Мужчины терялся в избе…

Долго сидели мы,

Курили почти без слов,

За окнами – топи тьмы,

Покачивание стволов.

Когда же легли все спать,

Вышел я на крыльцо:

Хотелось еще, опять

Продумать ее лицо…

На часах фосфорился час.

Туман возникал с озер.

Внезапно у самых глаз

Бестрепетный вспыхнул взор.

И руки ее к моим,

И в жестоком нажиме грудь,

Чуть веющая нагим,

Податливая чуть-чуть…

Я помню, она меня -

В глаза – в уста – в чело,

Отталкивая, маня,

Спокойная, как стекло…

А озеро спать легло.

Я пил не вино, – уста,

Способные усыпить.

Бесстрастно, сквозь сон, устав,

Шепнула: “Довольно пить…”

Тойла

Лето 193О

3. РЫБКА ИЗ ПРУДА

Вся сдержанная, молодая,-

Нежно выдержанное вино!-

Она способностями обладает

Грешить, пожалуй что, и не грешно.

Во всяком случае, почти безгрешна

Мозг обвораживающая сеть,

Зло выбираемое столь поспешно,

Что жертве некогда и повисеть.

Но в ограниченности безграничья

Кипящей чувственности столько льда,

Несовместимого ни с чем приличья,

Что эта молодость не молода.

Да, в безошибочности есть ошибка,

И в образцовости сокрыт изъян.

В пруде выращиваемая рыбка

Живет, не ведая про океан.

Тойла 193О

У МАЯКА

1. БЕЙ, СЕРДЦЕ, БЕЙ…

Бей, сердце, бей лучистую тревогу!-

Увидеть бы

Ту, для кого затрачу на дорогу

Весь день ходьбы…

Я в солнечное всматриваюсь море

И – некий знак -

Белеет в сентябреющем просторе

Ее маяк.

А там, где он, там – светел и бревенчат -

Быть должен дом

Прелестной, самой женственной из женшин,

Кем я влеком.

Спушусь с горы и к вечеру на пляже

Уж буду с ней,

Чтоб целовать уста, каких нет слаже

И горячей!

Тойла

20 сентября l93О

2. ТЫ ВЫШЛА В САД…

Ты вышла в сад, и ты идешь по саду,

И будешь ты до вечера в саду.

Я чувствую жестокую досаду,

Что я с тобой по саду не иду.

О, этот сад! Он за морскою далью…

Он за морскою далью, этот сад!

Твои глаза, налитые печалью,

Ни в чьи глаза – я знаю – не глядят.

Я вижу твой, как мой ты видишь берег,

Но – заколдованы на берегах -

Ты не придешь кормить моих форелек,

А я – понежиться в твоих цветах.

Что море нам! Нас разделяют люди,

И не враги, а – что страшней – друзья…

Но будет день – с тобой вдвоем мы будем,

Затем что нам не быть вдвоем нельзя!

Тойла

193О

3. МАЛЕНЬКАЯ ЖЕНЩИНА

Маленькая женщина с крупными глазами,

Вы во всем случившемся виноваты сами.

Разве интересною можно быть такою

И в глаза заглядывать с вкрадчивой тоскою?

Обладать раздумчивой шелковой походкой?

Быть всегда приманчиво-обреченно-кроткой?

Так карта вить ласково, нежно и наивно

Самое обычное необычно – дивно?

Все о Вас я думаю, мысленно лаская,

Маленькая женщина, славная такая.

Да и как не думать мне, посудите сами,

Маленькая женщина с теплыми глазами?…

Тойла

l2 сентября 193О

4. СОЛНЕЧНЫМ ПУТЕМ

Как ты придешь ко мне, когда седою

Мать покачивает скорбно головой?

Как ты придешь, когда твоей сестрою

Не одобряется поступок твой?

Как ты придешь ко мне? Что скажешь брату

На взор его участливый: “Куда?”

Я обречен на новую утрату:

Не отыскать желанного следа.

Мы не соседи, чтобы мимолетно

Встречаться нам и часто и легко.

Хотела бы… О, верю я охотно,

Но, близкая, живешь ты далеко!

Поля, леса и речки с ручейками

Разъединяют наши две судьбы.

О, женщинам с влекущими глазами,

До этих глаз ведь целый день ходьбы!

Ну я пойду, допустим: что мне стоит

Проделать ежедневный солнца путь,

Чтоб выслушать из уст твоих простое,

Улыбчивое: “Хочешь отдохнуть?”

Но ты оберегаема, и будет

Обидно истолкован мой приход

Во вред тебе. И чей-то взор осудит,

И скосится в усмешку чей-то рот.

Налгать – “уехать на три дня к подруге”-

И очутиться у озер в лесу,

Где будут дни насыщенно-упруги

И выявят предельную красу.

Но – как, когда с минуты на минуту

Проехать должен тот, кому родня

Тебя лелеет, всяческую смуту

От дней твоих заботливо гоня?

И вот, разъединенные лесами,

Тоскуем мы и все чего-то ждем.

О, женщина с влекущими глазами,

В чей дом приходят солнечным путем!

Тойла

2 октября 193О

5. О, ЕСЛИ Б ТЫ…

Что принесет с собой весна

Обворожительного севера?

О, если б ты – “Судьба ясна:

В разлуке я себя проверила…”

О, если б то – “Склонись в траву…

Взгляни, я нежностью охвачена…”

“Так значит, – я тебя прерву,-

Все это было предназначено”.

“А ты не знал? Сбылись мечты…”

Раскрылись, точно центрифолии…

О, если б ты… О, если б ты

Была сама собой – не более!..

Рига

26 октября 1930

ТИНА В КЛЮЧЕ

1. ЕЕ ПРИЧУДЫ

Ты отдавалась каждому и всем.

Я понял все, я не спросил – зачем:

Ты отдавалась иногда и мне.

Любил с тобою быть наедине

И знал, что в миг, когда с тобою я,

Что в этот миг ты целиком моя.

Вчера ты отказала: “Не могу.

Я верность мужу берегу”.

Я прошептал: “Ты замужем давно.

И уж давно тобою все дано,

И я не понимаю, почему ж

Теперь меж нами возникает муж?”

И смерила ты с ног до головы

Меня в ответ: “Мой друг, ошиблись Вы.

Приснился Вам довольно странный сон”.

Я был ошеломлен, я был смущен:

Та женщина, что каждому и всем…

Но понял вновь и не спросил – зачем.

А завтра ты, о милая, опять,

Я знаю, будешь мне принадлежать

И на руках моих лежать без сил,

Дав все, чего бы я не попросил.

И если я умру, то скажешь: “Да,

Мужчины понимают… иногда…”

Тойла

24 февраля 1932

2. СЕРЕНЬКИЙ ДОМИК

Твой серенький домик мерещился мне

Нередко в далекой балканской стране.

Я в Боснии думал, взирая на Дрину:

“Ее не забуду, ее не отрину…”

В Далмации яркой, смотря на Ядран,

Я думал о лучшей из северных стран,

Которую ты украшаешь собою,

Подруга с прохладной душой голубою.

В Румынии, девушек нежа чужих,

Я думал о родственных ласках твоих

И ночью, читая какой-нибудь томик,

Заглядывал сердцем в твой серенький домик.

В Словении, в замке, при чуждой луне,

Твой серенький домик мерещился мне,

И я променял бы дворец без оглядки

На право с тобою жить в серенькой хатке!

Тойла

28 июня 1934

3. В РЕДКОМ СЛУЧАЕ

В тебе так много обаяния,

И так ты хороша собой,

Что у меня одно желание -

Быть исключительно с тобой.

Мне очень многие наскучили,

Спустя полгода, много – год.

И лишь с тобою – в редком случае!-

Страсть пресыщенья не дает.

Прикосновенья так изысканы,

И так нежны, и так остры.

Живою радостью обрызганы

Глаза изласканной сестры…

Твои слова льнут в душу вкрадчиво

И дремлют в ней, но не уснут.

Удел твой – жизни укорачивать

Обжогом пламенных минут.

Связь наша странно-неразрывная

Седьмой насчитывает год.

В чужих краях, подруга дивная,

Всегда тебя недостает.

Тойла

15 июля 1934

4. ИЗ ОБЛАКА ЧУДЕСНОГО

Телеграмма: Белград. Университет. Северянину.

“ГEHИЮ CEBEPA ЕДАН ПОЗДРАВЪ СА ЮГА”.

Остров Коргула на Адриатике (Ядран).

Имя. Фамилия.

В громадном зале университета,

Наполненном балканскою толпой,

Пришедшей слушать русского поэта,

Я вел концерт, душе воскликнув: “Пой!”

Петь рождена, душа моя запела

И целый зал заполнила душа.

И стало всем крылато, стало бело,

И музыка была у всех в ушах.

И думал я: “О, если я утешу

И восхищу кого-нибудь, я – прав!”

В антракте сторож подал мне депешу -

От неизвестной женщины “поздравь”.

И сидя в лекторской, в истоме терпкой,

И говоря то с этим, то с другим,-

Я полон был восторженною сербкой

С таким коротким именем тугим.

…Два года миновало. Север. Ельник.

Иное все – природа, люди, свет.

И вот опять, в Рождественский сочельник,

Я получаю от нее привет.

Уж я не тот. Все глубже в сердце рана.

Уж чаще все впадаю я в хандру.

О, женщина с далекого Ядрана -

Неповстречавшийся мне в жизни друг!

Тойла

Ночь под Рождество 1932

ВИОРЕЛЬ

1. ПРОХЛАДНАЯ ВЕСНА

Весен всех былых весна весенней

Предназначена мне в этот год:

Девушка из детских сновидений

Постучалась у моих ворот.

И такою свежею прохладой

Вдруг повеяло от милых уст,

Что шепчу молитвенно: “Обрадуй.-

Докажи, что мир не вовсе пуст…”

А она и плачет, и смеется,

И, заглядывая мне в глаза,

Неземная по-земному бьется

Вешняя – предсмертная! – гроза.

Кишинев

5 апреля 1933

2. ГРУСТЬ РАДОСТИ

О, девушка, отверженная всеми

За что-то там, свершенное семьей,

Мы встретимся в условленное время

Пред нашею излюбленной скамьей!

Походкой чуть наклонной и скользящей

Ты пойдешь, проста как виорель.

И скажешь мне: “Единый! Настоящий!

Возможно ли? Послушай… Неужель?”

И болью затуманенные взоры,-

По существу веселые ключи,-

Блеснут так радостно, как из-под шторы

Пробившиеся в комнату лучи.

Ты – точно серна в золотистой дрожи:

Доверчивость. Восторженность. Испуг.

Что может быть нежней и вместе строже

Твоих – не искушенных в страсти – рук?

Что может быть больней и осиянней

Еще не вовсе выплаканных глаз?

Что может быть печальней и желанней

Уст, бредовых не говоривших фраз?

Газель моя, подстреленная злыми!

Подснежник бессарабский – виорель!

Виктория! И грустно это имя,

Как вешняя плакучая свирель.

Кишинев

12 апреля 1933

3. ВЫСОКИЙ ЛАД

Благодарю за незабвенное,

Тобой дарованное мне.

Проникновенно-сокровенное,

Что выявлено при луне.

За обнаженность интонации,

За обостренность чувств и слов,

За красоту предельной грации

Остановившихся часов.

Там, у тюрьмы, у стен кладбищенских,

Изведать было мне дано,

Что в ощущеньях века нищенских

Не все еще умерщвлено,

Что есть, что есть еще крылатое

В земном бескрылии и мгле,

Что не совсем уж все проклятое

На опустившейся Земле,

Что есть такие озарения,

Какие впору тем векам,

Когда нас посешали гении

И радости дарили нам!

Кишинев

14 апреля 1933

4. MHE ЛЮБО

Мне любо, обнявши тебя, приподнять

И, стоя, почувствовать вес твой.

Такой невесомый, что трудно понять,

Как сделался воздух невестой…

Мне любо в налуненном, там, где из мглы

Сквозит лучевая пролаза,

Увидеть, что цвет золотой марсалы

Стал цветом девичьего глаза…

Мне любо, тебя отделив от земли,

Разнежась полетною позой,

Подумать, ну как эти губы могли

Вдруг стать упояющей розой…

Аккерман

23 апреля 1933

5. ВСЕ ЯСНО ЗАРАНЕ

Не надо раздумий, не надо сомнений,

Доверься порыву – и двинемся в путь!

Да разве я мог бы, о день мой весенний,

Когда-нибудь нежность твою обмануть?

Да разве тебе, мотылек златотканный,

Тенеты паучьи любовью совью?

В тебе, искупительно Богом мне данной,

Найду предрешенную гибель свою.

“Ах, нет упоительней творчества в свете.

Стихи твои пьются, как струи Аи!-“

Сказала ты вкрадчиво нежно, и эти

Люблю ненаслышные речи твои.

Упорны в стремленьях своих северяне,

У моря взращенные в крепком лесу:

Ты будешь моею. Все ясно заране.

Погибнуть – погибну, но раньше спасу!

Аккерман

25 апреля 1933

6. МЫ БЫЛИ ВМЕСТЕ…

Мы были вместе до рожденья,

До появленья на земле.

Не оттого ль в таком волненьи

Тебя встречаю, обомлев?

Мне все, мне все в тебе знакомо.

В тебе есть то, чего ни в ком.

Что значит дом? Лишь там я дома,

Где дышишь ты, где мы вдвоем.

Я север брошу, юг приемлю,

Немыслимое восприму,

Твою любить готовый землю

Покорный зову твоему.

Бухарест

8 мая 1933

7. ЧТО НИ ВЕРСТА…

Что ни верста – все отдаленней

Виктория, любовь моя!

Что ни верста – я все влюбленней

И все неотвратимей я!

Что ни верста – мне все больнее,

И дышется уже с трудом.

Что ни верста – все больше с нею,

Все больше с нею я вдвоем.

Невыносимо, невозможно,

Немыслимо быть без нее.

Как бережно, как осторожно

Хранил бы счастье я свое!

Всю жизнь искать, – найти под старость

И вынужденно отложить…

Я чувствую слепую ярость:

Что значит жизнь без права жить?!.

Бухарест – Белград

Симплом-Рапид

10 мая 1933

8. ИМЯ ТВОЕ…

Имя твое означает победу

И знаменует мое бытие.

Я передам невозбранному бреду

Победоносное имя твое.

Имя твое отдает земляникой -

Спелой, просолнечной, земляной.

Ягодой алой подругу окликай -

Свежей викторией, светом хмельной.

Имя твое обессмертил Кнут Гамсун.

Северность в южных таится чертах.

Имени этому сладко предамся,

Боль оставляющему на устах!

Белград

18 мая 1933

9. ВАШИ ГЛАЗА

В недоверчивых Ваших глазах, рассеянно-мягких,

Чуть презрительных, умных глазах

Отражаются мглисто незримые маки

На журчащих безводных ручьях…

Да, забвенье без отдыха, без утоленья

Жажда жуткая – глаз Ваших суть.

Здесь, пожалуй, доха неуместна оленья -

Вас похитив, в нее завернуть…

Я смотрю в глубину безразлично-прохладных,

Скорбно-наглых и злых Ваших глаз,

Иногда золотых, иногда шоколадных,

Постигая, что мир не для Вас.

Слишком дни монотонны, а ночи надрывны,

Пошлость или капризный излом.

Человек не родился, а люди противны

И уж так примитивны при том!..

Кишинев

7 апреля 1934

10. СТИХОТВОРЕНЬЕ ЧЕРЕЗ ГОД

Потому что ты своеобразна

И в поверхностности глубока,

Как мне удержаться от соблазна -

Вознести тебя за облака!

Потому что польскою магнаткой

Выглядишь и в нищенстве своем,

Головокружительной и сладкой

Тщусь мечтою: быть с тобой вдвоем!

Как божественно твое сложенье!

Как узка и как мала рука!

А в глазах такое выраженье,

Что и гибель кажется легка.

Этот жест, как подаешь ты руку,

Свойственный тебе, тебе одной,

Или обрекающий на муку

Этот голос, нежный и грудной!

И во всем изящество такое,-

В слове, в мысли, в шаге, в звуке, – столь

Музыкальное и роковое,

Что я просто ощущаю боль…

Все в тебе сплошное обольщенье

Как ни взглянешь, что ни говоришь.

Я испытываю возмущенье,

Что от этих гор не убежишь.

Ты красноречива и логична

И до исступленности страстна.

Точно колокольчик, мелодична

И в своей веселости грустна.

Но глаза твои порой так строги,-

Есть ли сердце у тебя в груди?

Я могу уйти с твоей дороги,

Только ты с моей не уходи!

Кишинев

10 мая 1934

О ТОМ, ЧЬЕ ИМЯ ВЕЧНО НОВО…

Воображаю, как вишнево

И персиково здесь весной

Под пряным солнцем Кишинева,

Сверкающего белизной!

Ты, Бессарабия, воспета

Ведь солнцем Пушкина, и без

Сиянья русского поэта

Сияние твоих небес -

Пусть очень южных, очень синих -

Могло ли быть прекрасным столь?

Итак, с голов мы шляпы скинем

И скинем с душ тоску и боль,

Ежеминутно ощущая,

Что в беспредельности степей

С цыганами, в расцвете мая,

Скитался тот, кто всех светлей,

Кто всех родней, чье вечно ново,

Все напоенное весной

Благое имя, что вишнево,

Как вышний воздух Кишинева,

Насыщенного белизной!

Кишинев

13 марта 1933

РОЗЫ ВО ЛЬДУ

Твоей души я не отрину:

Она нагорна и морска.

Рождественскому мандарину

Благоуханием близка.

Ты вне сравнений: ты едина.

Ты вне сомнений: ты – мечта.

Ты – озарительная льдина

С живыми розами Христа.

София

2 января 1934

ОНА РАЗЛЮБИТ

Она разлюбит. Она забудет.

О, как я знаю, что это будет!

Мне будет странно. Пожалуй, стыдно.

Чуть-чуть туманно. И так обидно.

Потом утешусь. И сам забуду.

Ах, так со всеми. Ах, так повсюду.

Потом другую – уже другую?-

Я так же ласково поцелую.

И та разлюбит. И та забудет.

Зачем я знаю, что это будет?…

Тойла

1 августа 1934

ИЗВЕЧНЫЙ ПЛЕН

Итак, в три месяца – три моря,

Три женщины и три любви.

Не слишком ли? Как ни лови,

Безумец, счастья, кроме горя

Ты не познаешь ничего.

В глубинах сердца твоего

Мечте почила неизменность,

И ряд земных твоих измен -

Не прегрешенье, а неценность:

Мгновенный плен – извечный плен…

Дубровник (Рагуза)

Вилла “Флора мира"

4 июня 1933

РОКОВАЯ РАЗОБЩЕННОСТЬ

Невесело мне в городе большом,

Который принято считать веселым,

Где каждый, расфуфыренный шутом,

Мне видится невыносимо голым.

Отталкивающая нагота

Обыкновеннейшего человека

Прожорливого – вздутость живота,

И голова – округлый сейф для чека…

Они объединяются затем,

Чтоб повод выискать к разъединенью.

А эта общность чувствец, общность тем

Есть разобщенность взлета и паденья.

Париж

3 февраля 1931

ВЕЧЕРНЕЕ МЕТРО

Не оскорбить их, скорбных, оскорбленьем,

Скребущим дух: как скарб, у них нутро.

Скопленье тел – не духа ль оскопленье?

Войдите-ка в вечернее метро.

Попробуйте-ка впасть в неугомонный,-

Давящий стекла, рушащий скамью,-

Поток людей, стремящихся в вагоны

В седьмом часу и перед восемью.

Взгляните-ка на всех на этих в шляпах -

Сброд обездоливающей судьбы,

Вдохните тошнотворный этот запах,

И вы поймете: это все рабы!

Рабы врожденные, рабы такие,

Каких не может быть уже рабей…

Все одинаково: медведь России

И этот вот французский воробей!..

Париж

20 февраля 1933

ГОЛОСИСТАЯ МОГИЛКА

О. Л. С.

В маленькой комнатке она живет.

Это продолжается который год.

Так что привыкла почти уже

К своей могилке в восьмом этаже.

В миллионном городе совсем одна:

Душа хоть чья-нибудь так нужна!

Ну, вот, завела много певчих птиц,-

Былых ослепительней небылиц,-

Серых, желтых и синих всех

Из далеких стран, из чудесных тех,

Тех людей не бросает судьба в дома,

В которых сойти нипочем с ума…

Париж

12 февраля 1931

БОГОБОЯЗНЬ

Но это же, ведь, беспримерность:

Глумясь, святыни топчет в грязь,

Едва исчезла суеверность -

Единственная с небом связь!..

Не зная сущности религий,-

Любви, – боясь одних расплат,

Он веровал, влача вериги,

В чертей, сковороду и ад…

Итак, вся вера – страх пред казнью.

Так вот каков он, пахарь нив!

Воистину богобоязнен,

А думали – боголюбив…

Тойла

193О

ПОЕЗДКА В РИЛЬСКИЙ МОНАСТЫРЬ
(В БОЛГАРИИ)

Н. и С. Чукаловым

1. ТАВЕРНА В ДУННИЦЕ

Нам захотелось чаю. Мы в корчму

Заехали. Полна простонародья

Она была, и, ясно, никому

Мест не найти в часы чревоугодья…

Тут встал один, а там встает другой,

С улыбками опрастывая стулья,

И вскоре чай мы пили огневой

В затишье человеческого улья.

Благожелательством и теплотой

Кабак проникся не подобострастно,

Не утеряв достоинства, и в той

Среде себя я чувствовал прекрасно.

Я чувствовал, что все здесь наравне,

Что отношенья искренней и кратче

Не могут быть, и знал, что в стороне

Сочувственно на нас глядит кабатчик.

2. УЩЕЛЬЕ РИЛЫ

Была луна, когда в ущелье влез

Автомобиль и вдоль реки, накренясь,

Стал гору брать. И буковый спал лес,

Где паутина – сетки лаун-теннис.

Путь между гор правел и вдруг левел.

Жужжали вверх и с горки тормозили.

Я вспоминал, как долго не говел,

Чтоб поговеть, не делая усилий.

Уже монастырело все вокруг:

Вода в реке, луна и лес из буков.

И крутизна, и лунный плеск, и бук

Все утишало горечь, убаюкав.

Благословен холодный черный час,

Паломнический путь в автомобиле,

И монастырь, призвавший грешных нас,

Кто в похоти о страсти не забыли.

3. В КЕЛЬЕ

В нагорный вечер сердце не хандрит,

Захваченное звездной каруселью.

Нас у ворот встречал архимандрит,

Приведший нас в натопленную келью.

Нам служка подал крепкий сливовиц,

Зеленоватый, ароматный, жгучий,

Слегка зарозовивший бледность лиц,

Поблекших в колыханьи с круч на кручи.

Сто сорок километров за спиной,

Проделанных до Рилы от Софии.

Я у окна. Озарены луной

Олесенные горы голубые.

Бежит река. Покрыто все снежком.

И в большинстве опустошенных келий

Безмолвие. И странно нам вдвоем

На нашем междугорном новосельи.

4. СКИТЫ

По утреннему мы пошли леску

В далекий скит Святого Иоанна.

И сердце, отложившее тоску,

Восторгом горним было осиянно.

Бурлила речка в солнечных стволах,

И металлически листва шуршала.

Сосульки звонко таяли. В горах

Морозило, слепило и дышало.

Вот церковка. Ее Святой Лука

Построил здесь. Уютно и убого.

И голуби, белей чем облака,

Вокруг летают ангелами Бога.

Вот щель в скале. В ней узко и темно.

Тому, кто всю пролезет, не застрянув,

Тому грехов прощение дано.

Тропа уступами в скит Иоаннов.

Здесь неизменно все из года в года.

Здесь время спит. Во всем дыханье Божье.

…И кажется отсюда ваш фокстротт

Чудовищной, невероятной ложью!

Тойла

31 августа – 4 сентября 1932

ТЫРНОВО НАД ЯНТРОЙ

Опоясывает восьмеркою

Высь уступчатую река.

Воду лед покрыл тонкой коркою,

И снежок покрыл берега.

А над Янтрою, в виде мирного

И гористого городка,

Глуховатое дремлет Тырново,

Перевидевшее века.

В плотных домиках, крепко склеенных,

Понадвиснувших над рекой,

Сколько смелых чувств, чувств взлелеянных

Всей историей вековой.

И от каждой-то горной улицы,

И от каждой-то пары глаз,

И от праздничной-то разгулицы

Источается древний сказ.

В маслянистые, злато-карие,

Как их тщательно не таи,

Заглянул я в твои, Болгария,

Взоры дружеские твои…

Тойла

31 января 1932

ОДНОМУ РЕБЕНКУ

О, светлая моя Светлана,

Дитя с недетской душой,

Вообрази: в снегу поляна,

Луна и лес большой, большой…

Здесь от Словении есть что-то:

Такие же сосны и холмы.

И кажется мне отчего-то,

Что поняли б друг друга мы…

Мне жизни не снести несносной,

Мешающей мне жить шутя:

Ты знаешь… Не совсем я взрослый,

А ты… ты не совсем дитя!

Тойла

12 октября 1932

НА ЛЕТНЕМ ЯДРАНЕ

О, сколько радости и света

В живительной голубизне

Адриатического лета

На каменистой крутизне!

Здесь мглится воздух раскаленный,

Колеблет город мгла, и весь

Кирпично-палево-зеленый,

Твердит: “От зноя занавесь”.

Но как и чем? Одно движенье

Забывшейся голубизны,

И – о, какое упоенье

Для изнемогшей крутизны!

Ночь, ветерок ли, дождь ли, этот

Взор к отплывающей корме…

О, сколько радости и света

Во влажной нежной южной тьме!

Дубровник (Рагуза)

Билла “Флора мира”

5 июня 1933

ЗВОН ЛИЛИЙ

Я грусть свою перегрущу -

Я утро в комнату впущу,

И, белой лилией дыша,

Оно, волнуясь и спеша,

Заполнить комнату мою

Всем тем – всем тем, что я люблю:

Прозолоченной белизной

И гор окружных крутизной,

Лазурью неба и волны.

И станут дни мои полны

Стихами, нежностью, и вновь

Неистребимая любовь

К Несуществующей впорхнет,

Как утро – в комнату, в мой гнет,

В нужду мою, в тоску, в мой стон.

О, лилий ароматный звон!

О, Адриатика моя

Я – снова я! Я – снова я!

Дубровник (Рагуза)

Вилла “Флора мира”

5 июня 1933

СЛОВЕНКА ЛИЗА

Словенка Лиза, повара жена,

Веселая красивая шатенка,

Сказала мне, в ручье отражена

(И в этом прелесть главная оттенка!):

“Закажем гуляш, чокнемся вином

В одной из нами встреченных гостилен”.

Мы к столику присели под окном,

И, признаюсь, был этот завтрак стилен…

По черным тропкам, близким ей одной,

Уже с утра мы в замок шли соседний,

И этот путь, мне чуждый, ей родной,

Навеял будоражащие бредни…

И, розовая, стала от вина

Она еще, казалось, розовее,

Словенка Лиза, повара жена,

Все предрассудки смехом поразвеяв…

Кишинев

15 февраля 1934

СВЕТЛЯКИ

Мы на паре горячих буланых

Норовистых ее лошадей,

В чарах вечера благоуханных,

Возвращались домой из гостей.

Утрамбованный путь был извилист,

Пролегавший полями меж гор.

Вдалеке небеса озарились -

То зажег фонари Морибор.

Ночь, в разгаре словенского лета,

Упояла прохладным теплом,

С колокольни Святая Марьэта

За своим наблюдала селом.

Чуть шуршала в тиши кукуруза,

Дальний замок стоял на горе,

Где из “Тоски” – умерший Карузо

В граммофоне брал верхнее “ре”.

Но слова, – ими все не расскажешь,-

Приблизительны и далеки.

Вот над нашим блестят экипажем

Пролетающие светляки.

Точно взят из тропической сказки

Этот путь удивительный наш.

На проселок, от гравия вязкий,

Поворачивает экипаж.

Чужд нам город, исчадье азарта,

Узаконенный переполох.

С колокольни Святого Ленарта

Хрипловатый доносится вздох.

За горами Святая Барбара

Откликается глухо ему:

Раз удар и еще два удара

Упадают в душистую тьму.

А за нами, пред нами, над нами,

В отраженьи возникшей реки,

Вьются – в явь превращенные снами

Размечтавшиеся светляки.

Кишинев

1 февраля 1934

В ТРЕТИЙ ПРИЕЗД

Третий год подъезжаю к Сараеву,

И встречает меня в третий раз

С очевидной и нескрываемой

Лаской светоч встревоженных глаз.

Каждоразно цветами увенчанный

И восторженностью обогрет,

С превосходною русскою женщиной

День-другой коротает поэт.

Все-то улицы испоперечены

И извдолены, где – ввечеру -

Сербки те, что давно отуречены,

Иногда поднимают чадру.

На базар, по восточному красочный,

Уж заглянуто множество раз,

И весь город, нагорный и сказочный,

Претворен в полный прелести сказ.

Но всего остального пленительней

И конечно, милее всего

Облик женщины обворожительной

И встревоженных глаз торжество.

Босния. Сараево

2 июня 1933

ОРЛИЙ КЛИЧ

Быть может, ты сегодня умерла

В родном тебе, мне чуждом Будапеште,

В горах подвергнувшись когтям орла.

Сказать врачу: “Не мучайте… не режьте…”

И, умерев венгеркой, в тот же час

Ты родилась испанкою в Севилье,

Все обо мне мечтать не разучась

И проливая слезы в изобильи.

И, может быть, – все в жизни может быть!

Увижусь я с тобой, двадцативешней,

Все мечущейся в поисках судьбы,

Больной старик, почти уже нездешний.

Ну да, так вот увидимся на миг

(Возможно, это будет в Тегеране…)

И вздрогнешь ты: “Чем близок мне старик,

Сидящий одиноко в ресторане?”

И встанет прежней жизни Будапешт:

Ты все поймешь и скажешь… по-венгерски:

“Как много с Вами связано надежд!..”

…И орлий клич, насмешливый и дерзкий,

Ты вспомнишь вдруг, не поднимая вежд…

Тойла

31 октября 1934

ПРЯМОЛИНЕЙНЫЙ СОНЕТ

Ты никого не любишь: ни меня,

Ни третьего, ни пятьдесят второго.

Ты попросту немного не здорова:

Дня не прожить тебе, не изменя.

Кому и с кем – не важно. Заманя

К себе кого-нибудь, отдаться снова.

Свой утолить инстинкт – твоя основа.

Ты холодна, и нет в тебе огня.

Ты говорить о страсти не осмелься:

Ты знаешь только похоть. Страсть на рельсы

Кладет людей. Страсть – спутница любви.

Любовь приносит жертвы. Страсть ей вторит.

Любовь не омрачает, а лазорит.

Ты похоти любовью не зови.

Тойла

31 октября 1934

СТИХИ ЯВНО ПЕДАГОГИЧЕСКИЕ

В. Я. О.

От всех невинностью виновных хамок

Я изнемог.

И в Храстовац, средневековый замок,

Сел под замок…

Я вверил ключ таким рукам прелестным,

Таким рукам,

Что перестал грустить о неизвестном

По целым дням…

И кончу тем в начальной Вашей школе,

Что петь начну,

Благодаря спасительной неволе,

Свою… жену!

Замок Hrastovac

Slovenija

1 августа 1933

ЦАРИЦА ЗАМКА

В. Я. О.

У Веры Яковлевны в доме,

Взобравшемся под облака,

Мы вс, мы вс имеем, – кроме,

Пожалуй, птичья молока.

Чего бы мы ни пожелали,

Все выполнимо без труда:

Пружинными кровати стали,

Одрами бывшие всегда…

Явилось зеркало, и в вазе

Неувядаемы цветы,

И в каждой сказанной ей фразе

Оттенок некой теплоты…

И даже зонтик, старый зонтик,

Затасканный по городам,

Тот, что, казалось, только троньте,

В руках разлезется по швам,

Однажды утром стал, как новый,

И, раньше синий, стал иной:

Немножко желтый, чуть лиловый

И очень, очень голубой!..

И если я в глаза ей гляну,

Она, любя во всем контраст,

Мне в пику подарит Любляну,

А нет – Сараево мне даст…

Замок Hruslovac

31 июля 1933

ЦИКЛАМЕНЫ

1. ЦИКЛАМЕНЫ

Лилово-розовые цикламены,

Прохладно-сладкие, в пять лепестков,

Неизменимые и в час измены

Неизменяемой Маnоn Lescaut,

Вы независимыми лепестками,-

Индейской перистою головой!-

Возникли вечером в лесу пред нами

И изливали аромат живой.

И страстно хочется мне перемены,

Столь неосознанной и смутной столь,

Как увлекающие цикламены,

В чьем свежем запахе восторг и боль.

Замок Hrastovac под Марибором

24 августа 1983

2. ЯБЛОНОВЫЕ РОЩИ

Яблоновые рощи на отлогих зеленых и приветливых

склонах

Говорят о весеннем белорозовом нежном и мятежном

цветеньи,

При таком безразличном в городах безвоздушных

в ваших глупых салонах,

Где есть все, что угодно, кроме радости жизни

и ее упоенья…

Я смотрю из окошка на простую природу, ах, что

может быть проще?

На холмистое поле, на прохладную речку,

на раскидистость буков,

На далекие Альпы и на вас, что повсюду, яблоновые

рощи,

Где цветы облетели, чутко сердце поэта перед сном

отаукав…

Замок Hrastovac

Над р. Пестецей

10 июля 1933

3. ПРОГУЛКА

Блузку надела яркую,-

Зеленую, ядовитую,-

И, смеясь, взяла меня за руку,

Лететь желанье испытывая.

Мы долго бродили по городу -

Красочному старому,

Своей историей гордому,-

Самозабвенною парою.

“Взгляните, как смотрят прохожие:

Вероятно мы очень странные,”-

Сказала она, похожая

На лилию благоуханную.

И в глаза мои заглядывая,

Склонная к милым дурачествам,

Глазами ласкала, и радовала

Своим врожденным изяществом.

Задержались перед кафаною,

Зашли и присели к столику,

Заказали что-то пряное,

А смеха-то было сколько!

Терраса висела над речкою -

Над шустрою мелкой Милячкою.

Курила. Пускала колечки.

И пальцы в пепле испачканы.

Рассказывала мне о Генуе.

О дальнем гурзуфском промельке.

Восторженная, вдохновенная,

Мечтающая о своем томике.

“Но время уже адмиральское,

И – не будем ссориться с матерью…”

С покорностью встал вассальскою,

И вот – нам дорога скатертью…

Болтая о всякой всячине,

Несемся, спешим, торопимся.

И вдруг мы грозой захвачены

Такою, что вот утопимся!..

Влетели в подъезд. Гром. Молния.

Сквозняк – ведь окно распахнуто.

Притихла. Стоит безмолвная.

И здорово ж тарарахнуло!

Прикрыла глаза улыбчиво

И пальцами нежно хрустнула.

Вполголоса, переливчиво:

“Дотроньтесь, – и я почувствую”.

Ну что же? И я дотронулся.

И нет в том беды, по-моему,

Что нам не осталось соуса,

Хотя он был дорогостоимый…

Замок Hrastovac

10 июля 1933

4. ТУАЛЕТ

О, да! ты обладаешь вкусом,

И страсть к оттенкам развита:

К жемчужным тяготенье бусам

И черно-белые цвета.

Хотя бы взять вот шляпу эту,

В которой ты вчера была:

Она подобна менуэту,-

Так легкомысленно мала…

Из лакированной соломки,

Вся черная, и, как бросок,-

При том не броский и не громкий,-

Гвоздики белость на висок.

Я платьем восхищен красивым,

В котором тоже ты вчера:

Оно – как ночь, как ночь с отливом,

И тот отлив из серебра.

Белеет перевязь на темном

То где-то здесь, то где-то там.

Оно – нарядное, но скромным

Покажется в букете дам.

Твой туалет – мотив Пакэна,

Инструментованный тобой.

И потому в нем столько плена,

Что как бы мог я быть не твой?…

Замок Нгаstоvaс

12 июля 1933

5. ПОРТРЕТ

О, золотистые каштаны

Твоих взволнованных волос,

Вы говорите мне про страны,

В которых быть не довелось!

Твой стан… твой стан! Одно движенье,

Едва заметное, слегка,-

И вот уж головокруженье,

И под ногою – облака…

Я пью твой голос. Он живящий

Затем, что был в твоих устах,

Невероятное сулящий,

Дающий больше, чем в мечтах…

Твои уста… В них полдень Явы,

В них тайна русского огня.

Ах, созданы они для славы

И – через славу – для меня!

Твой взгляд восторженно встревожен.

Он нежен, вкрадчив, шаловлив.

Ты та, кем я облагорожен,

Кем счастлив я и кем я жив!

Замок Hrastovac

12 июля 1933

6. ТВОИ СТИХИ

Твои стихи “не по сезону”:

В них дух романтики высок.

Я строгой критикой не трону

Нетронутости милых строк…

В них отзвук рыцарской эпохи:

Роброны, фижмы, менуэт,

Любовь и страсть, мечты и вздохи -

Все то, чего отныне нет.

В твоих стихах слегка жеманно,

Мечтательно, светло, тепло.

Ты нам поешь о чем-то странном,

О том, что навсегда ушло.

Обворожительно и грустно

Становится при чтеньи их:

Ты увлекаешь нас искусно

В века и дел, и чувств иных.

Ты, хрупкая, ценима мною,

И, если знать желаешь ты,

Твои стихи не что иное,

Как очень “хрупкие цветы”…[61]

Замок Hrastovac

В словенских горах

13 июля 1933

7. ИСКРЕННИЙ РОМАНС

Оправдаешь ли ты – мне других оправданий

не надо!-

Заблужденья мои и метанья во имя Мечты?

В непробуженном сне напоенного розами сада,

Прижимаясь ко мне, при луне, оправдаешь ли ты?

Оправдаешь ли ты за убитые женские души,

Расцветавшие мне под покровом ночной темноты?

Ах, за все, что я в жизни руками своими разрушил,

Осмеял, оскорбил и отверг, оправдаешь ли ты?

Оправдаешь ли ты, что опять, столько раз

разуверясь,

Я тебе протянул, может статься, с отравой цветы,

Что, быть может, и ты через день, через год или

через

Десять лет мне наскучишь, как все, оправдаешь

ли ты?

Замок Hrastovac

11 июля 1933

8. ФЕЯ СВЕТА

Я жду тебя в замке, седом и старинном,

Которому вскоре шестьсот,

Стоящем в холмистом краю у долины

В преддверьи альпийских высот.

Пока я живу в нем, я замком владею

(Кому и владеть, как не мне?).

Я жду тебя в замке, как добрую фею

Из Боснии черной, извне.

Ты пишешь: “Несу тебе солнце!” Ты пишешь:

“Тебе возрожденье несу!”

И тем, что ты пишешь, мне в сердце колышешь

Отраду в словенском лесу.

Ты слышишь ли сердца растущие стуки,

Скорбь ночью, восторг по утрам?

Ты видишь ли в муке простертые руки

За Дрину, к босанским горам?

Я гибну. Я слабну. Я гасну без света.

Почти ничего уже нет.

Я жду тебя в замке, мне данном на лето,

Как фею, несущую свет!

Замок Hraslovac

13 июля 1933

9. УЕХАЛА

Вот и уехала. Была – и нет.

Как просто все, но как невыразимо!

Ты понимаешь ли, как ты любима,

Какой в душе остался жгучий след?

Переворачивается душа:

Еще вчера – вчера! – мы были двое,

И вот – один! Отчаянье такое,

Что стыну весь, не мысля, не дыша.

Мы все переживали здесь вдвоем:

Природу, страсть и чаянья, и грезы.

“Ты помнишь, как сливались наши слезы?”-

Спрошу тебя твоим же мне стихом.

Ты из своей весны шестнадцать дней

Мне радостно и щедро подарила.

Ты в эти дни так бережно любила…

Я женщины еще не знал нежней!

Замок Hrastovac

27 августа 1933

10. ТЕПЕРЬ…

Теперь о верности не говорят,

Обетов не дают и не ревнуют,

И беспрерывную любовь земную

Меняют на любвей короткий ряд.

Быть может, так и надо. Может быть,

Все это на Земле закономерно,

Где преходяще все и все неверно:

Ведь там, где смерть, бессмертной нет.

Как слышно, стал равниною Синай,

Стал плоскостью, ненужной больше ныне.

…Я не скажу тебе: “Не изменяй”,

Но так же не сказал бы: “Измени мне”.

Замок Hrastovac

1 сентября 1933

11. МЕСТА…

Они тобой проникнуты, места,

С тех пор, как ты уехала отсюда:

Вот, например, у этого куста

Таились от людского пересуда.

Вот, например, по этому пути,

В очарованьи платьица простого,

Ты в замок шла обычно от пяти,

Да, от пяти до полчаса шестого.

Вот, например, растущий на лугу

Поблекший чуть, голубенький цикорий.

На нем гадала ты. “Я не солгу”,-

Он лепетал в прощающем укоре.

Здесь все пропоцелуено насквозь,

И здесь слова такие возникали,

Что, если б влить в бокал их удалось,

Они вином заискрятся в бокале!

Замок Hrastovac

2 сентября 1933

12. ПО РЫЦАРСКОЙ ТРОПИНКЕ

Закатным солнцем озаренная

И солнце озарив закатное,

Влекуще-недоговоренная,

Идет высокая и статная.

Идет тропинкой средь акации

Под ветками ореха грецкого.

И столько романтичной грации

В движеньях тела полудетского.

Тропа все круче между выемки.

Лицо идущей так мечтательно.

И платье бежевое с синеньким

На ней сидит очаровательно.

А я в окно смотрю, трепещущий

И упоенье предвкушающий,

На стан ее, в закате блещущий,

Прикосновений ожидающий…

И вот уж входит бессловесная,

Самоуверенно-смущенная,

Желанная, всегда прелестная

И, может быть, слегка-влюбленная…

Замок Hrastovac

2 сентября 1933

13. ДИВО

Я видел свершенное диво.

Узнав, будешь им пленена.

В той роще, где было правдиво,

Взошли наших чувств семена.

В той роще, куда и откуда

Ходили с тобой по утрам,

Я видел свершенное чудо,

И роща отныне – мой храм.

Ты помнишь ли наши посевы?

Всю искренность помнишь ли ты?

О, все вы, – о, все вы, – о, все вы

Теперь превратились в цветы!

И алостью дикой гвоздики

Покрылась земля, где твоим

Ставал под усладные всклики,

Где двое ставали одним…

И так как все слишком правдиво

Для правду забывшей земли,

Свершилось воистину диво,

И чувства цветами взошли!..

Замок Hrastovac

7 сентября 1933

14. МОГЛО БЫТЬ ТАК…

Могло быть так: лет двадцать пять назад,

Там, на воспетой Пушкиным Неве,

Слегка желтел зеленый Летний сад,

В осенней было небо синеве.

И Мраморный дворец стоял в плюще,

Пустело поле марсовых потех.

Я в мягкой черной шляпе и плаще

Дорожкой проходил с одной из тех…

И бонну с девочкою лет пяти

Мы у Крылова встретили тогда

Дитя у нас сверкнуло на пути,-

Как с неба падающая звезда.

Могло быть так.

…И вот, лаская Вас,

Отделаться от мыслей не могу:

Оно – одно: сиянье Ваших глаз

И – девочка на невском берегу!

Замок Hrastovac

16 сентября 1933

15. ТЫ ОТДАЛАСЬ…

Ты отдалась вчера на редкость мило:

Так радостно, так просто отдалась.

Ты ждущих глаз своих не опустила,

Встревоженных не опустила глаз.

Была скромна. Слегка порозовела.

Чуть улыбнулась уголками губ.

Покорливое трогательно тело,

И вступ в него – упругий, сладкий вступ.

Ты девушкою, женщина, казалась

По некоторым признакам, но все ж

По-женски и со вкусом отдавалась,

Да так, что, вспомнив, вздрогнешь и вздохнешь.

Замок Hrastovac

15 августы 1933

16. В ТЕ ДНИ…

В те дни, отмеченные всходом

Медовых наших двух недель,

Когда цветы нам пахли медом

Затем, что их касался Лель,

В те дни, когда на лов морены

Шел к мельничному колесу,

И засыпали цикламены

Под вечер в буковом лесу,-

В те дни ты мне принадлежала

Так много ярких, острых раз

И губ своих вонзала жало

Мне в губы меж дурманных фраз.

В те дни все пахло оголтело,

Но больше прочих мне сродни

Был запах женственного тела,

Изнеможенного в те дни…

Замок Hrastovac

16 сентября 1933

СТАРЕЮЩИЙ ПОЭТ

Стареющий поэт… Два слова – два понятья.

Есть в первом от зимы. Второе – все весна.

И если иногда нерадостны объятья,

Весна – всегда весна, как ни была б грустна.

Стареющий поэт… О, скорбь сопоставленья!

Как жить, как чувствовать и, наконец, как петь,

Когда душа больна избытком вдохновенья

И строфы, как плоды, еще готовы спеть?

Стареющий поэт… Увлажнены ресницы,

Смущенье в голосе и притушенный вздох.

Все чаще женщина невстреченная снится,

И в каждой встреченной мерещится подвох…

Стареющий поэт… Наивный, нежный, кроткий

И вечно юный, независимо от лет.

Не ближе ли он всех стареющей кокотке,

Любовь возведший в культ стареющий поэт?

Замок над Дравой.

Словения.

11 сентября 1933

В ПОИСКАХ ИСТИН

Я в поисках истин по свету езжу,

Но всюду лишь похоть, коварство, расчет.

И женщина стала почти что вещью,

Листком, что рассчитан на скользкий прочёт:

Рекламной листовкой, что в руки наспех

Суют на проспекте – скорей бы раздать!

Сойдешься с такою, и будут распри:

Ты сирина ловишь – поймаешь дрозда…

Где женщина – книга страниц на триста,

Причем не хватает не меньше двухсот?

Вот их бы восполнить мечтою артиста,

Страницы душистей сиреневых сот!

Тойла

10 ноября 1934

НИЧТО В ЧЕМ-ТО

Во встречи вдумываясь впроскользь,

И от скольжений изнеможен,

“Ты, тающая, не из воска ль?”-

Я вопрошаю таящих жен,

Таящих таянье и, в силу

Уплыва в темень небытия,

Дающих все, что б ни спросила

Душа взыскующая моя.

И знаю: ужас в том, что ровно

В таящих что-то нет ничего,

Что таящие хладнокровно

Не стоят пламени моего…

Тойла

10 ноября 1934

НЕЧТО СОЛОВЬИНОЕ…

У меня есть громадное имя,

Ослепительней многих имен.

Ах, я мог потягаться бы с ними,

Но для этого слишком умен…

Я – единственный и одинокий,

Не похожий совсем на других:

Легкомысленный, но и глубокий

И такой неудобный для них…

О бессмертьи своем не забочусь

И пою, как поет соловей.

Я влюбляюсь в мелькнувшую тотчас,

Остываю, пожалуй, скорей…

Да и как бы могло быть иначе,-

Часто ль плоть принимает Мечта?

Но чем чаще мои неудачи,

Но чем лживее женщин уста,

Тем все крепче и пламенней вера,

Что я гибну в напрасной алчбе,

Что искать ее в новых – химера,

Что она, как и раньше, в тебе.

Тойла

3 октября 1934

ЯБЛОНЬКИ

Ах, убежал бы я в предлунье бежевое,

Но обессиливает шаг тоска:

Вот эти яблоньки меня удерживают

И их сажавшая ее рука…

Рука под шарфиком парижским, зябленькая,

Оберегавшая мой каждый шаг.

Не удивительно, что с яблоньками

Связует нежного моя душа…

Вновь целомудрие подруги ландышевое

Мне ль, опрометчивому, уязвить?

Душа вечерняя, от мук оранжевая,

Изнемогающей полна любви…

Тойла

9 февраля 1935

СОЛНЦУ ПРЕДВЕШНЕМУ!

Так и хочется перекреститься на Солнце,

Потому что в нем больше, чем в ком-нибудь, Бог -

Полевого, лесного предвестник зелёнца

И румянца на лицах, гонящего вздох!

Этот воздух, пьянительный и богомольный,

Говорит, что начнется на днях ледоход,

Говорит мне о Пасхе, такой колокольной,

Что еще на Земле я остался на год…

Что еще – о, восторг! – ты, загарная бронза,

Позлатишь мой мертветь начинающий лик…

Так и хочется перекреститься на Солнце,

Потому что я Бога в нем видеть привык!

Тойла

20 февраля 1935

КАПЕЛЬ

Вы понимаете, что значит

Просолнеченная капель? -

Зима, смеясь, от счастья плачет,

Весны качая колыбель.

О, зиму смерть не озадачит:

Растаять – план ее и цель…

…В глазах моих лучится влага -

Капель зимы души моей.

Ах, в ней отчаянья отвага:

Познать восторг последних дней.

Торопит смерть при спуске флага,

И я… я помогаю ей.

Тойла

26 февраля 1935

ДАЛМАТИНСКАЯ ФАНТАЗИЯ

Ты слышишь, Аллочка, как захрустели шины?

Мы поднимаемся на снежные вершины.

Каттарро ниже все. Все ближе – ближе Ловчен -

Вершина зовкая, какой нет в мире зовче…

Ты в исступлении. Ты плачешь: “Вот где наше!”

И губ гранатные протягиваешь чаши.

“Вдыхай букетики моих мечтаний”,– шепчешь,

И прижимаешься ко мне все крепче, крепче…

О, возвышающее вышины изгнанье!

Адриатическое сникло побережье.

Дух изумрудящийся опрозрачен синью.

“Дай мне замерзнуть здесь, – ступай один

в Цетинье…”

Пять лет не встретившись, одним дышали вздохом:

Отдать ли смерти то, что собрано по крохам?

Само ведь Счастье едет с нами в экипаже.

Дай губы, Аллочка: тебя нигде нет слаже…

Тойла

3 марта 1935

ПИСЬМО ДО ПЕРВОЙ ВСТРЕЧИ

Знаешь, Ляля, милая, родная,

Дорогая Лялечка моя,

Что тебе скажу я, умирая,

Потому что жить не в силах я?

Я скажу тебе, что слишком поздно

Ты была дарована судьбой

С ласковой своею и серьезной

И с такою родственной душой.

Я скажу тебе, мой день весенний,

Мой лесной прохладный ручеек,

Что устал я слишком от сомнений,

Что совсем, совсем я изнемог.

Женщин ведь встречал я богомольно,

Видит Бог, и честно, и светло!

Ну и что же? было больно, больно

Под конец и очень тяжело:

Все не тех судьба мне даровала,

Да и сам для них бывал не тот.

А душа тебя одну искала,

И летел за годом новый год.

И летел и к сроку в бездну падал.

Я же в поисках изнемогал.

Мне тебя, тебя лишь было надо,-

Я во всех одну тебя искал!

И теперь, когда уж нет ни силы,

Ни огня былого, – ничего,

Я тебя встречаю, друг мой милый

Гаснущего сердца моего.

Что могу теперь и что я смею,

Мученик, измучивший других?

Как же мне назвать тебя моею

В грустных обстоятельствах таких?

Не могу я жить, тебя печаля:

Не вместит греха такого грудь.

Откажись, пока не поздно, Ляля,

От меня! Забудь меня, забудь!..

Тойла

23 декабря 1934

«Моя любовь к тебе вне срока…»

Моя любовь к тебе вне срока:

Что значит время при любви?

О не пытай меня жестоко,-

На искус мой благослови!

Со мною ты – светло я счастлив,

Но и в разлуке ты со мной!

Я верю в звезды, что не гасли б,

Когда б весь мир погас земной.

Я знаю, рано или поздно

Мы две судьбы в одну сольем.

Не бойся жить до срока розно:

Порука – в имени моем.

Таллинн

18 марта 1935

ВЕРНЫЙ ПУТЬ

Ты идешь по бездорожью,

Ищешь троп куда-нибудь.

Возвратись в природу Божью:

Это самый верный путь.

Город давит, город в тягость

Тем, кто выращен не в нем,

Вешних трав кто знает благость,

Кто святым горит огнем.

Ах, недаром в час досуга

За город уходишь ты,

Где в пыли томятся луга

Пригородные цветы.

Бедные цветы-калеки:

Им лишь грезить о полях,

Что прорезывают реки

В колосистых берегах.

Таллинн

21 мая 1935

В ЧЕРЕМУХЕ

В черемухе, цветущей над рекой,

Живет скворец, чьи перья – бронза в черни.

Под деревом ужу я в час вечерний.

С другою я, но сам я не другой.

Я тот же все: такой же одинокий,

Как и всегда, упрямый и больной.

Я знаю, под поверхностью стальной

Идет голавль, гордец голубобокий.

Я чувствую его незримый ход,

И убежден, что он достойно клюнет.

И, в бой вступив со мной, лесу наструнит

И будет мною вытащен из вод.

Но женщине меня не победить,

Как властно головля я побеждаю,

И не удастся рыболову Маю

Меня на дамский пальчик подцепить.

Pь hajф gi

Лето 1935

ВИНИТЬ ЛИ?

У каждого правда своя,

И каждый по-своему прав.

Винить ли тебе соловья

За песню греховных отрав?

Винить ли невинный цветок,

В чьем запахе скрыта вина?

Винить ли бурливый поток,

Вздымающий камни со дна?

Винить ли за жало змею,

Спасающуюся у ржи?

Винить ли подругу мою

За чуточку бережной лжи?

Pь hajф gi

Лето 1935

ОТРЕКШАЯСЯ ОТ СЕБЯ

Из-за ненужной, ложной гордости

Она, прожив с ним много лет,

Нашла в себе довольно твердости

Представить, что былого нет.

А между тем, в былом вся молодость,

Все счастье, вся она сама.

О, сколько скопческого холода!

Без проблесков весны зима!

Я знаю, дружба настояшая

Все оправдает, все поймет.

Свята душа, в скорбях горяшая,

Бескрыл и низок сердца лет.

Pь hajф gi

Лето 1935

НЕГРЫ НА СЕВЕРЕ

У шоколаднотелой Персюльки

В ушах забавно-пестрые висюльки.

На побережье северной реки

Она сидит в сквозной зеленой тюльке.

Пасет стада баранов Фертифлюр

Под медленно алеющей рябиной,

И Пепекеке, грустен и понур,

Над суковатой трудится дубиной.

Десятый год не видели песков

Взрастившей их, живившей их Сахары.

Десятый год живут в стране снегов,

Про африканские забыв загары.

Я иногда люблю под вечерок

Пройти в деревню черных колонистов

И к Персюльки усевшись на порог,

Изнежить душу в соловьиных свистах.

Вокруг голубоватые белки

Глаз негритянских, грустных на чужбине.

О дальнем юге грезит Персюльки

И о цветущей – пусть в мечтах! – пустыне.

И старый Марля ужин подает,

Такой невкусный вкусам африканским.

И сердце мне горячей болью жжет,

Когда сердцам я внемлю чужестранским.

Pь hajф gi

24 августа 1935

ЗАБОТЫ ПЕРСЮЛЬКИ

Смотрит из окошка Персюльки,

Как несет из лавочки кульки

С клюквой, сельдью, брюквой и шпеком

Фертифлюр, пловец по южным рекам.

И ревниво думает: “А вдруг

К Ильме заходил кудлатый друг.

И, разнежась, отдал Ильме той,

Что принадлежит лишь мне одной.

Ах, недаром Ильма каждый раз

Бирюзу своих лучистых глаз

Льет в его пылающий агат,

А бездельник, кажется, и рад.

Подожди ж ты, глупый Фертифлюр!

Вот затронет сердце мне амур,-

Отомщу тебе я в добрый час.

Бирюза и у мужских есть глаз.

Не забудь, что вправо, за горой,

Да не день, а вот уж год второй

Златокудрый Эльмар, эст-кузнец

Предлагает мне сковать венец.

Пепекеке нас благословит!..”

А пока печалью взор повит.

И сквозь слезы трудно счесть кульки

Из окна глядящей Персюльки.

Pь hajф gi

24 августа 1935

ПЛЕННИК ГОРОДА

Я осень убиваю в городе,

Распластываю святотатственно,

Привыкший различать в аккорде

Ее лесов зов некий явственно.

Из обволакиваний осени

В былые годы – ясно помнится -

Я песни создавал на озере,

Когда душа была паломница.

Лик девственный проституирован

Моей души бездарным городом,

Но все ж его победа – Пиррова

Над тем, кто был и будет гордым.

Таллинн

14 октября 1935

ЗАБЫТЫЕ ДУШИ

Она, с кем четверть странствия земного

Так ли, иначе протекла,

Она меня оставила без крова

И на бездомность обрекла.

В совместно нами выстроенном доме,

В его прохладной теплоте,

Уже никто не обитает, кроме

Двух душ, забытых в пустоте…

Таллинн

14 октября 1935

ЗДЕСЬ – НЕ ЗДЕСЬ

Я здесь, но с удочкой моя рука,

Где льет просолнеченная река

Коричневатую свою волну

По гофрированному ею дну.

Я – здесь, но разум мой… он вдалеке -

На обожаемою моей реке,

Мне заменяющей и все и вся,

Глаза признательные орося…

Я – здесь, не думая и не дыша…

А испускающая дух душа

На ней, не сравниваемой ни с чем,

Реке, покинутой… зачем? зачем?

Таллинн

14 октября 1935

ГАРМОНИЯ КОНТРАСТОВ

Летишь в экспрессе – жди крушенья!

Ткань доткана – что ж, в клочья рви!

Нет творчества без разрушенья -

Без ненависти нет любви…

Познал восторг – познай страданье.

Раз я меняюсь – я живу…

Застыть пристойно изваянью,

А не живому существу!

Таллинн

14 октября 1935

ОДНА ВСТРЕЧА

О пушкинской мне говорит Татьяне

Уснувшей уходящее лицо!

Я остерегся бы (мы с ней в романе!)

Пред нею стать невольно подлецом.

Она уютно незамысловата,

Обезоруживающе проста.

Целую я растроганно и свято

Ее покорствующие уста.

В своих противоречьях гармонична

И в низостях невинных высока,

В своей обыденности необычна,

Она ведь та, кого я так ласкал!

Вот так ручей щебечет на поляне,

А поглядишь – его почти и нет.

О пушкинской напомнила Татьяне

Мне эта встреча на отлете лет.

Таллинн

10 октября 1935

КОЛЫБЕЛЬ ЖЕНСТВЕННОСТИ

У женщины должен быть лунный характер,

И чтобы в ней вечно сквозила весна,

Манящая с нею кататься на яхте -

Качели солено-зеленого сна…

И ревность должна ее быть невесомой,

И верность должна ее быть, как гранит.

О, к ласковой, чуткой, влекуще-влекомой

Мужчина всегда интерес сохранит.

За женственность будет любить голубую,

За желтые, синие солнышки глаз.

Ах, можно ли женщину бросить такую,

Которая всячески радует вас?!.

Таллинн

Октябрь 1935

ТЩЕТНАЯ МЕЧТА

Я женской женственности жду,

Той, исключающей вражду,

Той, в силу всяческих вещей,

Так успокаивающей…

Но не развратных хитрых дур

Ждет женственности трубадур:

В избытке брошен сей товар

На повседневности базар…

Нет, женственность моя четка:

Она добра, тонка, чутка

И очень нравственна при том,

И изобилует умом…

Когда взор женский мягко-лжив,

Я от страданья полужив.

Когда же честен, но суров,

Я от досады нездоров.

О, где ты, женственность-мечта,

Та восхитительная, та

Со всепрощением в очах

И восхищением в ночах?

Таллинн

26 октября 1935

ВЛАСТЬ ДЕРЕВНИ

Города выдумывают войны

И навязывают их деревне,

Потому что помыслы их гнойны

В бестолочи пакостной и нервной.

Стоит их деревне не послушать,

Нечего им сразу станет кушать.

Перестанут грозно хмурить брови:

Ах, голодным будет не до крови…

– Господа с портфелями! Довольно

Претворять кошмар корыстный в были.

Дайте жить деревне богомольно,

То есть так, как вы давно забыли.

Таллинн

27 октября 1935

СОНЕТ О ВЕРНОСТИ

Не будучи сам верным по натуре,

Я верность в женщине ценить привык.

Я сдержанный люблю ее язык

И глаз тепло прохладное лазури.

Я не хочу, чтоб колыхали бури

Безоблачный и девственный дневник.

И, вместе с тем, чтоб в грусти не поник

Росистый взор, и стан не стал понурей.

Я умудреннее с годами стал.

Неверностью довольно я блистал

И даже почернеть успел от блеска…

Уж не бренчу я звеньями измен:

Должно быть, предыдущая Кармен

На сердце след отпечатлела резко.

Таллинн

27 октября 1935

ПЕРВЫЙ УЛОВ

Как трогателен колкий окушок,

Тобой на днях уловленный впервые!

Смеялась глуповато-хорошо,

Таща его в часы вечеровые.

О, видел я, как ты была горда

Сознаньем первой выловленной рыбы.

Ты в этот миг постигла города:

Не более, чем каменные глыбы.

Благословен да будет твой улов,

От города навек тебя отнявший,

Отдавший мне тебя без лишних слов

И пробудивший нежность к речке нашей.

Я не устану славить некий шок,

Тебя потрясший вдруг при первой рыбе.

Как восхитителен твой окушок,

На вечеревшем пойманный изгибе.

Таллинн

27 октября 1935

В ЛЕСУ ОСЕННЕМ

В лесу осеннем, обезлиственном,

Вдыхая прелый аромат,

Я стану вновь поэтом истинным,

Уйдя от городских громад.

Ногой по мшистой топи хлюпая

И жадно вслушиваясь в тишь,

Предам забвенью вздорно-глупое,

Что, город, ты в себе таишь.

Мне так неудержимо хочется

К сплошь прооз ренным лесам,

Где станет вновь душа пророчицей

И я собою стану сам!

Таллинн

29 октября 1935

ГИМН ВОКЗАЛУ

Даже странно себе представить,

На кирпичный смотря забор,

Что, оставив плевок заставе,

Можно в черный умчаться бор!

В бор, где вереск, грибы да белки,

Воздух озера молодой

И ручьи, что чисты и мелки,

Влагой бьющие золотой.

Шеломящие мозг подводы

На булыжниках городских,-

Тишины моей антиподы,-

Боже, как я устал от них!

Город душу обрек страданью,

Город душу мою связал.

Потому нет прекрасней зданья

В каждом городе, чем вокзал!

Таллинн

31 октября 1935

ТОСКА НЕБЫТИЯ

Не страшно умереть, а скучно:

Смерть – прекращение всего,

Что было, может быть, созвучно

Глубинам духа твоего.

Не слышать музыки восхода,

Вечерней не узреть воды -

Всего, что может дать природа

Тебе в награду за труды;

Не упиваться лаской милой

Любимой женщины твоей,

Стать смрадной падалью могилы,

Безмозглых жертвою червей,-

Ах, что же может быть скучнее

И безотрадней доли той?

О, жизнь! Уходит вместе с нею

Восторг, повсюду разлитой!

И скука делается страшной,

И так ужасно знать, что впредь

Не повторится день вчерашний

Для тех, кто должен умереть!

Таллинн

3 ноября 1935

МАТЕРИ

Как часто матери причиной

Несчастья ц жизни дочерей

Своей сухой любовью чинной

И деспотичностью своей!

Муж хочет так, а мать иначе,

И вот, мечась меж двух огней,

Несчастная горюче плачет,

Увы, взывая тщетно к ней…

Несовместимы долг дочерний

И долг жены: как обнимать

Без муки мужа в час вечерний,

Когда меж ними в мыслях мать?

Тут охлажденье неизбежно,

И муж бросает ей в укор,

Зачем незаслуженно-нежно

На мать ее направлен взор…

…О, женщина! утишь свой ужас.

В Евангельи благая высь:

“Оставь родителей и к мужу

Душой и телом прилепись…”

Таллинн

3 ноября 1935

НЕЛЕГКИЙ ПУТЬ

Нас двадцать лет связуют – жизни треть,

Но ты мне дорога совсем особо.

Мне при тебе мешает умереть:

Твоя – пускай и праведная – злоба.

Хотя ты о любви не говоришь,

Твое молчанье боле, чем любовно.

Белград, Берлин, София и Париж -

Все это только наше безусловно.

Всегда был благосклонен небосклон

К нам в пору ту, когда мы были вместе:

Пусть в Сербии нас в бездну влек вагон,

Пусть сотрясала почва в Бухаресте,

Пусть угрожала, в ход пустив шантаж,

Убийством истеричка в Кишиневе,-

Всегда светло заканчивался наш

Нелегкий путь, и счастье было внове.

Неизвиняемо я виноват

Перед тобой, талантом налитая.

Твоих стихов отчетлив аромат,

По временам из дали налетая.

Тебя я знал, отвергнувшую ложь,

В веселом вешнем платьице подростка.

Тобой при мне, тобою гордым сплошь,

Ах, не одна уловлена лососка!

А как молитвенно ты любишь стих

С предельной – предусмотренной! – красою.

Твой вкус сверкает на стихах моих -

Лет при тебе – живящею росою.

Тебе природа оказала честь:

Своя ты в ней! Глазами олазоря

Сталь Балтики, как любишь ты присесть

На берегу, мечтаючи, дочь моря!

Таллинн

5 ноября 1935

ГОЛУБИ

Непередаваемая грусть в душе моей

В этом старом городе, полном голубей:

Ничего-то птичьего в этой птице нет,-

Сколько безразличного! Ни мотоциклет,

Ни фигура варварски-грохотных подвод,

Ни почти ступающий на хвост пешеход -

Не пугают голубя: он невозмутим,

Он огорожанился, стал совсем ручным,

И на птицу гордую больше не похож,-

Что-то в нем куриное, чем его проймешь!

Больше не тоскует он о глухих лесах,

Не парит презрительно в вольных небесах.

Как напоминает ой человека мне:

Птица электричество предпочла луне!

Поселилась в-городе, смрадном и гнилом,

Разучилась действовать данным ей крылом…

Оттого-то в городе, полном голубей,

Непередаваемая грусть в душе моей!

Таллинн

6 ноября 1935

СКАНДАЛ В CEMЬE ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ

Из-за окна, забытого открытым,

Произошел скандал в семье дурех,

И подавилась впопыхах бисквитом

Одна из старых теток четырех.

И барышне, ведьмообразной дылде,

Пришлось писать записку на стене,

Что, вот, знакомый доктор запретил-де

Ругаться при распахнутом окне…

А под конец записка возгласила

Проклятье воздуху, слова воздев -

Затем, что в воздухе таится сила,

Невинности лишающая дев…

Таллинн

27 ноября 1935

НА ОЗЕРЕ

1. ДОМИК НА ДИВАНЕ

Дом стоит как будто на диване:

Две горы – под домиком и над.

Озеро в предутреннем тумане,

И разлапанный фруктовый сад.

Хлюпкое и мшистое болотко

В чахлой, сохлой поросли сосны.

Днищем вверх повернутая лодка

В яблочном цвету – снегу весны.

Озеро Uljaste

7 января 1936

2. ЕЛКА В ЛЕСУ

Лошадка, что булана и борза,

Домчала нас в избушку в тихий вечер

Рождественский. В ней елочные свечи -

Растягивающиеся глаза.

Рыбак сидел у старых клавесин

И пел слова наивного хорала.

Изба стояла в рощице осин,

Над озером изба его стояла.

Жена сбирала ласково на стол

Колбасы деревенские и студень.

Махровым цветом мир в избушке цвел,

И Праздник был похож на скромный будень.

А мальчики – восьми и десяти -

Старательно и тонко подпевали.

О, Боже, в эту ночь нас посети,

Хоть зрить Тебя достойны мы едва ли!

Озеро Uljaste

5 января 1936

3. НА ГРУСТНОМ ОЗEPE

В этой местности вечно печально,

Уж когда б я в нее ни попал.

Дремлет озеро первоначально

И луны озыбляет опал.

И поросшие соснами горы

(Берега ведь гора на горе!),

Глазки клюквы в болотном просторе

И морошка в живом янтаре,

И к раките подплывшая тихо

И смотрящая из глубины,

Ключевой и прозрачной, лещиха -

Все печальной полно тишины.

Десять лет я на озере не был,

И опять потянуло к нему

От прогорклого в городе хлеба

В зимних сумерек серую тьму.

Озеро Uljaste

4 января 1936

4. НА ЛЬДУ

Плечо к плечу вдоль озера мы шли,

В воде ища забвенья от земли,

Такой никак не подходящей нам,

Нам, преданным без выполненья снам.

Твои глаза таили жизни жуть,

Ты отдохнуть молила где-нибудь,

Уставшая в бессмысленном труде.

Где? Все равно: раз почвы нет – в воде…

Я так тебя жалел, я так скорбел.

Озерный лед лучисто голубел,

И проруби во льду – то здесь, то там -

Об отдыхе нашептывали нам…

О, девочка, постой, повремени:

Еще настанут радостные дни!

Как озера влекущая вода

Весной освободится ото льда,

Так мы избавимся от наших бед,

И будет нами жизни гимн пропет,

И скорбь уйдет из добрых глаз твоих,

И будет целый мир для нас-двоих!

Озеро Uljaste

5 января 1936

5. КЛАВЕСИНЫ

Твоя душа летит к иным долинам:

Она погружена в цветенье лип.

Ты подошла, мечтая, к клавесинам,

И подошел к мечтам твоим Делиб.

В благочестивый вечер под Крещенье

Мы, притаясь в пролесенной глуши,

С тобой испытывали восхищенье

От всей, лишенной города, души!

Рояль твой в городе стоял закрытым,

Твоя душа молчала, как рояль.

Лишь здесь, соприкоснувшись с новым бытом,

Она позванивает, как хрусталь.

Озеро Uljаste

6 января 1936

ПЕСКАРИ

Скорей, скорей, скорей, скорей

Идем на ловлю пескарей!

При расцветении зари

Клюют так дружно пескари.

Одна есть грустная черта:

У их обиженного рта

Свисают усики-рожки,

Глаза – стеклянные кружки,

И вся в квадратиках спина -

Полусера, получерна.

Не очень важен червячок,-

Лишь бы слегка прикрыть крючок

Кусочком малым червячка:

Вмиг рыбу с ликом старичка

Поймаешь ты в быстринке той,

Что в солнце мнится золотой.

Итак, готовьте сухари:

К обеду будут пескари!

Таллинн

20 ноября 1935

«Ты души своей не растаскивай…»

Ты души своей не растаскивай,

Чтобы бабушек ублажить…

Ты пойми, мой ребенок ласковый,

Что самой тебе надо жить,

Что душа твоя предназначена

Мне, единому, навсегда,

Что не может быть впредь потрачена

Часть души твоей никуда!

Pь hajф gi

3 июля 1935

ПРОМЕЛЬК

Весною осененный ясень

Под синью неба прояснел

И грустненький пейзаж украсил

Своею радостью весне.

Таллинн

27 февраля 1936

ПЕСНЯ О ЦВЕТАХ

О подснежниках синеньких,

Первых вешних цветах,

Песню, сердце, ты выкинь-ка

Чтоб звучала в устах!

О бокальчатых ландышах,

Ожемчуживших мох,

В юность давнюю канувших,

Вновь струящих свой вздох.

О фиалочках северных,

Лиловатых слегка,

Запах чей неуверенный

Пьем на скате леска.

О жасмине, клубникою

Полыхающем нам

В мае ночь светлоликую

По окрестным садам.

И о бархатном ирисе,

Чья окраска чиста,

Песню, сердце, ты выброси

Нам скорей на уста!

Таллинн

6 марта 1936

ЗА ДНЕПР ОБИДНО

За годом год. И с каждым годом

Все неотступней, все сильней

Влечет к себе меня природа

Великой родины моей.

Я не завистлив, нет, но зависть

Святую чувствую порой,

Себе представив, что мерзавец -

Турист какой-нибудь такой,-

Не понимающий России,

Не ценящий моей страны,

Глядит на Днепр в часы ночные

В сияньи киевской луны!..

Таллинн

6 марта 1936

ПОЮЩИЕ ВЕСНЫ

Мы ярко чувствуем весну:

Во всем ее мотив.

Бросает звонче в вышину

Гудки локомотив.

И самый воздух стал ясней,

И стал длиннее день.

Весна! Все мысли снова с ней,

Куда бы их ни день.

При свете радостной зари

В оранжевом соку

Уж вскоре будут глухари

Томиться на току.

И реки вновь взломают лед

И унесут в моря.

В душе сиянье и полет,

Весне благодаря.

Заслышав вешнюю свирель,

Я отдаюсь ей весь.

Весна – единственная цель

Существованья здесь!

Таллинн

2 марта 1936

«Эта пара из двух разных гробов…»

Эта пара из двух разных гробов,

Которые будут зарыты в двух разных странах.

А пока что, она крутит любовь

И вопит о сердечных ранах.

Как глупо, как гнусно-смешно,

Когда будущие покойники любятся!

Женщина бросится в раскрытое окно,

А мужчину переедет авто на улице.

Таллинн

13 ноября 1935

РАЗМЫШЛЕНИЕ ПОСЛЕ ВЕЧЕРА ЛИТЕРАТУРЫ

Возьми ведерко клейстера

И кистью стены мажь.

Из двух гимназий шестеро

Пришли на вечер наш!

Нам пять дала казенная,

Другая – одного.

Ах, это ль не законное

Искусства торжество?

И смеют говорить еще

Про нравственный падеж!

Возьму-ка я да вычищу

Стихами молодежь.

Заслуга в этом явная

Господ учителей,

Дающий столь исправное

Мировоззренье ей.

Как не сказать, что в Азию

Прорубят нам окно

Две русские гимназии…

Вот то-то и оно!

Недаром юнь опризена

За спорт, в чем я профан.

Живи, герой Фонфизина -

Бессмертный Митрофан!

Таллинн

3О марта 1936

БЕЗ НАС

От гордого чувства, чуть странного,

Бывает так горько подчас:

Россия построена заново

Не нами, другими, без нас…

Уж ладно ли, худо ль построена,

Однако построена все ж.

Сильна ты без нашего воина,

Не наши ты песни поешь!

И вот мы остались без родины,

И вид наш и жалок, и пуст,-

Как будто бы белой смородины

Обглодан раскидистый куст.

Таллинн

Март 1936

ТЩЕТА НАДЕЖД

Искать Любовь в безлюбьи – верить в чудо.

Но я поэт: я верю в чудеса!

Что ж, тем больней… Я ухожу отсюда,

Где по кусочкам сердце разбросал.

И еле жив, давя в себе рыданья,

Удостоверившись – в который раз?-

В тщете надежд, я ставлю впредь заданье:

Не пополнять Любви иконостас.

И умудрен последнею попыткой -

Повыискать надземное в земном,

Я ухожу, терзаем жгучей пыткой,

В убогий свой, в заброшенный свой дом.

Таллинн

7 апреля 1936

ГРУСТНЫЙ ОПЫТ

Я сделал опыт. Он печален:

Чужой останется чужим.

Пора домой; залив зеркален,

Идет весна к дверям моим.

Еще одна весна. Быть может,

Уже последняя. Ну, что ж,

Она постичь душой поможет,

Чем дом покинутый хорош.

Имея свой, не строй другого.

Всегда довольствуйся одним.

Чужих освоить бестолково:

Чужой останется чужим.

Таллинн

2 апреля 1936

СОНЕТЫ О РЕВЕЛЕ

1

Зеленый исчерна свой шпиль Олай

Возносит высоко неимоверно.

Семисотлетний город дремлет мерно

И молит современность: “Сгинь… Растай…”

Вот памятник… Собачий слышу лай.

Преследуемая охотой серна

Летит с горы. Разбилась насмерть, верно,

И – город полон голубиных стай.

Ах, кто из вас, сознайтесь, не в восторге

От встречи с “ней” в приморском Кадриорге,

Овеселяющем любви печаль?

Тоскует Линда, сидя в волчьей шкуре.

Лучистой льдинкой в северной лазури

Сияет солнце, опрозрачив даль.

Таллинн

11 декабря 1935

2

Здесь побывал датчанин, немец, швед

И русский, звавший город Колыванью.

С военною знавались стены бранью,

Сменялись часто возгласы побед.

На всем почил веков замшелых след.

Все клонит мысль к почтенному преданью.

И, животворному отдав мечтанью

Свой дух, вдруг видишь то, чего уж нет:

По гулким улицам проходит прадед.

Вот на углу галантно он подсадит,

При отблеске туманном фонаря,

Жеманную красавицу в коляску.

А в бухте волны начинают пляску

И корабли встают на якоря.

Таллинн

12 декабря 1935

3

Здесь часто назначают rendez-vous,[62]

У памятника сгинувшей “Русалки”,

Где волны, что рассыпчаты и валки,

Плодотворят прибрежную траву.

Возводят взоры в неба синеву

Вакханизированные весталки.

Потом – уж не повинны ль в этом галки?-

Об этих встречах создают молву.

Молва бежит, охватывая Таллинн.

Не удивительно, что зло оставлен

Взор N., при виде ненавистной Z.,

Которой покупаются у Штуде

Разнообразных марципанов груды

И шьется у портнихи cre pe-georgette.[63]

Таллинн

18 декабря 1935

МЕДАЛЬОНЫ

АЛДАНОВ

Кого бы ни характеризовал,-

Будь то Разумовский иль Бетховен,-

Всегда изображаемый греховен,

И слабостей в нем всяческих завал.

Он ничего ни в ком не прозевал,

Как евнух, желчен и нахмуребровен.

Он людям в душах не простил часовен

Затем, что сам святыни не знавал…

Удушливых и ледяных пустынек

В нем безвоздушный воздух. Скрыт в нем циник,

Развенчивающий любой венец.

Тлетворное его прикосновенье

Губительно. Его грызет сомненье.

Он мудр, как может мудрым быть скопец.

Кишинев. 1 марта 1934

БАЛЬМОНТ

Коростеля владимирских полей

Жизнь обрядила пышностью павлиней.

Но помнить: нет родней грустянки синей

И севера нет ничего милей…

Он в юношеской песенке своей,

Подернутой в легчайший лунный иней,

Очаровательнее был, чем ныне

В разгульно-гулкой радуге огней.

Он тот поэт, который тусклым людям

Лученье дал, сказав: “Как Солнце, будем!”

И рифм душистых бросил вороха,

Кто всю страну стихийными стихами

Поверг к стопам в незримом глазу храме,

Воздвигнутом в честь Русского стиха.

Кишинев. 3 марта 1934

ВЕРТИНСКИЙ

Душистый дух бездушной духоты

Гнилой, фокстротной, пошлой, кокаинной.

Изобретя особый жанр кретинный,

Он смех низвел на степень смехоты.

От смеха надрывают животы

И слезы льют, смотря, как этот длинный

Делец и плут, певец любви перинной,

Жестикулирует из пустоты.

Все в мимике его красноречиво:

В ней глубина бездонного обрыва,

Куда летит Земля на всех парах.

Не знаю, как разнузданной Европе,

Рехнувшейся от крови и утопий,

Но этот клоун мне внушает страх.

Тойла. 1926 г.

А. Н. ИВАНОВ

“Страдание рождает Красоту”:

Перестрадав, стал дух его прекрасным.

Во всем земном – и тщетном и напрасном -

Нельзя считать напрасной лишь мечту.

Мечту и мысль. И я глубоко чту

Его за то, что мудрое со страстным

Он сочетал в себе, оставшись ясным,

И попытался оправдать тщету.

Я не из тех, кто пышными цветами,

Бродя меж полусгнившими крестами,

Бездушный разукрашивает труп.

И, вслушавщись в его живое слово,

Мне радостно почтить его живого,

“Фиалочкой” и – озареньем губ.

Кишинев. 18 февраля 1934 г.

ФЕЛИССА КРУУТ

Ты – женщина из Гамсуна: как в ней,

В тебе все просто и замысловато.

Неуловляемого аромата

Твой полон день, прекраснейший из дней.

Отбрасываемых тобой теней

Касаюсь целомудренно и свято.

Надломленная бурей, ты не смята,

И что твоей глубинности синей?

Ты – синенький и миленький подснежник -

Растешь, где мох, где шишки и валежник,

Цветок, порой поющий соловьем.

И я, ловя форель коротким спуском,

Любуюсь образцовым точным русским

Твоим, иноплеменка, языком.

Кишинев, 7 мая l934 г.

МЕРЕЖКОВСКИЙ

Судьба Европы – страшная судьба,

И суждена ей участь Атлантиды.

Ах, это вовсе не эфемериды,

И что – скептическая похвальба?

Мир не спасут ни книги, ни хлеба.

Все мантии истлеют, как хламиды.

Предрешено. Мертвящие флюиды

От мудрствующего исходят лба.

Философ прав, но как философ скучен.

И вот – я слышу серый скрип уключин

И вижу йодом пахнущий лиман,

Больным, быть может, нужный и полезный.

…А я любуюсь живописной бездной

И славлю обольстительный обман!

Кишинев, 9 марта 1934 г.

ЛЮБОВЬ СТОЛИЦА

Воистину – “Я красками бушую!”

Могла бы о себе она сказать.

Я в пеструю смотрю ее тетрадь

И удаль вижу русскую, большую…

Выискивая сторону смешную,

Старались перлов в ней не замечать

И наложили пошлости печать

На раковину хрупкую ушную…

И обожгли печатью звонкий слух,

А ведь она легка, как яблонь пух,

И красочностью ярче, чем Малявин!

О, если б бережнее отнестись,-

В какую вольный дух вознесся б высь,

И как разгульный стих ее был славен!

Кишинев. 1 марта 1934 г.

ШУЛЬГИН

В нем нечто фантастическое: в нем

Художник, патриот, герой и лирик,

Царизму гимн и воле панегирик,

И, осторожный, шутит он с огнем…

Он у руля – спокойно мы уснем.

Он на весах России та из гирек,

В которой благородство. В книгах вырек

Непререкаемое новым днем.

Его призванье – трудная охота.

От Дон Жуана и от Дон Кихота

В нем что-то есть. Неправедно гоним

Он соотечественниками теми,

Кто, не сумевши разобраться в теме,

Зрит ненависть к народностям иным.

Кишинев. 18 февраля 1934 г.

ХОДАСЕВИЧ

В счастливом домике, мещански мил,

Он резал из лирического ситца

Костюмчики, которые носиться

Могли сезон: дешевый ситец гнил.

За рубежом, однако, возомнил,

И некая в нем появилась прытца:

Венеру выстирать готов в корытце,

Став вожаком критических громил.

Он, видите ли, чистоту наводит

И гоголем – расчванившийся – ходит,

А то, Державиным себя держа,

Откапывает мумии и лику

Их курит фимиам, живущим в пику,

Затем, что зависть жжет его, как ржа.

Кишинев. 9 марта 1934 г.

САВВА ЧУКАЛОВ

Избрал он русский для стихов язык,

Он, сердце чье звенело мандолиной.

Он в Петербурге грезил роз долиной,

Которою прославлен Казанлык.

Он постепенно к северу привык,

Родившийся в тени горы орлиной.

Впоследствии, свершая путь свой длинный,

Не раз душою горестно поник:

О финской целомудренной поляне

Он вспоминал, о северной Светлане,-

О девушке, его согревший май,-

Не все ль равно – о русской иль болгарке?

Дни юности всегда для сердца ярки,

А в дни любви роднее чуждый край.

Тойла. 5 сентября 1934 г.

НИКИФОРОВ-ВОЛГИН

Ему мила мерцающая даль

Эпохи Пушкина и дней Лескова…

Он чувствует Шмелева мастерского,

И сроден духу родниковый Даль.

Деревни ль созерцает, города ль,

В нем нет невыносимо городского:

Он всюду сын природы. В нем морского

Мороза хруст, что хрупок, как миндаль.

В весенне сад, что от дождя заплакан,

Выходит прогуляться старый дьякон

И вместе с ним о горестном всплакнуть,

Такой понятный автору и близкий,

Чтоб, возвратясь домой, слегка чуть-чуть,

Взять водочки и закусить редиской.

Таллинн. 4 марта 1936 г.

ГАНС ЭВЕРС

Его гарем был кладбище, чей зев

Всех поглощал, отдавших небу душу.

В нoчь часто под дичующую грушу

С лопатою прокрадывался Стеф.

Он вынимал покойницу, раздев,

Шепча: “Прости, я твой покой нарушу…”

И на плечи взвалив мечту, – как тушу,-

В каморку нес. И было все – как блеф…

И не одна из юных миловидных,

Еще в напевах тлея панихидных,

Ему не отказала в связи с ним,

Почти обрадованно разделяя ложе.

И смерть была тогда на жизнь похожа:

Невинность, грех – все шло путем одним.

Таллинн. 29 февраля 1936 г.

НИКОЛАЙ ОРЛОВ

Казалось, он молился своему

Мучительно покорному роялю,

К нему припав с восторженной печалью,

В наструненную вслушиваясь тьму.

И понял зал мгновенно, почему

Владеет он недостижимой далью:

Он – Лоэнгрин, стремящийся к Граалю,

Он – чувство, неподвластное уму.

Изысканная судорога кисти

Его руки, – и был ли золотистей

Звук соткан человеческой рукой,

Когда из нот вдруг возникает слово,

Проговоренное р у к о й Орлова

С очаровательностью такой?

Таллинн. 3 октября 1936 г.

СЕЛЬМА ЛАГЕРЛЁВ

“Любовь живет любовью, а не тем,

Что называется благодеяньем”.

О, пусть любовь окончится страданьем:

Так быть должно, тут слова нет: “зачем”.

Пусть сердце будет радостно: не всем

Дано любить и жить хоть миг мечтаньем.

Ты дал любовь – душа полна звучаньем.

Ты отнял дар – дух благодарно нем.

Себя любить заставить – невозможно.

В любви все осторожно, все тревожно.

И изумительно – ее сберечь.

Противодействия она не терпит…

Любовь та, как луна: и на ущербе

Есть прелесть в ней. Дай ей свободно течь.

Таллинн. 15 января 1938 г.

ВИНА НА ВСЕХ

Нам в подлую эпоху жить дано:

В культурную эпоху изверенья.

Какие могут быть стихотворенья,

Когда кровь льется всюду, как вино!

Протухшая мечта людей гнойна,

Наследие веков корыстью смято.

Все, что живет и дышит, виновато.

Культуры нет, раз может быть война!

Нарва-Иесу

11 января 1940

КОГДА Ж?

“Смысл жизни – в смерти”,– говорит война,

Преступника героем называя.

“Ты лжешь!”– я возмущенно отвечаю,

И звонко рукоплещет мне весна.

Но что ж не рукоплещет мой народ,

Бараньим стадом на войну влекомый?

Когда ж мой голос, каждому знакомый,

До разуменья каждого дойдет?

29 января 1940

ВИНОВНЫ ВСЕ

В войне нет правого: виновны все в войне

И нации, и классы поголовно.

Нет оправданья ни одной стране:

Кто взялся за оружье – все виновны.

К завоеванию призывы не должны

Поддерживаться мыслящей страною.

А для взбесившихся правителей страны

Есть наказанье п л о щ а д н о е.

28 января 1940

ПОСЛЕДНЯЯ ЛЮБОВЬ

Ты влилась в мою жизнь, точно струйка Токая

В оскорбляемый водкой хрусталь.

И вздохнул я словами: “Так вот ты какая:

Вся такая, как надо!” В уста ль

Поцелую тебя иль в глаза поцелую,

Точно воздухом южным дышу.

И затем, что тебя повстречал я такую,

Как ты есть, я стихов не пишу.

Пишут лишь ожидая, страдая, мечтая,

Ошибаясь, моля и грози.

Но писать после слов, вроде: “Вот ты какая:

Вся такая, как надо!” – нельзя…

Нарва-Йыесуд

18 апреля 1940

ЕСТЬ ЧУВСТВА

Алексису Ранниту

Есть чувства столь интимные, что их

Боишься их и в строках стихотворных:

Так, дать ростков не смея, зрелый стих

Гниет в набухших до отказа зернах…

Есть чувства столь тончайшие и столь

Проникновенно сложные, что если

Их в песнь вложить, он не способен боль,

Сколь смерть вливают в слушателя песни…

И вот – в душе очерченным стихам

Без письменных остаться начертаний.

И эта кара, – кара по грехам,-

Одно из самых жутких наказаний.

Таллинн

17 ноября 1937

В ТУМАННЫЙ ДЕНЬ

Дождь летит, студеный и ливучий,

Скрыв в туман глубокую Россонь.

Слышен лязг невидимых уключин

Сквозь промозглую над нею сонь.

Стала жизнь совсем на смерть похожа:

Все тщета, все тусклость, все обман.

Я спускаюсь к лодке, зябко ежась,

Чтобы кануть вместе с ней в туман.

И плывя извивами речными,-

Затуманенными, наугад,-

Вспоминать, так и не вспомнив, имя,

Светом чьим когда-то был объят.

Был зажжен, восторгом осиянный,

И обманным образом сожжен,

Чтоб теперь, вот в этот день туманный

В лодке плыть, посмертный видя сон…

26 октября 1938

ПУШКИН – MHE

– Сто лет, как умер я, но, право, не жалею,

Что пребываю век в загробной мгле,

Что не живу с Наташею своею

На помешавшейся Земле!

Но и тогда-то, в дни моей эпохи,

Не так уж сладко было нам

Переносить вражду и срам

И получать за песни крохи.

Ведь та же чернь, которая сейчас

Так чтит “национального поэта”,

Его сживала всячески со света,

Пока он вынужденно не угас…

Но что за этот век произошло -

Настолько горестно и тяжело,

Настолько безнадежно и убого,

Что всей душой благодарю я Бога,

Убравшего меня в мой час с Земли,

Где столько мерзостного запустенья,

Что – оживи мы, трупы, на мгновенье -

Мы и его прожить бы не могли!..

Дивиться надо: как же ты живешь?

Перед твоим терпеньем преклоняться

И царственного уважать паяца,

Свет правды льющего в сплошную ложь.

Не унывай! Терпи! Уделом это

Спокон веков недюжинных людей.

Вернись домой: не дело для поэта

Годами быть без родины своей!

Тойла

7 февраля 1937

К ДАЛМАЦИИ

Мы прежде зим не замечали,

На юге зимы проводя,

Меняя вьюжные вуали

На звоны южного дождя.

Мороз не леденил дыханья,

На Бога воздух был похож

И жизнь – на первое свиданье,

Когда без пенья весь поешь.

Душа лучилась, улыбалась,

Уплывом в даль упоена,

И жизнь бессмертною казалась

От Далматинского вина!

Таллинн

23 ноября 1939

Примечания

1

Berceuse – колыбельная песня (фр.).

Вернуться

2

Русская песня (фр.).

Вернуться

3

Фиалковый ликер (фр.).

Вернуться

4

Игривая песня (фр.).

Вернуться

5

Высший свет (фр.).

Вернуться

6

Непринужденный разговор (фр.).

Вернуться

7

Складной стул (фр.).

Вернуться

8

Молния (фр.).

Вернуться

9

Фиалковый ликер (фр.).

Вернуться

10

Высший свет (фр.).

Вернуться

11

Цвета бронзы.

Вернуться

12

Неравный брак (фр.).

Вернуться

13

Вызов (англ.).

Вернуться

14

“Но нет” (фр.)

Вернуться

15

Бухта “Виктория” в Желтом море (прим. автора).

Вернуться

16

Псевдоним К. М. Фофанова (прим. автора).

Вернуться

17

Почтовая карточка (фр.).

Вернуться

18

Падеграс, танец(фр.).

Вернуться

19

Пилюли (фр.).

Вернуться

20

Честь этого обозначенйя принадлежит кубо-футуристам.

Вернуться

21

Gris-perle (gris de perle)()Жемчужно-серый (фр.).

Вернуться

22

Простонародное произношение. – Прим. И. Северянина.

Вернуться

23

В декадентском стиле(фр.).

Вернуться

24

Кутила, весельчак, человек беспечного склада (фр.).

Вернуться

25

Па – движения в танце (фр.).

Вернуться

26

Зять, муж сестры(фр.).

Вернуться

27

(1) Лицом к лицу(фр.).

Вернуться

28

Замок любви (фр.).

Вернуться

29

Чудовище (фр.).

Вернуться

30

М. Лермонтов: “Она поет, и звуки тают…” (Прим. автора).

Вернуться

31

В полном составе (лат.).

Вернуться

32

Людовика Четырнадцатого (фр.).

Вернуться

33

До свидания (фр.).

Вернуться

34

Старчески расслабленный (фр.).

Вернуться

35

”Будьте добры” (англ.).

Вернуться

36

Олимпия Баронет.

Вернуться

37

Варламов. (Прим. автора.)

Вернуться

38

Савина. (Прим. автора.)

Вернуться

39

Две разновидности футуризма: “всёки” и “ничевоки”. (Прим. автора.)

Вернуться

40

“Никогда не слышать…” (фр.).

Вернуться

41

Игорь Стравинский. (Прим. автора.)

Вернуться

42

Графиня (фр.).

Вернуться

43

Послушайте! (фр.).

Вернуться

44

Красный шнурок (фр.).

Вернуться

45

Княгиня (фр.).

Вернуться

46

О, мое дитя! (фр.).

Вернуться

47

Вы понимаете? (фр.).

Вернуться

48

Преимущественно (фр.).

Вернуться

49

Священная дорога (лат.).

Вернуться

50

Северное название снетка.

Вернуться

51

Курсив – выражения Гоголя.

Вернуться

52

В смысле: “зимой”.

Вернуться

53

С. Андреевский.

Вернуться

54

К. Бальмонт.

Вернуться

55

Лео Бельмонт – известный в Польше адвокат, поэт, критик и обшеств‹енный› деятель.

Вернуться

56

Помни меня (англ.).

Вернуться

57

“Цветы зла” (фр.)

Вернуться

58

Высший свет (примеч. автора).

Вернуться

59

“Милый друг” (фр.).

Вернуться

60

Выражения М. Ковалевского, А. Писемского, Гонкура.

Вернуться

61

Помещено в виде предисловия при сборнике стихов Валентины Перниковой (примечание автора).

Вернуться

62

свидание(фр.).

Вернуться

63

Креп-жоржет – мягкая, прозрачная шелковая ткань(фр.).

Вернуться