Название книги:

Бред

Автор:
Святослав Сергеевич Иванов
Бред

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Глава

II

. Ответвление

Бродский тоже знал, что 0 – это половинка разрезанной ножницами 8-ки, то есть, ежели изъясняться грубо и наивно – дуэт двух ничтожеств порождает бесконечность…

Поток ахинеи тщетен, ибо, небось, каждый сопоставил указанный союз в качестве шаблонного взаимоотношения двух человечков. В действительности парочки, истребляя взаимовремя, не осознают, что разыгрывают фарс и поклоняются неизвестному зрителю, между прочим, скупому на аплодисменты.

Да, повествование вряд ли сравнимо с магистралью, но расхождение идей крепким крюкопожатием воссоединится, будто вены в организме, будто тени ночью, будто звёзды на глубине души…

Я жил не зря, хотя считал почти всегда, что бедно и напрасно. Пускай натканная моими веточными руками красота и не прославила народам высшие блага в лице воли, истинной любви и печали (если что, моцартовскую светлую грусть в виду имею), зато… Зато что? Кстати, я горжусь без гордыни своим кофием, он чудный. А, зато я богат самою жизнью, вот!

Смысл, смею предположить, есть не исключительно лишь в красоте, а в её сочетании с антонимом: без борьбы, без рисков, в однообразии нет интереса, нет цели, пусто сожержание событий.

Хрупкая натура меня раскрошилась от жестокости гнуснейших персонажей мироздания, поэтому опыляю себя в музыку, поэзию и прозу. Не мешаю чему-то материальному, – по крайней мере, стараюсь не мешать.

Откровения опасны, ибо годятся предметом для возмездия. Нет, перегнул – мне эта система всяких атак несколько чужда; отчего бы мне не стать, скажем так, нападающим? Нападать да и вовсе на что-либо падать или давать – значит нарушать спокойствие. Знается мне, что спокойствие важнее всего, во всяком случаее, в нашем мире. Спокойствие важнее даже смысла.

Ознакомлю вас с краткой биографией, конечно же, моей: благодаря этой Вселенной я вочеловечился в кроткую по внешности, но изобильную по внутренним способностям особь. Раньше я существовал в иных оболочках, будучи всем бесчисленным количеством возможностей, масштабов, форм.

После такого отступления вы ещё сомневаетесь в моём стиле словесного кудесничества? Цепи обрублены – летите, вольные звенья! Замыкание покалывало, честно говоря, хотя не без приятного послевкусия.

После дождя кустики осеребрились, а жидкая пустыня выглядела разрушенным ювелирным магазином, так как всюду лежали кольца. Монотонные точки капали нудно, нудно было жить и капитану пиратской ладьи. Портрет капитана пугал: чёрная шерсть на подбородке перетекала бакенбардами в того же оттенка неряшливую рощу на макушке; глаз, что слева, обтянут повязкой, но не ради удобного спуска в трюм и подъёма обратно на палубу, а ради служения шторой для выпавшего глаза. Была оказия ворваться в престижный бордель, где капитанские глаза дикостью настолько быстро разбежались от множества соблазнительных мест для имений, что по итогу удалось спасти только одно око.

Вскоре капитан забросил проникновения в как бы хранительниц семейного очага, прильнув к секретной для масс дружбы с представителями надёжнейшего пола. Подчинённые, простите за каламбур, подчинялись бородатому, передёргивая штурвал за него, стоит признать, весьма уверенно и умело. Кто-то из молодых оказывался намного слабее начальника и давал заднюю, но всё равно каждый из пиратов мог взять инициативу в свои руки, чтобы судно не упало.

Взирая на скольжение корабля меж двух айсбергов в морозном океане, я вспомнил декольте самых эстетских канонов. Любо думать, каково бы жилось человеку, избавившемуся от творческого начала? Подразумеваю природную деталь, приносящую боль неваляшке-арестанту, вернее, валяшке у парашки.

Вне влечения разве чувствовалось бы иное развлечение? Не понимаю, зачем семена нужно растить именно внутри чего-то. Уж таков закон жизни, вероятно. Кстати, вера необъятна, как и глупость; совпадение, конечно же, ненамеренное, ну что вы!

От скуки я разложил пакетики тростникового (не от слова трость) сахара пирамидкой, а смердящий капитан от скуки думал о смерти:

– С кем это я говорю безмолвно, нормально ли сье? – голос в голове искал ответов тленно. – Куда, зачем веду пути? И граблю склады, да не складывается счастие моё. Может, его-то вовсе нет? Или оно, вторя комете, пролетает рядом с нами, чуть показываясь взору, и уходит в никуда? Искал я счастие вульгара в сладострастиях, да тратил попросту энергию и время: я расточал части себя под гнётом эйфории мимолётной. Как бесполезен я, друзья. О, друзья, были бы вы у меня, иль я у вас – со мною только сигара, и это горькая правда. Ем пурпур заката последним глазом и хочу уйти в вечное спасение. Неважно, что ничего не добился в веренице лет, зим, вёсен и осеней, всё – прах, всё бестолково; от разочарования слегка и помогают злодеяния: так забываю никчёмность собственную, питаясь чужой. Власть пьянит, и я упьюсь до смерти! Бойтесь, слуги социального механизма, крупинки общества! Вы обречены! Как и я… – опосля провожания мерцающего шара, пират выбросил на сушу окурок и лёг спать не на замкнутом балконе, а в каюте.

Мрак обнял окрестность щедро: спало поле, почти спало море, спала брошь, дающая нектар и красоту, спали все. Наверное все, кроме меня и солнца. Другие звёзды мертвы в настоящий, нет, не стоящий, а текущий момент, причём текущий спиралью, завитком, волютой – о, сколько слов мне известно! Да-да, сейчас сияют мёртвые звёзды, но их запоздалый след нам ярок и кажется нынешним – и чем же ностальгия не звезда? Мишура всё это.

Декорация чуть ближе в физической парадигме – коробки. Должен думать, меня превратили или в кота, или в бомжа, ведь я всюду завален коробками. Куда всё проще, если проститься с ирониями – я разгружаю поставку на работе. Милы мне тяготы судьбы, я везучий неудачник. Раскрывать не соизволю. Смотрите, что способен я исполнить:

888

742

000

– Эдакий вздор! – помыслится на первый взгляд вам. Вам. Нет, "вам" с маленькой буквы – мы не знакомы, вдруг вы… Впрочем, неважно. Важно то, что я нарисовал цифрами, точнее написал цифрами морской пейзаж:

8 – бесконечность, она же даль;

7 – утёс;

4 – корабль с парусом;

2 – рядом плывущий лебедь;

0 – каменный берег.

Пересмотрите мою картину. Видите, чувствуете? Соглашусь, сложно понимать без контекста новое искусство, либо же "искусство", но я удосужился применить аналогии символов с объектами. Например буква "ч" не походит на перевёрнутый стул? Будто минималистичный эскиз, не так ли? Список всех мною открытых сопоставлений держите:

Т – весы, антенна;

Н – мост, кровать;

Мерещится голод белково-жирово-углеводный, смешанный с жаждой чаевой, но отчаиваться запрещаю, поскольку не брошу затею начатого:

П – дом, ворота, арка, стол, урна;

С – полумесяц, радуга;

З – женское что-то;

Ф – при дамах выражаться не стану (верьте, что это анфас совы, а не член с яичками);

Л прописная – линия диаграммы;

Й – облако над хребтом гор;

Г – ступенька;

Ё – чудик с грустным лицом;

А – Эйфелева башня;

Р, Ь – округлый тупик дороги, нота;

(о) – бочка, открытый рот;

И – толстая молния;

Ш – канделябр, неправильная вилка;

Ж – снежинка, бабочка;

К – ажур в наличнике;

Устали читать? А я устал писать. Но кроме того:

М – фрагмент короны, ногопожатие двух углов;

е – рыбка;

8 – вы вспомнили про матрёшку и бесконечность;

+ – столб и его отражение в зеркале воды;

7 – помимо утёса можно увидеть нос металлического корабля;

5 – крюк, утка;

0 – каннелюр, яйцо, камень опять же;

U – рогатка, камертон;

V – ласточка, овраг;

D – лук с тетивой;

S – неполноценный скрипичный ключ.

Во, готово. Как и готова другая история. Это ложь, но вы-то думаете, что она реально готова, что я не притворствую.

Белый-белый свет вслед за пригласившей его зарёй запел, теребя уши всей планете. Ах, как прекрасен белый свет, точно вытащенный из моей любимой птицы – лебедя.

Сам лебедь, что лишён одного пёрышка, проснулся возле причалившего корабля. Птице снились кошмары, сплетённые с тоской об его погибшей избраннице – на одном вечернем рандеву они плавали вблизи горы: возлюбленная читала стихотворения небу, торжествовали любовь, блаженство и медленная нега; но конец счастью настал ужасно, нежданно – пала часть камней, придавивших насмерть лебедиху. Самец, к своему несчастью, остался жив, и ныне он весь ни жив ни мёртв.

В данный момент вдовец читает немо сочинение в рифмах "У моря ночью" Бальмонта, скорее, воздвигая элегию как молитву.

Вдруг полусонный пират встаёт, идёт по палубе и стреляет в белое очарование взглядом – печальный лебедь просто идёт по песку, а чувствуется, что излучает благо, мягкость и непорочность.

– Что за ангел! – воскликнул мигом избавленный от горя капитан.

– Сказать любую пакость или воспеть мадригал аж к самой Вселенной – один прок, ведь ты меня не поймёшь, человек, – промямлил вздыхающий лебедь.

– Я тебя слышу! Расскажи о себе, друг! Милый мой, позволь подойти к тебе! – почему-то ответил пират, в спешке спускаясь к пляжу.

Безразличием несчастный принял объятия разбойника, а я смекнул на завершение главы.

Улыбнитесь дугою набережной, ведь читать проще, чем строить, хотя трогать глазами книгу тоже надо уметь. У метких умов сие получается.

Цыц! Не шуметь. Я с вами говорю тихо. Жаль, что со мной общаются и Куприн, и Набоков, и Брюсов, но лишь монологом. Небо советовало мне не путать мечту с занозой: интеллект шебуршит ошибками. Чистите при наличии разум перпендикулярствованием в зенит небосвода, – добро легче, поэтому выше всего плохого. (Ну и слог у меня.)

Меняется ли мир, что сложен? Пропитан ложью, выжать некуда.

Выходит, кстати, я посягаю на покой пустоты венчанием философского тра-та-та с абсурдной многолинейностью, плюсом шлейфую сей брак авторскими комментариями, – сам себе удивляюсь.

 

Глава III. Некто

Уклоняется гора от чего-то. Лениво лежит поле. Я пью воду, а на планету прилетает, нет, прилетел куб, довёзший иное существо. Оно наглостью взяло верх и остановило время – заледенела жизнь – и давай тут шагать, некто, ты же крутой, круче трамплина или сабли…

Незванный выряжен в пиджак окраса расщеплённого света, прозрачные широкие штаны, шляпу, что вроде плоскостью была диском, но как-то держалась на макушке; цвет кожи непонятен, ибо покров похож на рыхлую пашню. Допустим, что пигмент был карим, несколько гречневым.

Странник наблюдал, как на пляже хоронили Поездолиза: чёрно-золотистый фон бескрайнего моря забирал все негативные мысли об усопшем. Из песка торчал могильный камень, рядом с которым уже была вырыта яма, а над ней висел бриллиантовый гроб. На нём лежали искусственные, то есть вечные цветы. Что-то приятное шептали свечи, стоящие по периметру ящика; тёплые утешители будто гладили слух. Хныкало небо, ветер молчал, оплакивающие родственники прятали скорбь чёрной вуалью, священник-кальмар (все морские прощающиеся были в скафандрах) читал молитву. Йодовый внезапно явился и стал рушить стулья, цветы, стулья, цветы. Затем засыпал могилу песком. А дельфинов раскромсал на роллы – мотив остался непонятен.

Расторопными пощёлкиваниями каблуков пошёл некто, за спиной скрестив руки; человекоподобен, но развитее оных. Наводя деструктив в долине, он ухмылялся солнцу. Оно единственное, кто видело мерзавца, но не знало, чем помочь Галактике. Злодей сделал море резиновым неаппетитным желе; а лебедя, застывшего в воздухе, не касался, посему неизменившаяся поза оставалась грандиозной, героической, сильной.

Мне иногда хочется позаимствовать способности у данного пришельца, так как случается, что меня почему-то одолевает гипотетически возникшее желание неадекватного поведения в людном месте, например, норовит выкрикнуть высокопарное "хуй!", отмечу, вовсе без причины – а нельзя. Ой, неудобно не вводить в заблуждение неподготовленного к святзаебалнестихуйнютипопростмодерну – неожиданный возглас рвётся юмора ради, конечно же. Кажется смешным несостыковка атмосферы коллектива с внезапным эксцентричным действием. Юмор украшает серую картину жизни, содрогает дыхание, разгоняет гормоны.

Тигровыми полосками фонарный след прошивался с темнотой, а я обличал будущее общества из натурального измерения: архаика, как явление пришельца, разрушит цивилизацию, ибо сие распад уже начался опростением искусства, узакониванием преступлений, пропагандой психически нездоровых субъектов, подменой понятий. Вскоре человечество вернётся в болото по имени "социализм" и фрагменты жития ограничатся квотами: прогулки в парке станут возможными только по квотам, секс по квотам, сон по квотам, смерть по квотам.

Расскажу лучше, откуда прибыл незапылившийся шатенный паразит: белая пустота окружает многоугольный плоский пазл без цвета – можно сравнить его со стеклом; население малое, домов нет, каждый индивид лежит в отведённом для него углу, что есть край их мира. В тамашней жизнедеятельности присутствует ничегонеделание и сношение. Питание и смысл жизни заключены в разрушении чужих планет, галактик, вселенных. Зачем-то в этом безвременном мире, где кроме демографии не меняется ничего, правит старый и мудрый Илий: он знает ответы на все вопросы, но всегда многозначительно молчит, или йогом молчит, или просто молчит, ибо к нему никто никогда не обращается – а зачем? Все всё равно занимаются путешествием, лежанием либо сношением.

Постигший планету, где живёт транс-арестант-матрёшка, оказался девушкой – из-за оттенка кожи её звали Чернильницей. Она не рожала по причине непривлекательной внешности, поэтому чаще остальных бороздила закоулки необъятной неизвестности.

Чернильница начала свои вторжения с планеты Ванили. Да, так и именовалась – Ваниль. Освещение дарила летающая по краю галактики Ваниль гигантская ваниль, на планете Ваниль цвела ваниль, да и жизнь протекала с сопутствующим ароматом; поселенцы в образе людей пили кофе с ванильным сиропом, ели ванильное печенье, испражнялись ванилью, обитали под огромными лепестками ванили, пели ванильные песни, строили ванильные отношения. Там сердечность была лишена хаотичности и сумбура влечения, ведь все были счастливы с единственным партнёром. Эту ванильную эдемию уничтоженка заставила увянуть, потому что выключить близлежащую звезду, ну не звезду, а ваниль, было проще простого – Чернильница превратила её в чёрную дыру: своя же не понадобится.

Съев ванильную планету, Чернильница перебралась в архипелаг Кулак: люди ходили по множеству астероидов на руках и придерживались коммунизма, то есть жена принадлежала не какому-то там одному мужу, а обществу; все работали важную работу в одном интересно отделанном помещении, практически не задыхаясь от смрада скопления – ничего страшного, ведь все равны. Строились мосты меж островами, а потом рушились: космос так хотел.

Сей ад Чернильница убила, введя в разорванный мир денежную систему. И украв рецепт вкусного мороженого.

В третьем мире всё было похоже на нашу Вселенную, только там царила анархия, начавшаяся с одного спектакля:

По сценарию мальчик с обеспеченной семьи хотел стать бедным из-за безделья: он убил своих родителей, раздал накопленные состояния бедным и лёг спать под мостом. На следующее утро его жизнь обернулась не лучшим образом: воля, пронизанная мочёй и вошью, не впечатлила юнца, и, потеряв всё, вместо счастья он постиг пустую свободу. Тоскуя о былой жизни, он решил ограбить бабушку, украв её сумку, однако при попытке выхватить ручную кладь старушка дёрнула горе-воришку за ногу, тот упал, обернулся на подготовленную к неприятностям жертву и получил щедрую пулю в лоб.

Казалось бы, мораль ясна, примитивное единство действий, что могло произойти ошеломительного? Ничего. Ничего, кроме следующего: прямоугольная бутафория оказалась настоящим пистолетом, и смертью актёра ёбнутая бабуля не ограничилась – в шум аплодисментов сквозь занавес она стала уничтожать зрителей наобум, произнося что-то вроде: "Милочки мои, умрите, твари, умрите!"

После вести о сим шокирующем инциденте население ополоумело, взбунтовало и открыло войну, где противником был каждый, а союзником – никто.

Вообще-то мне стыдно за слог, ну рассудите – какая тут художественность? Если Пушкин – наше всё, то я – ваше ничто. Обычно автор относит читателя в ассоциирующиеся локации из недр памяти или показывает предметы, чувства и явления оттуда же; чтение не предоставляет проекцию образов в здесь и сейчас: попробуйте оглянуться вокруг и, например, окно увидьте рисунком, либо разрушьте стены помещения одной лишь мыслию наповал, а лучше замените их густым нагромождением джунглей, – странно, не так ли?

Вообще для общества обществом придумано много отвлекалок, так как резиденту популяции часто кажется, что за ним ухаживает госпожа скука, надо признать, якобы успешно. Ему якобы скучно, а по правде говоря – навсего недостаёт заострения навыков чувств, дабы наслаждаться естеством, моментом, ничем.

Динамики привнести если, переведу стрелу повествования, вернее, романования (я же не повесть, а роман пишу) и верну вам параллельный мир в мгновение, когда зарождалась анархия в третьем мире: в то же время в мире обычном стоял обычный театр с обычным спектаклем обычного названия "Правда". Актёры молчали, с высокомерием смотря на зрителей. Гробовая тишина и тусклый свет – обоюдное безмолвие; вдруг актёры заобсуждали сидящих на трибунах, остро описывая, какие те глупцы, корчащие из себя не таких. Зрители не удержали эмоций и бросили в ответ груду "аристократической" брани, перемешанной с претензиями, мол, где сюжет, за что уплочены деньги – один актёр отважно вставил упрёк: "Псевдоинтеллектуалы! Вам бы расстаться с последним куском валюты да хоть чем-нибудь забыться от жизни. Пиздуйте любоваться закатом – вот вам и зрелище. Бесплатное, без ожиданий и разочарований. Ничтожества."


Издательство:
Автор
Поделиться: