Спокойной ночи, луна

Ночь, улица, кирпичная стена. Из канализационной решетки поднимаются клубы пара. Сбоку, над тротуаром, нависает изогнутый фонарь, будто тяжелое, спелое яблоко пригибает ветку. Призрачное сияние сбрызгивает древнюю кладку и асфальт – очерчивает небольшую сцену. Посреди ее вытянутая тень. Пахнет сыростью, цитрусовыми духами, гниением, совсем рядом капает вода, и ровным гулом отзывается автострада.

Слышится женский вздох. Скорее ласковый, чем уставший. Тень на стене шевелится и частично разделяется на две. Первая – крупнее, мощнее, видимо, в куртке и брюках, вторая – тоньше и изящнее, с красивым египетским профилем. Волосы собраны в хвост, костюм дамы похож на деловой: юбка-карандаш, жакет, высокие каблуки.

– Кажется, я только этого и ждала весь день, – говорит женщина, и голос у нее низкий, вибрирующий, по-детски восторженный. – Или всю жизнь? Столько раз представляла, каким будет мой… мой… – она запинается, – столько раз выстраивала это в голове, а потом соглашалась на меньшее, думала, ладно, обойдусь, и так неплохо. Нет, плохо, плохо! Как крыса, подыхающая в темном лабиринте. А сейчас хорошо, просто хорошо, и не как… когда люди задыхаются от счастья, а просто тепло и хорошо. Мне хорошо в этом крохотном тупичке, Бог знает где. Будто шла, шла и могу наконец прилечь, могу отдохнуть. Минутка счастья на дне грязной лужи. (внезапно) Хочешь томатный сок? Я купила на обед, но не успела поесть. И бутер еще, такой, в пластиковой коробке. Не хочешь?

– Не хочу. Иди ко мне.

Две тени вновь сжимаются в одну, и она кажется тоньше, напряженней, чем в прошлый раз.

– …постой. Нет, постой, только не целуй, – странным, нервным голосом просит мужчина и отодвигается. – Поцелуешь один раз, и все, назад пути нет. Господи, ты красивая. Красивая. Господи, как меня к тебе тянет. Потому и… Нет, то есть. Не потому. Стой. Да стой же, я тебя прошу: ТАК нельзя.

– О, неужели ты опять за старое? Ну а как иначе, глупыш? Мы не можем в открытую.

– Не можем, – будто эхо повторяет собеседник.

Повисает долгая пауза. Силуэт его подруги роется в карманах, достает сигареты и закуривает. Когда она стряхивает пепел, на стену летят огненные искорки. Порой дует ветер и скулит в жестяных водостоках, как раненая собачонка, – в такие минуты из прически женщины выбиваются локоны, и тени их подрагивают на фоне кирпичей.

– Что ты хочешь сказать? – голос нарочито бесцветный.

– Что все не так, как должно быть.

– Не так? Что не так? Не так хорошо? Не так… – она поворачивается лицом к тротуару, точно думает над следующим словом, а хвостик волос прыгает из стороны в сторону. – Не так прожарено? Недосолили, недоперчили, не полили соусом – что?

– Успокойся. Господи, ты чудная. Ты очень чудная.

– (недовольно) Угу. Зачем ты меня оскорбляешь?

– Нет! – тень мужчины поднимает руку ко лбу. – Не думал даже. Ты что? Я… Ну пойми, мы не можем так видеться. Это не нормально. Мы не должны так.

– Да? Тогда что? – тон собеседницы едкий, вызывающий. – Ресторан? Отель? Париж? Рим? О, придумала: поход в горы. Какие у нас есть горы? Карпаты? Или это не наши? Там нужен загранпаспорт? Нуже…

– Прекрати! – это звучит тонко, скорее, жалобно, чем сердито. – Мы не можем так видеться, это неправильно. ЭТО НЕ-ПРА-ВИЛЬ-НО.

– Что может быть неправильного в чистом и светлом чувстве?

– Оно будет не такое уж чистое и светлое, если мы (смущенно замолкает) перейдем границу.

– Да? Тогда, может быть, не стоило и заикаться о том?

– Что? Ка… Что? Господи, ты невозможная.

– О, теперь я невозможная. А когда-то была "красивая". Как я пала. Прошла жизненный путь среднестатистической жены за три минуты.

– Ты не моя жена! Ты моя сестра!

Наступает тишина, силуэт мужчины ходит из стороны в сторону. Собеседница взамахивает рукой, и о стену, вспыхивая, ударяется сигарета. Взрывается снопом алых искр, переворачивается несколько раз и с шипением падает в лужу.

Женщина говорит тихо, будто себе под нос:

– В некоторых культурах это не помеха. Еву сделали из ребра Адама – она как овечка Долли была. И что? А египтяне только и выходили, что за сестер.

– Ка… Что? Какие египтяне? Нет, ну погоди, как ты себе это представляла? Через пять лет? Через десять лет? Двадцать? Эта же подворотня? Эта? Эта же, потому что рассказать – сама знаешь – нельзя. Через сорок лет?

– Ты сам выбрал эту подворотню. Сам, как и в прошлый раз. А я ничего не представляла. Хоть раз в жизни я не хотела ничего представлять и о чем-то думать. И надеялась, что ты поступишь так же. О, видел бы ты свое лицо. Будто тебе на штаны кипяток вылили.

Мужчина вздыхает и говорит медленно, тщательно подбирая слова:

– Мы не можем сделать это… эту… эти…

– Мы не можем трахнуться?

– Господи, ты меня доведешь! Почему тебе обязательно нужно доводить меня?

– Что? Я просто закончила фразу, – тень женщины элегантно чешет ногу (насколько это вообще можно сделать элегантно). – Ты у нас всегда был самый стеснительный в семье. Самый добрый, сильный, красивый – да, ты всегда был красивее меня, – и самый стеснительный. Из-за этого люди помыкают тобой, как ты не поймешь?

– Прекрасно. Хватит. Мы забываем обо всем и ведем себя в дальнейшем как обычные родственники. Мы никогда это не вспоминаем, никогда об этом не говорим. Хватит.

– Всегда поражалась, как ты умеешь вставить этакое словцо. "В дальнейшем". Что оно вообще значит, это "в дальнейшем"? И почему не говорят "в ближайшем"? В дальнейшем ближайшем. Нет, что оно значит все-таки? Через минуту? Час? День? Год?

Дует промозглый ветер. На освещенную часть тротуара влетает листва, фантики, стикер со стилизованной картинкой взрывающегося вертолета. Стикер кивает в разные стороны, будто раскланивается, делает кувырок и мчится дальше.

– День, – бросает устало мужчина. – Тебя устроит один день?

– Нет, меня не устроит день. Ты обещал, что этого не повторится. (повышает голос) Ты обещал! Ну посмотри – это уже было, и ты обещал, что больше не станешь доставать меня. Почему ты опять все портишь? Либо мы родственники, либо нет – можешь ты хоть на что-то окончательно решиться? Вот тебе темный переулок, вот я – приставь меня к стене и сделай хоть один-единственный раз свое дело. Хочешь? О, по глазам вижу, что хочешь. Или забудь это, но забудь навсегда, потому что ты не можешь дергать меня всякий раз, когда тебе неймется, а потом идти на попятную. Решись уже! Или мне самой все сделать? (голос ломается) Я вообще не хочу, чтобы мы притворялись, будто ничего нет. Можно молчать, но чувство остается.

Силуэт женщины – каблуки цокают, цокают – приближается к собеседнику, проводит пальцем по его шее.

– Чувство, – продолжает она, – это вот дразнящее, щемящее чувство, никуда не уйдет.

– (неуверенно) Я уйду. Не буду с тобой видеться, и оно забудется. Встречу нормальную…

– Угу. Пупок не надорвешь? Ты уйдешь, а потом опять станешь ластится, нежничать, закидывать подарками, – прерывает собеседница. Поза ее выглядит напряженной. – Ты достал меня. Ты понимаешь? Ты понимаешь, что это невыносимо? А если бы у меня муж был? А? Ты понимаешь, что я живу… словно… словно крыса в темном цементном мешке? Дышу цементом, ем цемент, пью цемент, я задохнусь от тебя, если ты и дальше так будешь. Посмотри на меня. Посмотри мне в глаза. Я задохнусь от тебя.

Мужчина отстраняется.

– Не говори ерунды. (неловкая пауза) Хорошо, я уже ухожу. Плохая идея. Больше это не повторится. Спокойной ночи.

Звучит шорох ботинок по асфальту. Женский силуэт остается в одиночестве на стене. Поднимает руку ко рту, затем выставляет ее вперед, точно хочет дотянуться. Несколько секунд ничего не происходит. Вдруг мигает фонарь, и следом раздается тихий голос:

– Лучше я расскажу отцу.

Шаги мужчины замирают. Дует стылый ветер, неся в круг света опавшую листву, обрывок газеты.

– (голос женщины крепнет) Да, я расскажу отцу. Скажу, что нас надо вылечить. И нас вылечат. Хоть так, но это мучение закончится. Ха-ха. Да, ты помнишь, что он сделал с мамой, когда она… О, ты помнишь. Ты лучше меня… помнишь. С нами он сделает тоже, но мне не жалко. Пускай. Нет, ха-ха, тебя он еще и уволит. Если будет смысл. Если от тебя что-то останется.

– Господи, ты сумасшедшая, – голос звучит издалека. – Ты чокнутая психованная… (напряженная пауза) Ты этого не сделаешь.

Женщина стоит неподвижно, ее рука еще вытянута вперед, точно у статуи Ленина, хвостик волос колышется от ветра. Затем фантом на стене шевелится, раздается писк телефона, гудки. Долгие, призрачные, протяжные – как будто к пристани подходит теплоход. Слышно тихое бормотание и тут же – звук возвращающихся шагов.

– Папа? Разбудила? Па… Я хорошо. Нет. Нет. Па… Нет! Папа, я должна сказать, – доносится топот, будто кто-то бежит. – Ты слышишь? Мы с братом…

В круге света возникает тень мужчины, хватает что-то у головы собеседницы и взмахивает рукой. Новенький красивый телефон с треском ударяется о стену, моргает, падает на решетку, которая все так же дышит паром – будто в канализации варят и варят нескончаемые макароны.

– Что ты делаешь? – возмущается женщина. – Я его только купила!

– Господи, ты больная. Ты просто на голову больная.

– Больная? Да, оскорбляй меня. Вместо того, чтобы хоть раз быть смелым и честно все рассказать. Вместо того, чтобы трахнуть меня на этой улице или оставить меня наконец в покое – ты меня только оскорбляешь. Браво.

– Да, я трус, а как ты себе это представляешь? "Папа, мы с сестрой решили жить вместе. Нет, папа, не как брат и сестра, как страстные любовники!"

– Ну тебя!

Худая тень наклоняется, будто ищет что-то, и каблуки аритмично, почти спотыкаясь, бряцают по асфальту.

– Куда он упал? Ты видел?

– Нет, я не видел, – собеседник отвечает несколько злобно, затем тоже начинает искать.

Некоторое время слышно лишь яростное сопение, шорохи.

– Я только вчера набросала туда музыки. И фото из командировки, я хотела тебе показать, – она нервно хихикает, – и видео, там папа что-то о планах компании говорит.

– Офис в стиле "Гугл"?

– Угу.

– Он всегда об этом говорит, когда напьется. Мечтательный идиот.

– Наш отец.

– Отец? После того, что он сделал с мамой… – мужчина встает во весь рост и смотрит в сторону. – Похороны…

– Что-то, а похороны никогда не забуду. Жуть. Она мне часто снится… вся… какой мы ее нашли. Жутко. Просто жутко, никогда бы не думала, что такое бывает в обычной жизни. Но случилось.

– Я его ненавижу. Иногда смотрю ему в глаза, улыбаюсь, а сам думаю, как душу его или вскрываю ему череп. Такие черные, тягучие мысли, что самому страшно.

– Когда ты так говоришь, мне тоже становится страшно. (нарочито спокойно) И все-таки я хотела бы, чтобы это было правдой. Ну, что она ему изменяла. Тогда есть вероятность, что мы не такие уж родные. Сводные. Это почти… почти кузены. Иногда мне кажется, что так и есть. У нас носы разные. И пятки. И б-б(кряхтит)-бока.

– Господи, опять ты за старое. Тебе так хочется, чтобы наша мать была шлюхой? По мне, так лучше, чтобы мы этого никогда не узнали.

– Узнаем, если найдем где-нибудь ее ДНК.

– ДНК! Ты телефон найти не можешь.

– А вот и могу. Вот он! – в клубах дыма над решеткой канализации мелькает женская рука. – О… звонок еще продолжается.

– Что?

– Зво… Тебе что, никто не говорил, что если хочешь разбить телефон, то надо разбивать его… НАХРЕН?!

– Да что ты такое мелешь?

Дует холодный ветер, постанывая в трубах где-то сверху и сбоку. Тень женщины подносит к самому лицу собеседника прямоугольный предмет.

– Что… (неловкая пауза, страх нарастает) Выруби его! Выруби!

Телефон снова влетает в стену, кувыркается, шлепается на асфальт. В круге света появляется каблук и несколько раз бьет по корпусу, пока не раздается хруст, а экранчик не гаснет.

Издалека, видимо, с автострады доносится сирена. Слышно тяжелое дыхание. Мужчина испуганным, тонким голосом спрашивает:

– Думаешь… Думаешь, он слышал?

– Видел бы ты себя. Как ребенок, застуканный с конфетой.

– Думаешь, он?..

– Да, да, да! Думаю, он слышал. И, знаешь что? Я рада. Рада!

– Господи.

– Правильно, бойся! Поймешь теперь, что почем. Правда она такая, всегда вырывает из тебя по куску, как он вырывал из мамы. Бойся. Бой… Ты что делаешь? Ты что, плаче… Тебе что, пять лет?

Слышатся всхлипы, тень мужчины сутулится. Собеседница отворачивается в сторону, вздыхает, затем подходит и обнимает его.

– Прости. Успокойся. Ус-по-кой-ся. Он тебе ничего не сделает. Ты уже не ребенок, а он не слишком здоровый старик. Мы что-нибудь придумаем. Успокойся. (ласковым голосом) Хочешь конфетку? У меня с собой "мишки в лесу". Хочешь? Или спеть? Спеть тебе?

Она урчит под нос по-детски простой мотив, и низкий ее голос звучит глубоко, глухо, потусторонне. Плач медленно, но стихает.

– Знаешь, что мы сделали, братец? Прошли твою границу. Прошли горизонт событий.

– К-какой г-гориз-зонт?

– Эээ… границу черной дыры. Границу. После нее ты не можешь преодолеть притяжение черной дыры и проваливаешься туда без вариантов. А все, что туда попадет, уже не вернется. Выбраться нельзя. Будто наложили вето. Даже если достигнешь вот самой, самой огромной скорости, просто до задницы какой огромной, – не вернешься. Потому что на границе черной дыры нет ни времени, ни пространства, ни света, ни тебя. Статичная картинка, которая никогда ничего не покажет, на сомнется, не шевельнется. Мы с тобой прошли горизонт. Это ведь хорошо?

Оба молчат.

– А есть еще белые дыры – это наоборот, когда ты не можешь какого-то места достичь. Наверное, там что-то прекрасное, в этих белых дырах. Какая-то счастливая, везучая, как сука, вселенная, которая ни капли не похожа на нашу.

– Не выражайся, – голос мужчины слегка высок.

– Хочу и буду. Бедный, ты дрожишь. Дать тебе успокаивающее?

– Н-нет. Когда это ты подсела на таблетки?

– Я не подсела. Мне прописали после того срыва, но я не открывала упаковку. Подумала, нахрен, сама справлюсь. И теперь мы сами справимся. Да? Посмотри на меня. Посмотри на меня, – на стене видны два профиля, мужской и женский, друг напротив друга. – Мы пойдем в полицию и расскажем о маме. Все, что было. Его посадят, и нам ничто не будет угрожать. Мы всегда хотели это сделать – вот тебе повод. Его посадят, и мы заживем вместе. На остальных плевать. Слышишь? Плевать на них.

Тень собеседника нервно мотает головой.

– Он убьет нас. Тогда точно убьет. У него в полиции свои. В конторах. В бюро. Ты ничего не знаешь, а я видел. Просто щелкал пальцами, и…

– Тогда бежим. Уедем.

Мужчина отстраняется и уходит из круга света, затем возвращается. Точно мечется зверь по клетке. Бьет ногой по луже, и стену заляпывает грязной водой.

– Уехать. Уехать (повышает голос)! Куда уехать? На закат, в открытом кадиллаке? Куда мы уедем? Это бесперспективно.

– О, вот опять заумное словцо.

– Это обычное словцо! Господи, ты меня доведешь!

– Ты слышишь?

Откуда-то сверху звучит медленная, тоскливая мелодия, точно флейта плачет на могиле. Обе тени вытягивают шеи вверх.

– Красиво, – голос у женщины завороженный. – Это ведь оно? Это играло, когда мама уме… когда мама… (совсем тихо) Как это называется?

– Да. Оно. "Спокойной ночи, луна".

Оба молчат, затем силуэт собеседника опускает голову. Слышится низкий, вибрирующий звук.

– Мне звонят, – тихо, как приговоренный, выдавливает мужчина. Фонарь мигает и теперь светит тускло, будто вот-вот погаснет.

– Так возьми трубку.

– А вдруг?..

Напряженная пауза.

– Когда ты себе купишь телефон, где можно увидеть, кто звонит?

– Я не…

Вибрирующий звук становится надоедливым, монотонным, словно комар летает над самым ухом.

– Будь хоть раз смелым, возьми телефон.

– А если?.. Господи, у меня сердце колотится.

Гудение смолкает, у мужчины едва не подкашиваются ноги. Через несколько секунд раздается "ту-Ту" – будто приходит сообщение.

– Хоть "смс" ты прочтешь?

– Н-не… н-не м-мо…

Тень женщины выхватывает у собеседника мобильный, раздается щелчок, какой бывает при открытии "раскладушки".

– Ммм… Папа пишет, что я не ответила ему про балет, а потом оказалась вне зоны доступа. Просит передать, чтобы я ему перезвонила, если увидишь раньше. Он ничего не слышал. Успокойся.

Воцаряется глухая тишина, затем мужчина не то стонет, не то вздыхает.

– Господи, ты меня с ума сведешь. Господи, ты… Ты дура, ненормальная, невозможная, дура, у которой в голове черти что, ты…

Собеседница шлепает его по лицу. Смачно так, громко, ошеломляюще.

– Я тебе обещала, помнишь? Если ты еще раз назовешь меня дурой, или стервой, или неврастеничкой, я тебя изобью. Клянусь.

– Делай, что хочешь, – тон усталый, обиженный, – я ухожу. К черту тебя. К черту тебя и всю нашу семью. К черту! Я познакомился с одной девушкой. Я думаю, у меня с ней может получиться. Нормально. Понимаешь? Нормально, а не…

– Тогда почему ты со мной тут стоишь? Ну, говори?

– Это мерзко. Ты, я… это будет просто мерзко.

Женщина судорожно вздыхает, ее тень скребет носком туфли асфальт.

– (грустным голосом) Не говори так. То, что мы чувствуем – это чистое, доброе.

– Это мерзко! – повторяет уже громче собеседник. Его силуэт растворяется в неосвещенной части, появляется и снова пропадает, будто не хватает слов, чтобы выразить все эмоции.

– Ты хороший, добрый человек. Ты прекрасный человек, но единственного, кто способен разглядеть это в тебе, кто хочет помочь тебе стать лучше, ты сначала пытаешься соблазнить, а потом отталкиваешь. Ты понимаешь, каково мне? Зачем ты так делаешь?

– Потому что мерзко!

– Угу-угу (раздраженно). Знаешь, у меня твой телефон, и мне только клавишу нажать, чтобы позвонить отцу. И, клянусь, я позвоню, если ты еще раз скажешь это слово.

Мужчина резко останавливается.

– Это мерзко. Это мерзко. Это мерзко, мерзко, мерзко, мерзко, мерзко, мерзко, – он повторяет быстро-быстро, как заведенный, и постепенно переходит на визг. – ЭТО МЕРЗКО! ЭТО МЕРЗКО!!!

– Плакса!

Фонарь гаснет, улица погружается во мрак. Слышится гул автострады, частое дыхание, хрип, возня, клекот каблуков.

Свет зажигается, видны две борющиеся тени. Та, что крупнее, душит вторую.

– Отпу… – сипло кричит женщина.

Спина ее силуэта прогибается назад, ноги подкашиваются. Мужчина наступает, наваливается, а на стене все рисуется так, будит одна темнота пожирает другую. Вдруг жертва изворачивается и бьет соперника между ног. Доносится "ох", оба падают.

Долго время слышно лишь тяжелое дыхание, затем худая тень поднимается. Ее заметно шатает, хвостик волос распушился.

– Мерзко? Мерзко, говоришь? – бесцветным, замогильным голосом говорит она. – Мерзко, что ты не можешь справиться со своей похотью и раз за разом будишь ее во мне. Мерзко, что это повторяется раз за разом, а исхода нет – ты ни поцеловать меня не способен, ни трахнуть, ни принять как обычную сестру. Да, мерзко! Мы словно крысы в лабиринте: бегаем и бегаем по одному и тому же маршруту, надеясь, что в конце будет что-то хорошее, светлое, наш заветный кусочек сыра. Но там нас всякий раз бьет ток, а потом какой-то издевательский разум берет нас и сажает в начало лабиринта, и мы снова бежим вперед, мимо одних и тех же стен, фонарей, плакатов, снова надеясь на кусочек сыра или что лабиринт кончится, или что мы освободимся из этой запаянной тюрьмы. Но мы ведь уже бежали! Мы были на этих поворотах, в этих тупиках – нам будто не хватает памяти запомнить то, что в конце. Мы словно в черной дыре, из которой не выбраться. Будто прошли горизонт событий еще во время рождения и никогда не выберемся! Никогда.

Мужчина не отвечает.

– В самом деле, – доказывает себе женщина, – ведь мы родились в одной семье. Могли бы быть кузенами, на худой конец, чужими людьми, встретились бы и жили счастливо, но нет, нет, нет – мы брат и сестра. Горизонт пройден. И все, о чем можно мечтать, – та белая дыра, которой нельзя достичь, да которой и нет на самом деле, потому что она существует только в теории, в играх скучающего разума. Две крысы в темном лабиринте. Вот кто мы.

– (очень раздраженно) Господи, ты больная. К черту, – мужчина судорожно вздыхает, – больше ни секунды не стану тебя слушать. Я… я постараюсь не думать о тебе как о женщине и думать только как о сестре. Больше этого не повторится. Я ухожу. Извини. Прости. Так получилось… А, к черту! Спокойной ночи!

Его тень встает и погружается в темноту улицы, слышны удаляющиеся шаги.

– О, вот опять, – собеседница нарочито смеется. – Толку-то? Ты… ты уйдешь, но снова вернешься в начало лабиринта. Конец будет тот же. Я – то светлое, что ждет тебя в конце. Ко мне ты будешь бежать снова и снова. Ты не изменишь ничего, ты уже все забыл. Ты… (наполовину себе) просто безмозглая крыса. Безмозглая похотливая крыса.

Ответа нет, шаги делаются тише, робче; пропадают среди звуков города.

Проходит несколько тягостных минут, фонарь мигает и с шипением загорается во всю силу. Видна одинокая тоненькая тень. Она курит, и кажется, что над силуэтом сигареты вьется черный рой. Начинает идти снег.

– Спокойной ночи, – запоздало шепчет женщина. Не собеседнику, а, скорее, стене или сумраку окрест.

Стучат каблуки, в круге света появляется тонкая, бледная рука: вокруг запястья маленькие часы, пальцы сжимают помаду. На кирпичах вытягиваются одна за другой красные линии, пока не получается три слова:

"Спокойной ночи, луна".

Рука исчезает, и доносятся удаляющиеся шаги. Открываются и хлопают дверцы, прокашливается двигатель. Два желтых круга проскальзывают со стены на тротуар и вскоре исчезают. Какое-то время слышно тающий звук мотора – он колышется, точно недавно брошенные качели в стылом воздухе, – пока не сливается с ровным гулом автострады, а в тупике не начинает светлеть. Наступает утро.

Мертвец ищет могилу

Аллеями спящих деревьев, где хрустит под ногами гравий и чернеет гнилая листва, промеж луж, в которых подернулось частой рябью свинцовое небо, на ветру, что пронизывает его, идущего аллеями из спящих, усталых деревьев, где хрустит под ногами гравий и гниет черная листва; подняв высоко ворот плаща и дрожа от пронизывающего ветра промеж луж, в которые можно смотреть как в небо, и неба, в которое можно смотреть как в зеркало на него, идущего неслышно через эти мертвые лужи, гнилую листву и нагие деревья, на него, идущего гнилыми шпалерами, беседками с обвалившейся крышей, скамейками, лишенными опоры, как лишаются опоры в отчаянии и нужде те, кто сбегают, подобно ему, к домам, похожим один на другой и на тот, сгоревший и настоящий, который ему как бы снится наравне с улицами, пустыми и холодными с утра, как эти подземные переходы с выбитыми лампочками и эти дворы, не знающие солнечного света, будто у них тоже выбили лампочки, мимо детских садов, заброшенных, и детских площадок, заброшенных, проржавелых и тоскливых, прорастающих седой травой у подножья домов, похожих один на другой и на тот, единственный и настоящий, к которому нет дороги, как и к подъезду, похожему на сотни таких же подъездов, из которых нет исхода по лестницам, похожими на сотни таких же лестниц, ведущих единовременно вверх и вниз к квартире, пустой и печальной, как бы воплощающей ад из похожих друг на друга серых комнат, в каждой из которых провалилась внутрь себя стена, как лицо мертвеца проваливается себя внутрь, в дыру в стене, источающей пепел и гарь, от которой нет спасения, как от этих дней, закольцованных друг в друга и в стене, провалившейся внутрь, как лицо мертвеца проваливается внутрь себя, в дыру, которая как бы прожигает насквозь эти дни, закольцованные друг в друге, стена в стену, провалившуюся внутрь, в дыру, которую никто, кроме него, не видит, в дыру, источающую пепел и гарь, от которой нет исхода, как из этих стен, лестниц, подъездов и дней, сдвигающихся и громоздящихся друг на друга, где он что-то ищет, как мертвецы ищут свою могилу, и где вместо могилы ему дарят прощение, жгучее и не берущееся, как раскаленный докрасна уголь, прожигающий ему в груди дыру, которая как бы нанизывает на себя и его, и стену, провалившуюся внутрь, как лицо мертвеца проваливается внутрь себя, в эти дни и в этот пожар, глупый и жестокий, в котором погибло так много и в котором он как бы не виновен, потому что все дарят ему прощение, пустое и никчемное, которое он как бы не просит, потому что себя не простить, а просит только свою могилу, которой как бы нет, потому что нет могил для живых, а есть дыра в стене, дыра в душе, дыра в этих закольцованных днях, дыра, обугленная, зловонная, к которой он привык, как привыкают к части себя самого, к провалившимся внутрь себя стенам, лицам и черепам, к стенам, подъездам и лестницам, к кладбищам, лишенным могил, и к дням, из которых нет исхода, как из этой дыры, которая источает пепел и мертвецов, ползущих один по другому, сдвигающихся, громоздящихся друг на друга и на него ночами, похожими одна на другую, в которых мертвецы его душат и давят этими ночами, похожими одна на другую, в которых мертвецы, ползущие из дыры по своим внутренностям, воспоминаниям и физиологическим жидкостям, даруют ему прощение, безжалостное и бесконечное, от которого нет исхода, разве что аллеями из оцепенелых деревьев, где хрустит под ногами гравий и чернеет гнилая листва; промеж луж, в которых подернуто частой рябью свинцовое небо, подняв высоко ворот плаща и дрожа от пронизывающего ветра – к домам, похожим один на другой и на тот, сгоревший и настоящий, который ему как бы снится; пустыми с утра улицами, дворами, не знающими солнечного света, к домам, похожим один на другой и на тот, единственный, сгоревший, пробивший дыру сквозь стены, дни и душу, к тому дому, к которому дороги нет.

Лестницы Моринсхолма

Послушайте же, славные мои, послушайте легенду Моринсхо́лма. Рассказанную мной, Башкой, в году сто третьем от Златого Века.

То песнь о Директории морской, ее невзгодах, счастье мимолетном. Как умирали стены, как они рождались, как город пал под натиском сил злых.

За мной идите, в мрачный сей некрополь. Шаги умерьте, не пугайте души. Ступайте тише, робче, следом в след.

Услышьте, только вслушайтесь. Вот. Вот! Рев залпов, скрежет штурмовых титанов; свинцово небо озарилося огнем. Последние мгновения осады. Еще чуть-чуть, и град падет и станет он ничем. Смотрите, слышьте, пробуйте руками. Вот камни. Холодны они? Мертвы они? Да. Что обернулось белыми костями, все то, что ныне пустота и тлен – все это раньше было Моринсхолмом. О времена…

Смотрите, обелиск, поставлен в честь. Кого? Отца, он тоже Уриен. Четырнадцать число к его короне, не сосчитать побед над Каганатом, над землями свободных и немых.

Если замрете, сдержите свой вдох, вам духи все покажут от начала.

<–

Директор поднимает сына на руки. Золотые волосики курчавятся на лбу, младенец улюлюкает. Правитель улыбается волшебному малышу и шагает в лифт. Директоры не ходят по Утесным лестницам, Директоры падают вниз: достойно и спокойно, как следует их особам.

Площадь у причалов запружена людьми, боевыми машинами. Флаги реют на фоне штормового неба, ледоколы Шинаки дают салют, и тысячи звезд восходят задолго до наступления ночи.

– Слава Директории! Слава Директории!

Века противостояния за спиной, и через несколько минут Каганат будет обезглавлен на площади ста лестниц, и наследник омоется в крови врага, и былая угроза с Востока станет его силой. "Я отомстил за вас, папа и мама", – Директор улыбается, качая ребенка на руках. Его собственный сын будет править спокойно. Достойно и спокойно, как и следует их особам, как спускается к подножию утеса золоченый лифт.

Как покорятся Моринсхолму остальные земли.

–>

Стоять не будем, славные мои, Не любят духи здесь, когда покой подолгу и помногу нарушают. Идем. Мы станем подниматься к замку.

Ступеней вереницы стерты, биты – в тумане тают времени они. Так кости могут таять в кислоте, так люди могут растворяться в горе. Вперед. Шагайте осторожно, вдруг споткнетесь. Дышите осторожно, кружит голова. И у Башки кружилась, он привык. А знаете вы что? А знаете? Так знайте. Нет лестниц выше лестниц Моринсхолма. Нет, не было и более не будет.

У ясеня мы встанем. Корни рвут утес, ствол искорежен южными ветрами. В честь свадьбы Уриена и Лионы, тринадцатого цикла посадили. А? Другой. Пятнадцатый правитель. Другой! Труба пониже, дым пожиже и святой. Паршивый царь, паршивейший поэт. Вы говорите, ясень не ахти? На вас бы, к слову, посмотрел Башка, простой вы на одной ноге полвека.

<–

– Возлюбленный, – холодно спрашивает Лиона, – готов ты преклониться?

Уриен XV опускается на землю: в правой ладони – сухая ладонь виконтессы, в левой – церемониальный щит. Солнце слепит глаза, плавится золотом на волнах залива; кричат чайки. Парусники бороздят древние воды, а муравьишки – колени.

Уриен XV невольно вспоминает о тех временах, когда привез крохотную Лиону из Каменного шатра Каганата, как всегда привозил себе маленькие подарки. От того ли сейчас юному Директору омывают голову водой, а кажется, что это кровь течет по лицу? Всегда была чертова кровь. Алые реки, которые прежде отец, а теперь сын пускают по подлунному миру – однажды начав и уже не имея воли остановиться.

'Зачем, папа? Зачем мне это все? Мне достаточно одной Лионы. Которая ненавидит меня, когда могла бы любить, когда бы не надо было казнить ее семью'.

Уриен XV красив, мудр, Уриен XV – был бы первый среди Директоров советник Академии Риторики, но тяжела ноша на плечах юноши, и, когда он поднимается для клятвы, когда капельки влаги сбегают по его волосам и падают с вершины утесов вниз, – колени молодого Директора дрожат, точно соломинки на ветру.

Далеко-далеко на Востоке, патруль докладывает Стражу о кочевниках с неизвестным доселе знаменем. Страж улыбается и машет рукой:

– Ох, идите, отдохните в честь свадьбы Директора. Хотя бы денек отдохните.

–>

Влюбленных позади оставим души, оставим вечный призрачный восход. И пошагаем. Взлеты за пролетом, сквоз статуй молчаливый этот строй, от старости чернелых, от пожаров. Там трещины, там сколы, там зола. Директора, что канули во мглу, а думали узреть кончину света. Свет, мы признаем, первым здесь поспел. Глядите-ка, глядите! На того! Ну, глаз перекосило, посмотрите. И на Башку похож, как серп ущербностью – на полную луну.

А под утесом! Смо́трите? Смотри́те! Где алая поляна. Нет, внизу. Вы видите? Вы видите?! Слепцы! Ведь яблоки и груши, сливы, вишни, и примулы, и астры, и трава! Зеленая, как обморок, трава. Не знали красок краше в Моринсхолме. Теперь бурьян, а в сути – пустота. Ее Башка дерет. И одуванчиков Башка не любит. Они глупы. Растут, где упадут, себя не уважают, лишь по холмам гуляют, по степям.

Не разглядели ничего? Слепцы. Вы смотрите в глаза, а зрите цвет. Но там душа. Душа! Болит. Скорбит. И воздух здесь скорбит об ароматах. Так пес грустит о запахе семьи.

Что вы, притомились? Идем. Пролет, еще – и мы у башен замка. Тот ржавый силуэт среди могил – могучий штурмовой титан, последний. Он бился четверть часа, говорят, когда взорвали корпус управления. Нельзя? Не можно? Это почему?! Башка не врет – случались у железок души.

Здесь погодите, мы передохнем. О своды, стены, башни – о, тоска! И чайки все кричат. Смеются или плачут? Башка их никогда понять не мог. Вы погодите, стар нынче Башка. Уж не побегает Башка, как прежде, по ступеням.

<–

Чайки кружат над плато. В черных глазах отражаются правитель c арфой и посланник. Рядом играют дети: такие же солнышки, каким некогда был Уриен XV: мальчик и девочка.

– Мое яблочко! – кричит сын. – Я захватил!

– Мое! – отвечает дочка. – Папа, папа! Пусть он отдаст мое яблочко!

Посланник трет грудь рядом с сердцем.

– Директор, кочевники занимают земли Каганата. Страж Восточных пределов просит титанов на подавление.

– Папа, папа! – зовет малышка. – Он ест мое яблочко!

Пальцы Уриена срываются, и звучит напряженный тритон, мерзкий тритон, дьявольский тритон. Ему вторит гудок парохода.

– Как же я устал кого-то подавлять.

Посланник смущается.

– Директор, Страж просит титанов.

– Папа, – не унимается девочка, – он кидается в меня огрызком!

Посланник смотрит на правителя и не может понять, как же к нему относиться. Полгода назад "Моринсхольмский новостник" разоблачил планы переворота, а зачинщицу Лиону до сих пор не казнили. Возможно ли? Чистая, нежная любовь Директора, которую воспевают поэты, поругана, а виновница жива. Почему? Посланник помнит юность нынешнего Директора, и эти два образа совсем не стыкуются. Палач и святой.

– Директор!

– До чего ты надоел! Дайте этим кочевникам еды, откройте им школы. Боги, на что мне министры, если не способны на такое. Лиона? Лиона, любимая?!

–>

Мы низошли в твердыню Моринсхолма. Ступайте тихо, эхо здесь с душой, вот разбежится и ка-ак даст пинка, и следом за фантомами отправит.

Нет, дальше не пойдем, опасно. Что там? Ничего. Повержены колонны, трон обуглен. И стены, пол – все обрастает мхом. Разбиты витражи, а чудненькие были! Молились образы забытых пилигримов, их ордена сражались за войну, за парки молодости, за руины. И стеклышко к стеклу, и стеклышко к стеклу.

Ох, вы смотрите! Нет, туда! Узрели? Увидели потеки сажи на окне? То не сажа. Спро́сите Башку – так он ответит: раньше Страж Востока из пепла этого годами состоял.

<–

– Господин, – появляется Страж, – мы не смогли организовать понтоны на Восточной переправе, они используют нашу же технику. Шестой корпус остался на той стороне.

Уриен XVI не похож на отца. Ни красоты, ни способностей к искусствам: только очертелая решимость в сизых глазах.

– Нумирра?

– Бронеходы Нумирры телеграфировали, что плывут на полному ходу, но буря и киты, буря и киты, господин…

– Бури и киты, они всегда приходят не вовремя.

Уриен XVI идет в тронную залу, и тень, холодная тень, безликая тень вырастает за его спиной. Сквозь окна дворца видно город. Моринсхолм неспокоен: улицы забиты ранеными и пророками конца света. Эпидемия холеры скоро выкосит бедноту, страх – богачей, голод – всех подряд.

– Директор, дочь твоя готова, но бароны сомневаются, что кочевники последуют дипломатическому протоколу.

Старик, седой, но красивый, пишет что-то на свитке. Конечно. После казни супруги он почти не выходит. Заперся в тронной и молча ненавидит Совет министров, хотя сам отдал им власть.

– Да погоди!Я тут посвятил твоей матери… Придумай рифму к слову "судеб"? Не соображу.

Уриен XVI помнит, как его мать ненавидела Директора, и чувствует себя неловко. Отец прощал потоки злобы, а вот грешница святого простить не смогла.

– Хлеб.

– Хлеб? Какой, к черту, "хлеб"? Ты еще "муку" предложи! Это поэзия, а не пекарня. "Хлеб"!

Директор качает головой, и багровый закат орошает правителя кровью.

– Отец! Не лучше меня отправить для переговоров?

– А, ты меня сбиваешь, дурак! Твоя сестра добра и милосердна, а ты… Боги, ты похож на деда. Ты только раздуешь угли, когда костра вовсе не нужно. Хватит смертей, я уже не могу их видеть. Хватит!

–>

Мы вступим в храм, из зданий он целее: алтарь молчит, грустят богов кресты. Сгорело все: и город, и земля, а боги целы – Ха! Простите смех Башке, Башке не много надо. Да у него и нету ничего.

Садитесь на скамейки, крепкие они. Услышьте ветер, волны, что утес качают. Шум города, который пропадает, и голоса глубин, которые крепчают день ото дня.

Здесь кончится, завоеватели мои, рассказ. Здесь. Помнит хорошо Башка те дни. Осаду, вопли, запах пустоты, ракеты. Как хоронил он дочь свою – в душе, в себе. Как хоронил историю, детей, народ – как все закапывал в вскипающем рассвете.

<–

В церкви светло, точно на небесах. Военные, чиновники, торговцы, священники – они пришли несколько часов назад, а останутся там и через годы. Пустые безликие фигуры, ждущие конца.

Уриен XVI и двое мужчин поднимают гроб сестры. Они несут его через зал, ставят сбоку от алтаря. На лицах печать горя и скорой гибели; в сердцах холод. Но сестра Уриена красивая – самая красивая в церкви. Очаровательная юность, изнасилованная судьбой.

– Боги – мои поводыри, – читает нараспев святой отец, и силовой купол содрогается от очередного ракетного удара, – о… они уведут меня за грань. Они уведут меня к лугам Ниирлуна и к водам тихим, как рассвет. Они упокоят мои метания, они охладят мою ярость. Если заблужусь я во тьме и пройду долиною падших, они воздымут меня. Они осветят мою дорогу и приведут назад, пред очи свои.

Еще один удар пробивает купол, и утес сотрясает, колотит от дикого взрыва. Уриен XVI замечает, что Директора в зале нет.

Он сидит на троне, у прибранного для поминок стола. Пишет что-то, вырывает листки, мнет и бросает на пол. Правителю мешает запах гари.

– "Хлеб". "Судеб" – "хлеб". Тьфу, ну надо, а? Лиона, любимая Лиона, если бы ты только знала, на кого меня оставила. Представляешь, "хлеб"? Идиоты, чтоб вы провалились со своим "хлебом"!

За стеной отпевают его дочь, вспоминают какой хорошей и светлой девочкой та была.

Город раздирают крики, город пожираем пламя – Моринсхолм под ордами кочевников погружается во тьму. Уриен младший сражается словно безумец, которым стал его отец, Уриен старший все сидит на троне, сидит, даже когда падает с воем сирены последний титан.

Директор никак не может придумать последнюю строчку.

–>

Уходите? Взгляните на залив! Какая лодка. Да и герб какой – Башка клянется, он таких не знает. Вот тут подумалось Башке о Каганате. Как выжигали силу мы одну, но вскоре караул менять пришла другая: вы, караванщики, кочевники ночи. И вы нас стерли, точно время – горы.

Пусть стар Башка и глуп, но знает: все трещины в камнях полнятся сорняками, упорством – трещины живой души. Недолго этому утесу пустовать. Из-под руин вздымается трава, и здесь поднимется страна другая. Она сметет Востока племена, как вы когда-то нас же посметали.

Послушайте: сирена меж камней. Вибрирует и завывает тонко, когда за лодкой с чудненьким гербом, титаны сходят в пепле боевые.

Услышьте лязг. Как черные колоссы топчут города.

Услышьте визг. То умирают в страхе ваши братья. Куда они, куда? Да что кричать-то? Их не спасут, не вспомнят, даже не услышат. Грядущее проломит ребра их, раздавит головы, скрошит колени, локти. Вы плачете? Башке уж все равно.

Все повторится, что бы вам не сделать. Не видите вы разве эту жизнь, что угрожающе, насмешливо спокойна и крутится, и крутится в спираль? Спокойно, медленно, достойно – как некогда взлетал к утесам золоченый лифт.

Как скручивались к небу, облакам ступени гордых лестниц Моринсхолма.

Показания Бель Престон

Архив полицейского управления Сент-Джонс, колониальные земли Ньюфаундленд и Лабрадор

Дело N 463

Дата открытия: 17 февраля 1862 года

Дата закрытия:

Расследование ведет: сержант Королевской полиции Ньюфаундленда Джон Уильям Истчэм

Обстоятельства:

17 февраля 1862 года старшим лейтенантом военно-морской службы Эдуардом Рочестером на пути к городу обнаружена женщина в тяжелом состоянии; из-за отъезда докторов Пати и Уильямсона пострадавшая была сразу доставлена в отделение королевской полиции Сент-Джонса.

Потерпевшие:

Женщина опознана констеблем Невиллом Харди и мной, сержантом Джоном Истчэмом, как Бель Престон: 22 года, гувернантка в имении Хейндейл. Многочисленные рваные раны и кровоизлияния миссис Престон, их величина, а также форма указывают, по моему профессиональному мнению, на нападение зверя.

Показания Бель Престон

Дата. 17 февраля 1862 года

Стенограмму ведет: констебль Невил Харди

(подпись Н. Харди)

Мис¹ Престон выглядет бледной и удрученой, на вопросы риагирует с задержкой.

ДИ: Мис Престон раскажите пожалуста что праизашло?

БП: Извените сэр мне очень плохо.

ДИ (здесь чернила размазались, видно часть отпечатка пальца): Мы паслали за доктором, аднако боюсь он будет только вечером. Так же я попраси вскипитить воду, так что мы прамоем ваши раны.

Все же папытайтесь расказать, что свами случилось?

БП: Да сэр. Сейчас. Да сейчас.

Девушка старается сосредотчиться.

Я работаю в имении Хэндэйл гувирнанткай у сына мистера Вудрижа.

ДИ: Я узнал вас, мы встричались позафчера я был в имении по поводу организации салюта.

БП: Да? Извените, я нечего несаабражаю. Мне очень нелов… (окончание нечитаемо из-за кляксы).

ДИ: Неволнуйтес мис Престон продолжайте.

БП: Да. Да сейчас. Все началось два гда назад сэр. Мой муж Питер – ледовый лотсман на китабойном судне "Безмолвие. Был. Питер был адним из лучших сэр истино вам говарю. Его да же звали для экспидиции по эследованюю Антаркткики. Но сйчас суть не в этом. Да не в этом. Простите.

ДИ: Мис Престон пожалуста успакойтесь. Вот возьмите.

Сержантом перидан платок в каличестве 1 штука.

ДИ: Вы сказали был?

БП: Спасибо. Да Питер… Питер мертв. Мертв, как и все в имении.

(следующие восемь фраз перечеркнуты двумя косыми линиями)

ДИ: Почему вы сразу не сказале? Ричард? Ричард? Нужно ехать в Хэндэйл и провести осмотр на месте.

НХ: Масса Джон вы уже так скозать отправели Ричарда за доктором.

ДИ: Проклятье! Простите мис Престон. Тоби? Тоби? Тоби?!

НХ: Тоби праводит дасмотр судна из Бристоля.

ДИ: Про… (затерто). Тогда езжай туда ты.

НХ: Есть масса Джон. Не забудте тк скозать про воду.

ДИ: Воду?

НХ: Чтобы прамыть раны мис Престон масса Джон.

Невилл, убери примечания, это официальный документ, такого быть не должно. Убери и мои приказы, после чего перепиши все начисто и внимательно, по правилам орфографии и грамматики! Сколько тебе говорить, чтобы ты не сокращал имена?

Далее стенограмму ведет сержант Джон Истчэм.

(подпись Д. Истчэм)

Сержант Джон Истчэм: Продолжайте, миссис Престон.

Бель Престон: Да. Да, как я сказала, он был ледовым лоцманом, и той осенью их судно отправилось на промысел к заливу мистера Хадсона. Они должны были вернуться через пару месяцев, но, как это называется, дрейф?

Сержант Джон Истчэм: Дрейф?

Бель Престон: Дрейф льда, сэр. Вроде бы так называется. Питер говорил, что лед постоянно движется от самого севера.

Сержант Джон Истчэм: Миссис Престон, со всем уважением, однако как это относится к происшествию? (вместо точки под знаком вопроса – растекшееся пятно)

Бель Престон: Извините. Сейчас. Да. Я забыла свою мысль. Сейчас. Да, сэр, зима тогда пришла на море слишком рано, и их затерло льдами много севернее от залива мистера Хадсона, и они простояли там и (зачеркнуто) больше года. Ждали, что мимо пройдет другое судно или еще что-нибудь, как тот самый дрейф льдов, сдвинет их с места. Не представляю, как Питер выдержал, – у них не было ни еды, ни воды. Они охотились на белых медведей и моржей и ели их жир, и пили их горячую кровь, сэр, только чтобы выжить. Да, так он говорил, сэр, и, видит Всевышний, я верила ему.

Они надеялись, что летом море растает и корабль сможет плыть. Я тоже ждала и молилась днями и ночами, когда муж не вернулся к ноябрю. И вера моя была сильна. Да, сэр, истинно вам говорю, сильна, но даже она не могла помочь моему мужу. Летом льды остались на месте.

Сержант Джон Истчэм: Миссис Престон, я все же не понимаю.

Бель Престон: Извините, я не очень хорошо себя чувствую. Я должна рассказать все с самого начала, иначе запутаюсь. Сэр, если позволите, помните, вы кипятили воду, можно, вместо промывания ран, можно мне чаю? Я шла пешком от имения и так измождена.

Сбор показаний был прерван на семь минут, чтобы сделать чай миссис Престон.

(подпись Д. Истчэм)

Сержант Джон Истчэм: Продолжайте, миссис Престон.

Бель Престон: Да, сэр. Спасибо еще раз за чай, сэр.

Да, они простояли там лето и осень, и команда к тому времени почти вся погибла. Начиналась новая зима, и давление льда к тому времени пробило обшивку судна, и люди поняли, что даже выйди они на открытую воду и используй все помпы, так, кажется, зовутся устройства для убирания воды, – надежды нет, корабль потонет. Да, сэр, больше года в полярной ночи, в холоде и без еды, кто бы не отчаялся? Но тогда случилось чудо, истинно вам говорю, сэр: Всевышний смилостивился и послал им охотников-инуитов. Да, сэр, именно их, но не тех, что на нашем острове, а из другого племени. О (буква обведена несколько раз, под ней проглядывает литера "а") ни слова не понимали, и все же помогли Питеру и остальным. Они кормили и поили англичан в благодарность за дешевые безделушки, а потом провели по самому замерзшему морю, как Моисей вел евреев, сэр, к стоянке китобойных судов на Баффиновой земле.

В июле Питер вернулся ко мне. Я была рада, сэр. Как я была рада. Мы снова жили вместе, и не было для меня больше счастья. Но я не могла не замечать странности.

Сержант Джон Истчэм: Странности?

Бель Престон: Да, сэр. Собака мистера Вулдриджа, сэр, она постоянно лаяла на Питера. С самого его возвращения, сэр, не переставая ни на минуту. Она из той породы, что инуиты используют для езды на санях, поэтому мы все решили, что это из-за того, что Питер провел с их людьми много времени и питался их пищей.

Мистер Вулдридж очень хорошо относился к Питеру, почти как к сыну или младшему брату, потому что, сэр, их отцы служили вместе. Поэтому приказал Джеффри отправить собаку в конюшни. Потому что, сэр, там даст (зачеркнуто) достаточно тепло для животного.

Но уже на следующий день, когда Джеффри пришел чистить стойла, пес исчез. Перегрыз веревку, я полагаю, сэр. Больше мы его не видели.

Сержант Джон Истчэм: миссис Престон, имелись в амбаре каки-то следы? Что-то, что запомнилось либо выбивалось из привычного вида?

Бель Престон: О, сэр, боюсь, я сама там не была. Знаю только со слов Джеффри.

Сбор показаний миссис Престон был прерван/ (на месте запятой – длинная косая линия) чтобы записать доклад старшего лейтенанта военно-морского флота Эдуарда Рочестера.

(подпись Д. Истчэм)

Результат осмотра места трагедии

Дата: 17 февраля 1862 года

Осмотр провел: старший лейтенант военно-морского флота Эдуард Рочестер

Осмотр задокументировал: сержант Королевской полиции Ньюфаундленда Джон Уильям Истчэм

Особняк носит следы погрома: двери сломаны, стекла выбиты; на стенах, полках и шкафах, на полу – царапины от когтей.

Обнаружено пять трупов, все лишены головы, однако, по заверению старшего лейтенанта, крови практически нет, что крайне удивительно для подобных увечий.

Удалось установить личности троих (по росту, весу, полу, одежде и приблизительному возрасту).

Сэр Оливер Вулдридж II – найден в кабинете на первом этаже, в положении на спине. Степень повреждений, на взгляд старшего лейтенанта Эдуарда Рочестера, превышает оные у остальных убитых.

Эдмунд Вулдридж, сын сэра Оливера – найден в комнате на втором этаже, в положении на боку.

Каролина Уинросс, кухарка – найдена в гостиной на первом этаже, в положении на спине, придавленная шкафом. Чтобы установить пол и личность, старшему лейтенанту пришлось сместить шкаф, однако, по его заверению, на положении и состоянии трупа это не сказалось.

Неизвестный номер 1 – найден в кабинете на первом этаже, в положении на спине. Судя по одежде, один из слуг сэра Оливера.

Неизвестный номер 2 – найден в амбаре в полумиле от дома, в положении на животе. Судя по одежде, один из слуг сэра Оливера.

(здесь бумага испачкана рыжеватым пятном неправильной формы с запахом смолы бальзамической пихты, но текст можно прочесть)

Неизвестный номер 3 – найден в подвале дома, в положении сидя. Судя по одежде, один из слуг сэра Оливера.

Мнение старшего лейтенанта Эдуарда Рочестера: учитывая тяжесть мебели, а также степень повреждения трупов, преступник должен обладать поразительной для человека силой.

(подпись Д. Истчэм)

Продолжение показаний миссис Бель Престон

Дата: 17 февраля 1862 года

Стенограмму ведет: сержант Джон Истчэм

(подпись Д. Истчэм)

Сержант Джон Истчэм: Хорошо, миссис Престон, что случилось дальше?

Бель Престон: Да. Да, сэр. Я говорила про, про. Про пропажи. Через месяц после собаки пропала одна из лошадей. Всю ночь мы слышали, как животные не находят себе места в стойлах: стучали копытами, сэр, и всхрапывали. Мы решили, что это из-за надвигающегося шторма, но наутро недосчитались одного животного. Через месяц все повторилось, затем было затишье до этого января. А потом.

Потом, сэр, Джеффри застал моего мужа, когда тот перерезал горло лошади в дальнем конце имения.

Сержант Джон Истчэм: Во всем был виноват ваш муж?

Бель Престон: Нет, сэр. Видит Всевышний, Питер был лишь оружием злых и темных сил, имя которым Сатана, грех и похоть, и… Извините, сэр, я до сих пор с трудом верю.

Когда Джеффри привел моего мужа, покрытого кровью лошади с ног до головы, и рассказал все, то мистер Вулдридж пришел в ярость, истинно вам говорю, сэр, в неимоверную ярость, – я никогда его таким не видела. Хозяин приказал тут же объясниться, иначе он вызовет полицию. Тогда Питер и поведал о своем проклятии.

Сержант Джон Истчэм: Проклятии?

Бель Престон: Да, сэр. Когда они стояли во льдах и надежда таяла день за днем, сэр, и Питер уже готов был умереть, случилось Полярное Сияние. И оно приняло лик существа, столь дикого и ужасного, что мой муж и все остальные члены команды вынуждены были закрыть глаза; те же, кто этого не сделал, тотчас пали замертво от страха. Истинно вам говорю, сэр: мой муж хоронил их своими руками, и я ему верю.

Существо сказало, что пришло забрать их тела и души, чтобы впитать, как земля впитывает воду, – потому что подошел срок для каждого из команды; но все же оно обещало дать отсрочку, если ему преподнесут что-то взамен

Питер и остальные должны были приносить жертву каждое полнолуние, чтобы вместо себя отдавать существу, чтобы испило оно горячей крови и изъело внутренности; а, когда не могли никого поймать, казнили товарищей или умирали сами.

Сержант Джон Истчэм: Питер пожертвовал собаку и лошадей, чтобы существо его не забрало?

Бель Престон: Да, сэр, боюсь, что так и было.

Сержант Джон Истчэм: Почему же был перерыв между пропажами лошадей?

Бель Престон: О, сэр, дело в том, что Питер нашел логово волков на западе острова. Он же любил охотиться. Да, сэр, мой муж умел многое в этой жизни и, истинно вам говорю, я должна благодарить Всевышнего за то, что была женой такого человека.

Сержант Джон Истчэм: Миссис Престон?

Бель Престон: Да, сэр, извините, не могу сдержать слез, когда думаю, что его больше нет. Да. Да. На чем я остановилась? Питер решил не получать награду, а использовать детенышей волка для жертвы. Потому лошади не пропадали, сэр.

Тогда мистер Вулдридж выслушал Питера, но не поверил ему. Иисус не допустил бы такое создание, так он сказал, сэр, потому что создание это от самого Сатаны было бы и в Геенну бы со Дня Сотворения низверглось, как все от адово пламени идущее. Мистер Вулдридж приказал Джеффри и Уинраку, дворецкому, запереть моего мужа – чтобы никого не убил он на следующее полнолуние и сам понял, как безрассудна вера в такие проклятия.

Сержант Джон Истчэм: Полнолуние было вчера, следственно?..

Бель Престон: Да, сэр. Дни до него стали для меня истинным кошмаром. Питер умолял меня украсть ключи и освободить его или самой найти жертву, но, сэр, как я могла? Подвести хозяина? Принести в жертву животное? А Питер каждый день кричал, что случится трагедия, и, видит Всевышний, тогда я поняла, насколько безумен мой муж.

Сержант Джон Истчэм: Слава Богу, я уже начал думать, что происшествие и правда связано с этим демоном. Не то, чтобы я верил в такое, но…

Бель Престон: Нет, сэр, я ошибалась. Мы все ошибались и поплатились за это.

Далее стенограмму ведет констебль Тобиас Кинролл.

(подпись Т. Кинролл)

БП (зачеркнуто) Бель Престон: Вчера вечером я отправилась в город за посылкой для мистера Вулдриджа.

Дж. Истчэм: Вспомните точное время, миссис Престон.

Бель Престон: Около четырех после полудня, сэр. Да, сэр. Часы в кабинете мистера Вулдриджа пробили четыре раза, я помню. Да. Да, я пошла в город. А на обратном пути меня застала гроза. Загремел гром, сэр, и волосы мои встали дыбом, и все металлическое светилось голубым светом. Я всегда очень боюсь зимних гроз, сэр, они куда опаснее, чем летом; еще наш туман; истинно вам гов… (чернила размазаны, несколько слов нечитаемы) … к дому, то мечтала только укрыться в своей комнате и не слышать этого ужасного грохота, и не видеть вспышек. Но тогда я заметила, что с дверьми что-то не так. Они были открыты, сэр, и одна створка валялась на полу. Страх обуял меня, и, если бы не волнение за мужа моего и за остальных жильцов Хейндейла, я бы никогда не преступила порог.

Все же я нашла в себе силы, сэр, или Всевышний помог мне в минуту трудности, и вошла внутрь. В холле и всех помещениях царили хаос и разруха. Я стала звать мистера Уинрака, затем бросилась к кабинету мистера Вулдриджа и нашла его и дворецкого там. Без. Без голов, сэр.

Дж. Истчэм: Как вы их узнали, миссис Престон?

Бель Престон: По одежде, сэр. По одежде и кольцу хозяина.

Дж. Истчэм: Хорошо, продолжайте.

Бель Престон: Почти все, сэр. Я бросилась в подвал, там, в комнате для охраны, находился мой муж. Он тоже. Тоже был мертв, сэр, и я не помню, сколько пробыла там – молила Всевышнего вернуть мне любимого; несколько раз я теряла сознание, а, когда приходила в себя, то никак не могла поверить в происходящее.

Дж. Истчэм: Миссис Престон, прошу вас, успокойтесь.

Бель Престон: Да. Да, сэр. Это так тяжело, сэр. Да.

Из подвала я напррв (зачеркнуто) направилась на второй этаж, хотя уже не думала застать Эдмунда живым. И тогда я увидела тень в конце коридора.

Дж. Истчэм: Тень?

Бель Престон: Да, сэр. Истинно вам говорю, тень. Хотя молния сверкнула в тот самый миг за окном, это существо так и осталось самой чернотой. Я закричала, но оно стояло неподвижно. Я же бросилась к лестнице и споткнулась. Помню удар страшной силы и головную боль. Очнулась я уже на первом этаже. Чудо, сэр, что мне достались лишь эти царапины, – вы видите, сэр, – потому что лежать бы мне там со сломанной шеей и никогда больше не видеть белый свет.

Я поднялась и бросилась из дома, и бежала, не помня себя, а, когда уже не могла бежать, то шла, и так до самого города.

Дж. Истчэм: Существо преследовало вас?

Бель Престон: Не знаю, сэр. Видит Всевышний, я боялась даже на секунду взглянуть назад.

Дж. Истчэм: Хорошо, миссис Престон. Сейчас я задам несколько вопросов и прошу вас как можно точнее ответить на них, как бы сложно ни было вам в таком состоянии сосредоточиться.

Бель Престон: Да, сэр.

Дж. Истчэм: Всего в имении (желтое пятно над словом) жило шесть человек?

Бель Престон: Да, сэр.

Дж. Истчэм: Вчера у вас были гости?

Бель Престон: Нет, сэр, никого.

Дж. Истчэм: Лейтенант, теперь вопрос к вам. Тоби, это тоже запиши. Лейтенант, в каком состоянии была дверь в комнату с сидящим трупом в подвале?

Эдуард Рочестер: Идеальном, черт меня раздери, как здоровье Ее Королевского Высочества.

Дж. Истчэм: Открыта?

Эдуард Рочестер: "Прикрыта" будет точнее.

Дж. Истчэм: Что ж, "прикроем" и это дело. Тоби, пиши.

Естественно, в чудовищ я не верю. Однако давайте допустим на секунду, что этот, назовем его, демон заключил сделку с вашим мужем, миссис Престон.

Бель Престон: Да. Да, сэр, так и было, истинно вам говорю.

Дж. Истчэм: Хорошо, миссис Престон. Однако как, господа, вы объясните положение трупов? Демон одного за другим убивает жильцов дома, громит помещения, однако все остаются на своих местах? Здесь уже дейст… (чернила размазаны, слова нечитаемы) …гика – как только мы слышим шум либо крики, тотчас же бросаемся к источнику звука либо от него. Иначе не бывает. Наконец, последний гвоздь в крышку мистической истории: "прикрытая" дверь в комнату, где держали Питера. Если вспомнить рассказ миссис Престон, ее муж был заперт там на месяц. Как вы думаете, демон мог быть настолько вежлив, чтобы отыскать ключи, отпереть дверь, убить Питера, а после – аккуратно прикрыть дверь за собой?

Полагаю, очевидно, что это ужасное и дерзкое преступление – дело рук человеческих. Вопрос только чьих?

Бель Престон: О, сэр, когда я спустилась, дверь была закрыта. Тогда я вернулась обратно в кабинет и сняла ключ со связки мистера Уинрака. Я же и прикрыла дверь за собой.

Дж. Истчэм: Вот как. Сколько было ключей от комнаты, где содержался вам муж?

Бель Престон: Один, сэр.

Дж. Истчэм: Интересно. Впрочем, положение трупов и так указывает на явный обман. Как и еще одна вещь – малое количество крови. Если не брать в расчет демона, то единственное объяснение – головы были отрублены после смерти. Лейтенант, вы помните, как выглядела поверхность шеи? Гладкая?

Эдуард Рочестер: Никак нет. Шершавая, как ягодицы портовой шл… (затерто)

Дж. Истчэм: Имитация? Что ж, вопрос в другом: как были в действительности убиты жильцы Хейндейла. Тут объяснения два: яд в еде либо воде либо смерть во время сна. Яд предпочтительнее, так как ночью кто-то может запираться в своей комнате либо просто успеть закричать. Тем более в Сент-Джеймс нет лаборатории, где можно было бы исследовать трупы на наличие отравляющих веществ.

Однако, если наше оружие – яд, то убийца должен был иметь доступ к кухне, и, очевидно, сейчас он сидит перед нами. Точнее, она. Да, миссис Престон?

Бель Престон: Сэр, вы.

Дж. Истчэм: Ваши слезы не убедят меня, миссис Престон. Невилл, отведи миссис Престон в камеру.

Невилл Харди: Если подумать, так сказать, миссис Престон не могла это сделать. Я спрашиваю себя: могла ли она нанести себе такие повреждения; как и рассчитать их силу? Я спрашиваю себя, зачем ей все это? Убить, так сказать, любимого мужа? Убить хозяина дома, где у миссис Престон всегда есть кров над головой и пища? Как вы думаете, масса Джон, легко ли найти работу гувернантки в Сент-Джеймс? Ответ, так сказать, вы и сами знаете. Теперь я спрашиваю: масса лейтенант, вы хорошо знали массу Вулдриджа и остальных жильцов Хейндейл?

Эдуард Рочестер: Никак нет. Не имел чести.

Невилл Харди: Тогда я спрашиваю: как вы узнали, что кто-то может быть в подвале? В амбаре? И, глав… (бурое пятно скрывает слова) оф… (бурое пятно скрывает слова) …рского флота, делали в двух милях от города в пять утра?

Лейтенантом Эдуардом Рочестером предоставлен для рассмотрения приказ в количестве 1 штука, предписывающий прибыть до 19 февраля к управляющему рыболовецкой факторией Монро.

(подпись Т. Кинролл)

Бель Престон: Да, сэр, да, я могу подтвердить, что описала мистеру Рочестеру, где могут находиться жильцы.

Дж. Истчэм: Какой мотив, Невилл? Лейтенант его знать не зн… (буквы размазались и нечитаемы) Да вообще ни у кого не было достаточного мотива – я про сэра Вулдриджа и слова плохого не слышал.

Бель Престон: О, сэр, боюсь могла быть одна причина. Уинрак рассказывал как-то, что мистер Вулдридж крепко дружил с одним господином. Билл. Билл. Билл, извините, сэр, фамилии не помню. Билл Топтыга его все называли. Мистер Вулдридж и Билл купили вместе бригантину. "Ариадна", сэр, если я не ошибаюсь, и занялись торговлей пушниной. Все шло хорошо, пока судно не пошло ко дну у берегов Новой Шотландии. Для мистера Вулдриджа это было небольшой потерей, вы же знаете, сэр, у него немалое состояние, а Билл разорился. Говорили, он обвинял во всем бывшего друга, решил, что тот увел судно, чтобы не платить долю. Правды уже, боюсь, никто не знает: Билл Топтыга повесился. Еще лет двадцать-тридцать назад, сэр.

Дж. Истчэм: Миссис Престон, вы же не думаете, что мертвый мог бы отомстить?

Бель Престон: Сэр, видит Всевышний, я уже не знаю, что думать. Но я говорила не о мести, сэр. После смерти Билла, мистер Вулдридж купил новый корабль и продолжил дело. Сейчас это.

Эдуард Рочестер: Младшая Франко-британская торговая компания, абордажный крюк мне в ребро!

Бель Престон: Да, сэр. Как говорил Уинрак, по документам Билл Топтыга и все его родные до четвертого поколения до сих пор являются совладельцами этой компании. Разве вы не слышали эту шутку, сэр? "Лучше всех делают деньги мертвец и каракатица". Мистера Вулдриджа, да простит меня его неупокоенная душа, так прозвали из-за подагры, сэр.

Дж. Истчэм: Что ж, пускай, однако вряд ли кто-то будет настолько глуп, чтобы совершить столь дерзкое и сложное преступление и попасться, затребовав свою часть. Нет, не верю я. Тем более столько лет прошло, и намного было бы легче решить все в суде или при личной встрече. Нет. Нет у нас мотива, господа. Нет.

А раз так, то, вспомните бритву Оккама: самое простое объяснение и есть верное. Демон. Который. Который мог проникнуть сквозь закрытые двери и бесшумно убить жильцов. Проклятье! Простите, миссис Престон. Миссис Престон, вам знакомы имена Александра Бекенбрайда и Томаса Фуллера?

Бель Престон: Да, сэр. Оба они – с "Безмолвия". Судовой врач и инженер машинного отделения, сэр. Они были на нашей свадьбе с Питером.

Дж. Истчэм: И оба найдены бз (зачеркнуто) без головы. Помнишь, Невилл? Сентябрьские?

Невилл Харди: Точно, масса Джон. Мы тогда решили, что это волки.

Дж. Истчэм: Неужели это правда? Нет, все равно не понимаю. Если демон мог проникнуть сквозь стены, откуда погром?

Невилл Харди: Продолжая, так сказать, вашу мысль, масса Джон, я бы спросил себя: почему тварь убила всех, кроме миссис Престон? Когда она была, тем более, без сознания.

Все же вы нас обманули, миссис Престон. Если не вы сами убивали матросов и жильцов Хейндейла, а делать это вам, так сказать, явно незачем, то, учитывая все вышесказанное, тварь не могла не напасть на вас. Вот откуда раны и кровь. Вот откуда разрушенный дом. И, раз вы сейчас перед нами, то, отдадим, так сказать, должное, вы вышли победителем в этой схватке.

Поэтому сейчас, пока мы не выхватили оружие, я спрашиваю вас, миссис Престон, и лучше бы вам отныне не врать: что вы такое?

(окончание текста заляпано темно-бурым веществом, сквозь которое видны лишь отдельные буквы; дальнейшее чтение не представляется возможным)

И дальше тишина

В дверном проеме синим мерцает силовое поле. Иногда по нему пробегает светло-голубая волна, бросая отсветы на твои ноги, на прозрачные стены и пол коридора. Тишина. Вдруг поле со свистом втягивается, и звучат шаги. В дальнем конце коридора появляется… Конферансье, назовем его так. Ты видишь мужскую особь вида homo sapiens, точнее особь-дрища: в приталенном пиджачке и зауженных брючках. Он улыбается тебе и кончиками пальцев затягивает красную бабочку.

– Можно? – спрашивает Конферансье, но не дожидается твоего ответа и с ядовитейшим сарказмом благодарит. – Спасибо!

Улыбка на его лице делается еще шире. Он поднимает руку, обозначает театральную паузу и щелкает пальцами в воздухе. Вспыхивает свет; на стенах оживает реклама вулканического острова.

Конферансье прокашливается и начинает:

– Жила-была на свете тупая приезжая девочка…

Он лукаво смотрит на тебя, на твою одежду, и – выжидательно – в дальний конец коридора. Ничего не происходит. Конферансье еще раз поправляет бабочку, еще раз улыбается. Взгляд небесно-синих глаз бегает туда-сюда.

– Жила-была на свете… – повторяет громко Конферансье, – тупая приезжая…

Строкочет эхо торопливых шагов, и в поле твоего зрения влетает еще одна человеческая особь. Мы назовем ее, как и наш Конферансье, Девочкой.

Девочка в чёрных очках, из-под которых на скулы падают цветные отсветы видеопотока. За ней верным симбионтом едет туристическая сумка класса Е15. Облик Девочки дополняют: жидкокристаллический маникюр, образцовая укладка, образцовый макияж. Образцовый, черт побери, деловой костюм.

Девочка приподнимает чёрные очки, скашивает на Конферансье взгляд и проходит к дверному проему. Кончик тонкого пальца прикасается к силовому полю. Отпечаток загорается бирюзовым, и оно схлопывается со свистом. Конферансье провожает девочку скептическим взглядом.

– Устроилась она в очередную межпланетную компанию, которая занималась проектом межпланетарного распределенного искусственного интеллекта. Да, твоим любимым. Ну, типичная компания эпохи Колониального расцвета: все разумные виды обитаемой части галактики в одном месте. Каждой твари – по паре. Мечты о всеобщем МРИИ и всеобщем процветании. Утопия, одним словом.

Конферансье кивает тебе следовать за ним и проходит в дверной проем. Ты осторожно приближаешься к порогу, где едва слышно гудит рамка силового поля, и рассматриваешь типичный офис: проекционные столы, эргономичные поверхности, кадки с декоративными суккулентами. Глянь-ка: наша Девочка уже вовсю замешивает некую бодрящую бормотуху в чашке.

– Стала наша героиня, – показывает Конферансье, – типичным контроллером машинного обучения. Запихивали, скажем, в МРИИ матрицу ситуаций из новостного выпуска и заставляли принимать социо-культурные решения. А наша девочка проверяла, что сей разум натворил.

Девочка кивает и сосредоточенно заливает кипяток в чашку. Конферансье садится за стол, продолжает:

– Звезд с неба не хватала, но вовремя исправляла ошибки обучения. Ну, то, что она считала ошибками. Впрочем, было еще с миллион контроллеров всех видов, рас и мастей, так что… МРИИ развивался.

Девочка нарочито, с большим смыслом хрюкает и ставит перед Конферансье чашку. Он выдает улыбку хищника. Чашка исходит паром.

– Развивалась и она. Вернее, тихонько ползла на верх эволюционной лестницы, как типичное беспозвоночное. А потом…

Конферансье выходит из-за стола и протягивает Девочке руку, будто приглашает на танец. Она улыбается и принимает приглашение. Звучит музыка, пара танцует.

– А потом, как водится, девочка встретила мальчика.

Девочка прижимается нему, кладёт голову на грудь Конферансье. Тот поднимает руку к шее, подцепляет лоскут кожи и сдергивает лицо, как маску.

– Не особо близкого к ней вида.

Под маской у Конферансье синеет узкая, с роговыми пластинами голова. Сквозь полупрозрачной кожей проступают очертания нервных ганглиев, сосудов и мышц.

– Ну, конечно, залетела, – чужим голосом, с трудом говорит Конферансье. – И не по сиюминутной, взбалмошной глупости, а по глупости осознанной. Наша бледная вошь сделала межвидовое ЭКО.

Девочка резко поднимает голову и отшатывается от партнера. Он кивает.

– Ушла в декрет.

Музыка обрывается. Конферансье с силой выталкивает Девочку в соседнее помещение, доносится громыхание.

– Мальчик бросил её через год. – Он присаживается на край стола и отпивает бормотухи. Урррчит, причмокивает. – Не со зла, а так, из-за культурных различий.

Доносится плач младенца.

– А дальше декрет. И супруга нет, и денег нет. И побежала наша заезжая прынцесса обратно на работу.

Конферансье виновато пожимает плечами, ставит чашку на стол, показывает тебе отойти от порога и выходит в коридор. Силовое поле вспыхивает с шипением и закрывает офис. Плач младенца делается громче.

– А там все плохо! – перекрикивает шум Конферансье. – В галактике война! Кризис! Цены растут!

Он идёт по коридору, на стенах которого вместо рекламы идут кадры планетарной бомбардировки. Здание трясется от цифровых взрывов. Гвалт неимоверный.

– Все человеческие особи высылаются с планеты, – еще громче орет Конферансье и вызывает лифт, – как принадлежащие вражескому лагерю! Денег на зарплаты нет! Мест нет! А она тупая! Как баобаб!

Приезжает и открывается кабинка. Конферансье поторапливает тебя войти, забегает сам и нажимает "-2". Двери смыкаются, приглушают звуки, и он с облегчением потягивается.

– И уволить нельзя. Потому как все в договоре записано – пункт 4, статья 2, и ты хоть седалище этим четвёртым пунктом чеши, – ведь она социалка, с межвидовым спиногрызом, который наполовину не человек, а свой… местный.

Лифт доезжает до минус второго. Двери открываются, и Конферансье выходит. Ты неуверенно следуешь за ним и видишь рабочее место, за которым красит ноготки Девочка. Деловой костюм сменила уличная одежда; макияж – бледноватая, естественная расцветка homo sapiens. Рядом с Девочкой ты замечаешь силовое поле, сквозь которое едва-едва видна улица.

– Конечно, сначала попросили вежливо. А ей куда? Денег нет, дите на шее. Да и не дите, а неведомая зверушка, которую непонятно, ни как кормить, ни как растить.

Девочка спохватывается, дует на ноготки и быстро стучит по сенсорной клавиатуре.

– Для начала её выселили из кабинета. – Конферансье обводит руками помещение. – В холл, к лифтам.

Он подходит к силовому полю и открывает. Врывается гул двигателей, пение, голоса. Туда-сюда спешат гуманоидные и не очень особи.

– Чувствительность выходного поля выкрутили на максимум, чтобы оно открывалось почаще, на каждого прохожего. Чтобы ее продуло.

Конферансье замыкает силовое поле в открытом состоянии. Девочка ёжится от сквозняков.

– Ее не продувало.

Девочка, дрожа, достаёт из сумки что-то меховое и накидывает на себя. Конферансье уходит в соседнее помещение и кричит оттуда:

– За ней стали следить! Ну, мало ли! Опоздает… Переобедает… Всей оставшейся организации – всей организации! – сократили обед до 10 минут!

Конферансье возвращается с спутником слежения. Девочка достаёт обед и быстро-быстро, поглядывая на время, ест.

– Эта дрянь была точна, как атомные часы.

Девочка замирает с набитым ртом и с выпученными глазами возвращается к задаче в проекционном компьютере. Конферансье ковыряет спутник.

– Тогда решили не давать ей работу. И наша прелесть сидела часами, ничего не делая.

Девочка проглатывает еду и открывает на компьютере игру. Конферансье трясет спутник, тот взлетает и зависает над черными волосами Девочки.

– За её рабочим местом стали следить.

Девочка ойкает и поспешно закрывает игру, включает кадры новостей: идет бой в космосе, за нелепый ледяной астероид. Конферансье спускается под стол и шебуршит там.

– Запретили пользоваться техникой.

Проекция компьютера гаснет. Девочка со вздохом отклоняется на спинку стула. Улыбается человеку, который идет мимо, и едва слышно болтает с ним.

– И когда это не помогло – всех в организации заставили подписать запрет на общение с ней.

Конферансье достаёт из кармана договор на ЖК-бумаге, сворачивает в трубочку, и стучит им по голове человеку. Тот растерянно смотрит на Конферансье (Конферансье лучезарно улыбается), на Девочку и уходит. Девочка встаёт с глупым видом.

– Эта недоразвитая, – с улыбкой продолжает Конферансье, – думала, что сходит с ума.

Она подходит то к одному, то к другому сотруднику, которые проходят мимо неё к лифтам.

– Извините? Простите?

Девочка переходит на другие языки, пробует жесты, мимику, но существа только ускоряют шаг и молча обходят ее стороной. Она растерянно садится на место.

– С ней не говорили. – Конферансье снова куда-то уходит, возвращается со стопкой проекционных бумаг. – Ей не давали работу.

Беззвучно кидает стопку на стол.

– Ей давали примитивную, тупейшую работу. Типа, отслеживать шум и удалять из обучающей выборки.

Девочка осторожно трогает стопку.

– За ней следили – за каждым шагом, в ожидании ошибки.

Девочка неохотно берет первый лист, читает. Прикладывает большой палец и удаляет документ. Поток сотрудников ускоряется, размывается. Конферансье возвращается с новой стопкой.

– Ходили мимо неё, как мимо пустого места. Учились её не замечать, и со временем ей самой стало казаться, что её не существует.

Конферансье уходит. Девочка накидывает мешковатый наряд, просматривает новую страницу из пачки. Сквозняки дуют и дуют, и в волосах у Девочки будто гуляет ветер. Стопка не уменьшается. Девочка трёт глаза и снимает черные очки.

– А потом война пришла и на эту планету.

Свист. Пол вздрагивает у тебя под ногами. Свист переходит в гул, и стена напротив проламывается со страшным грохотом. Языки пламени вылизывают по краям дыры черный полукруг расплавленной металлической пены, обрушивают потолок. С десяток существ, которые спешили мимо, тут же разрывает на части. Из носа Девочки брызгает кровь, волосы опаляет. Горе-работница замирает и тупым взглядом смотрит на чью-то конечность баклажанового оттенка на столе.

Визжит сирена. Выжившие забирают трупы и убегают. Конферансье кончиками пальцем поднимает оторванную конечность и швыряет в мусорку.

– Планету стали эвакуировать. Девочку с ее дитем, вроде бы, тоже собирались, ну а потом… потом гибридное дите забрали, а нашу героиню – как бы случайно – забыли.

Звук сирены прекращается, и ты слышишь, как ветер наметает песок сквозь дыру от взрыва.

– Она поначалу ждала, что за ней придут, и исправно продолжала ходить на работу.

Девочка осторожно приближается к пролому и смотрит на руины города. Крепче запахивает одежду, возвращается за стол и отпечатком помечает очередной документ – возвращает в цикл обучения.

– Пользовалась модулями питания и чистила выборку от шума. От того, что считала шумом. Со временем она поняла, что за ней не вернутся, и все равно не унималась – она не знала, что еще делать.

Конферансье щелкает пальцами, и стопки электронных бумаг вырастают вокруг Девочки мерцающими колоннами. Она устало берет верхний лист, читает. По ее волосам серебряными ручейками растекается седина.

– Двадцать три следующих года она чистила обучающую выборку. Уже и заглохла война, и вырос в тылу спиногрыз, и компания, которая наняла ее, вовсю расцветала на новых планетах – но сюда никто не прилетал. Только раз в месяц с орбитальных модулей скидывались на планету листовки, мол, "ведутся" мирные переговоры.

Сквозь дыру в стене влетает ЭМП-плакат. Девочка без выражения смотрит на него и продолжает работу. Бросает еще один взгляд. Вчитывается. Когда она вдруг, поспешно начинает собираться, руки у неё дрожат.

– Уходишь? – с елейной улыбкой, напевно говорит Конферансье. – Ах, как жаль!

Он кланяется и одним движением смахивает стопки со стола – те разлетаются и исчезают. Девочка идёт к пролому в стене и боязливо выглядывает наружу.

– И вот забавно: когда мирные переговоры зашли в тупик, и было принято решение использовать МРИИ в качестве независимого и незаинтересованного арбитра, то вся планета отошла – кто бы подумал? – человечеству.

Конферансье берет стол и, кряхтя, тащит прочь. Останавливается.

– По той причине, – не отпуская стол, продолжает он, – что МРИИ предложил делить территории по видовому соотношению рабочего населения. И никто не заподозрит МРИИ в предвзятости, но единственным работающим существом на этой планете,– Конферансье кивает на пролом, – оказалась наша… моя тупая приезжая мамочка.

Он задумывается на секунду, пожимает плечами и уходит в соседнее помещение. Девочка осторожно вылезает сквозь дыру в стене, осматривается. Идет прочь. Временами она спотыкается, оскальзывается на песке, но не меняет направления. Некоторое время ты видишь ее уменьшающийся силуэт, но вот она оглядывается и в этот миг, полуобернувшись, замирает. Обрывается звук ветра, размываются барханы на заднем плане – кажется, будто кто-то нажал на стоп-кадр. Звенит тишина.

–

В оформлении обложки использована фотография с ресурса unsplash.com

Примечания

1

Грамматические и орфографические ошибки в данном рассказе присутствуют для создания антуража (прим. авт.).

Вернуться