Litres Baner
Название книги:

Бред

Автор:
Святослав Сергеевич Иванов
Бред

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Пролог

Мокрое шипение проникает сквозь зияющее окно в мои благородные уши. Мои уши благородны оттого, что слышат более чем талантливо, распознавая прекрасное и презирая гадость, мерзость. Грязь в виде примитивного оббалтывания и прочего непристойного колебания звукового характера, увы, нельзя смыть.

Весьма занятно порою что-либо мыть; из чувства уважения к своей лени, сим трудом я маюсь изредка – чаще ментально блуждаю в лабиринтах памяти, наслаждаясь и печалясь одновременно от невозвращения в прошлое. Мою тоску можно заменить сочинительством, поэтому, сбросив оковы нравственности и здравого смысла, пожалуй, уйду в дебри фантазии. Мои следы останутся в форме букв – посему, так уж и быть, разрешу вам слегка подсмотреть за моим витиеватым скитанием.

Глава I. Необычная матрёшка

В переписке с поклонником солнца нечаянно сложилось софразие: "Жил да был хуй матрёшкин". Мой визави нашёл такое баловство забавным, оценив лаконичной чередой "х" с "а". Продолжение истории пребывает в отсутствии, посему хочется собственноручно свинтить провод, посылающий импульсы в ваш как бы мозг, с тем убеждением, что матрёшка-хуеносец убегала головокружительными перекатами боков, будучи жертвой своего пениса: она испытывала неистовую боль при естественной статической позе, ибо передавливание гениталий вызывало нервический зуд, приводивший в истерику. Истерика – худшие химические хоромы: там узко, громко и малоосвещаемо.

Ой, мои родители и так утверждают, что я завсегда пишу лишь "какой-то непонятный бред". Конструируется в моей голове представление, будто бред бывает понятным. Определение зависит от обстоятельств. Подождите – руки дрожат. Обстоятельства определили моим рукам скверное действие – дрожь, ибо я заговорил с красивой коллегой. Стремясь произвести хорошее впечатление, я теряюсь. Хотел красивее объяснить исход микродиалога, но и сейчас мысли рассеялись: саженцы, вероятно, оказались в плохой почве, ведь никаких плодов моё фермерство не даёт.

Ладно, вернусь к упрёкам производителей меня: коли для их понимания мои труды попросту бред, то я наваяю действительно несусветный бред! Ожидаете последовательных алогизмов? Или коллажа из шизофаз? Али наоборот лес прегениальных аллегорий? Скорее вас посетит разочарование, ибо я и сам не ведаю, что собираюсь стругать; ну есть вот метафизический образ матрёшки, получается, трансгендера, и целая вселенная или даже более, кою надо вышить словесными нитями.

Расслабься, читатель, ты же в спокойной обстановке, нежели ассиметричная 8-ка с лишним продолжением тела. Кипяток ли из солнца польёт, остановится ль Земля – юродивой всё ни по чём, так как из тревог гложит одна – продолговатая.

Вереница русских деревень кончилась для путницы равниной, укрытой дымчатым светом. Чистое, как глаза новорождённого, гуляло небо; от него убегали кометы, хвосты которых виляли юрче палки мученицы. Безбрежное поле заговорило с матрёшкой:

– Что же ты не удалишь свой изъян? Других пугаешь и себе жить не даёшь!

– Ай, я, ай, хочу, ай, быть, ай, собой! – парировала почти парящая нечисть.

– Ну и катись отседова, шандарахнутое существо! У тебя шило спереди, а ведешь себя так, будто оно в жопе!

Необъятное подкинуло недокалеке интереснейшую мысль – припарковаться на чей-нибудь елдак! Именно так и поступила наша неугомонная: среди пустынности колыхался флаг Америки на строгом штыке. Эксцентричная персона ускорилась и запрыгнула прямо на острие знамени. Резкостию пав, блажь сменилась болью, ибо пика в матрёшкино очелло зашла далёко, вернее, наполовину. Будь матрёшка живой, она бы умерла, но она априори не жива, ибо она транс – её жизнь-то и жизнью не назовёшь.

Чисто технически, таким образом Америка оказалась в жопе.

Эфемерное небо блестело счастьем и продолжало движение. Окрыляя цветы, деревья, людей и иных животных, голубой свод мечтал помочь всему миру опьянеть сдадостью бытия. Ах, вечно витая в облаках, небо не знало пороков, непотребностей и иных истин вещей; грубо говоря – даже не воображало, что такое низость. Поступал высотный купол зазря, но по совести. Но зазря. Но по совести! Далее чёрные летящие усы из-за (не скажу чего) ринулись вниз, в забвение – удар, холод под твёрдой стихией. Пышна планета ненужными ископаемыми.

На нивах лица нет. Друг синевы ветер шевелил растущие частицы безуспешно: те не сдвигались с мест. Зато с места на место плыл корабль. Пока рыбы вальсировали с морскими губками, пираты мчали в неизвестность. Вода пульсировала высокобальными волнами. В это время мсье ветер удумал напакостить: убив немощного штиля, он потянул за собой смуглый шторм, тот взбудоражил небо. Разозлившаяся высь в наказание за тревогу послала электричкские зигзаги, один из которых целился (да, зизгаг целился сам) в парус, но по врождённой кривизне минул и нагрянул прямиком в застывшую матрёшку. Та как заорала, повалила сжатый тугими булками шест, да покатилась, как и завещало поле, в иные края.

Погода успокоилась. Экземпляр большущего камня, то есть скала, завыл или завыла. Скала завыла, а экземпляр завыл, во. Условимся, что они, они завыли, отбросив причёску в море. Небо, желая угодить всем перезагоревшим, стало чёрным. Ночь склоняла всех ко сну.

Крабик по имени Краб ценил своих родителей за их оригинальный склад ума. Вся семья, состоящая из папы, мамы и сына, жила в песочном замке, сооружённом юным безымянным скульптором. (Далее именованным как аноним. Шучу, ничего больше про него не напишу.) У Краба имелось увлечение в виде филологии: клешнявый любил играться словами. Предки же его интереса не разделяли, ибо они только и делали, что разделяли на части имущества человеков – палатки, плавки, сетки для волейбола; одним словом – хулиганами были его предки, мародёрами. Никчёмный сын же отличался рвением к созиданию: кроме словосочетаний ему удавалось придумывать предложения и даже маленькие рассказы, ибо воображение вкупе с опытом одинокого бродяжничества работало слаженно, однако всё начерченное палочкой от мороженного, выброшенного отдыхающими, вскоре или смывалось водой, или рушилось туристами. Так называемым людям свойственно ломать и гадить, душа этим творцов.

В солёных оксидах водорода купались тихие звёзды. Водоросли щекотали дельфинов. Один из самцов со странным прозвищем Поездолиз вздумал убежать от стаи в вольный путь, даб изучать романтический аспект широт. Прильнув к пляжу сквозь опавшие камни горы, он покарябал брюхо. По велению судьбы его заметил гуляющий Краб. Обмолвиться парой вежливых велел сам случай:

– Тяжело ранен, путник? – жалеючи поинтересовался Краб на каком-то понятном дельфину языке. Тот ответил:

– Порез кажется малым, но я не могу пошевелиться – вточь как при перевозбуждении, когда ещё болит эрогенная зона.

– Могу ли помочь? Хотя не отвечай ничего. Я живу недалеко отсюда, вынесу бинт и медикаментов! – успокаивал бедолагу учтивый деликатес.

– Ты очень любезен, друг. Как тебя звать?

– Краб. Ладно, нечего пустословить!

И поскакал милосердец на своих зубочистках во всю скорость.

Луна, словно беспарая фара в тёмном тоннеле, освещала булыжную дорогу, а ветер не сбивал спешащего с такта отсутствием. В сей момент дельфин копался в своей памяти, как бы предполагая, что скоро может стухнуть. Мемуары крепко держались в одном из трёх огромных разделов мозга. Гибнущий стал читать всё с самого начала: а, подождите, параллельно с погружением в былое он облизывался, будто пытаясь пригубить блеклый свет, фару, поезд…

Вылупился Поездолиз в разгар населения нового моря живностью: толпами шастали кальмары, губки, медузы, рыбы, дельфины. Ежи и планктоны опаздывали, ибо плыли с бассейнов Эстонии. Дельфины, будучи умнее всех, ничего не делали: пока все корпящие плебеи обустраивали дно, гладкокожие, подсуетившись, привели в новый край опасных существ – акул. Те поспособствовали заполучить власть. Дельфины жили в достатке и, если бы умели петь, припеваючи. Поездолиз в детстве пристратился зреть старые фильмы про паровозы, отсюда и появились сексуальные наклонности определённого типа.

Как-то раз, гуляя по нижним просторам, юнец увидел, как шайка акул издевалась над неуклюжей рыбой-шаром в причину формы последней, а никакого вмешательства со стороны малого оказано не было. Глубоко в душе считал он, что бездействует верно: к чему ему чужие проблемы?

После сего жил себе дельфин беззаботно, фривольно и лишь удовольствия ради. Да, образование включалось в список его обязанностей, ибо будущий управленец не должен быть глупым – в противном раскладе обстоятельств он прекратит управлять по никому не известной причине.

Близки поездолюбу свобода, созерцание и потребление. Однажны, переев рыбьей икры, он заболел и боялся умереть, но чудом выздоровел, пососав коралловых кристаллов по наставлению старших. Надеюсь, это были коралловые кристаллы.

И вот, в что ни на есть расцвете сил мажор тусил с друзьями, тусил-тусил да стало ему скучно. Очень скучно; вот и уплыл он куда-то вдаль, восвояси от друзей. Оттого что вагонообожатель потерялся, один ранимый дельфин разревелся так, что захлебнулся собственными слезами и сдох.

Охал бравый Краб, но нёс все необходимости бедному увеченному. Шествие радеющего сопровождали пальмы. Пальмы копировали форму вентилятора, но не его функцию, что плохо, ведь вокруг стояла или лежала духота. Остаётся принять условия погоды, погоду не изменишь. То же самое и с эпохой…

А дельфину легчало, хотя плохели дела с осязанием: язык перестал чувствовать вкус света. Сверху нечто будто манило, звало к себе. Умирающий слушал поющих чаек, браня тех, что они, дескать, фальшивят и вовсе "было бы лучше воспроизвести какую-нибудь композицию нежного Чайковского". Элита, что сказать. А хор пернатых действительно походил на траурный мотет или даже панихиду.

Тем временем поле, радуясь избавлению от необычной матрёшки, заплясало, тем самым послав для всех землетрясение: гул охватил округу целиком, страх вселился в сердца жителей, а юлящийся членострадалец ненароком выполнил каскадёрский прыжок из-за вибраций коры.

 

Крабу оставалось совсем немного, дабы вернуться к новому товарищу, буквально метров 8, но другая особа того же циферного образа упала, вонзившись флагом прямиком в лежащего дельфина.

Трагичный кадр. Замер мир, замер краб, сожалея об увиденном. Воздух вмиг обрёл прозрачность, тишь воссияла всюду. Матрёшка отпружинила от придельфинивания (не на землю ж приземлилась тварина непригожая) в море, разбившись об горсть выпирающих камней. Сломав что-то из внутреннего скелета, неподвижно лежало шмелеподобное, да глядело в даль синей стихии: некий корабль дёргался точно к берегу, на них.

Румянился рассвет. Цветы и травы плакали, скорбя о бренной новости. Тусклым стало всё для Краба, действующего уже с юристами, спеша отомстить виновнику сроком. Фактически вышло, что членодевка воспользовалась холодным оружием, поэтому ей не найдётся и намёка на оправдание.

Суд приговорил пожизненное лишение свободы в худшей тюрьме во всём свете. Пардон, во тьме. Взяли матрёшку без задних и вовсе ножек, кинули в мужскую камеру, где за занавешенной решёткой другие особенные ей далеко не раз просверлят сракотан.

А что произошло с пиратами, коих увидела трансуха? Чуть позже напишу, сейчас надобно слегка закрыть глаза, чтобы сосредоточиться на конструировании казусов, сплошь дополнивших бы сей сюр.


Издательство:
Автор
Поделиться: