# Петля Линча

Андрей Сергеевич Терехов

У пятнадцатилетней Майи пропадает брат, и жизнь без него все больше напоминает ей приступ удушья. Первое место на Нео-Нуаре 2012. "В конкурсе маньяков-убийц, как всегда, победила пятнадцатилетняя девочка" (Касаткин Г.С.).

Меня зовут Майя. Пятнадцать лет, мальчиковая прическа, джинсы-футболка с Тинки-кеды и мужская куртка "Стоун Айленд", которая мне велика.

Я живу в городке Бервик-на-Твиде, и если вы о нем не слышали, то взгляните на границу Англии и Шотландии.

У меня все в порядке.


– Люк? Это ты? – кричу что есть силы и выбегаю на дорогу. – Люк? Сто…

Скрежет тормозов, яркий свет. Инстинктивно прикрываюсь руками, но удара не следует.

– С ума сошла? Я же тебя еле заметил! – водителя не видно; по голосу лет тридцать, двадцать. Ветер и снег хлещут по лицу, а когда я пытаюсь извиниться, заталкивают слова обратно в горло. Дыши, Майя…

– П… Простите.

Полуослепшая от фар иду на другую сторону – ни следа Люка.

– В-вы видели тут… парня? – спрашиваю у недовольной чем-то старушки.

– Ко… – начинает говорить женщина.

Приглушаются звуки, темнеет в глазах. Господи… Глубоко вдохнуть.

Еще.

Еще.

– Простите… я его сестра. мы похожи внешне, т… только он взрослый, и глаза темнее.

Нет, конечно, старушка никого не заметила. Ни один человек, кроме меня, не видел Люка уже более полугода.


Майя. Майя Пинк-Ботл. Вы тоже думаете, что глупо называть дочь именем южно или центрально, или хрен-его-знает-какого-американского племени, когда сами живете на задворках Британии?

Мне пятнадцать лет. Рост – пять футов и шесть дюймов, вес… Нет, о весе говорить не буду. И так все помешались на нем.

Я обычная. Хожу в школу Святой Марии для девочек; уроки; прогулки со спаниелькой Раулем. В шесть утра начинается новый день, именно в шесть, не раньше, потому что все новое и хорошее начинается только в тот миг, когда просыпаются послушные девочки. Мой папа всегда так считал, и я ему верю.

А еще…

– Привет, маленькая индианка!

Горло сдавило спазмом. Люк?! Я точно слышала его голос!

Вокруг ни души. Не знаю даже, куда меня занесло, – район незнакомый. По заснеженной дороге тянется цепочка темных следов – моих; на крыше соседнего здания, черепично-рыжей, как и практически все крыши в старом Бервике, бешено вращается флюгер.


Тогда тоже было холодно, и ветер завывал вокруг дома. Люк сказал, что придет к ужину:

– Буду к ужину, сестренка, – потрепал меня по голове и умчался верхом на старенькой "Ямахе".

Помню, как мама приготовила гуся. Мы ели запеченное мясо, родители смеялись над серией "Истэнда", ворковали, и я совсем забыла о брате. Он так и не вернулся.


Куда ты пошел, Люк?

Магазин, заправочная, церковь, кинотеатр… Я везде спрашивала.

– Майа, ты помнишь, какой вопрос я задал?

– Да, мистер Ходжсон, – что-то насчет треугольников, которые нарисованы на доске и у меня в тетради. Равнобедренные треугольники, правобедренные треугольники… Неравномерноголеностопные триллепипеды.

– Ты ответишь или оставить после уроков?

За окном стоянка и низкий заборчик; белоснежное поле, даунхаусы Ньюфилдс и… море. Не будь его, я бы, наверное, задохнулась, точно рыбка на песке.

Еще там пляж и пути железной дороги – они скрыты гребнем холма, но зато видно, когда проносятся мимо извилистые тела поездов. Всякий раз появляется муторное чувство, будто я опоздала на какой-то важный рейс. Так странно…

– Майя!

– Да… мистер… Ходжсон…

Сейчас день. Солнце блестит на снегу, на обледенелых поручнях и стеклах машин. Я расслабляю взгляд, и предметы тают, размываются разноцветными пятнами.

Красное – мистер Ходжсон. Голубое с золотистым – Ариадна. Черное с зеленым – Эми; она корчит рожицы и, как мельница, машет руками-лопастями: пытается мне что-то подсказать.

– Майа, садись на место, – вздох учителя долетает до меня волной теплого воздуха. Судя по запаху, Мистер Ходжсон ел недавно бутерброд с сыром и луком. Господи, как душно. – Зайдешь после уроков.


Люк? Я точно видела его спину – в темно-синей куртке с плечиками-погонами – там, за автомобильным кругом.

– Люк?! – бегу по улице; край капюшона трясется перед глазами и закрывает обзор. – Люк?!

– Куда ты? – обиженный голос Эми сзади. – Мы же в "Макди" собирались! Майя?! Чокнутая…

Падаю, обдираю нос и щеку о шершавый наст. Морозный воздух огнем врывается в легкие – я хриплю и не могу никак отдышаться. Да и не вижу ничего толком – капюшон сполз почти до носа. В голове гулким эхом отдаются удары сердца.

Когда прихожу в себя, брата и след простыл. Люди вокруг, кто с укором, кто с боязнью, посматривают в мою сторону. Одна пара с пакетами из супермаркета Моррисона помогает подняться. Женщина очень красивая.

– Ты не поранилась?

– Нет… Нет, все нормально, – лицо на самом деле саднит, и не проходит одышка.

– Ты кажешься знакомой. Я не могла тебя видеть раньше?

– Нет. Про… – судорожный вдох, – стите.

Господи, почему так мало воздуха? Отодвигаюсь от женщины, будто это поможет.

– Постой! Куда ты? В больнице, да? Точно, это было в… О, Господи, ты же…

– Нет, вы путаете меня с кем-то. Простите, мне пора на урок.


– Майя, тебе нравится учиться?

– Майя, какой твой любимый предмет?

– Майя, ты любишь Бервик?

В наказание за неуспеваемость я должна рассказать о себе репортеру "Недельных случайностей". Корреспондент – женодевушка не первой свежести. Родинки на ее щеке похожи на созвездие.

– Майя, ты…

Я люблю учиться. Все равно чему – процесс, как ни странно, для меня важнее результата. Поэтому оценки последнее время не ахти.

Я люблю Бервик? ЛЮБЛЮ я Бервик? Люблю? Я?

Бервик-на-Твиде – место странное. Прижатые промозглым небом крохи-домики, которые крайне редко вытягиваются выше третьего этажа; море, скалы и вереск; потерянные души штабелями бросаются с утесов.

Нет, я не люблю Бервик. Я люблю спать и раннее утро. Люблю пончики "Dunkin' Donuts" с лимонным кремом, Фредди Меркури и кофе; неважно в каком порядке. Но кофе мне пить запрещают, Фредди умер, "donuts" в Бервике нет; ближайший – в Эдинбурге. Помню, как однажды родители нас достали, и мы с Люком уехали туда; пили "колу", кофе, ели все подряд, мучались с надувшимися животами, и это был, наверное, самый лучший день моей жизни.

– Майя, как ты проводишь свободное время? Как сейчас развлекается молодежь Бервика?

О, я, кажется, оценила жестокость наказания мистера Ходжсона.

– Майя, тебе нравится ходить в театры? Библиотеки?

Как будто у нас их несколько штук. Но библиотека… Мог Люк пойти туда? Нет, читать он не любил. А вдруг?

– Майя, куда ты? У меня еще…

– Простите, мне надо бежать!


Книгохранительница оказывается книгохранителем. Нонсенс!

От витающей в воздухе пыли хочется скрыться на краю света. Вот-вот начну кашлять.

– Да, конечно, я видел его. Хороший парень, твой брат, тихий, – Люк на фото с ирокезом и банкой "Старого Карпа".

Прошу посмотреть журнал, который брал Люк. Смотрю. Непроизносимое название "Die Naturwissenschaften", картинки в стиле "управляемый ядерный синтез для чайников".

– Что это за язык?

– Фламандский.

– Такой язык на самом деле существует?

– Да, конечно. Похож на голландский или немецкий.

Никогда так остро не ощущала потребность в изучении фламандского языка.

– Где обычно сидел мой брат?

Иду за указанный стол. Листаю журнал, глупо верчу головой и пытаюсь понять, зачем Люк ходил сюда целый год.

Может, брат наблюдал за кем-то? Через улицу старое здание: стены из серого камня, в окнах – белые занавески. Надгробно-черная табличка с золотыми буквами гласит: "Гостиница Мощеный Двор. Все комнаты оборудованы ванной. Частная парковка. Настоящая еда". Мило. Чуть дальше по Уолкергейт неразлучные крыши: зеленовато-белая – городского совета и готически-черная – церкви Святой Троицы. Немного левее подпирает небо фортификационный вал; его завалило снегом, как и большую часть Бервика. Не зима, а сплошная пытка.

А это что? Между страниц спрятался клочок бумаги – бежевый, он почти слился по цвету с журналом:

"32308, Акелд – Вулер, третий класс". Билет на поезд? Люка?

– Вам ни о чем не говорит?

– Нет. Хотя… – библиотекарь небрежно листает свои записи и вновь качает головой. – Нет, ничего.


– Сестренка?

Нет, это не Люк звонит, это Эми. А сердце бьется, точно бешеное.

– Сестренка, что делаешь? Пошли вечером в кино? Пойдем, да? Нет? Да? Нет-да-нет? Да-нет?

Вообще Эми хорошая. Суетная немного, и в голове у подруги не опилки даже, а капустный салат… Но я ее люблю.

– Давай. Из библиотеки иду.

Нога чавкает в подтаявшем снеге. Кажется, к вечеру потеплело, да и в самом воздухе уже что-то свежее, весеннее. Я вдыхаю полной грудью.

– У-уу! Что ты там забыла?

Что там забыл Люк?

Здание "Мощеного двора" из серого превратилось в оранжевое – от заходящего солнца; над крышей хмурится грозовое небо, а я ему в ответ.

Тихо сейчас в Бервике.


За столом администратора никого. Жму на звоночек. Из зала ресторана, вход над которым украшает герб "Роза и Чертополох", доносится тихая музыка. Играет рояль. Что-то знакомое… Шопен? Бах? Россини? Я ни черта в них не разбираюсь.

Белая рекламная штука, что похожа на складной стул, демонстрирует меню.

"Сегодня у нас:

Копченый лосось

Паштет из куриной печени

Жареные хвосты лобстеров

Гриль из свинины".


Не выношу лобстеры.

– Привет, я магу табе памочь? – у хозяина огромные рыжие баки, точно у какого-нибудь капитана ирландского китобойного судна. На футболке – эмблема Белхейвенского пивного завода.

– Гаваришь, брат? Дейтсвительно, пахож. Нет, враде не видел.

И странное произношение. Северные острова?

– А вот ты мне знакома. Где-то…

– Нет, вы меня с кем-то путаете. Спасибо за помощь, мне пора.

Слева от двери еще одна реклама:

"Семьдесят фунтов за комнату на двоих. Размести сколько угодно детей до пяти лет на двух кроватях".

Мой пытливый мозг живо начинает трамбовать афганских детишек – не спрашивайте, почему именно их, – на злосчастные кровати. Мелюзга активно почкуется по закону геометрической прогрессии, пока не заполоняется всю черненую коробку. О-ох… Ну-ка, ребятки, брысь!


Поздний вечер. Лиловое небо с кляксами облаков, ряды рыжих фонарей вдоль улиц. Эми уже с корзиной попкорна: бродит у ступенек кинотеатра, и болотно-зеленые волосы подруги болтаются на ветру, точно какой-нибудь флаг растаманского пиратского корабля.

Каждые пять секунд девушка запускает руку в емкость и тащит ко рту экс-кукурузину: "Хрум!".

– Привееет! – машет попкориной. – Я тут уже прикупилась. Возьмешь только попить? Да? Нет, да, нет, да? Иначе я останусь завтра без обеда. Пожаааалуйста. Тут Ариадна с Блавандой, кстати.

– Красивые сапоги, Ада.

– Угум.

Ариадна – блондинка с третьим размером груди и соответствующим самомнением. Она встречается с двадцатитрехлетним парнем, менеджером в "Бизнес-центре на валу", и очень этим гордится.

Блаванда – на самом деле, Лаванда. У нее постоянно такое выражение лица, будто девушку вот-вот стошнит вам на ботинки; Рвотинка-блевотинка беременна, но упорно молчит от кого. Раньше… мы крепко дружили, и Лаванда часто гостила в нашем доме.

Сейчас она кажется мне чужой и холодной, словно какой-то внеземной разум.


Алые кресла, багровые гардины, кровавые стены; золотистая люстра из тех, что должны, нет, просто обязаны висеть в особняках знати. Такой у нас театр.

На экране римлянин – да, этот, с торсом чемпиона по гребле на байдарках, – расследует пропажу какого-то там знамени. Эми не смотрит – строчит каждые две минуты сообщения и улыбается. Опять, идиотка несчастная, влюбилась в Норманна Изеншоу, которого никому не показывает? У них, как же это… гусиная песня. Куриная. Лебединая!

– Ум! Вишневый, – сижу и глупо улыбаюсь, грызя сладкую попкорину, случайно попавшую в нашу корзинку.

– Уу-у! Дай половинку.

– Уже съела.

– Корова!

– Муууу!

– Эй, потише нельзя? – ворчит сзади парень лет восемнадцати. Жаль, он мне понравился.


– Привет, маленькая индианка.

Вздрагиваю и просыпаюсь. Римлянин в фильме нещадно дубасит бородато-беспомощных пиктов.

– Люк?! – неразличимый силуэт на фоне экрана. Горло сдавили ароматы сигарет "Жимолость" и одеколона "Крюндиг" с цитрусовыми. Эта смесь насквозь пропитала армейскую куртку Люка – потому я и хожу в ней, а еще специально курю и душусь, только чтобы не терять частицу брата.

– Сестренка, ты чего? – Эми явно испугана.

– Эй, ты не стеклянная! – блеет зануда сзади.

– Я… – смотрю на Эми, на то место, где видела Люка. Люди вокруг начинают шуметь. В кинотеатре жарко и душно; мне нужно на улицу. К брату…

– Да сядешь ты?

– Что за дура?

– Иди к мамочке!

Бегу к сцене. Боковая дверь, коридор, возмущенные крики за спиной.

Створка черного хода лязгает закрытым замком. Черт! Сзади топот ног – служащих или охранников. Здесь нечем дышать… Слышу свой хрип будто издалека, будто уплываю куда-то…

Толчок – створка распахивается в другую сторону, и я выскакиваю в переулок. Воздух!!!

– ЛЮК!!! – кричу изо всех сил, но кому? Тут пусто. – Почему ты избегаешь меня?! Люк…

Куртка осталась в гардеробе, так что меня скоро начинает колотить озноб. Куда теперь? Глухие – без окон – стены домов, синие мусорные баки и спуск на Бридж-стрит – больше ничего.

Выбегаю на улицу. Прохожие боязливо поглядывают на футболку с Тинки; одна женщина оттаскивает ребенка, который потопал с улюлюканьем в мою сторону.

Тут слишком много людей… Мне тесно.


Иду к центру. Обняла себя за плечи, и тщетно пытаюсь согреться.

Справа ресторан индийской кухни "Магна Тандори". Эми как-то решила поразвлечься: затащила туда и любопытничала у всех, что значит имя Майя.

Чуть дальше слева "Зеленый магазин": темно-изумрудные двери и рамы, салатовые стены. Прямо на окнах хозяева нарисовали слоганы вроде "Никаких испытаний на животных" или "Честная торговля". За стеклом, тем не менее, все вперемешку – тапки, футболки, открытки, бокалы, статуэтки и фото пропавшей женщины.

Пальцы совсем онемели от мороза.

– Люк? – выдыхаю облачко пара, и оно тут же осыпается искрами ледяных кристаллов. Неужели так похолодало?

Часы на магазинчике "Mod" показывают четверть одиннадцатого.

Может быть, брат пошел в другую сторону?


Бреду по Бридж-стрит к реке. На окне адвокатской конторы "Адам Дуглас и сыновья" – то же сообщение о пропавшем человеке.

Выхожу на набережную. Реку укрыл туман; мутные огоньки фонарей висят в воздухе будто сами по себе. Мир теней и эха.

Ариадна как-то показывала фото своего путешествия в Чехию – сейчас мне кажется, что Бервик со стороны реки очень похож на те снимки, на Прагу.

– Люк?

"Форд" послушно тормозит перед надписью "Slow" на брусчатке и, громыхая, взбирается на мост.

Я совсем замерзла и постоянно кашляю, но продолжаю идти – словно что-то тянет вперед.

У меня все в порядке. У меня все в порядке. Надо только не забывать дышать.

– Где ты, Люк…


– … боюсь за нее. Она так изменилась за последний год.

– Она же подросток. Ты чересчур…

Это родители шепчутся внизу. Думают, что я не слышу, но у нашего "вигвама" слишком хорошая акустика. В голове картинка гостиной: диван с пятном шампанского, мама вяжет что-то шерстяное и ненужное, папа переключает каналы с изможденным лицом.

– А эти драки? Фил, она же всегда в синяках. А оценки? Раньше она была отличницей, а теперь мистер Ходжсон пишет, что постоянно оставляет ее после уроков.

Не помню, как я вернулась. На телефоне десяток пропущенных звонков от Эми и мамы; волновались, наверное.

Мы живем в Ньюфилдс. Тесный кубик из двух этажей: вверху я и Люк, внизу родители. Четыре таких прижавшихся домика ступеньками спускаются по холму; дальше сетка и обледенелый берег с полотном железной дороги.

– А ее прическа? А одежда? Зачем она нацепила куртку Люка?

– Милая, она просто привязалась к нему. Разве ты бы не мечтала о таком старшем брате?

– Не знаю… – мама вздыхает. – Ты веришь, что он пропал?

– Да нет, конечно, Люк всегда был горазд улизнуть куда-нибудь, а потом свалиться, как снег на голову…

Люди глухие. Стоите ли перед ними, истекая кровью, кричите ли о помощи – в ответ услышите только: "Какой замечательный сегодня денек, не правда ли?"

Люк никогда бы не уехал без меня – мы все делаем вместе. Делали…


Подхожу к окну. Темное небо, мерцание фонарей, ряды даунхаусов с уныло-бежевой черепицей. Если прижаться к пластику – так что смешно расплющит нос – справа видно кусочек моря. Маленький спасительный огрызок, вроде тех полостей воздуха подо льдом, где можно дышать, когда провалился в реку. Пара дюймов – не больше – только высунуть нос.

– Вуф!

– Привет, Рауль, – спаниель топочет по лестнице и, вытянув язык, прыгает передо мной.

– Вуф! Вуф!

Треплю шерстку песика, а сама думаю о брате.

Зачем он ходил в библиотеку? …

В интернете почти никакой информации, только статья про историю линии на сайте графства. Нудно и вся суть в последнем абзаце:

"Ветка была закрыта для пассажирских перевозок в 1930 году; после национализации британских железных дорог в 1965 и прихода на пост президента компании Ричарда "Топора" Бичинга были окончательно прекращены грузовые рейсы, пути демонтированы, а станции проданы в частную собственность".

Значит Вулер и Акелд перестали существовать в шестидесятые годы. Где же Люк взял билет?

– Или это не его. Да, Рауль?

– Вуф!


Скверное февральское утро. Скверное настроение. Тусклое небо осыпается шелухой снежинок; мне холодно, и никак не спрятаться от ветра. Он забирается под куртку, которая слишком велика, прячется ледяным комком за пазухой, кусает уши и нос… Господи, да что же это!

Слева от здания станции – река в низине и высокие арки железнодорожного моста-виадука. Мне всегда кажется, что по нему вот-вот помчится старинный поезд – чадя клубы дыма, трубя паровым свистком… Сейчас там пусто.

В школу я не пошла – не сумею успокоиться, пока не выжму все из зацепки.

– Здравствуйте, помогите, пожалуйста…

Белокурая кассирша стучит ногтем по надписи "Билеты не возвращаем".

– Нет, вы не поняли, просто расскажите, откуда он? Что-нибудь…

– Девочка, тебе нужно обратиться в другое место.

– Но…

– Одна что ли тут?! – недовольный голос сзади. Я и не заметила, как собралась очередь. Пальцы с билетиком начинают коченеть.

– Пожалуйста! Мой брат пропал…

– Это же дочка Пинк-Ботлов! Такая же, как братец, – никакого уважения к старшим!

– Заткнитесь!!! Вы не знали моего брата!

– Пффф, – женщина в шляпке чинно фыркает и отворачивается.

– Пожалуйста, – снова гляжу на кассира, – любая…

Мужчина сзади отталкивает меня.

– Не трогай!!! – я вдруг понимаю, что на этот визг обернулись почти все посетители станции.

Наглец спокойно наклоняется к окошку:

– До Алнмута.

– Я еще не договорила!

– Иди отсюда, пока я не отвел тебя к родителям! Ты не должна быть в школе?

– Иди… сам!!!

Я пытаюсь вдохнуть и не могу. Только открываю и закрываю рот, как рыба на берегу. Небо темнеет… Нет, не падать, присесть. Ничего, что на снег. Холод – это не страшно, надо только дышать.

– Ааа, – в легких пусто, не хватает позвать на помощь.

Майя, борись.

Скрежет в горле – короткий вдох.

У меня все в порядке. У меня все в порядке. Дыши.


Жду, пока поток людей уменьшится, и снова подхожу к кассе.

– Ах, – кривится белокурая работница. – Ну, давай свой билет.

Вертит бумажку, морщит лоб:

– Эти станции много лет закрыты. Не знаю, чем тебе помочь. Разве что… Сейчас напишу номер моей подруги. Она, кажется, говорила, что работала с бывшим начальником станции Илдертона, это на той же ветке. Боюсь, все…

Мередит Питерс – Кевин Саммерхауз – Руперт Перебрайт. Рука устает держать телефон.


Симпатичный автобусик везет меня по проселочной дороге. Внутри тепло и уютно; снежинки за окном тихо кружатся и простыней накрывают мерзлые поля. Иногда посреди такого белого квадраты видны следы. Оборотни в Нортумберленде?

"Сенсация! Человек-твидовый-пиджак похищает скот!"

Знаете, если бы я могла стать животным, точно не выбрала бы тигрицу или лошадь, как большинство. Всегда хотела быть огромным добродушным сенбернаром, который любит ездить на машине – высунет голову в окно и жмурится от ветра, от удовольствия, от своего простого собачьего счастья. Мне бы наверняка закладывало уши – потому что, когда быстро едешь и опускаешь стекло, то всегда закладывает от потока воздуха. Но разве сенбернаров волнуют такие вещи? Ву-уф! Вуф!

Вот интересно, кто бы тогда нас с Раулем выгуливал: папа или мама? Лучше бы папа – он любит поговорить с песиком.


Деревушка Хорнклифф напоминает собрание эклеров, маленьких и разноцветных, – они словно сгрудились вокруг дорожек и активно обсуждают, у кого вкуснее глазурь. Руперт Перебрайт под стать месту – немолод, лысоват и пышен; но глаза добрые.

– Вулер – Акелд, – шепчет, рассматривая билетик, мужчина. Мне кажется, сейчас он не здесь, а где-то году в пятидесятом: гоняет с друзьями на велосипедах и восхищенно смотрит на мчащийся по рельсам локомотив. – Коллекционная серия. И последний пассажирский рейс на этой ветке. Любители могут купить его за порядочную сумму. Где же ты взяла?

– Из журнала в библиотеке.

Мистер Перебрайт рассказывает о своем детстве, о том, как любил и любит до сих пор старые поезда. Вспоминает, что они пахнут душным июлем, смолой и дымом. Грезит наяву – этот маленький мальчик с залысинами и одышкой, – будто снова увидит мчащийся по просторам Северной Англии LNER A4, и побежит за ним, и станет что-то кричать, неразборчивое, неважное, подбрасывая в небеса отцовскую кепку.

Я знаю, что мне это не нужно, что не поможет в поисках Люка; пускай: в глазах Руперта Перебрайта больше правды, чем во всех полосах "Юнион Джека".


Где же остановка? Иду по дороге из деревни – сквозь пелену снега, в тишине и холоде. Мне надо домой, в школу, нужно искать брата, а я заблудилась! Дуреха.

Кажется, большинство проблем в жизни именно от этого – знаешь пункт назначения, а вот, как до него добраться и откуда, черт разберет.

Каменная стена, пихты за ней, проход в ограде, что ведет в темноту или уже белизну чащи. Между стволами видно поле: верхушки деревьев в низине и трехэтажный особняк красного кирпича.

Как же холодно, давно такой зимы у нас не было. Обычно снега не дождешься, но сегодня погода, видимо, компенсирует пару веков застоя.

Метров через пятьсот поворот – сторожка имения, красный знак "Дорога закрыта" и желтый с черный стрелкой – "Объезд".

Что-то тянет меня на перекрытую трассу. Здесь медовая ферма справа и слева – частокол голых сосенок с обломанными ветками. И… могила???

В груди кольнуло. Не волноваться – всего лишь цветы, свечки и крест под шапочками снега.

"Здесь, 17 августа 2011 года, разбился на мотоцикле неизвестный мужчина. Возраст около двадцати пяти лет; рост – шесть футов и один дюйм; вес – сто сорок пять фунтов; шатен. Просьба имеющим сведения о происшествии или личности погибшего обратиться в полицейский участок Бервика-на-Твиде".

Люк пропал 17 августа. Боже…

Темнеет в глазах, больно. Кто-то кричит. Я?

Из мира забрали весь воздух, нечем дышать. Помогите… Пом…


Белый саван надо мной. Снег. Падает и падает, а я лежу рядом с могилой брата, и всем плевать. Или здесь просто никого нет? Дорога перекрыта. Можно умереть, и заметят только весной, когда тело растает. Разложится. Растворится в тишине.

Встаю, дрожа и хлюпая носом, и зачем-то иду домой.


– Да пошла ты! Сука! – я кричу до хрипоты и боли в горле. – Предательница! Ты предала нас, и теперь Люк мертв!!! Ненавижу!!!

– Майя, просто поговори с мисс Гриффит, – робко шепчет мистер Ходжсон, – тебе… нужна помощь.

Мама смотрит на меня с ужасом, папа побледнел и молчит. Они ждали дома – родители, учитель и психиатр. Решили, что, раз я снова не пришла в школу, надо брать дело под контроль.

– Пошел ты! Пошли вы все!!! – я кашляю, давлюсь и приваливаюсь спиной к косяку. Боже, как тесно. – Вы не верили, и теперь он мертв!

– Майя…

– Пошла на… сука!!! Ты не мать мне!!!

Нахожу в себе силы рвануться к двери.

Бежать. Бежать…


Забор железной дороги. Здесь была дырка…

Меня шатает от усталости и простуды, от нервов. Еще немного, и потеряю сознание, но оставаться на месте не могу.

Пробираюсь под колючей проволокой, обдираю шею – плевать, и так жар, – перебегаю пути, и вот оно… Море!

Дыши, Майя. Дыши.

Волны шепчутся в темноте. Обсуждают сплетни тысячелетней давности, а я все равно чувствую в них что-то родное.

Домой теперь нельзя. Там враги, которые хотят запихнуть Майю в психушку. Что же делать? Без… Люка. Боже, Боже, Боже…

Слева, за холмом, вспыхивают три круглых огонька над землей. Перестук колес медленно нарастает, пока я не оказываюсь в облаке грохота, лязга и хлещущего ветра. Мне хочется кричать и плакать; хочется, чтобы маленький мальчик в глазах Руперта Перебрайта увидел этот поезд.

Люк, прости. Я должна была…

Не плакать. Майя! МАЙЯ!!!

Холодные дорожки на щеках тут же замерзают и стягивают кожу.

Можно пойти к Эми. Да? Переночевать, а потом…

– Привет?

– Ма… Майя? Сестренка, что с тобой? Ты плачешь? Тебя все ищут!

Чайка визжит где-то во мраке.

– Люк мертв. Слышишь? Он… ра… разбился у Хорнклиффа.

– Что? Не верю! Ма…

– Я видела могилу, я… Можно я у тебя переночую? Родители хотят сдать меня. Они считают, что я сошла с ума, они…

– Сестренка, прости, мне… – запинается Эми. – У меня тут негде. У меня ремонт. У м…

Нажимаю на сброс вызова.


– Алло, Майя? – телефон почти разрядился от постоянных звонков, и я наконец взяла трубку. Номер неизвестный.

– К-кто это?

Майя не спала всю ночь, и встречает утро на ледяном песке. Тело трясет от температуры и холода, нос заложило, а в голове не осталось мыслей. Только прибой и блеск рассветного солнца на волнах.

Ш-ш-шух.

Ш-ш-шух.

– Мэтью Айронквист, из библиотеки. Помнишь? Ты заходила узнать насчет брата и оставила номер, чтобы, если я вспомню…

Какая теперь разница? Люк мертв.

– Майя? Ты слышишь?

– Да.

– В прошлый раз я перепутал журналы. Понимаешь, фламандский язык очень похож на немецкий… Я дал тебе не тот. Сейчас я нашел правильный, и в нем записка. Не знаю, может ли это помочь, но она от некой Лав: "Встретимся в пятницу у меня, родители уезжают".

Лаванда?!

Я вскакиваю, и стайка чаек с криками поднимается над берегом.

Лаванда и Люк??? Господи, так вот чей это ребенок…

– Майя?

– Вы очень помогли.


Я в "Макди". Пью кофе в отвратительном ореоле отвратительной еды. Мне только и нужно собраться с силами – немножко, в последний раз, – поговорить с Лавандой.

Даже не знаю о чем. О племяннике? Его отце? На…

– Какого черта ты треплешь всем, будто я умер?

Аромат сигарет "Жимолость". Сердце замерло, и страшно шевельнуться, даже моргнуть.

– Люк? Люк?! Люк!!!

Он здесь: живой, настоящий – только руку протяни.

– Я думала ты…

– Ни хрена ты не думала! – зло кричит брат. – Оставьте меня в покое! Слышишь?!

– Что? Люк, я только хотела найти тебя. Ты пропал… Куда? Поч…

– Почему? Почему?! Надоело нянчить сопливого ребенка! У меня теперь своя жизнь.

– Люк, что ты такое говоришь? Мы же семья!

– И как ты себе это представляла? Счастливая семейка Пинк-Ботлов идет на пикник?

Это не мой брат, он не может так говорить. Горло сдавило от обиды, воздух кончается; больно, больно…

– Повзрослей, девочка!

– Повзрослей?! – теперь уже я кричу. – Трахать мою подругу и потом бросить с ребенком? Ты Себя считаешь взрослым?

– Заткнись, соплячка! Они сами этого хотели. Все, даже твоя "СЕСТРЕНКА"! Вс…

Швыряю ему в лицо стакан раскаленного кофе – даже не успеваю понять, что делаю. Люк визжит, а я думаю об Эми и ее Нормане, которого никто, нигде и никогда не видел. Боже, как трудно дышать…

– Ааааа, – хриплю сдавленным голосом.

Мой брат катается по полу, орет, прижимая руки к глазам. Бочком выходят на улицу испуганные посетители и смотрят, решают, осуждают, точно я – я?! – какое-то чудовище.

Перешагиваю через разбросанные коробки макбургера – с листьями салата и майонезной изморосью – они похожи на грязный переулок за моим домом, где постоянно наблевано соседской кошкой и валяется мусор с остатками еды. Нужно идти. Идти и пытаться сделать вдох.

Я не могу больше носить это в себе.


– Майя, я позвонила твоим родителям. Иначе нельзя.

– Хорошо.

Слышите эти резкие присвисты в конце каждого слова? Все, что осталось от моего дыхания.

– Так, – девушка-констебль открывает блокнот. – Теперь… какую информацию ты хотела сообщить?

Я и так с трудом говорю, а еще нужно решиться, перебороть себя. Еще тошнота и температура; страх и отчаяние. И испепеляющий дневной свет рвется в окна.

– Майя, тебе точно не нужен врач?

– Нет. Мой брат, Люк, он… – будто прыгаю в пропасть, – изнасиловал меня. Около года назад.

– Почему ты не заявила сразу?

– Я испугалась. Пришла в больницу, а врач не поверила, что мои синяки от падения, и вызвал полицию. Я испугалась и сбежала. Я…

– Это можно подтвердить?

– Да, в приемной сидела женщина, не знаю, как ее зовут, но она бывает в универмаге "Моррисона". И хозяин "Мощеного двора", он тоже видел меня там.

– Это было только один раз?

– Нет, повторялось время от времени.

– Почему же и тогда не пошла в полицию?

– Потому что… Потому что, кажется, испытываю… испытывала к нему что-то, чего не должна. К брату. Вы понимаете? Понима…


– Майя, так что ты хотела сообщить? Не бойся, здесь тебе помогут.

В мыслях решиться куда проще, чем на самом деле. Я открываю рот и не в силах произнести эти слова.

Говори! Говори!!! МАЙЯ!!!

Дыхание превратилось в короткие вскрики, и каждый раз мне удается поймать все меньше кислорода – словно что-то темное вытягивает его из мира.

Что будет с родителями? С Эми? Лавандой и ее ребенком? Со мной?! Это клеймо на всю жизнь.

Темнеет в глазах. НЕ МОГУ!!!

– Майя?

Вскакиваю и бросаюсь к окну. Мне нужно увидеть море. Немножко, кусочек. Господи, краешек воды.

Пальцы бессильно скользят по холодному стеклу – здесь только улица и дома. Как же душно, тесно, больно…

– Майя?! Леон, вызови скорую!

Я сползаю на пол – не могу сделать даже коротенького вдоха. Мир теряет краски, и только далеко-далеко, будто в другой вселенной, плещутся волны.

Ш-ш-шух.

Ш-ш-шух.

Люди в халатах, сирена; мечутся красные огни. Бородатый мужчина светит фонариком в глаза и спрашивает, как меня зовут.

Меня зовут Майя. Пятнадцать лет, мальчиковая прическа, джинсы-футболка с Тинки-кеды и мужская куртка "Стоун Айленд", которая мне велика.

Я живу в городке Бервик-на-Твиде, и если вы о нем не слышали, то взгляните на границу Англии и Шотландии.

У меня все в порядке.

У меня все в порядке.

У меня все в пор…


*петля Линча – вид самозатягивающихся морских узлов


–

В оформлении обложки использована фотография Marc-Olivier Paquin с ресурса Unsplash