# Вторжение на Олимп: Вторая титаномахия

Александр Сергеевич Ясинский

Я хотел всего лишь толику забвения, но безвкусные воды Леты не могли при всем желании дать его мне. И я бродил меж бормочущих в тупом умилении теней озлобленный и мятущийся. Мой дикий, полный безысходной тоски и неуспокоенной боли вой присоединялся к стенаниям дважды проклятых душ умерших у берегов Коцита и Ахерона. Вся правда об Олимпийских богах и сокрытая история их падения. Всё, что засосали пески истории и адепты чуждых религий с удовольствием поспешили сжечь. Итак, грядёт во всей необузданной правде Вторая Титаномахия! Возрождение титанов и падение богов. Но кто же будет победителем?

Прелюдия: Плач Эмпусы.


Почему они боятся меня?

Почему отвергают и проклинают?

Они, создавшие то, что гордо именуется «цивилизацией», благодатно простирающееся от варварских степей, с курганами заживо похороненных, до нерукотворных столпов и дальше, через воды теплого моря, удерживающее алчную поступь восточных деспотий на щедро политых кровью героев скалистых окраинах. Все они дрожат как малые дети, заслышав звонкую поступь моих бронзовых копыт.

Ой, предчувствую дерзко распахнувшего крылья орла, что разорит, пожрет вашу спесивую независимость и испражнится жалкими подобиями в угоду богини истории.

Ибо я та – что ступает в ночи.

Я та, что стоит тени Гекады, но действую самостоятельно. Почему же люди, призывающие своими речами ли, делами ль, все новое, прогрессивное, правильное, так стремятся отгородиться, лицемерно не узнать, рубя с плеча отринуть приязнь старую? Или тщатся надеждами забыть, перед свирепым ликом царствующего выродка опального ныне превеликого Крона, чьи статуи, – едва ль их помнит-то кто! – давно разбиты и расплавлены, чьи изображения надежно стерты, а почитатели истреблены.

Но и злосчастный Крон не был первым на дороге богов: они приходят и уходят, но неизменные ценности дремлют в ночи.

Отчего же не откопать древние жертвенники, не пропеть седые гимны, не смочить губ жертвенной горячей пьянящей кровью?

Что же не прославить и меня, не воздать почести стоящей за левым плечом Харона? Когда я привожу к нему свежую изнывающую душу, старый скряга ощеривается истлевшей улыбкой в предчувствии пары медяков. Легко попасть сюда, но поверь, всех сокровищ мира не хватит выбраться обратно к солнечному свету.

А как же Орфей и прочие, спросите вы меня. И знаете ответ. Мы любим издеваться.

О, ужас? Не-а! – тварям вы служили и твари откликнулись на зов. А вы, что думали вознестись на Олимп? А знаете, где находятся его безграничные топки? Правильно – здесь. Так славься же Тартар, мой уютный теплый дом!

О, что я слышу?! Отчего так трепещут ваши душонки, раз пойманные в сети зависимости, а нынче боясь быть съеденными Эмпусой? Может, какое бремя тяготит вас, а может нежелание расставаться с откормленными, холенными да потакаеными во всякой похоти телами? Не берите в голову, презренные, сие никак не испортит мне пищеварение.

Говорившие: «Мы не просили жизни этой, полной лишений, трудных правил!», – да узреют счастье свое, возвратясь к небытию в моем желудке.

Да, я – скверна, ибо ем скверну. Надеявшийся на славословие, потраченное камню, на мясо, вино и финики на его алтаре, не вправе жаловаться, если, низвергнувшись, кумир погребет его ненароком оказавшуюся рядом семью. Ха-ха, что надеялись на заочную благодать? Все соблюли, а теперь скорбите, кощунствуете и плюете в каменное сердце? А не убоялись, лучше скажите мне, гордыни, судить за бога?

Быть может на другой какой Земле, и под другим солнцем, что однажды вспыхнет в другой галактике, мы будем вновь так же искать истину, меняться ролями, бороться с другими, бороться с самим собой… А пока… Завтра все равно будет день и он будет принадлежать вам. Но ведь завтра бет и ночь, а она – моя.

Время имеет начало и конец, как говорят лежащие во тьме и много раз опоясывающие наш шарик гады. Время имеет отрезки в бесконечном не-времени. Но и бесконечность – конечна, стоит лишь попытаться вообразить ее себе. Вот о чем думала я, вот к каким выводам пришла, размышляя, в чернильной плоти Тартара.


* * *


Я хотел всего лишь толику забвения, но безвкусные воды Леты не могли при всем желании дать его мне. И я бродил меж бормочущих в тупом умилении теней озлобленный и мятущийся. Мой дикий, полный безысходной тоски и неуспокоенной боли вой присоединялся к стенаниям дважды проклятых душ умерших у берегов Коцита и Ахерона. О, я шел сюда долго, неизмеримо долго по любым меркам, взрывая тусклые, заросшие бледными цветами диких тюльпанов поля подземного царства, по долинам отчаяния, равнинам боли, под небесами полными безумия.

Мой путь начался в абсолютном мраке. Я побывал в таком месте, где мерно гудели тенеуловители в облицованных матовыми плитами стенах туннеля, засасывая неосторожную душу, и злобный трехглавый пес стерег вход над останками незваных гостей, тех, что имели глупость проникнуть извне будучи живыми, сам же он ничего не мог сделать бесплотной душе.

Наконец, я вышел к открытому павильону, где на золотом троне в окружении слуг и судей восседал властитель подземного царства – мрачный Аид. Хмуро потягивая вино, настоянное на крови мертвецов, он внимал льстивым речам приближенных. Но едва я приблизился, Аид обратил на меня подернутый пеленой, но по-прежнему проницательный взор.

– Кто ты, не тень, и не живой человек, что ты делаешь в царстве моем, и как сюда попал? – грозно прозвучал его, множась под сводами пещер, глас.

Я улыбнулся ему безрадостной улыбкой.

– Никто, владыка. Я – тень от тени. Я – ничто.

– Он глаголет истинную правду, – хором подтвердили судьи умерших под предводительством Миноса, заглянув в свои свитки-планшеты, подключенные змеящимися проводами к полу. – Соответствующая запись не найдена в базе данных. Его просто не может существовать в природе.

Я бросил взгляд на тускло мерцавшую под ногами идентификационную плиту.

– Что ж, царствие мое – приют всем аномалиям, мутантам и нежизнеспособным гибридам. Я рад, что ты ниспустился, дабы не осквернять верхний мир моего брата-громовержца видом своим, равно как …

– Мудрый Аид ошибается, – мягко перебил я.

Вкрадчивой кошачьей поступью, на ходу выпуская коготки, я продолжал:

– О, владыка, я не спускался, а поднялся в твое славное царство.

Кубок, звеня, покатился по мраморным ступеням: это Аид, подскочив на троне точно ужаленный, испуганно уставился на меня.

– Неужто пали несокрушимые медные врата, ведущие в вековую бездну?!

– Пока что нет, – поспешил заверить я. – Будь покоен. Но не далек весьма тот час! – поспешил огорчить.

– Но, тогда…

– Ни слова более! – весьма дерзкий поступок с моей стороны, но ему, объятому паникой мелкому малодушному тирану сейчас не формальностей.

Хитро прищурившись, я прижал палец губам, и пока Аид непонимающе глазел на меня, слишком потрясенный и заинтригованный, чтобы впасть во гнев, я медленно прокрался меж толпы его застывших слуг. Вдруг я задержался возле одной из эрений, внешне ничем не отличающейся от многочисленных серийных двойников то тут, то там, раскаленных от внутреннего гнева полногрудых дев с всегда жаждущими пытки бичами. Богиня мщения, верно почуяв неладное, попыталась замахнуться своим орудием, когда я одним молниеносным точным ударом свернул ей жилистую шею. Прежде чем мне успели помешать, я просунул в образовавшуюся щель пальцы и отодрал всю голову напрочь. Из обезглавленного туловища засочилась кровь, и мелькнули электрические разряды. Как я и предполагал, сразу за ухом ренегатки под жидким слоем псевдокожи крепился миниатюрный передатчик, который только и успел протестующий пискнуть в моем сжавшемся кулаке.

– Нам необходимо поговорить в приватной остановке, – пояснил я потрясенному Аиду. Тот лишь смог кивнуть.

– Как засек ты ведущуюся передачу? – пробормотал он, обильно потея и шумно отдуваясь, пока мы спускались в бронированном лифте в его частные покои.

– Это было не трудно, – заверил я. – Устаревшая модель выдает много статических искажений в эфире. Примитив.

Движение прекратилось, зажегся свет. Я смело сошел с площадки, щелкнув захватами, трон Аида съехал за мной следом.

– Память о злосчастной войне с титанами, – смущенно пояснил Аид, видимо прочтя в моем взгляде презрение. – Парез нижних конечностей. Наверное, от нервов.

– Ну так нужно было усилить искусственной тягой, сервомоторами что ли, – смягчился я.

– Чего?

Ладно, не важно, проехали.

Аид нажал какие-то кнопки на пульте и в центре круглой комнаты возник голографический экран.

Почерневшие от дыма небеса прорезали вспышки молний, оглушительно взрываясь, они раз за разом ударяли в покрытую пеплом планету, оставляя воронки и вызывая оползни. Отсвет пожарищ ложился на пол земли. Горел Олимп. А по усеянному обломками и искореженными остовами боевых машин склону ползли фигуры наступающих. Носящаяся камера выхватывала спекшуюся броню защитных скафандров титанов, забрала из поляроидного стекла, горы кибернетического оружия. Раз или два в плане промелькнули скрюченные, разорванные тела. Я покачал головой. Неразумные дети неразумных детей. Плохая генетика. Куда не плюнь – вырождение сплошное. Но ведь именно я и породил их. Ответственность, как не крути, лежала на мне.

Ракурс и характер местности все время менялся, по мере того, как разведывательные зонды сбивались противоздушными ракетами титанов. Однако в то время как неудержимо таяли боеприпасы, а продвижение под не слабеющим заградительным огнем и вовсе свелось на нет, нападавшие все более стали помышлять о том, как сохранить свои шкуры, зарыться в горную породу от гибельного огня не сдающейся крепости, нежели о столь желанном реванше. Тех, одиночек, кто обращался в позорное бегство, без труда настигали трассирующие очереди крупнокалиберных пушек. Наконец, титаны в основной своей массе дрогнули, по связи пришел истеричный вопль о пощаде. И огонь прекратился.

Из пробитых в стенах крепости брешей выехали транспортеры, грохоча гусеницами, они приблизились, держа под дулами пулеметов жалкую кучку выживших, сбившихся с поднятыми вверх руками.

Внезапно к одной из машин устремилась отчаянная фигурка, прижимая к груди какое-то устройство, – расстояние не позволяло отчетливо рассмотреть, – но луч лазера, сорвавшийся с зависшего над пленниками дисколета, прошил последнего из несломленных титанов насквозь. Покачнувшись, тот упал на спину и заскользил вниз по откосу, затем оттуда прогремел мощный взрыв. Изображение пошло полосами, дернулось и пропало.

– Помнишь?

– Не совсем… До меня лишь долетали далекие отголоски великой битвы.

– Конечно, ведь ты в то время уже сидел под замком в самой глубокой темнице Олимпа, – говоря это, Аид пристально изучал меня, ожидая ответную реакцию.

Его внимательный взгляд мне не нравился. Внешне сдав, старый прощелыга в глубине души оставался все тем же недоверчивым беспринципным интриганом. Следующая фраза лишь укрепила мои справедливые опасения, что я рано позволил себе расслабиться и с сумрачным властелином по-прежнему надо держать ухо востро.

– Ведь ты тот, о ком я думаю, не так ли, тень?

Я не имел права его разочаровывать.

– Я догадываюсь, – меж тем продолжал нашептывать Аид, – что означает твое появление.

– Да, ты правильно все оценил, подземный владыка, оно значит, что в скором времени многое изменится. Но я по-прежнему нуждаюсь в преданных союзниках, – теперь настал мой черед испытывать собеседника. Тот почему-то отвел взгляд.

– Кто теперь поверит Прометею? – задал он риторический вопрос. – Предавший титанов ради богов, предавший богов ради людишек. Если бы ты объявился раньше. Но теперь даже воля последнего бунтаря сломлена, знай же, что Зевс освободил его в обмен на великую тайну, угрожавшую его единоличной власти. От брака с Фетидой родилось бы неизмеримо могущественное существо, а так… – Аид пренебрежительно махнул рукою.

– А как насчет тебя, а, Аид? Я ведь не наобум явился к тебе. Змееногие гиганты, стоголовый огнедышащий змей Тифон, гидра, наконец, – все эти напасти так напоминают чей-то до боли знакомый почерк, совершенно не похожий на охаянную Гею.

– Что же, ты прав, – помолчав, признался Аид. Он коснулся клавиши на подлокотнике трона, и часть пола сдвинулась, открыв прозрачный резервуар с раствором, в котором в постыдной наготе плавала сморщенная почти лысая старуха. – Великая мать в то время уже не могла ничего конструировать.

Гея мертва, я тупо взирал на труп жены. Значит, и мне не долго уж осталось, но я успею.

– Ты убил ее? – скорее утвердительно, чем, вопрошая, констатировал я.

– Помог полуслепой, впавшей в старческий маразм вшивой старушенции безболезненно распрощаться с опостылевшим миром разочарований, – цинично ухмыльнулся гадкий внучек. – Однако официально, как ты понимаешь, принято считать, что, – Аид закатил глаза, – Гея все еще жива и тщится жалкими попытками отомстить царствующему отцеубийце. И надо сказать, последняя попытка едва ей не удалась, – хихикнув, Аид панибратски подмигнул мне, что тут же захотелось размазать его самодовольную рожу по стене. – Кто ж мог знать, что этот гипертрофированный андроид Геракл окажется таким… – Аид употребил грязное, мало соответствующее божественному сану ругательство. – А вообще крайне нестабильное было создание, легко теряло контроль: органический мозг вообще неважно держит командные коды. Однако людишки любят того, кто сильнее бьет их. А потом кто-то из недоброжелателей додумался облить его серной кислотой. Андроид был сильно поврежден и походу вовсе «слетел с катушек». Сбрендил короче. Такое начал отчебучивать, что мама дорогая. Тут уж Зевс, всегда сильно коплексовавший по поводу размеров, не упустил случая и прикончил его, а этим людишкам, чтобы, значит, не рыпались, явил громы и прочие дешевые спецэффекты и наплел с три короба, что, дескать, забрал сына своего единоутробного на Олимп. Тьфу! Фигляр! Трусливая вероломная скотина. И он еще правит нами!

Выдохшись, Аид поник, заметно дрожащей рукой, он вновь отстукал какую-ту команду. Из спинки трона не замедлил выползти шприц на манипуляторе и погрузился в тощую, выбритую до синевы шею.

Текли минуты. Аид бодро распрямлялся, бледные щеки наливались яблочным румянцем, глаза лихорадочно заблестели.

– Итак? – спросил я, уже порядком устав от всего этого затянувшегося спектакля.

– Достигни западного края земли, где правит ночь, лежит остров…

– Координаты? – нетерпеливо прервал я.

– Прости, забылся, – Аид продиктовал ряд цифр. – Там ты встретишь двух горгон второго поколения.

– Что они из себя представляют?

– Замкнутая самопрограмирующаяся система. Прототип был потерян вследствие существенных недоработок защитного слоя. Сохранившиеся… что ж, то, что оные все еще существуют – говорит само за себя. Затем разыщи сестру мою, Весту, богиню жертвенного огня и домашнего очага, но сии обманчивые эпитеты пусть не вводят тебя в заблуждение. Горячая девка, та еще штучка! Должна ошиваться в тех краях. Она поможет. Ну, а я покуда разберусь со шпионами здесь, внизу.


* * *


По недостроенной пусковой шахте я покинул подземный мир.

Пока я поднимался, цепляясь за скобы, что-то попыталось напасть сверху. Кто или что, я не разглядел. Ухватив атаковавшего за подобие одежды, перебросил через себя, и тот, беззвучно канул во тьму.

Была звездная ночь, холмы и леса сонно ворочались в предрассветной дрёме, а я брел пешечком прислушиваясь к вою стигийских собак – здоровенных тупых чудовищ, которых, как я знал, клонировали в одной из бесчисленных лабораторий Аида, как вдруг за спиной противно заскрежетало и, обдав воздушной волной, мимо пронесся Танат. Турбины, подвешенные на его крыльях, мерно гудя, вращались теперь вхолостую – Танат опускался. В прохладном воздухе расплылось удушливое облако продуктов сгорания и масел. Танат что-то переключил на имплантированной в предплечье клавиатуре, и на меня повеяло «могильным холодом».

– У тебя криогенный насос протекает, – как бы невзначай заметил я, наблюдая, как ветерок постепенно разносит белесый газ по окрестностям.

– Сам знаю! – огрызнулся бог смерти. – Я явился, чтобы исторгнуть душу твою в царство умерших!

– Да? Какая жалость, а я только оттуда. Тебя же послал Аид проверить, тот ли я за кого себя выдаю, не так ли? Что ж весьма разумно, даже для такого ммм… искушенного политика.

Видя, что излучение не действует, Танат скривился и достал из-за плеча маломощный лазер.

– О! А где же меч? Богу смерти Танату положено летать с мечом.

– Прекрати насмехаться, мешаешь работе!

– Как знаешь.

Он тщательно прицелился и пальнул. Ориентировался он сумерках прямо сказать неважно, не смотря на прибор ночного виденья – все таки человеческий организм несовершенен, – поэтому первый выстрел прошел мимо. Я подождал, давая тому второй шанс, а затем медленно пошел на него в надежде, что он образумится. Нечленораздельно ругаясь, Танат жал и жал на курок. Лучи, ударяясь в мое тело, преломлялись причудливыми бликами, придавая происходящему праздничный и несерьезный вид. Подошедши вплотную, я взялся за крылья и потянул в стороны, разорвав упрямого божка пополам.

– Улетать надо было, тупица, – сказал я агонизирующему на земле существу. Ответить Танат уже не мог.


* * *


Когда я подходил к перекрестку, высоко в небе пронесся привлеченный вспышками лучевого оружия Гермес. Сигнальные огни на его ножных антигравах слабо светились в ночи. Переждав в придорожном укрытии, я вышел на распутье, туда, где расходились три дороги и злобный лохматый пес, кровожадно урча, терзал изуродованный труп ребенка.

– Привет, псина, – сказал я.

Пес недоуменно поднял влажную морду, раздувая ноздри, силясь уловить запах, которого просто не могло быть. Следующим движением я размозжил ему череп.

Кое-как по памяти я совершил обряд жертвоприношения и уселся дожидаться на оградку обветшалой гробницы.

Она не заставила себя долго ждать. Сверхчуткие рецепторы и определенная последовательность действий привели ее сюда. Она не могла не прийти. Так ее запрограммировали на клеточном уровне. В отличие от Таната, она была полностью искусственно выведенной белковой тварью. Три тела у нее и три головы. Жуткий симбиоз из нескольких организмов, а ведь начиналось-то все с безабидных, весьма симпатичных крылышек Ники. Утолив жажду, Гекада молвила:

– Что хочешь ты, чтящий богиню колдовства?

Помощи в борьбе с богами ждать от нее, конечно, не приходилось – тут она была бессильна – я попросил власти над кентаврами.

И когда утром я все еще без устали двигался по направлению к морю, меня уже сопровождала нестройная толпа кентавров, нетрезвых и похотливых как всегда. Все новые, встречаясь на пути, склоняли головы и присоединялись к дикой процессии.

Внезапно в просвете меж деревьями промелькнули развалины храма. Сделав спутникам знак задержаться, я направился туда.

Во глубине, за изуродованной статуей опального Крона, свернувшись кольцами, лежал на груде золотых изделий змей. Да, похоже, мои боги не отличались фантазией. Грубо отпихнув в сторону метнувшуюся было ядовитую пасть, я принялся сгребать добро.

– Эй! Ты куда это поволок? – прошипел уязвленный страж, потирая кончиком хвоста ушибленное место. – А как же ритуальный поединок и все такое?

Я лишь проигнорировал его.

У выщербленного портала я все же оглянулся на статую. Печальное зрелище. Что же, Крон таки получил свое: как ты относишься к окружающим – так и они поступят с тобой. Крон, поднявший руку на отца, Крон, низверженный и смертельно раненный уже собственным отпрыском, ныне покоится в Тартаре во тьме, зловонии и жару исходящем от трупа гигантской рептилии Пифона, среди остальных заговорщиков, деградировавших и вынужденных питаться падалью, чтобы выжить. Я не был к нему милостив и не прервал его страдания, прочим же до него и вовсе не было дела. Его мучения длились долго, и я терпеливо наблюдал за ним. Какие чувства я испытывал и испытывал ли вообще в месте том необычном? Хм… Когда я уходил он был уже мертв. Да, мучился он долго, долго даже по нашим меркам, но я – дольше. Теперь его нет, и я не держу на него зла, на мертвых не обижаются.

Я покинул поруганное святилище.


* * *


Как я и предполагал, команда корабля наотрез отказывалась перевозить моих всхрапывающих и бьющих копытами слуг, не смотря на то, что многие к тому моменту окончательно протрезвели, а похотливые утолили свою страсть друг с другом. Сам я предусмотрительно закутанный в снятый со странника плащ, с надвинутым на лицо капюшоном, пожалуй, вызывал такое же, если не большее недоверие, но ведь это было ничто в сравнении с тем, чтобы они испытали, узрев меня воочию.

– Ни за что! – кричал капитан. – Они перебьют всех на борту и разорят корабль! А то и гляди чего хуже!

– Мы рискуем навлечь на себя гнев богов, перевозя этого таинственного чужеземца, – шептались гребцы.

– Клянусь свирелью Пана, скипетром Диониса и фаллосом Хирона – повелителя кентавров, мы не хотим никому причинять зла!

Тут вперед выступил жрец Аполлона Лаокоон, которому выпало судьбой путешествовать на том же корабле. Он горячо стал убеждать капитана прогнать меня и истребить кентавров.

– Это хитрость! – вопил он. – Чтобы завладеть твоим кораблем, о, недалекий мой друг Одиссей, не верь им, нужно послать за стражей порта!

В ораторском запале он поскользнулся на скользкой от рыбьей чешуи палубе, упал и запутался в сетях, призывая на помощь. Капитан, было, бросился ему на выручку, но лишь неуклюже толкнул Лаокоона и тот, громко выкрикнув неприличное слово, свалился в море и утонул. Одиссей тупо проводил его взглядом.

– Что ж невелика потеря, – наконец сказал он.

Я вывалил перед ним золото.

– Так чего же ты сразу не сказал милый гость, что ты самый, что не наесть посланник богов?! – в один голос вскричала команда, шустро берясь за весла.

Так мы отплыли.

Долго скитались мы по волнам бурного моря. Много бед натерпелись, страданий и лишений. Сначала пришлось силой вытаскивать Одиссея с острова Огигия, где располагался знаменитый на всю Элладу публичный дом нимфетки Калипсо. Затем на безымянном острове радушные туземцы угостили моряков легендарной пыльцой лотоса, произраставшего там в изобилии, и нанюхавшись оного до одури все отправились охотиться на отшельника – циклопа, что мирно пас свои стада неподалеку. В завязавшейся потасовке погибло четверо спутников Одиссея, а самому циклопу выбили глаз и немножко снасильничали. В довершенье всего сыновья Лаокоона, забавляясь стрельбой из пращи с «вороньего гнезда», сбили метеорологический зонд Эола, и тот рухнул прямо на них, погребя под своими обломками также двух спаривавшихся кентавров и опасно повредив настил. На протяжении всего плаванья мне приходилось выслушивать хвастливую болтовню Одиссея и бесконечные музыкальные фантазии барда – самоучки Орфея. Но Орфея, не выдержав, сбросили за борт благодарные слушатели, а Одиссей погиб сам. Случилось это так.

С первого дня Одиссей проявлял болезненное любопытство в отношении моей личности и цели путешествия. По долгу службы торча подле меня на корме он травил свои морские истории и все норовил заглянуть под капюшон. Задумавшись, я, как обычно, стоял на корме, наблюдая за разбегающимися веселыми бурунами; корабль, повинуясь искусному рулевому, лавировал меж острых рифов. Одиссей закончил рассказ о том, как по просьбе Ясона отправился он в далекую Колхиду за тонкорунным половиком для жены Ясона, и вдруг, в притворном ужасе закатив глаза, указал на небо.

– Смотри! – воскликнул он.

Я запрокинул голову, при этом капюшон не преминул упасть, на что и рассчитывал хитрый мошенник, и нетерпеливому взору нашего друга открылся мой истинный облик. Белый как полотно застыл, вцепившись в секстант, а затем сдавленно вскрикнул и, перемахнув через фальшборт, исчез в пучине. Мозг не выдержал всего открывшегося ему в тот миг.

– Эй! А где капитан? Что случилось с капитаном? – спросил кто-то из гребцов.

– Услышал пение сирен, – отвечал я не поворачиваясь, ибо не хотел добираться до горгон в одиночестве.

Остаток пути прошел без происшествий. Мы миновали собравшихся под стенами Трои величайших героев современности, не более чем игрушек в руках завистливых и жестоких богов. Вяло тыкая друг дружку бронзовыми мечами и копьями, они норовили разбежаться всякий раз, как только ослабевал контроль реющих над полем гипноизлучателей.

Наконец достигли мы группы атолловых островов, где на мелководье ржавели остовы кораблей и уж совсем неузнаваемые конструкции. Войдя в лагуну, корабль пришвартовался и утомленные долгим плаваньем моряки, восторженно крича, спустились на берег.

Горгоны не заставили себя долго ждать.

Когда появились они, сверкая хромированной чешуйчатой броней на солнце, я первым делом обратил внимание на развивающиеся льняные хламиды, нелепые маскхалаты на их совершенных телах. Подражая походкой людям они неторопливо приближались, и я направился им навстречу на ходу обдумывая дальнейшее поведение, послужившее бы залогом успешного контакта.

Этому не суждено было сбыться.

Спутники мои сгрудились у кромки воды, испуганно перешептываясь, яко овцы.

Фотоэлементы горгон, щелкнув, сфокусировались на незваных гостях, в тот же миг ближайшая из горгон выбросила вперед руку, полоснув трехгранными титановыми когтями.

Отступив, горгоны обменялись сверхскоростными высокочастотными сигналами и, прежде чем кто-либо успел вымолвить слова, синхронно сбросили хламиды. Разинув рты, моряки недоуменно наблюдали за их действиями. Медленно как в зачарованном сне одежды ниспали, обнажив покатые плечи, верхнюю часть туловища…

Тот, кто их проектировал, с садистским чувством юмора, по-видимому, постарался максимально приблизить облик роботов к живому существу. На месте грудей я увидел раскручивающиеся дула крупнокалиберных пулеметов. В следующую секунду грянул оглушительный залп. Пулеметные очереди, не задерживаясь, прошли сквозь мое измененное в Тартаре тело и разорвались кровавыми брызгами в замершей толпе, отсекая конечности, вырывая куски плоти и фонтаны крови, разбивая корабль в щепы.

Вот так в течение трех биений сердца все было кончено. Храбрые сладострастные кентавры и отважные суровые моряки лежали вперемешку грудами кровоточащего мяса. Не, ну не досада ль разве? Я собирался посадить на полуживотных человеческую пехоту и снабдить всех по мере возможностей механическим стрелковым оружием из подземных кузней Аида. Перед такой «кавалерией» никто не смог бы устоять, она должна была обеспечить преимущество над порабощенными богами Олимпа народами. Вместо этого я потерпел крушение всех надежд на этом лазурном берегу, а также получил двух горгон быстрого реагирования в придачу. Ладно, обойдемся своими силами, решил я.

– Итак, вы не в силах навредить мне, но я, тем не менее, все еще могу уничтожить вас, да так, что Персею не снилось. Ну-ка напрягите свои логические цепи, что произойдет сейчас с вами, откажись мне повиноваться?


* * *


Мы летели над хмурым морем к острову волшебницы Кирки, где сейчас гостила Веста, когда-то та заочно вызывала во мне симпатию, и целые косяки рыб, эти души утонувших моряков выпрыгивали из воды, когда мы проносились под ними, плюя на волю богов. Одна из горгон, я назвал ее Уничтожение, несла меня на руках, Возмездие летела в хвосте, обнаженная, прекрасная и смертоносная. Вот внизу раскинулся Крит, и горестные вопли заблудившихся в его зеркальных лабиринтах долетали даже сюда, в поднебесную высь.

И вновь бесконечно катящиеся волны, да проклятия морских наяд.

Вот достигли мы скалистой гряды и белоснежного купола вивария Кирки. Отдав приказания, я расстался с полюбившимся эскортом у огороженного высоковольтной колючей проволокой периметра, за которым виднелись склады и административные постройки, не желая дерзким вторжением настраивать супротив возможных союзников.

Оснащенные телекамерами и увитые гирляндами цветов ворота гостеприимно разъехались в стороны, пропуская вглубь территории.

Кирку я застал за увлекательным занятием по превращению доверчивых посетителей и неосторожных гостей острова в отборные породы свиней. Каждые два дня от пристани отчаливал груженный фирменными полуфабрикатами баркас «Шницель у бабушки Кирки».

На моих глазах одурманенные наркотиками несчастные, бессмысленно мыча и тряся головами, двигались по широкому конвейеру, чтобы исчезнуть в сияющей утробе вивисекционного аппарата. Сама Кирка, скорее всего, происходила напрямую от титанов, либо являлась просто выдающимся экземпляром человеческой расы, уточнить я не успел, ибо эта здоровенная бабища, замахнувшись мономолекулярным скальпелем, тут же набросилась на меня, громогласно призывая охрану. Но прежде чем они появились, я, порядком устав от всего приключившегося со мной в последние несколько сот лет безобразия, перехватил ее подобную дереву ручищу, вывернул с хрустом и воткнул скальпель в ее же шею.

Пошатнувшись, женщина столетним дубом рухнула ниц, ее светлые распрекрасные волосы разметались по грязному кафельному полу. Из мятого, в застарелых подтеках халата выпала связка ключей. Они-то мне и требовались.

Когда я уходил, прижимные валики, зажевав пряди волос, начали неумолимо подтаскивать труп к движущейся ленте конвейера.

Я прошел мимо застывших в коридоре андроидов и вошел в другое помещение. По стенам располагались мониторы и световые карты острова и прилегающих вод. Из полукруглого кожаного кресла со следами не полностью выведенных татуировок мне навстречу поднялась девушка. Смуглокожая южанка, с черным коротким армейским «ежиком» на правильной формы голове и смеющимся голубыми глазами она пробудила во мне давно умершие эмоции.

– Привет! Я следила за тобой, – сообщила она, одергивая защитный комбинезон.

– И?

– Бесподобно. Можно мне тебя коснуться?

– Что ж, попробуй.

Я прикрыл глаза, внутренне расслабившись; где-то в глубине опустошенной души мне так хотелось возрождения чувств.

Но ничего не произошло.

– Надо же, – рассматривая покрывшуюся тонкой корочкой инея ладонь, пробормотала она, – ощущение словно проникаешь в сжиженный азот: не плоть, но и не голограмма, нечто среднее.

– Скорее другая материя, чем та, из которой состоишь ты, – ответил я.

– Эволюция?

– Не только, – горько отвечал я.

Я огляделся по сторонам. Обстановка – скромно, но со вкусом. Установленные под потолком кондиционеры нагнетали поток устойчивого холодного воздуха.

– Меня направил к тебе Аид… – начал я.

– Да, я знаю, – нетерпеливо перебила Веста. Вытерев о штанину руку, она коснулась прикрепленного к виску передатчика. – Он мне все рассказал. Трудно даже поверить. Теперь все будет по-другому.

– Еще как будет, – заверил я ее, ощущая лишь озлобленность.

– Не желаешь ли отведать свежих свиных отбивных? – спросила она, беря со столика пару наполненных охлажденным вином фужера, один протягивая мне.

– Да не бойся, я вовсе не переживаю по поводу скоропостижно усопшей хозяйки, это просто визит вежливости, мы вовсе не подруги, – добавила она не правильно истолковав мое замешательство. – У нас тут прекрасный выбор блюд и гарниров, эти кухонные комбайны творят чудеса!

– Спасибо. Может в следующий раз, – ответил я, неуверенно беря из теплых рук нагревшийся фужер, вино вспыхнуло алым пламенем, но огнеупорное стекло выдержало. У меня возникло предчувствие, что, попытавшись его проглотить, я лишь забрызгаю пол и стену за собой, поэтому я аккуратно водрузил фужер обратно на столик. В открытой портативной холодильной емкости лед уже давно выкипел, в комнате заметно становилось жарко.

– Возможно, когда обзаведусь подходящим кадавром…

– Как скажешь, – залпом оглушив кипящий напиток, Веста грохнула бокал о пол.– Тогда пошли!

– Это, – она с гордостью похлопала по броне танка-амфибии на воздушной подушке, – «Пегас 3»! Мой, так сказать, рабочий ослик.

Я изучил ощетинившуюся всеми, казалось, доступными видами вооружения громадину. И остался доволен.

– Лучше переименуй его в «Рагнарек», – посоветовал я.

– Зачем? – искренне удивилась Вета.

– После узнаешь, – сухо пообещал я.

Девушка пожала плечами, но вроде как не обиделась. После стольких лет проведенных с неживыми, судить о нюансах в поведении мне все еще было трудно.

Веста высаживает меня у лесного массива, в недрах которого брала свое начало презренная гора Олимп. Я прохожу в теплом сумраке под деревьями, где редкие лучи солнечного света, запах перегноя и натянуты красные флажки. Я прохожу лесными озерцами и устилающая поверхность воды опавшая листва не шелохнется под моей неслышной поступью. Я иду на зов охотничьего рога.

Я нашел Артемиду.

Запрокинув белокурую головку и томно полуприкрыв глаза, стояла она на опушке, прислонившись к борту вездехода. Как обычно на ней были: армированная туника, обруч и сандалии; один Зевс знает, сколько смертоносных дивайсов пряталось внутри всего этого, непритязательного на первый взгляд, облачения. Метатель стрел выпал из безвольной руки девственной сестры Аполлона и незнающие промаха стрелы с тепловым наведением беспорядочно разбросаны подле. Над Артемидой склонилась одна из ее длинноногих спутниц и верных подруг, и я вижу, как напомаженные губы скользят, касаясь маленькой неразвитой груди, поднимаются по ключице и зарываются в ложбинку нежной шеи – которую так хочется сломать! – заставляя трепетать пушистые ресницы.

Зрелище, достойное богов!

Богов-извращенцев…

Я приближаюсь беззвучно, ничего не говоря, не производя шума, поэтому они замечают далеко не сразу. Взвизгнув, Артемида отталкивает подругу, ее щеки покрываются пунцовыми пятнами гнева, толи стыда. Ах, словно крестьянские дочки, застигнутые на копне свежескошенной ржи суровым папашей за первым лесбийским опытом! Было бы мило, если бы не было так противно. Меж тем, из леса выбегают другие охотницы, у них легкие копья, мечи и арбалеты с оптическими прицелами, но они боятся применять оружие, дабы не задеть богиню.

– Как смеешь, смертный! – истерично визжит Артемида, пытаясь полоснуть кинжалом, чье лезвие сочится контактным ядом. – Да я превращу тебя оленя, натяну… – продолжение фразы переходит в неожиданный хрип и застревает у нее в горле, ибо я поднимаю брыкающееся тело на вытянутую руку.

Выкрикивая проклятья мне в затылок, толпятся охотницы, тыча калеными лезвиями. Не обращая внимания, я продолжаю душить лицемерную девку, вот уже пал на землю кинжал, от клинка расползается зловонное ядовитое пятно, уничтожая растительность, следом не выдерживает мочевой пузырь, морщась, я, наконец, разжимаю хватку – с вываленным языком и съехавшим на физиономию обручем, Артемида безвольной поломанной куклой падает мне под ноги. Тогда я оборачиваюсь.

Хотите продолжения?

Выхватив из первых же рук меч, я методично, одну за другой пронзил всех прислужниц. Закончив дело я бросил сверху кучи испачканный меч, сим закрывая культ Артемиды в подлунном мире. Меня ждал Олимп.


* * *


Там же в лесу я повстречал многострадального Эдипа. Привлеченный витиеватой бранью, я отклонился от первоначального маршрута и увидел слепца, пробиравшегося сквозь заросли карликовых маслин, натыкаясь на коряги, падая и вновь целеустремленно поднимаясь на ноги, и при этом не переставая гнусно сквернословить.

– Эй, Эдип! – окликнул я его. – Говорят, незрячим ведомо многое, не знаешь ли случаем как пробраться на Олимп?

– Кто здесь? – насторожился старец. – И где я?

– Я – здесь.

– И что тебе надобно благородный Я на Олимпе?

– Хочу предстать перед лучезарными очами богов и….

– …!!! – прервал меня Эдип. Что ж, его можно было понять. – Боги?! Да я их…!!! И еще…!!! А потом…!!! И так неоднократно!

– Здорово. Ну, так что, ты мне поможешь? – поинтересовался я, когда почтенный страдалец устало замолчал.

– …! – тут же нашелся Эдип. – Сперва выведи меня отсюда!

И он простер костлявую длань.

Я отломил ветку и протянул ему.

– Это что, рука, да это… какая-то! – не унимался старец.

Мы пошли.

– Надобно двигаться вверх по течению ручья, – глубокомысленно пожевав губами, пояснил Эдип.

– Да какого ручья, их тут почитай десятки?

– …! – продолжал гнуть свое мой попутчик. – Нет, второго такого ручья больше нигде нету.

И действительно, вскоре мне пришлось убедиться в правдивости слов старого провидца. Зловонные канализационные потоки обильно извергались из торчавшей из скалы под пещерой ржавой трубы.

– Вот, мы и на месте, дешевой гетерой буду! – провозгласил Эдип.

– Теперь спросим у мудрого Хирона, – предложил Эдип, как только наше обоняние пришло в относительную стабильность. – Он все знает. Эй, Хирон! – с видом легендарного патриарха старец воздел над сединами облаченные в рубище руки.

Немного погодя раздался унылый цокот копыт и из пещеры показался грустный лик:

– Ну, чего вам?

– Эй, ты чего, совсем позабыл правила гостеприимства? Моему другу нужно срочно на траханный – перетраханый Сциллой и Харибдой вместе взятыми Олимп. Ты слышишь, Хирон?

Кентавр полностью вышел из тени, в годах, но все еще сохранивший упругость в мышцах и ясность мышления, в руке он держал какой-то сверток.

– Не знаете, – спросил он печальным альтом, – никто ль в последнее время из знакомых вам не клялся ничем таким… ну… растаким… специфическим что ли, я имею в виду может ложная клятва и все такое…

– Ты что, Хирон, напился? – проникновенно поинтересовался Эдип. – А как же я? Про друзей, значит, забыл тварь ты лошадинозадая.

– Значит, не знаете? – еще более убитым голосом поинтересовался родоначальник лесного племени.

Я знал. Более чем кто-либо в этом поросшем бледными поганками и унавоженном сточными водами лесу. Знал также, что в скором времени у некоторых других полубогов тоже возникнут проблемы, но промолчал. Вздохнув, кентавр махнул свободной рукой на пещеру.

– Ход там.

– То есть, ты хочешь сказать, что…

– Вот именно, – бросил Хирон, скрываясь в подлеске. – Зевс частенько тайком выбирается с Олимпа побродить среди людей. Кого-то после этого находят беременным, кого-то вообще не находят. Что ж тут поделаешь – кто не без греха?

– Тогда идем! – нетерпеливо потянул меня Эдип.

Я сорвал занавеску с задней стены пещеры, и передо мной предстала обшарпанная и сильно загаженная кабинка лифта с разбитой лампочкой под закопченным потолком.

– Эй, сие что? – спросил Эдип, ощупывая разбросанный по пещере хлам.

Вернувшись на зов, я подобрал с пола потемневший от времени бронзовый короткоствольный автомат, и, проверив, сунул Эдипу.

– На, жми сюда, если что и будет тебе счастье.

– Но не сейчас, а если кого из злыдней повстречаешь, – едва успел добавить я.

Напрягшийся на курке палец ослаб, изборожденное невзгодами чело впервые за долгие лета разгладилось, и Эдип понимающе и даже как-то подловато улыбнулся.

– Уж нажму, попутчик, будь спок.

Да я и не волновался.

Поднимались мы долго. Кабинку раскачивало, скрипел канат, было темно и вонюче. Хотя, что ожидать от отхожего места огромного благородного кентавра? Эдип ворчал. Я строил планы.

Наконец мы оказались в заставленном метлами и лопатами чулане. Следя за тем, чтобы многострадальный старец не опрокинул громоздившиеся там стеллажи из ведер, тачек, ершиков, вантузов и тряпок, да прочего служебного инвентаря да сантехнического скарба, я осторожно толкнул входную дверь. По-счастью та оказалась не запертой. Мы оказались в галерее, тишину нарушал лишь доносившийся из закрытой двери напротив визгливый женский смех и монотонный мужской голос что-то невнятно бубнил. Старец негодующе сопел и царапался, поэтому я, вытащив обслюнявленный рукав хламиды из его попытавшегося извергнуть вселенскую хулу рта, строго-настрого наказал дожидаться моего возвращения и помалкивать. Затем я шагнул в комнату.

На шелковых подушках возлежал за род возлюбленный людской лихотерпимец Прометей. Был он небрит и сильно пьян, обрюзгшее тело в сальных пятнах и застарелых подсохших следах разврата громоздилось колышущимися горами жирной плоти. Лапища подобные двум варварским вареникам обнимали и тискали сразу троечку растрепанных андроидов женского пола, чаша с неразбавленным вином стояла на широкой груди, а встроенный в спинку ложа жидкокристаллический монитор передавал непристойные фрески самого низкого пошиба.

– Пошли вон! – приказал я, вкладывая в слова ультразвуковую команду перепрограммирования.

– Они не подчинятся… – вяло начал Прометей и запнулся, ибо андроиды синхронно поднялись и вышли.

– Похоже, наш богоборец, наконец, неплохо устроился, все таки Олимп, а не скала какая в горах Эллады, – сказал я, остановившись напротив раскованного героя.

Тот моментально насторожился.

– А собственно, какие проблемы, мужик, тебе чего?

– Зевс правит больше не как тиран, а, бунтарь, чьи братья и сестры сгноены в прискорбном Тартаре?

– Превыше всего теперь ценю я мир и спокойствие на земле, консенсус и взаимопонимание на Олимпе. Конец распрям, заговорам и перманентной революционной борьбе! Да здравствуют гармония и счастье! Вот так вот! А ты, что предпочел, чтобы я и дальше продолжал подставлять свой зад под ненасытный стальной клюв орла, претерпевая мучения, посланные мне отцом греческих народов Зевсом в одиночестве? Да фиг вам! Один, прикованный неподобающим титанам образом к скале? Совсем один… – Прометей запечалился. За все время нашего разговора необъятная туша так и не сделал попыток подняться или хотя бы изменить позу. Подозреваю, она вообще была беспомощна без постоянно дежуривших кибернетических служек. Прометей всхлипнул. – Зевс – мудрый и справедливый правитель, не такой, как раньше! – утерев предательскую слезу, продолжил он. – Но я все равно не смею винить его за прошлое – крутые времена требуют крутых мер.

Поскольку последние слова он произнес чересчур пафосно и громко, я более внимательно оглядел комнату, но предавая значение отнюдь не роскошному убранству. Отсутствие в протянутых проводах электрической активности, заросшие паутиной слуховоды: слежка существовала лишь только в остатках сломленного разума богоборца, напрочь давно отсутствуя на самом деле за ненадобностью.

– Ну да, конечно, – согласился я. – Теперь, утвердившись, Зевсу боятся больше некого. Те немногие до сих пор оставшиеся в живых с готовностью лижут пятки.

Но воззвание к чести так же не увенчалось успехом, как и к памяти.

– Да я всегда был сторонником обожаемого Зевса! – прокричал Прометей, дико озираясь по сторонам. – Слышишь? Так и знай, подлый заговорщик, кем ты не был!

– Не бойся, – мягко ответил я на его выпад, желая подбодрить, я пустился на откровенную ложь, все-таки Прометей действительно когда-то был героем, по крайней мере, так считали многие. И почти все они умерли. – Я блокировал все подслушивающие устройства, как только вошел. Тебе не зачем бояться.

– Мошенник! Предатель! Слышишь!? Караул! Я держу его! Да слышишь ты вообще меня, а?

Я терпеливо ждал. Коридор был пуст, и я чувствовал его безопасность затылком.

Видя, что все усилия выслужиться пропали впустую низвергнутый титан, наконец, заткнулся и уставился на меня, задумчиво кусая губы.

– Ха! – вдруг воскликнул он. – А я узнал тебя, хитрец! Ты – Крон! Только ему было под силу выделывать такие штучки. Видишь, – оживившись, он, приподнял складки подбородков, и коснулся грубого железного ошейника в подтеках ржавчины и засохшей сукровицы, – это оставлено как напоминание кем я был и что меня вновь ждет, надумай я вновь показать норов, сочувствие, и все такое, переметнуться… Нет, я не намерен, слышишь, не намерен, не хочу больше ни секунды, ни пол секунды туда! Опять страдать! Чувствовать свою беспомощность, как в твои кишки приникает неутомимое стальное острие! Нет! Больше только не со мной! Хватит уже, намучился! Натерпелся за всех, будь они прокляты! Теперь я люблю жизнь! Я ненавижу боль! Да мне и так хорошо! Я не жалуюсь на жизнь! Убирайся отсюда, пока я не донес, кому следуем!

Он орал, так что наверняка вопли те были слышны этажом выше. Но я просто стоял, ничего не предпринимая. После всего, когда его никто не поддержал, в конечном счете, он имел полное право. А мне было жаль. Жаль погибшего давно свободолюбца, несшего в мир правду и тепло. Вечно бунтующий дух его был потерян, не стоило вообще толкать столь запертые на вид, но легко отворяемые двери в прошлое. Наверное, я расстроился. Развернулся и покинул сотрясаемую воплями обитель, воздух в которой уже начал менять структуру, становясь пламенем.

Бедный, сломленный Прометей.

Но и я не мог позволить, чтобы мое присутствие в верхнем мире было обнаружено раньше времени. Отдавая должное Прометею как герою, я не мог не знать, что, в конечном счете, весь затеянный переполох не мог быть ассоциирован со мной. Не про таких, как говориться, вьется нить.

Плотно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь, я постарался не слышать предсмертные вопли богоборца.

Вернувшись обратно, я, прежде всего, выяснил для себя, что неугомонный старец бесследно исчез. Второе радовало куда больше: признаков тревоги по-прежнему не наблюдалось. Незамеченный я направился дальше, исследуя нашпигованные оборудованием, словно кролик базиликом, коридоры поднебесных чертогов. Но ни системы слежения, ни контрольные лучи, или детекторы движения какие, словом, все просто не было создано, чтобы реагировать на субстанцию, подобно мне.

Ее просто не могло существовать в природе, полагали ослепленные гордыней создатели Олимпа, и с момента последнего передела мироздания подобным явлениям действительно не было места. Как же они ошиблись, самоуверенные развращенные юнцы! Один маньяк Крон хранил знание в пучине своего извращенного окончательно прогнившего мозга, но они его быстренько обрекли на погибель, не особенно–то и расспрашивая. Ну, как же кстати!

Вскоре я нашел Геру.

Богиню.

Высокая, стройная, с неизменной горделивой осанкой, она сидела на кушетке перед окном, не горбясь, выпрямившись словно статуя, и такая же холодная. Подчиняясь ее мысленным приказам, когти-имплантаты росли, постоянно меняя форму и окраску. Вот, удовлетворившись достигнутым, она встала и прошествовала к зеркалу, где стала проделывать то же самое с прической, тут в отражении она и увидела меня.

Молчание.

– Поприветствуй папочку, – нарочито хрипло сказал я.

Она едва заметно вздрогнула, но надо отдать должное богине сохранила поистине нечеловеческое самообладание.

– Ты?!

– Ага. И при последней нашей встрече, помнится, вы со мной не вполне хорошо обошлись. Не по-отцовски как-то. Теперь я вернулся, чтоб покарать нераскаявшихся.

– Да? – щеки Геры вспыхнули румянцем. – А поглощать своих детей раз за разом – это по-отцовски? – Словно невзначай ее рука скользнула по обтянутым изысканной тканью худосочным чреслам.

– О! – подивился я. – Какой, однако, изысканный эвфемизм! Ну-ну, теперь это так называется?

– Прекрати! Ты отлично знаешь, папа, о чем я!

Мда. Гадко. Однако надо делать вид, что я в курсе.

Однако Гера расценила мое молчание превратно.

Она задумалась, кривя губы.

– И что, теперь ты явился, жаждя отмщения, и ожидаешь, что я предам Зевса, мужа моего разлюбезного, да и всех остальных братьев и сестер?

– Отчего же должно пойти по-другому? – Подержал я ее, продолжая играть столь чужую мне роль.

Опять глубокомысленная пауза, которые так любил наш глубоконенавидимый тормознутый сынуля-извращенец.

В Гере боролись зависть и ненависть, эгоизм со страхом, и я готов был поклясться, что сейчас ее просто разорвет от внезапно нахлынувших сильных противоборствующих эмоций. Но ничего не произошло. Она выдержала, как истинная дщерь Крона. Должно быть, это у нас в роду, хотя бы по женской линии, да ладно, полно, что себя обманывать.

– Когда все закончится, – продолжал нашептывать я, мне понадобится компетентный и уравновешенный бог, чтобы управлять всем этим бардаком, в какой вы превратили Олимп. Да и мирами под ним конечно.

– Под твоим неусыпным оком, конечно?

– Отнюдь. Я изменился, теперь я жажду спокойствия планете и благопристойности в семье, ты же должна меня понимать, как самая возлюбленная и уравновешенная из моего семени.

– Да ну, чего это вдруг? – издевательски подбоченилась Гера. – А как же этот инфантильный братец Зевс, который всё от твоего чересчур повышенного внимания прятался?

– Ну что было – то было. Да и вообще ты вы все меня поняли превратно. Не смей судить папочку.

Теперь Гера задумалась по-настоящему.

– А что мешает мне настучать про тебя прямо сейчас, – вдруг молвила она с едкой, да ладно, какой там едкой – гадской ухмылочкой, такой, что всегда отличает сексуально неудовлетворенных в личной жизни особ женского пола, – чтобы уничтожить тебя прямо здесь и сейчас, о, гнусный подстрекатель?

Нахмурившись, я скрутил ее цвета грязного Андриатичного песка волосы в упругий узел и притянул к себе.

– Не советовал бы я недооценивать натерпевшегося в своих «конюшнях» Крона, детка, – хрипло прошипел я. – В противном случае пощады не будет никому.

Гера как-то сразу расслабилась.


* * *


– Что же еще я должна сделать, господин? – молвила она через какое-то время томным грудным голосом, капли росы, эти не рожденные дети блестели на ее накрашенных губах. Да, все-таки Зевс – придурь из разряда редкостных. Бесчинствовать в чужих спальнях под Олимпом – это мы первые, а дома проявить умение и характер героизма уже не хватает. А вообще-то, я сам был приятно удивлен случившемуся.

– Ну… – похоже, мое тело под благодатными лучами верхнего мира обрастало плотью. – Ты можешь… нет, ты должна отключить защитный периметр, – я все больше осваивался после так некстати нахлынувшего позабытого оргазма. – И сиё произойдет завтра не иначе как ровно в полдень.

– Ты много хочешь все-таки от бедной, запуганной женщины, – сладко потягиваясь молвила она, продолжая заигрывать.

– Да, и много предлагаю. Однако, мы по-моему уже заключили соглашения, не так ли? К чему же теперь тратить попусту драгоценное время? Врата также было бы неплохо обесточить и открыть.

– Это все? – Гера обиженно поджала губки.

– Все, – сухо попрощавшись, я направился к выходу.

– Разве тебе не интересно было узнать, где муженек мой, громогласный Зевс, или мне самой для тебя еще и убить? – едко поинтересовалась Гера мне в спину; едва расцветшее в ней женское начало безвозвратно угасло, натолкнувшись на мою излишнюю спешку и отсутствие желания лицемерить сверх необходимого.

Мне хотелось ехидно заметить, что Зевс в данный момент, поди, оплодотворяет очередную необъезженную кобылку или лебедушку, но, памятуя склочный и обидчивый характер собеседницы, решил благоразумно не вредить своим планам еще больше.

Она поведала, что в настоящий момент старый извращенец – это карборундовая коробка в переплетении энергий. В коробке содержится его мозг, а само тело хранится в непробиваемом футляре в сокрытом месте. Он надевает его лишь, чтобы вкусить наслаждений плоти. Зевс весьма сильно и справедливо опасается за свою жизнь.

– Завтра к вечеру, – пообещал я, – когда все будет сделано, изменник не сможет причинить вреда даже червю, что будет пожирать его тело. И не будет богини более великой и желанной, чем блистательная Гера.

Конечно, я наврал.

Пройдя сквозь пятиметровую бетонную плиту, я оказался в сферическом ярко освещенном помещении, где прямо в воздухе парили голографические модели, бессчетные меню и схемы.

– Быть всеведущим и изменить ничего быть не в силах! Ох, жестоко и изощренно ты, проклятье Крона! Но, Великие Мойры, программеры всех событий, однажды уничтожив вас я перестану быть всеведущим!

Комната очистилась, ибо Зевс, закончив тираду, скрылся в круглом люке в полу.

Подошедши, я коснулся склизких органических выступов машины.

– Великие Мойры, созданные Кроном и разрабатывающие поведение его творений, равно как и потомков, вы можете ответить на любой вопрос?

– Ответ положительный. Уровень допуска – двенадцатый.

Самый низкий.

– У меня всего один вопрос. Если всё сущее, кроме Крона и Геи, создано вами, ответьте – кто тогда я?

Почавкав, пол родил дополнительную трубу-анализатор, которая влажно сотрясаясь, поднялась выше головы. Я оказался внутри и снова свободен, когда та ушла обратно.

– Согласно сканированию, твои биоритмы частично совпадают с такими же Крона.

Ух, ты, здорово, а то я, будто бы и не надеялся. Всё-таки твоя моя понимала, хоть и сопела и кряхтела всеми своими античными шестерёнками. Меж тем, техника продолжала:

– Ты – не есть искусственен. Тогда ты – Крон. Приветствуем, хозяин.

– А вот и нет, я не Крон. Расширенный запрос – кто я?

Во чреве, глубоко запрятанного под этажи, агрегата что-то загудело, сей шум нарастал сообразно вычислительной деятельности, но вдруг – оборвался! Из пор вырвался пар и начала сочиться разноцветная жидкость. Вся комната походила на нанюхавшуюся сероводородных паров в пророческих Дельфийских пещерах клетку. Вот пространство заполнили хаотично сменяющие друг друга безумные образы. Анализаторы и заборники бессистемно заметались, сталкиваясь, переплетаясь и разбрызгивая предыдуще взятые анализы. Тысячекратным щелчком включились принтеры, и из щелей вместо приговора потекла чистая бумага.

Хихикнув, я ушёл.


* * *


Вот механическая мастерская.

Диковинные многорукие и многофункциональные одухотворенные вещи из золота, титана и бронзы.

Передвигающийся треножник-факел, жонглирующий тонкими проворными щупальцами цветными пирамидами, змеящиеся от розетки провода поддерживает кинескоп-краб.

Пустыня без надежды и избавления, поотлитая кровью и потом вершина скалы. Громоздкие, скрипящие при каждом движении, роботы держат Прометея.

– Крепче стягивай оковы! – трещит из ржавого динамика.

– Сильнее бей молотом! – вторит другой робот.

– Мозги не делайте! – огрызается Гефест, приковывая плененного Прометея.

Когда работа закончена, Гефест беседует с Прометеем, а гнусные механические слуги Зевса, угрожают ему. Ему, богу Машин.

Вот он начинает, сутулив плечи, будто на них лежит реальный многопудовый груз, понуро спускаться с утёса. Переваливаясь и брызгая маслом, роботы-холуи – следом, при этом ухитряясь поторапливать и угрожать.

Но всё имеет пределы, и, наконец, Гефест в гневе оборачивается и сокрушает назойливые механизмы молотом. Затем он стоит над грудами столь любимого железа, грозя в камеру молотом, ртуть и расплавленные диоды, эта жидкая кровь роботов течет прямо в лицо наблюдающему, и кажется, сейчас, окончательно захлестнет весь мир.

Картинка уменьшается. Дрожит и пропадает. Пойманной в силки птицей бьётся намотанный на бобину конец киноленты.

– Прометей мертв.

Вздрогнув, Гефест вскакивает, словно пронзенный миллионов вольт, в руках у мастера метала – молот.

– Да не стоит так переживать, – успокаиваю я, – дух Прометея умер ещё тогда, на том утёсе, сегодня лишь погибло тело.

Хрипя и сквернословя что-то неразборчиво, Гефест приближается ко мне, одна нога у него короче другой. Треножник растерял пирамидки и теперь бесцельно блуждает, на экране отпечатался стоп-кадр: разъяренный Гефест грозит в объектив недоступным богам. Вот треножник выплёвывает обойму перфокарт и лазерный диск, растаптывает собранные по цвету пирамиды и удаляется в соседнюю комнату. Полный электрических розеток альков.

Позвякивая, диск катиться под шкаф. Когда-нибудь престарелый глава мышиного семейства поставит на только что изобретенный патефон пыльную пластинку. И серым будет дано откровение. А может все эти этажи вот-вот рухнут в тартарары.

– Отзвуки ваших деяний доходили до меня сквозь толщь земли, боль и расстояния.

Когда работа закончена, Гефест беседует с Прометеем, и запустившийся автоматически второй кинопроектор продолжает изливать яд и желчь на душу нашего богогероя.

От произнесенных слов Гефест вздрагивает и столбенеет, но в руке его – занесённый молот, а в глазах – буря эмоций.

И тут дверца одного из многочисленных в этой комнате шкафа открывается.

Оттуда выбирается небольшой паукообразный механизм, и, капая смазкой, бежит через всю мастерскую, гадко попискивая. Треножник возвращается, его пламя вспыхивает зеленым, он подхватывает дрыгающийся механизм и начинает проворно разбирать. Смерть паразиты.

– Одного я не могу понять, – произношу я, – то ли ты добр и благодушен до глупости и тебя устраивает роль придворного шута, то ли безвольный глупец, слабак?

Гефест хмуриться, я прямо таки ощущаю, как с вулканическим шипением магмы сурово сходятся его кустистые брови. Молот поднят и целит в меня.

– Бесполезно, – замечаю я. – А вот против богов попробовать стоит.

– Я недоволен богами, – прокашлявшись, наконец, выдавливает он. Признание вслух даётся ему тяжело, словно тягучие комья блевотины.

– Но и предавать не стану!

Вот так новость. Не вашим, не нашим.

Меж тем Гефест продолжал:

– Ибо мне дорог с таким трудом воцарившийся мир, стабильность и равновесие. К тому же боги по природе своей не злы, они просто глупы, обидчивы и капризны, как дети. Как невоспитанные, избалованные ребятишки.… Но детей же не убивают.

Помня историю, я бы мог поспорить. Но не стал.

– Зато наказывают! – жестко обрубаю я, но тут нас самым бесцеремонным образом прерывают.

Треножник поворачивает крохотный рычажок собранного им устройства и взрывается. Огненный шар, обломки и пыль мгновенно распространяются по мастерской. Борода Гефеста тлеет, что отнюдь не добавляет приятных запахов. Ругаясь, пострадавший божок хватает огнетушитель, который услужливо протягивает ему кресло и подскакивает к горящим обломкам.

– Итак, ты отказываешь в помощи?

Энергичный кивок, шипение пенной струи.

– Воистину жаль. Я почему-то рассчитывал на тебя.… Но тогда мне придется изолировать тебя, слухи, обмолвки, да и просто искушение заработать хорошую карму на предательстве – уж ты-то меня понимаешь. Чисто на время конфликта, а там видно будет.

Покои Гефеста щедро нашпигованы оборудованием, так что создать замкнутую цепь не представляет труда.

Я наблюдаю, как взбешенный кузнец беззвучно вопит сквозь энергетическую решетку. Но у меня нет заранее подготовленных эффектных прощальных слов, и я закрываю дверь; коснувшись, расплавляю замок. Посиди – подумай. А мне больше на Олимпе делать нечего.

Выходя из леса, я заметил, как по небу прочертила ослепительную дугу вопящая конструкция и разбилась где-то вдали. Над холмами Эллады взметнулись комья потревоженной земли, обломки фанеры и перья. Ветер тут же набросился на нежданную добычу и подхватил, закружил, завертел белую метель – осколки честолюбивой мечты, реквием надежде.

По дороге устало маршировало войско. Оперевшись на корявый посох вслед ему глядел старик.

– Кто эти храбрые мужи, что так безрассудно и целеустремленно восходят на Олимп, презрев недалёкие уж минные заграждения? – спросил я его.

Но старец не ответил. Он был мертв. Мертвее мертвого, и тлен не нашел поживы в его ссохшимся теле. Лицо его – открытый свиток, где сетью морщин начертан гимн земным страданиям. В окостеневших пальцах бьется обрывок незаконченной поэмы. Что-то о десятивратных Фивах и чего-то еще. Доколе быть певцом войны и вновь и вновь видеть спины уходящих в вечность героев?!

– Я пришла мстить тебе за убийство Прометея, – провозглашает неведомо откуда взявшаяся эрения, появляясь сразу за стариком.

Эрения со швом вокруг беломраморной шеи. Та самая. Старый скряга Аид.

– Ну вообще! Если ты не наведешь порядок среди слуг своих никчемных, знаешь, Аид, я уничтожу и тебя, – моё предупреждение ей.

– Моя не понимать твоя однако!

Тогда, метнувшись, я ухватил подлое создание Поднебесной Империи за складку туники и швырнул о ближайший валун. Хороший такой, добротный греческий валун, так что запчасти разлетелись веером по сторонам.

– Да здравствует Председатель! – вякнул покорёженный динамик и сдох.

– А ты мне нравишься все меньше и меньше, Аид, – сказал я земле.

Показалось, или она вздрогнула?

– Но не так, как те, коим приговор уже вынесен! – обратил я окончание тирады пасмурному небу. Ни облачко не вздрогнуло на бесстыжем лике Олимпа.

Из оврага выполз мрачный отпрыск Ехидны, и черный уродливый шрам – трещина на его лике, что-то там искрилось и натужно гудело в чреве.

– Какова грузоподъёмность манипулятора мусоровоза, и при какой температуре должно сгореть человеческое тело? – глухо прогудел динамик, размещавшийся сразу за саблевидными верхними клыками.

Ответы были – полтонны и тысяча градусов при нескольких часах, и я знал их, но ничего не ответил, не хотелось играть в дурацкую игру, типа «Поле благодати богов в стране счастливого эллина». Молча я прошел мимо, а сфинкс тащился следом, лязгал, пыхтел, докучал, дребезжал заезженной пластинкой, пока не затих кособокой неподвижной грудой бесполезного металлолома.

А я нашел шахту.

– Мда…

Аид смущенно закашлялся на роскошном ложе, торопливо заворачиваясь в несвежую простыню. Прыснув от смеха, Ехидна проскочила мимо меня, чувственно подмигнув и слегка коснувшись пышными чешуйчатыми грудями.

Так уж слегка? Восемь великолепных грудей.… Четыре ряда по две, восемь в одну линию, если представить…

Так! Не будем отвлекаться, к тому же ее шаги уже затихли вдали.

– Я это самое… ну в общем не ожидал тебя увидеть… увидеть так скоро, – промямлил жалкий в своей похоти и лжи Аид.

– Надо же, да ты что! – не преминул съязвить я. После чего мы, как ни странно, обговаривали план завтрашнего наступления.


* * *


Подвыпивший Орфей ударил по струнам изукрашенной кифары и с чувством продекламировал:

– Есть область на севере где-то,

Там дремлют в могилах куреты,

И Стикс под землею течет.

Я шел по темным коридорам царства угрюмого Аида, чу! – дорогу мне перебежала тень кошки. Но черной или белой? Цвета умерли здесь, лишь багряный цвет крови мог разбавить мрачные оттенки, оживить чернильную палитру. И скоро ей суждено пролиться. Не здесь – наверху.

Откровенно говоря, ненавидел я Зевса. За его мстительность, трусость, вспыльчивость, незнающую границ жестокость разбалованного ребенка и подозрительность. Те же качества, плюс еще гордыня да зависть, в разной мере были присуще каждому из его ближайшего окружения. Что и говорить, ведь и рожден был Зевс в наказание отцеубийцу Крону, но нынче срок его истек, время исчерпалось, и пора было заняться капитальной уборкой гадюшника под названием Пресветлый Олимп, отбрасывающего тень в сердца подневольных людей.

Вот в Тартаре заворочались сторукие великаны-гекатонхейры, разминая ржавые суставы, в треске электрических искр, места в их пыльных, пропахших мышиным пометом головах занимали деловито снующие операторы Аида. Прочая же мелюзга, дико завывая, просто толпой повалила за ними, возглавляемая сержантами-горгонами. Из какой-то норы выбрался сам слепой Полифем и заковылял, опираясь на дубину, сам не зная куда.

А у подножья Олимпа по периметру уже расположилось поджидающее нас войско Зевса, полностью покорное воле верховного божка: герои, гоплиты и лучники, боевые колесницы и младший технический персонал.

А на самом Олимпе пировали.

Зевс, накаченный алкоголем и наркотиками до бровей, развалился на троне, на коленях у него в волосатых лапищах извивался мраморный стан раздетой Афродиты. Дионис спал рожей в салате из оливок и овечьего сыра, венок из винограда съехал, тирс закатился под стол, праздничные одежды растрепаны и усеяны пятнами от яств; пользуясь удобным случаем, сребролукий Аполлон украдкой ласкает его разметавшиеся в беспорядке кудри. С глупой похабной ухмылкой Арес наблюдает за игрищами Зевса, поминутно облизывая перепачканные куриным жиром полные губы. Прочие, еще сохранившие «человеческий» облик и пока не впавшие в божественный угар, усилено делают вид, что ничего особенного, в общем-то, не происходит, и пытаются поддерживать непринужденную беседу. Выходит это скверно. Вдоволь натешившись с Афродитой, богиней любви не первой свежести, Зевс грубо сталкивает ее на пол, та ползет прочь, пытаясь скрыть слезы унижения, на шее ее – засосы, груди – потны и в красных отпечатках жадной пятерни, по телу – разбегающиеся паутинкой шрамы бесчисленных пластических операций, зад – в синяках от крепких пальцах повелителя. Не в силах сдержаться, она начинает едва слышно поскуливать. Незаметно к ней начинает подбираться дождавшийся своего часа Арес.

– А теперь, – провозглашает Зевс, звучно рыгнув, – я желаю, чтобы вы все, слышите все без исключения, жалкие марионетки, дружно стали на четвереньки и скакали предо мной подражая козлам, другие же, кто разжирел уж совсем не по-детски и скакать проворно не может – пускай катается по полу и хрюкает яки откормленный на убой боров! Да разбудите, наконец, эту пьянь, Диониса, пока его Аполлон… ха-ха-ха…впрочем, не надо, вот потеха-то будет!

Гости негодующе ропщут в полголоса, кто-то уже принял требуемую позу, но тут гул пресекает дрожащий от едва сдерживаемой ярости глас Геры:

– И где это видано, чтобы я, верховная богиня и супруга самого Зевса Громовержца, почти равная оному по мощи, изображала из себя свинью или козочку необъезженную?

– Вот-вот и я тоже! – поддерживает ее откуда-то снизу Афродита, но ушлый Арес проворно затыкает ей рот.

Зевс громогласно испускает газы, лишний раз являя величие своего прозвища, и гаденько усмехается:

– Так это ты там, на земле, верховная богиня, супруга хренова, и еще кто тебе будет угодно, а здесь – просто не изобретенный еще ноль, никто и ничто, даже в постели от бревна корабельными умельцами обточенного куда больше толку, уж поверь моему богатому опыту!

– Скотина!

Внезапно, разбивая нарождавшийся взрыв ярости со стороны Геры, над столом возникает голограмма успешно продвигающегося вражеского войска. Смятение, недоверчивый смех, возгласы возмущения и изумления, я выхожу из стены.

– Прошу внимания, испорченные божки, и чуточку терпения, прежде чем я вас окончательно уничтожу!

Все оборачиваются.

– Свергнутый восстал и пришел отомстить! – я картинно вздымаю руки. Ну, разве я не лапочка, не актер первостатейный?

– На сей раз, обвинения зачитаны не будут. Слишком долго, нудно, мерзко и, пожалуй, мы тут все уснем. Одно могу сказать наверняка: раз я, в принципе, породил всех вас, себе на беду, то вы лишь по сути отражения каких-нибудь потаенных и препоганых уголков моей широкой души. Я скорблю обо всем случившимся, большей частью все, начиная, с самого акта творения было ошибкой, и я ухожу обратно в первородную тьму, но прежде хочу забрать все привнесенное мной.

Дворец содрогается, в потоках напалма уже потонули честолюбивые замыслы откликнувшихся на приказы Зевса царей, Веста – впереди, штурмует опорную башню западного укрепления, одна из горгон разорвана шрапнелью, другая – только что захватила вражеский бункер, истребив его механических защитников и пожрав облеченных плотью. Гекатонхейры медленно продвигаясь, ведут напряженную дуэль с мобильными артиллерийскими корпусами лейб-гвардии Зевса, Аид раздавлен и пережеван ужасной Харибдой, так и не узнав, что это его сумасшедший братец Посейдон таки доигрался с ДНК китов; теперь они перевариваются бок о бок. С взлетной полосы стартует дисколет и корабельный мозг обрушивает на штурмующих огненные реки лазера – пресловутые «золотые стрелы Аполлона». Взрыв. Еще взрыв. Теперь беспрестанно что-нибудь взрывается и рушиться, сыплется потолок и ходят ходуном стены, такого Олимп не видал со времен восстания титанов.

Протрезвевший Дионис повергает мне на голову скипетр с вращающимися убийственными лезвиями, но тот, как того и следовало ожидать, просто ломается. Недоумевая божок пялиться осоловевшими глазенками, пока упавшая балка перекрытия не проламывает ему череп.

– Да как ты смеешь?! – грозно рычит Зевс, поднимаясь во всей своей мощи и неглиже.

– А ты сядь и заткнись, – обрываю я его.

– Ника, дери твою, ты где? – срывается на визг он. – Хотя кажется… – взгляд тирана снова мутнеет и становиться блуждающим, – кажется я кого-то похожую на крылатую женщину уже употребил давешней ночью, вот незадача!

Зевс озадачено скребет нечесаную бороду, из жестких курчавых волос вываливаются крохотные белые перья и, скорбно кружась, падают в початое блюдо с бычьим соусом.

– Позволь всемогущий, я его сейчас уделаю! – рычит подскочивший Арес, выхватывая огромный меч и силовую сеть.

– Валяй! – без энтузиазма махает рукой Зевс и тяжело усаживается в кресло. – Только смотри не уделайся-то сам от натуги такой непомерной.

– Рад, что у вас все определилось, ибо мое присутствие требуется там, снаружи, – слова тонут в звоне лопнувших бронированных окон, и пиршественный зал наполняет горький дым и грохот нешуточно подобравшегося сражения. Аполлон ныряет в боковой проход, застегивая шлем, но отброшен назад валится навзничь. Глаза широко раскрыты, удивлены и неподвижны, а грудь разворочена автоматной очередью. Следом появляется пробирающийся на ощупь Эдип, он приложил ладонь к уху, и лицо его выражает радостное предчувствие.

– Кажется, я угодил в какого-то засранца!

В это самое время хрустальный потолок рушится, общее смятение и свалка, я оказываюсь в коридоре, в конце которого виден убегающий Зевс, но дорогу мне заступает неугомонный Арес. Раздутые анаболиками мышцы – живая стена, через которую мне необходимо пройти.

И я прохожу…

Я отнимаю у Ареса меч и режу ему глотку. Долгая, неимоверно грязная работа, ибо рана почти сразу начинает затягиваться и мне приходиться пилить снова и снова, быстрее и ожесточеннее, пока тот пытается всеми силами отбросить меня. Наконец, он погибает от потери крови.

Я – в центральной башне, вот он – последний оплот олимпийских богов, отсюда открывается потрясающий вид на горящий и разрушенный дворец и заваленные трупами окрестности.

Зевс в истерике стенает, заламывая руки, молит о прощении меня и призывает приспешников одновременно. Но напрасная трата времени, его уже почти не осталось. Над побоищем мельком появляется Гермес, чтобы тут же смекнув расстановку сил, проворно сгинуть прочь, затаившись до самого Средневековья, где скромно возьмет эпитет Триждевеличайший. На горизонте еще виднеется дымный след, оставленный Афиной – дальнейший путь ее неисповедим. Через тлеющий подлесок пробирается Афродита, чтобы попытать счастье еще раз, в благословенном плодородном Египте, под именем Изиды.

– Ты обманул меня! – вопит взбешенная Гера.

– Еще как! – соглашаюсь я.

Она не в силах причинить мне хоть какого-нибудь заметного вреда, поэтому ее долго сдерживаемая ярость переключается на супруга, и они ожесточенно борются посреди зала, подобно атлетам на потеху публики, пока Зевс с видом победителя не швыряет ее мне под ноги, поломанную и перекрученную, словно тряпичная кукла. Я спокойно перешагиваю через прах.

– И что ты будешь делать теперь? – вопрошаю я у него. – Так глупо попавшись в смертном теле, поддавшись соблазнам плотских утех?

Зевс яростно пожирает меня пылающими очами, могучая грудная клетка ходит ходуном. Затем ярость уступает место усталости, когда понимание растекается по его телу, усталость – апатии. Повесив буйную голову, он бредет к окну, открывает, и становиться на подоконник.

– Похоже, все кончено, – бубнит он, обозревая полмира под ногами, и ветер треплет его бороду, как на заре времен. – Мертвы нападавшие, безрассудные отступники и завистливые богоборцы, мертвы защитники, верные и преданные слуги, пустоголовое дурачье. Кто придет на смену нам?

И я отвечаю.

И Зевс, издав короткий вопль ужаса, ныряет в пучину. Ему лететь что-то около двенадцати с четвертью стадий. Что ж, туда и дорога.

Среди копоти и забвения меня встречает лишь Веста.

– Куда мы теперь? – вопрошает она, заботливо давая опереться на девичье, но отнюдь не хрупкое плечико, с гибелью детей вдруг ощутившему свой космический возраст старцу.

– Во вселенной еще полно места, – отвечаю.


Послелюдия: Успокоение.


– Крон? – неуверенно спросила она позже, томно повернувшись во влажных простынях и касаясь шелковистыми губами моей щеки.

– В общем-то, раньше меня звали Уран, и нечестивый Крон был моим первым, жаль не единственным плачевным сыном, – признался я, будучи вполне счастлив.


КОНЕЦ.


Окончательная редакция: 2014 год.

Оформление обложки – как всегда авторское.

Долгое время произведение фигурировало под заглавием – «Без названия».

Название пришло внезапно под утро в ночь с 12 на 13 апреля 2017 года.