Название книги:

Бред

Автор:
nepridumalname
Бред

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Глава VII. Призрак

Поезд рухнул, персонажи погибли, но мы с вами представим, что было бы, поедь они далее, вперёд:

Не серое, но тусклое будущее также чревато для человека природным вожделением, сражающим интеллектуальную обёртку при первом (и не только) удобном случае; потомки повторяют ошибки и успехи предков, трансформируется лишь оттачивающаяся визуальная составляющая – генезис модифицировался формой, но не содержанием; почему система должна вдруг поменяться?

Кстати, в 8-ой главе не будет матрёшки… Цените что имеете.

В психиатрической больнице, коей почему-то, блять, руководят ебучие крабы-мародёры, на удивление благостные условия: у меня есть два целующихся нуля свободного времени и энергия, что переносит букву из пустоты в текст. Волноваться вам, дорогие (или не очень) читатели, незачем – корм метафизическому явлению не нужен: живу вечно, дышу эфиром, маюсь выдумками.

Дурно, очень дурно вспоминать настоящую жизнь, так сказать, материальную. Тама всякое выводило мою шаткую психику из равновесия – шум, девушки, что одно и тоже. Друзья, например, жужжали мне о чём-то непонятном, отчего мои благородные уши закрывались, дабы я лучше слышал себя. Да, друзья мешали мне слушать и слышать себя.

Открыл формулировку измышления из понятно чьего прошлого, коя была, но не воплощалась словесно: "Серьёзный характер интервью меня потешает, вот я и чешу несусветности; обыкновенно приводит это к тому, что друзей я или лишаюсь, или не завожу: путаю беседу с интервью". Опять ни к чему галиматью приплёл, эх.

Бред моей жизни состоял в том, что я постоянно ждал того, чего в дальнейшем не случалось.

Вот и Краб мечтал о Чернильнице – о том, чего не существует… Теперь и его самого нет. Да и меня тоже, по сути, нет. Пишущий этот роман – я – напросто призрак, который в этой главе хотел описать вновь сопливую аллегорию на неразделённую, а если не лгать – выдуманную любовь: я всегда любил не самого человека, а его модель, одетую моим воображением в благодетель, высокий нрав, чистоту, лучшие черты, опрятный вид и искреннюю хрупкость. Как я глуп, кошмар. Мне и писать-то не о чем: я ни в чём не смыслю – мой статус неудачника тому подтверждение; и призраком я себя назвал не фигурально, а как-то беспочвенно, исключительно для красного словца. Я не пойму, кто я. Согласитесь, ни один персонаж в романе не раскрыт, – из-за этого личность автора нельзя определить, потому что всё запутано!

Что же мне писать про будущее? Могу ли я позволить себе уподобиться примитивным фантастам и начать ваять разруху или светлое (не жигулёвское и не пиво) никогдашное? Сочиню-ка бред, как и привыкла моя судьба!

Дружная компания приехала в яркий час летней прохлады к берегу плоского вялого моря. Их встретил высокий мужчина атлетичного телосложения; он был одет в льняную рубашку с изображением ромашек на фоне лесной чащи, его ноги облегали белые брюки из шифона (это шёлк такой), а внизу чёрные лабутены блестели от воска. Парня не трогало ничего, кроме солнечного тепла и женского внимания: безымянный не завоёвывал, но открывал женские души, ибо он стремился к тотальной самоотдаче ради чужого счастья и этим был счастлив. И никому не завидовал. И после того, как увидел приезжих, по идее, новых друзей, послал тех нахуй, разорвал себе грудную клетку и пал бредовейшей смертью.

Ребята в безмолвии наблюдали, как широкая бирюза прорезала голубую даль. А за сим умиротворением наблюдал призрак красавца-суицидника. Призрака, очевидно, вернее, очам-то и не было видно, очами остальные его не видели. Да, его никто не видел.

Понимая, что тут он бесполезен, а глядеть на быт со стороны – занятие унылое, он полетел куда-то вверх. Думал призрак о своём, о чужом, не думал, потом опять думал, да не заметил, как прибыл на край Вселенной. Пройдя сквозь забор, он увидел только фиолетовый цвет, причём, столь мягкий, сладкий… Он вспомнил о любовных похождениях.

Нет, я не распишу его порев.

Потом он, как вы можете догадаться, пролетел мусорную зону, а затем узрел белую пустоту, резко упёрся, а значит шмякнулся в прозрачную стену, что перевернулась в координации, и замер. Рядом никого не было. Безымянный герой читал черновик книги, которую вы сейчас читаете, и знал, что тут должны были быть сношения, гэнг-бэнг, туда-сюда. Поняв, что он лишний персонаж в этом романе, он закрыл глаза, попытался уснуть, – но ничего не потемнело. Тогда он представил, как лежит в тёплой ванне: она одиноко стоит в маленькой комнате, облепленной будто подушечными плитками; одна лампочка тускло дарит нежный пожелтевший свет, шумящая струя воды понижается в обертоне, бестрепетность расслабляет призрака, расслабляет, усыпляет… и теперь ему более ничего не нужно. Призрак иссяк.

Мынюфжыэ лэдя вёндянём ф бямады жюржяд,

Я няздёачээ зёмныдэлънё мёлщыд…

Ф кратючэм ктэ-дё дям згрифяэдса пэтя

Ы мёлщя ф няз клатыд.

(Минувшие лета фонтаном в памяти шуршат,

А настоящее сомнительно молчит…

В грядущем где-то там скрывается беда

И молча в нас глядит.) – сочинил бы мертвец, умей он писать стихи.

Друзья пошли в ресторан, расположенный на пляже. Заведение мнило себя коробкой, которую распилили и обвесили райской зеленью.

В самом зале было много свободных столиков, поэтому компания выбрала ближайший к бару: за стойкой работала симпатичная и общительная рыба-шар. Она любезно обслуживала посетителей, неся в лице добрую улыбку; талант эффектно и качественно готовить напитки поразил новых гостей. Пропустив пару высокоградусных, родилась череда откровений о ценности дружбы и признаний в любви к бармену. Официантов не было, нет, не было.

Мыши распустили языки впервые не для иссушения бутылки, удивив всех – грызуны поведали о тяготах их судьбы в повести "Гонки" некоего Святослава Иванова, что им, значится, приходилось выступать в роли посредника между вселенными, или что-то вроде того… Их мышиные лбы захмелели резче всех. Икнув, хвостатые уткнулись в стол: симбиоз храпа и посвистывания ознаменовал передачу эстафеты вещания другому собеседнику.

Пират, скорчив от радости своё доброе лицо, трещал о смысле бытия и важности случая. Одноглазый вспоминал о своей жизни в пуховом блаженстве: заботясь о чистоте, ласкал он пёрышком пузико пуховому полу, летал, пел Баха, старался не думать о плоти…

Бывшего ангела вдруг небрежно перебил сова, что стал по обыкновению шибко пьяным: в его вращающуюся голову пришла либо идиотская, либо гениальная мысль – снять фильм про что-нибудь. Вот он и заорал: "Реебяят! Нам надо, ик, снять фильм". Стукнув единственным кулаком по соединению досок, Димитр разбудил усатых – мыши нехотя подняли ничего не понимающие пипикалки под кружащимися глазками.

А вот шустрый Краб, будучи в душе (и в любых других комнатах тоже {ааа омоформы, как смешно!}) поэтом, не пьянел, ибо он и так вечно был пьяным от внутренней весны, от пленительной любви к свободе… Или у него, представьте себе, возник иммунитет вследствие постоянного дегустирования вина. Поэт же! А, а вот шустрый Краб взял и предложил Димитру в качестве сценария к фильму употребить свой рассказ, который был написан на полу поезда. Все друзья навострились, а сова, особенно заинтересовавшись оригинальной идеей, через двойное чихание попросил Краба пересказать своё произведение.

Краб Краб наименовал рассказ "Уходяще-возвращающимся", попросил не смеяться, а затем открыл пасть, бубня зазубренное содержание наизусть:

"Без ласки ветра трава плакала хрустальными слёзками, хотя свежесть утешала её радушным объятием. Холм, сравнимый с застывшей волной, терпеливо ожидал восхода космической лампы. Абсолютная прелесть заключалась в спокойствии.

Дуновение медленно просыпалось и тут же стремилось поприветствовать каждого полудремавшего жителя. Солнце не спеша пеленало лесопарк: чистый день едва решался прильнуть к раздолью уникально падающим светом. Пребелая атмосфера воззывала чувство счастья у всего живого – совсем рядом с тишиной птичий оркестр скромно играл некую симфонию Йозефа Гайдна; на кантике салатовых кудряшек сладостный жасмин кормил и так пухленьких шмелей; какую-то кашляющую зверюшку можно было по звуку спутать с плюшевой игрушкой; бабочки танцевали как балерины. Словом, в роще будто пахло добром. Любое дерево со мхом вблизи казалось скалой. Соседствуя с целью муравьёв-альпинистов, яблочный рой прижимался к торфу. Крапивная кутерьма чесалась достаточно плавно, чтобы сложилось впечатление, что виновником движений являлся ветер.

Чаща симпатична изящной полифонией распускающихся крапинок. Цветы подобны женщинам, ибо тоже украшают своим присутствием всё окружающее пространство. Ели по неизвестной причине милы и даже поэтичны, несмотря на однообразие иголок. Крохотные кусты позволяли букашкам гулять под своим чёрным отражением. Огненные лисы с урчащими животами шебуршили по бледным тропинкам, отводя всякого от мысли, что живые существа питаются исключительно энергией солнца. Лысая полянка, некогда применяемая в футболе, ладно загорала.

Обычно лучи палящего целуют землю, но её же вращение постоянно обращается ко тьме, прекращая любую романтику. Даль, обсыпанная неосязаемой алмазной стружкой, порождает мечты, которые имитируют ощущение прекрасного или же и являются наивысшей формой прекрасного.

Вообще природа – художник, творящий сам себя. Природа совершенна, потому что свободна; самое вольное явление, вероятно, ветер: он отличается храбростью, ничего не просит, всегдашний путник, у коего нет корней, как и друзей, как и врагов, – следственно, ему никто не нужен. Обычно такие субъекты и счастливы и печальны одновременно.

Счастье примерно того же рода, что и солнце: оба согревают, вселяют жизнь, могут ослепить, иногда невидны и, самое главное, непостижны.

Молодой дуб, что давно раскололся пополам от рока урагана, выражал своей орховой сердцевиной ценность мгновения, ибо враз всё может безвозвратно разрушиться; или же дети пострадавшего произрастут, воскресив отцовский взгляд… Неизвестно. Известно, что ныне остатки ствола терзал бобёр – опилки фонтанились быстрее стучаний лекаря-дятла. Он, кстати, поправлял здоровье длиннющему тополю.

 

Толпа медных сосен захватила корневой слой так обширно, что никто иной не имел возможности основаться возле неё. Белка изображала дельтаплан, перебираясь с дерева на дерево: ожерелье из ясеней, лип, клёнов и дубов тянулось хаотичной чередой. Когда-то могучие мачты изумрудных оперений были навсего ростками, которые, повторяя за кротами, однажды вылезли наружу, чтобы немного подышать.

Истомой исполнился летний пейзаж. Предвкушения того, что что-то произойдёт не возникало. Спящая кошка превращалась в некий восточный узор. Берёзы хорошо сочетались с молоком из облаков. Дупло напоминало саксофон. Честные ромашки признавались в любви пчёлкам, однако ситуация оказалась трагичной: жужжалкам безразличны растения, не имеющие нектар. Белые ёжики, что есть созревшие одуванчики, выделялись из болотной гущи глянцевым сиянием. Парапетом у колокольчиков служили лопухи. Шрамы на груди земли – окопы – лениво зарастали зеленью. Лапы карих столбов сопели, а под ними лежала жидкая кривая линия. Долгая! Дрожащий ручей обрывался миниатюрным водопадом.

Мост из булыжных пузырей казался нежной улыбкой. Опрометчиво звенели гальки, гордо приплывавшие на пляж. Камушки небесполезны – они нужны лягушкам, чтобы тем было нескучно прыгать.

Прозрачное зеркало, ограниченное берегами, вторило ясность неба. Недалеко от дуги, связывавшей континенты, ниточка утят во главе с матерью прошивала мягкую гладь. Малейшее прикосновение в виде падения листочка мяло воду, посылая блёстки вокруг, вточь сигнал.

Лебеди рифмовались в полёте, во всех смыслах будучи над всем этим. В выси чертились алые штрихи, затем клубничная заря тянула за собой жгучее освещение, вездешне открывавшее днём лепоту всего простого.

Аккуратно вечереет: горизонт темнеет сизыми пятнами, кашемировая лужайка впускает в гости гигантских теней, дабы те почивали – они устали тесниться под величием флоры от знойного дня. Лепестковые красавицы пьянеют от темноты, поэтому закрываются в сон. Замерев, слышится сердцебиение времени.

Льются грейпфрутовые искры ночных глаз, что держатся на металлических пиках, да заполняют душу зрителю необъяснимым, но ясным волшебством.

На самом деле сумерки курят прохладный воздух, смуглый пепел которого незаметно воспаряет к небосклону, постепенно оборачиваясь в так называемую ночь. Раздаются звончатые ноты электрических сверчков.

Тотальное молчание скоро восторжествует. Сырная подкова в должности посредника между светильником и планетами будет утыкаться именно в неугомонную юлу с кожей сине-зелёных оттенков.

В прежнем месте станется зябко, мертво, страшно – ничего: потом придёт тепло, нагрянет очередной крылатый рассвет, а вскоре за ним вернётся день. Обязательно вернётся день! И пена засеменит по голубым просторам! И остальные чудеса бодрящие взойдут! День обязательно вернётся. Да, обязательно…"

– И в чём же суть твоего рассказа? – не понимал Димитр.

– В демонстративном объяснении цикличности времени, самого загадочного явления в нашем мире, – ответил гордый Краб.

Подзадумавшись, сова ответил: "Идёт!"

Но тут в ресторан врывается чудо-человек эпохи затемнения Ефгейнер Поносенков, разбивая бокалы своим звонким пением неаполитанской арии "I love penis", паузирует возле компании, поставив одну ногу на стол, будто на поваленного зверя, а руки упирает в бока, профиль устремил в верхний угол коробочного здания, а сзади зааплодировали его подпёздыши.

(Это не время изменило Поносенкова, а Поносенков изменил время, если вы обратили внимание на глаголы.)

– Хуле ты припёрся? – приняла экстравагантного гостя бармен(ша).

– Закройся, швабра немытая! – Маэстро отвернулся от неё к сидящим. – Мои помощники прослушивали каждую нору, каждую щель, чтобы отыскать и наказать моих завистников, но нашли замечательных, умных, думающих энтузиастов, которые желают снять фильм; а я, как великий режиссёр, могу помочь вам, дорогие ребятки, с постановкой. Так, где мои актёры? Свет, камера, мотор? Ну что это за игра, где оскал, эмоции, мимика? Эх!

Клоуна Поносенкова послали в пизду, ведь на хуй он бы пошёл с большим удовольствием. Этим хлопцы и разрушили всю его значимость в сей сцене, да и вовсе авторитет. Маэстро шлёпал по песку, утирая дырявый нос платочком за миллион евро.

Вселился нюанс поперёк всей книги: что есть мысль? Доказательство существования Бога или деяние Сатаны? Шучу. Рассуждая натурально, человек образованный подкрепляет образы словами, коими и мыслит. Человек необразованный воспринимает буквы как клубок из линий, что ничего не значат. Я же хочу находить в символах иные смыслы, чтобы расширять культуру человечества. Признаться, иногда я теряю любую мысль и жалким зверем смотрю на будто непонятные мне объекты, ощущая инстинктивный страх. Запредельные опыты небезопасны, ради защиты в голове мозг формирует мысли, будь они в форме симметричного шара или хаотичного скопления кривых проволок. Смысл ментального развития – обретение умения выпрямлять мысль из любой изогнутой в прямую. Достигнув этого, простая правда жизни надоедает, поэтому каждый человек и сам обманываться рад, даже не достигший сего умозаключения. Нечего ему ум заключать, он хочет свободы, он – гуманист.

Я поджёг психиатрическую больницу, потому что ебучие родители Краба всюду разбросали спички – что с ними ещё надо было делать?

Сбежав в море, я стал гребнем волны и беспрестанно колебался. Примерно вечером, как я вдоволь заколебался, я поймал звезду, по лестнице её лучей я перебрался в космос, а там, ну вообразите, – пропал воздух. Кхеееэээа…

Мне очень не хочется кончать, поймите меня – я как девственник, впервые присунувший в "единственную и неповторимую" блядину с соседнего подъезда. О, расскажу про то, что вы ну точно не знали:

В один прекрасный день без веских причин на носу, что гриб Илия, вскочил прыщ. По наитию Саитии пришёл судный час – час воздания Создателю за грехи. Она решила ударить своим маленьким клитером прямо по носу Илия (режиссировал сье сценарий Поносенков кстати), а на носу-то был прыщ, вот и от клитерального возмездия из прыща с гноем родился я, Святослав Иванов – автор этого романа. Не верите? Побойтесь Бога. То есть Илия, или Саитию…

Илий вознёсся в чернь бесконечности, рыгнул попой, благодаря чему я вновь обрёл малейший, но вдох, да упал в какой-то дом на улице Безлюдной, где и ходили всякие крабы, мыши, пираты да совы.

Стальное небо закрывало собою небесный океан, ветер стелил осязаемую меланхолию. Пробивать крышу, однако, оказалось больновато. Вдобавок резинки носков резали мне ноги, поэтому я отобрал у них нож. Я слышал голоса, но не видел кого-либо, ведь я лёг под ковёр. Шумели, как оказалось, мысли. Они изрекали потоками, реками то, что я пишу "бред", но я не видел ничего: ослеп.

Вибрациями прочуяв окружающие события, поделюсь ими, поделюсь, так как это мой долг, поделюсь, ибо деление – бесконечное множество. Ноль непостижим.


Издательство:
Автор
Поделиться: