Даниил Пиунов
Притча о мужике

Было это, да поправят меня скрупулёзные исследователи нашего прошлого, когда люди верили, чтобы мы не вкладывали в это понятие. На большой равнине, где раскинулось мощное государство, веками отстаивающее свою независимость и право на существование, жил простой до мелочей народ, не стремившийся к каким-то излишествам. И хотя написано про него много монографий и романов, эссе и летописей, многое из этого подчас неверно истолковано или же вовсе является ложью. Жившие на равнине люди веками наследовали традиции, и мировоззрение их также переходило из головы в голову, если можно было бы так сказать. Обременённые пахотным трудом, стар и млад существовали. И покуда существовали они, существовало и государство с всякими органами и системами, постоянно усложняющимися от правителя к правителю. Пожалуй, единственное, что реально менялось на равнине кроме правителей, так это системы. Безусловно, собирание налогов, призыв в армию особо не трогали, ибо только на податях и штыках держалось все то, что обласкивали и лобзали блаженные крестьяне и иные непросвещенные, а оттого и глубоко несчастные люди, пусть того и не сознававшие.

И среди этакого большого люда жил в свое время, казалось, совершенно обычное и неприметное, один старик. Стариком он, разумеется, стал не сразу. Седины на его дряхлых скулах и впалых щеках появились не так давно: всего лишь пару десятков лет назад. Жил этот мужичок отшельником на окраине столицы. Дом его значился однако уже в другой области, посему платил он подать в несколько раз большую, чем та, что уплачивается обыкновенно жителями столичного города. «Повезло тебе, если родился в столице» – говорили на большой равнине, ибо разрешалось там издревле селиться лишь родовитым и особо отличившимся при службе государственной. За места на Торговых Рядах шла особая бойня. Просто так торговать было невозможно, а потому платилась значительная мзда, а в ход шли всяческие знакомства. Без кумовства тебе на Торговых рядах делать было нечего.

Мужик жил мирским трудом до тех самых пор, пока не вышел на пенсию. Последние десятилетия так называемый «пенсионный возраст» неоднократно повышали, надеясь на скорое вымирание тех немощных, что жадно просили какой-либо подачки от государева аппарата. Исправно платя подать и сборы, старик числился на хорошем счету у Налоговой палаты, чьи ратные молодцы внимательно следили за каждой недоимкой. Бывало так, что они, чрезмерно увлеченные контролем за лишней копеечкой от простых мужиков, вовсе не видели, как утекают миллионы от банкиров и купцов, укрывающих от них свои заработки. Но это практически никого не смущало, ведь неслучайно именно так повелось на равнине.

Однажды старик засобирался в путь. К концу жизни он сильно умаялся, проводя все свое время на воздухе, прогуливаясь с утра и до самого вечера. Дожидаясь скорой смерти, он считал, сколько же он прожил в этом бренном мире. Боясь ошибиться, он делал засечки на избе и каждую ночь пересчитывал, записывал в какие-то листочки, которые нужны были ему только для сего занятия. Осознание того, что слишком долго мужичок живет да скучно приводило его в некоторое исступление. Одолевавшие его думы наконец-то подсказали занятную мысль. Перед смертью, которая, по его мнению, должна была явиться к нему в ближайшее время, он вознамерился увидеть самого государя.

Личность эта была самой загадочной и таинственной в государстве. Последние десять лет правитель не появлялся на людях, отдавая распоряжения и управляя людьми на могучей равнине через нерадивых министров и прочих пажей. Последнее воспоминание, которое реально связывало старика с государем, включало в себя память о торжественном параде на Великоравнинной площади. Именно на ней испокон веков проводились смотры, шли гуляния, встречали иноземных гостей. А рядом с этой площадью, за рвом и высоченными каменными стенами прятался свой город. В центре того ансамбля, укрывшимся от народных глаз, был государев дворец, который описывали, как «усыпальницу златую, с бриллиантовыми россыпями, изумрудными колоннами, бархатными дорожкам и дорогими гобеленами».

Старик начал свой длинный путь, прихватив с собой всего лишь две деревянные ложки, расписанные им по молодости, и фляжку водицы, набранной им из родника. Путь ему предстоял долгий. Несмотря на то, что жил он вроде как рядом со столичным градом, топать ему, опираясь на посох, пришлось около тридцати верст. За последние века сильно разросся город, охватив бывшие деревни, включив свой состав слободы и посады, поместья с тысячами душ. По пыльной дороге, которая летом обыкновенно имеет свойство как-то нагреваться, шел он, смахивая пот с морщинистого чела. Мужичок перед выходом надел светлую праздничную рубаху, портянки и лапти, купленные недавно на базаре. Затянув потуже армяк, он и не думал даже, что так разогреет. Шаркая, он приближался к воротам города, на которых стояли полицейские в своих шлемах, размахивая крепкими дубинками.

– Подскажите, братцы, до площади мне куды? Давно не бывал в граде стольном – шептал мужичок, опираясь на посох и облизывая сухие губы.

– А вам на какую площадь, мужчина? Много их у нас в столице. Конкретнее – смерив строгим взглядом рапортовал полицейский.

– К государю иду. Ложечки подарить хочу, ну и увидеться с ним. Последний раз на параде видел, а с тех пор только на картинах. Могучий он у нас, хех.

– Прямо иди по этой широкой дороге, как заметишь Торговые ряды и Храм имени государева отца, так и покажется стена. Да только не пустят тебя, так и знай – хихикал другой полицейский.

– Пойду я, молодцы. Спасибо вам. Государю поди помощь какая нужна, мои ложки как раз, кстати, будут – лепетал старичок, продолжая свой путь.

Показались первые терема, в которых любили жить родовитые бояре. Почти перевелись они на равнине, а заместо них служивые дворяне по дворцам расселились. Старик брел, ударяя посохом и неся заветный мешок с ложками, думая, с чего бы начать разговор ему и как представиться. Стесняясь своего имени и происхождения, он решил, что следовало бы сказать, что он обедневший дворянин. Какой-либо Морозов или Румянцев. «Откуда он узнает? Разве что смекалка его поможет ему» – рассуждал про себя мужичок, минуя широкий проспект, на котором его чуть не сбила повозка.

– Болван, гляди, куда прешь! – закричал кучер, обозлившийся на мужичка.

– Прости, друже – лишь отвечал ему старик, опираясь на посох.

Взмокнув под июльским солнцем, мужичок замедлил ход. Остановившись около какого-то трактира, он достал фляжку и жадно приник устами к горлышку, делая небольшой глоток. Росинка эта не помогла особо ему, но будто создала иллюзию, что жажда отступила, хоть и на время. В это же самый момент, пока он стоял рядом с вывеской, с трактира выбежал какой-то повеса, явно пьяный.

– О, дедуля. Заходи, тут хорошо кормят. И выпивка ниче такая. У баб сиськи о! – показывал на себе брюхатый хряк.

– Милый, подскажи, где государь живет? Куда мне путь дальше держать в этом граде стольном? Ведь такой большой он, а я читать совсем не умею. Указатели мне эти вовсе не помогают – взмолился старик, семеня ногами в лаптях.

– Да вон туда же! Колокольню видишь?

– Вижу – отвечал старик, смотря в нужную сторону.

– Колокольня эта на площади стоит. Туды тебе, дедуля. А зачем, скажи?

«А правда, зачем ему все же к государю?» – подумал старик, почесывая затылок.

– Поговорить я с ним хочу. Узнать, как он поживает и что гложит его. Не случайно ведь он спрятался от глаз наших. Ну и ложки хочу свои дать расписанные, может сгодятся ему.

Хряк лишь посмеялся и вернулся в трактир, где продолжил пировать на славу по случаю получения им славной платы за работу.

Старик плелся через улицы, огибая экипажи и толпы дам с зонтиками, коих в центре было предостаточно. Он стал невольно замечать значительную разницу между дамами в центре и на окраине, и разница эта впечатляла мужика, который привык к одинаковости в деревне. Серость, царившая за пределами столицы, уже настолько въелась в душу и стала какой-то родной и неотделимой, что, видя подобное разнообразие в нарядах и манерах держаться, старик охал и краснел, прячась и отворачиваясь от любопытных взоров.

Наконец достиг он тех самых Торговых рядов, где знатные вельможи и дельцы зазывали людей, предлагая множество товаров своих и из-за границы. Ряды эти тянулись на многие километры, а изобилие на прилавках ошеломляло старика, у которого будто слюна текла от такого. Резко контрастировало это место с обычным базаром или даже праздничной ярмаркой, закупиться на которой было пределом мечтания большинства жителей могучей равнины. Обходя и обсматривая все, приглянулся старику портрет великого и статного всадника на гнедом коне с жезлом в правой руке. Другая же рука в белоснежной перчатке указывала направление войскам, теснившимся позади него. Молодой круглолицый всадник седлал боевого коня, в его взгляде, устремленным на старика, чувствовалась и власть, и сила, и некоторое превосходство. В нем мужичок узнал государя.

– Какой пригожий государь на холсте этом. Почем же? – поинтересовался он.

– Дед, тебе никогда в своей жизни столько не заработать. Сто рублей! – осадил его хамоватый продавец в пиджаке. Его засаленная рубашка привлекала внимание старика.

– У вас на воротнике грязно. Колбаску кушали, барин?

– Чего? А, ерунда – махнул рукой продавец.

А старик все глядел на портрет, который притягивал его.

Перевалило за полдень, и мужичок, понимая, что времени у него не так много поспешил к стенам, за которыми укрывался государев дворец. На площади было столько народу, что и не пересчитать, хоть старик честно пытался, загибая пальцы и каждый раз сбиваясь. Наконец увидев арку, он засеменил к ней, чувствуя, будто государь совсем близко. Гвардейцы в золотых эполетах мгновенно обнажили шпаги, готовясь осадить старика.

– Братцы, я с миром! Я без оружия, солдатики! – кричал, что есть мочи мужичок, поднимая вверх руки.

Гвардейцы заговорили на незнакомом большинству жителей языке, в котором было много букв «р». Они ненадолго спрятали холодное оружие, но не посмели пустить старика, перегородив вход.

– Нельзя.

– Не велено пускать к Его Величеству – отрезали они один за другим.

– Родные, но как же? Я же с ложечками, я же поговорить всего лишь, братцы – с выступающими из глаз слезами мямлил старик, доставая те самые бедные ложечки с яркими розовыми цветами.

Долго смотрели на него гвардейцы, принимая его за блаженного и ожидая, что тот прекратит истереть и уберется. Но пройдя долгий путь, не чувствуя, что ему есть что терять, мужичок не сдавался и канючил, упрашивал впустить его. Наконец его просьбы были услышаны каким-то майором и тот прихватив «чудака», как он его называл, повел вглубь.

– Держись подле меня старый. Проведу тебе небольшую экскурсию и верну обратно, надеюсь утихомиришься. Откуда ж ты такой взялся?

– С Правдова я. Это тридцать верст отсюда – лепетал старик, поспевая за майором, задирающим длинные ноги в начищенных до блеска сапогах. Погоны его блестели, а ордена шумно бренчали, ударяясь друг от друга при ходе его.

– Понятия не имею, где это.

Равнодушный майор вел старика, что-то бубня и показывая, пытаясь занять его. Но в один момент его отвлекли двое солдат, которые приказали срочно явиться к коменданту дворца. Брошенный всеми мужичок вдруг понял, что он остался один, и теперь путь к государю совершенно открыт. По какому-то наитию, он сумел отыскать путь к большому роскошному дворцу, возвышающемся над всем ансамблем из всяких храмов, часовен и правительственных учреждений. Удивительно, но караул гвардейцев покинул свой пост, а потому старику не составило труда проникнуть через парадный вход и устремиться что есть силы по мраморной лестнице, на которой лежали красные ковровые дорожки.

Взору обычного крестьянина предстала неописуемая красота, созданная лучшими европейскими мастерами, описание которой заняло бы не одну сотню страниц в каком-либо труде для искусствоведов. Неприличная роскошь, помпезность имперского стиля заставили старика схватиться за сердце и присесть на лестнице, чтобы перевести дух и до конца поразиться электрическим люстрам, статуям эпохи Античности, полотнищам Зрелого Возрождения и даже окнам, через которые проникал весь свет из другого мира.

Неожиданно для себя старик увидел спускающегося коротышку, чей рост едва превышал средний на равнине. Какой-то пухлый дед с дрожащими руками держался за перилла, придерживая свои награды на груди. На нем был парадный мундир и все золото и бархат сияли на нем, оттеняя ветхость и приближающуюся погибель. На его фоне даже старик с деревни казался богатырем.

– Кто вы? Кто вы? – закричал хозяин дворца, недовольный присутствием этакого гостя.

– Я Акимыч. С Правдова я. Это тридцать верст отсюда. К государю я, Ваша Светлость – тараторил старик.

– Так стало быть ко мне приполз, червь? – презрительно вопрошал государь, приближаясь к старику.

Тот мгновенно пал ниц лицом, бросаясь в ноги и целуя сапоги государя, который с нескрываемым недовольством глядел на это жалкое зрелище.

– Ваше Величество, бог ты мой, наконец я увидел Вас! – кричал старик, заливаясь слезами. – Что же с Вами стало? Кто Вас до жизни этой довел? На картинах вы совсем другой.

– Какой же я? – удивился государь.

– Красивый – ляпнул с дуру старик, доставая мгновенно ложки. – Я с гостинцами. Собственного производства, скажем так – улыбался Акимыч, пихая ложки государю.

– А сейчас я, по-твоему, уродец какой? И сдались мне твои ложки, когда у меня китайский фарфор! – в ярости государь выкинул ложки, оскалив зубы.

Перед стариком стоял злобный деспот, которому были чужды всякие беды и проблемы людей. Не было в нем той величественности и благородства, как на картине за сто рублей. Да и сам он стоил явно меньше, ибо, пыша злостью и раздражением, укрывшийся в огромном дворце старец, он жаждал властвовать и бить кнутом, не являя простому народу свой истинный лик. Теперь же, представ перед Акимычем в таком виде, государь озаботился слухами.

– Что ты искал в этом дворце, которого не достойны твои лапти и твои ложки? – возмущался государь.

– Вас я искал. И правду. Почему же Вы укрылись от нас, государь-батюшка, и почему так равнодушны стали к нашим чаяниям? – тихо и спокойно говорил старик.

– И что же? Какова тебе правда?

– Грустно мне. Не от того, конечно, что путь сей проделал, но от того, что правда не совпала с моими ожиданиями. Совсем не возьмете ложечек?

– Гвардия! Гвардия, арестуйте его! Во дворце террорист-заговорщик! – верещал государь, прячась за колонну.

Оставшись без ответа на свой вопрос, Акимыч достал флягу и выпил всю воду, бросая ее на лестницу, где уже отбывали свой срок ложки. Сию минуту на лестницу поднялся десяток молодчиков, которые скрутили и избили бедного старика, передав его в распоряжение генерала, что являлся комендантом дворца. По приказу государя старика следовало «проучить, да позаботиться, чтобы слухов не было». Расплывчатая и не конкретная формулировка, как это обычно бывает, дала широкое пространство для злоупотреблений. Вместе с Акимычем на высокую колокольню поднялся генерал и пара гвардейцев, что нацепили мешок из-под навоза на бедного мужика.

– Ну как, старик, изыскал правду? – смеялся генерал, когда Акимыча подвели к краю.

– Да, Ваша Светлость – ответил старик, с завязанными руками.

– Тогда с тебя хватит. Ищи правду в другом месте, голубчик – вновь усмехнулся генерал и лично пнул ногой старика, полетевшего вниз, перелетевшего за стены и упавшего где-то подле них, смачно шмякнувшись и навсегда уснув.

Никто особо не обратил внимания, как и откуда возник труп возле дворцового ансамбля, однако большинство понимало, что очередного чрезмерно активного хорошенько «проучили», как и велит обыкновенно государь.

Сколько таких Акимычей на нашей Руси и сколько страдают они лишь за то, что ищут правду? Со слов жителей столицы, каждую неделю с колокольни кто-то «летит». Все ищут и ищут они правду, да найти не могут. И вряд ли когда-либо найдут, а если и найдут, то вместе с ней и уйдут, не донеся до прочих, безропотно смотрящих на то, как плюхаются они на землю русскую.