Название книги:

Новая фантастика 2021. Антология № 5

Автор:
Василий Головачев
Новая фантастика 2021. Антология № 5

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Словно подошла к костру, осторожно, как волчонок, – а тот затрещал обиженно да погас.

* * *

Сумка зачарована: любой фрукт в ней останется таким же свежим, как в тот день, когда его туда положили. Такими пользуются купцы, везущие с востока пряные дыни и терпкую хурму, с юга – солнечные цитрусы, с запада – груши и вишни.

Она смотрит, как Кристиан аккуратно срезает гроздья и укладывает их внутрь, а после подходит и начинает помогать. Ножи Кристиана из железа, но ей не составляет труда создать себе свой, холоднее и острее.

Так они работают бок о бок. Море плещется у их ног, и в молчании медленно исчезают так и не ставшие ураганом сквозняки зарождающейся обиды. Море же её и отвлекает: когда она поднимает голову от винограда, взгляд её непременно возвращается к горизонту.

Но всякий раз горизонт этот пуст – как и много-много лет назад.

Когда сумка заполняется, Кристиан поднимает ту на здоровое плечо и окликает:

– Бьянка?

Она качает головой, но подходит ближе, вкладывает ему в ладонь талисман. За время пути она так напитала его колдовством, что оно не рассеется и за сотню лет.

– Это ключ от Врат к Тропам, – объясняет она.

Кристиан сжимает его так, что сломал бы, не будь тот из камня и льда. Он не хуже её понимает значение этого ключа. Она обещала провести его до Края Света – но ничего не сказала о дороге обратно.

– Я останусь здесь, – всё-таки заявляет она вслух на всякий случай. Людской разум всё ещё загадка для неё.

Он сжимает губы в тонкую линию. Так он кажется ещё младше, чем на самом деле.

– Ты могла бы, – предлагает он, – пойти со мной.

Она могла бы – свет, что истина так и не потушила в нём до конца, сродни огню, и он смог бы ненадолго растопить её вечную мерзлоту. Но человеческий век недолог, напоминает она себе. Разве тогда, давным-давно, она между одиночеством и непрерывной чередой расставаний не выбрала отказаться от выбора вовсе? Заснуть и ждать, пока супруг не разбудит её, пока звук его голоса не наполнит её жизнью, подобно весне, наполняющей соком почки на деревьях?

Сейчас она не уверена, было ли это на самом деле её решением. Сёстры навещали её, и с каждым разом платья их становились всё тяжелее и плотнее, и кому, как не им, было знать, что слова похожи на семена, жаждущие оказаться во тьме земли, в плодородной почве. Но, так или иначе, однажды она уже не вынесла бесконечную бессмысленность мира, порождённую отсутствием её супруга, и не думает, что что-то изменится теперь.

– Я останусь ждать здесь, – повторяет она. – Когда мой супруг вернётся, мы сделаем вино из местного винограда, и оно будет слаще мёда, алее крови.

На миг ей хочется, чтобы Кристиан сорвался, нарушил условия их сделки, сказал что-нибудь, что она не желала слышать. Чтобы с этого забытого богами мыса, с Края Света, в зелёные долины и густые леса пришли вьюги и снежные ветра. Чтобы девушка, так и не дождавшаяся винограда, смотрела в окно на белые сугробы и прозрачные сосульки.

– Он вернётся, – говорит Кристиан вместо этого. – И когда он тебя разбудит, приезжайте к нам.

На лице его странное выражение. Возможно, теперь он лучше понимает того странника, что солгал ему. Возможно, теперь он лучше понимает её, открывшую ему правду.

Он умён, этот мальчик, Кристиан, умён и осторожен. По своей воле – будь у него возможность, будь у него выбор – он никогда не оставил бы своих любимых томиться в тоске по нему. Она позавидовала бы его принцессе, если бы – нет, не проклятье; если бы то, что она любила в своём супруге, не было тем же, из-за чего тот её оставил.

Но всё же – она так благодарна Кристиану, что даже слова, чью ценность её народ всегда равнял с золотом, не в силах этого выразить.

Она привстаёт на цыпочки, чтобы поцеловать его в лоб на прощание: как брата, как отца, как детей, когда они покидали её насовсем, оставляя ей взамен каменные плиты, медленно покрывающиеся мхом. Кристиан моргает – и слёзы, прочерчивающие солёные дорожки на его щеках, застывают льдинками и падают, и разбиваются.

– А теперь иди, – велит она ему.

Много лет прошло с тех пор, когда она даровала своё благословение, но может быть ей – как и страннику, что отправил его сюда, – немного жаль: его или его принцессу, неважно. Пусть его не тронет зима, думает она, пусть лёд и мороз станут ему союзниками, а не врагами. И тогда, когда он убедится в правде, что она ему подарила, пусть они остудят его гнев, охладят его боль.

Кристиан сжимает кулаки крепче, но не пытается удержать её, когда она отступает. Поправляет сумку, наполненную виноградом, закрепляет меч на поясе и лишь бросает на неё взгляд, прежде чем отправиться обратно по их же следам.

Она следит за ним, пока он не скрывается в тумане. С каждым его шагом её воспоминания о тепле исчезают, растворяются: Кристиан словно забирает их с собой. Она не пытается удержать их – нет смысла в подделке. Тот, кто может согреть её, ещё не вернулся из своего плавания.

Мысль об этом заставляет её поспешить. Её новая вечность, новое ожидание кажутся такими заманчивыми, что она сбрасывает башмаки, ступает на мокрые камни. Те сразу же покрываются инеем, и не успевает она дойти до линии прибоя, как волны леденеют, замирают в неподвижности.

Пусть будет так, думает она с нежностью. Пусть с его корабля увидят лёд у берега и скажут ему, и он поймёт, что я жду его. И пусть он не пожелает длить нашу разлуку, пусть спустит шлюпку и на ней доплывёт – а после пойдёт пешком, быстро-быстро, потому что её лёд будет таять и трескаться под его ногами.

И тогда – думает она, опускаясь вниз, кладя голову на сложенные руки, засыпая, – я расскажу ему. Про наших детей, про детей наших детей, про Кристиана и ту, чьё имя я не знаю. И я сделаю это сказкой – лучшей из всех, единственной из всех, сказкой сказок, – и она будет непременно с хорошим концом, как все, что начинаются с поцелуя, с принца и принцессы, с встречи под омелой на ветке дуба.

Но прежде чем её разум падает в блаженную бездну пустоты, в сон настолько глубокий, что века пролетают в нём подобно дням, ей снится – мимолётным видением, единомоментным проблеском – прошлое, будущее и настоящее, переплетённые так крепко, что даже она не отделит их друг от друга. Ей снится воин, входящий на палубу корабля, блики солнца в дубовой листве её родины, ей снится мальчик, идущий назад сквозь метель, что более не способна ему навредить, и этот же мальчик, повзрослевший, с инеем на висках и новыми шрамами, заработанными почётнее, нежели падением с дерева.

И ещё ей снится: в высоком замке девушка комкает письмо, а затем, опомнившись, бережно расправляет его и перечитывает, перечитывает, перечитывает, пока у неё не заболят глаза. Её утешают лекари, прибегают к постели братья и сёстры, её отец радуется, что она идёт на поправку, и она касается их рук ласково, но не отводит взгляда от окна, обращённого на север.

И ещё: девушке этой подносят вино, сделанное из винограда с Края Света, и она благодарит, улыбается, отпивает и, зажмурившись, сглатывает с усилием – оно горчит.

Веди меня. Катя Весёлая

Старый фургон раскачивался, скрипел, и казалось, больше ничего и нет в этом белом мире: только обтянутые кожей дуги, лошадиные крупы и вата, которую кто-то рвёт клочьями и кидает в небо.

Лошадьми, как всегда, правил Мако. Надвинув шляпу на самые глаза, плотнее закрутившись в одеяло, он сидел на облучке, попыхивая трубкой. Цвет его прищуренных глаз был такой же седой, как и небо над их головами. Тиму вовсе не нужно было заглядывать старику в лицо, чтобы знать это. В редкие минуты, когда Мако открывал рот, он произносил не более пары слов, и лишь однажды горячее пиво сподвигло его на целую речь: старик сделал глоток, сплюнул и признался, что живёт на этом свете дольше, чем кто-либо мог бы себе позволить, но ещё никогда не пил такого дрянного пойла.

Тим с тоской глянул на горизонт – не покажутся ли огни посёлка. Это старости достаточно воспоминаний, чтобы перебирать их в мыслях. Юность жаждет новых открытий, событий, знакомств. Но кругом была одна и та же унылая картина. Тогда он смахнул снег с меховой куртки, отодвинулся вглубь фургона, куда не доставали назойливые ветряные пальцы, и выкатил из рукава стеклянный шар. Когда-то он очень любил такие штуки. С оленями, ёлками, домиками. Ребёнком он верил, что если разбить шар, – случится чудо. Дети вообще легко верят во всякие небылицы. Шар, похожий на этот, подарил ему отец перед тем, как уехать. Несколько домиков, конюшня, а по кругу катятся сани, запряжённые парой лошадей. Тим очень дорожил подарком. Ему казалось, что если долго вглядываться, то сани повернут к дому, и в крохотном окошке загорится свет, а потом отворится дверца… Но время шло, отец не возвращался. Последнее письмо от него пришло в декабре, на его, Тима, день рождения. Мать, пряча покрасневшие глаза, сказала, что отец поздравляет его. У него всё хорошо, только из-за сильных буранов замело дороги, потому приехать он пока не может.

Тим любил снег. Тогда ещё любил. И не понимал, что мешало отцу добраться до железнодорожной станции на лыжах.

В тот бесснежный год, когда так хотелось чуда, Тим взобрался на стул и со всей силы грохнул своё сокровище об пол. Вернувшаяся с работы мать устроила ему нагоняй и не взяла с собой на площадь, где весь их маленький городок собирался каждый год, чтобы у сверкающей огнями елки поздравить друг друга с праздником и обменяться скромными подарками. Всё это было сущей ерундой в сравнении с тем, что чуда так и не случилось, – мостовая блестела от луж, а палисадник украшала прошлогодняя травяная щетина с проплешинами голой земли.

Отец так и не вернулся.

И вот теперь, когда время потеряло своё значение, а зима стала символом вечности, Тим понимал, что можно не любить снег. Понимал и до боли в глазах вглядывался в стеклянный шар, в котором дома теснили друг друга, а улицы были прямые, как стрела. Мир, который отсюда казался сказкой – или глупым далёким сном.

 

Он спрятал шар в рукаве, прислонился к сундуку и закрыл глаза, позволяя дороге убаюкать себя.

* * *

Когда ему исполнилось двенадцать, мать сказала, что он уже большой, а она хочет жить, поэтому снова собирается замуж. Он так разозлился, что ушёл из дома. В тот вечер была жуткая метель.

Поначалу хотел сесть на поезд и уехать на север к отцу, но денег на билет не хватило, и он просто пошёл вдоль путей. Шёл, пока злость гнала вперёд, а потом упал и лежал так, в надежде, что мать опомнится, кинется его искать…

– Вставай.

Он открыл глаза и увидел склонившееся над ним бородатое лицо под большой мягкой шляпой.

– Чей ты?

Тим открыл рот, чтобы ответить, и понял, что не знает, что сказать. Старик помог ему подняться.

– С караваном шёл?

Он мотнул головой. В губы ткнулось горлышко фляги.

– Пей.

Вместе с обжигающим глотком вернулись чувства, и он понял, как сильно замёрз. Так начался бесконечный путь через метель. Ему казалось, что они бредут по кругу, но сменялись и никогда не повторялись города, постоялые дворы и просто сараи, занесённые снегом. Тим никогда не задумывался, откуда берётся овёс для лошадей и еда, почему дома топят дровами и освещают мягким светом закопчённых масляных ламп. Его спаситель назвался Мако. Он не тратил силы на лишнюю болтовню, и Тим очень быстро научился понимать его без слов: в этом заснеженном мире казалось, что каждый раз, когда ты открываешь рот, тебя покидает частичка тепла.

На стоянках Мако давал кукольные представления или вырезал зверей из очередной деревяшки, устроившись рядом с тёплым очагом или просто у костра. В таких местах они пересекались с другими путешественниками, которые рассказывали свои истории. Но даже жар огня, выпивка и компания не могли разговорить старого кукольника. Зато Тим, отогревшись, так и сыпал вопросами. Как называется город? Далеко ли отсюда до ближайшей станции? Где найти телефон, чтоб позвонить матери?.. Время шло и вопросы менялись. Куда мы идём? Откуда и куда идут все эти люди? Почему не прекращается снег? Когда настанет лето?.. С каждым новым очагом вопросов становилось всё меньше, пока не осталось совсем.

Как Мако находил дорогу в этой белой мгле, Тим не знал, но только расчищенные города или занесённые снегом посёлки, постоялые дворы – каждый раз, как по волшебству, вырастали перед ними, готовые приютить и обогреть. Но, как и случайные знакомцы, они были каждый раз новые, и Тим уже не старался запомнить их лица и имена. Единственное, что оставалось неизменным, – скрипучий фургон, несколько старых кукол в сундуке и вечный путь сквозь метель.

Но два дня назад всё изменилось… Дорога привела их в небольшое селение, выросшее вокруг гостиницы с утешительным названием «Приют отчаявшихся». Несколько пристроек, задний двор, конюшня… Свет в окнах второго этажа и несколько крытых санных повозок говорили о том, что здесь остановился целый караван, и Тим, отведя лошадей на конюшню, торопился поскорее разделаться со своими обязанностями. Новые лица, новые истории – единственное, что скрашивало его унылое сонное существование. Он был бы счастлив сменить старый фургон на место караванного сопровождающего, но для этого нужна была лошадь. Лошади у Тима не было, денег, чтоб её купить, тоже. Да и Мако хоть и выглядел крепким, всё тяжелей переносил переезды и явно нуждался в своём юном помощнике.

– А ты вырос, Тим! – раздалось за спиной.

Он чуть не выронил из рук седло и быстро обернулся.

Жёлтый корсаж платья, выглядывающий из-под тёмно-синей шерстяной накидки. Гладкие чёрные волосы. Нежная улыбка. И глаза, светлые с лёгкой зеленцой, словно старое золото. Взобравшись на перегородку стойла, девушка разглядывала его, по-птичьи склонив голову набок. Тим был уверен, что никогда не встречал её раньше, однако незнакомка не казалась ему чужой. Едва ли она была старше его и такая красивая, что он растерялся.

– Ты меня узнала? – спросил и тут же смутился, сообразив, что ляпнул глупость.

Она покачала головой.

– Не узнала бы. Тебе сьтоит побриться. И немного подсьтричься, а то зарось как як, – рассмеялась.

Она с лёгким присвистом выговаривала некоторые слова, отчего они звучали по-особому мягко. Тим мотнул головой. Обычно он завязывал волосы в хвост, но шнурок куда-то подевался, и теперь они постоянно мешали.

– Наримэ! – прогремело в проходе. – Куда ты опять запропастилась?

Девушка оглянулась через плечо, затем быстро зашептала:

– Приходи посьле ужина, комната под самой лесьтницей. – Она улыбнулась и спрыгнула, как птица с ветки. Фырр – и нет её.

За ужином собрались все постояльцы и живущие в гостинице служащие. Тим старался сохранять невозмутимый вид, но это ему удавалось с большим трудом – глаза так и следили за Наримэ. А она, не обращая на него внимания, порхала по залу то с корзинкой хлеба, то с подносом, уставленным тарелками, но, наклонившись, чтобы поставить на стол блюдо с пирогом, задела его рукавом, и Тиму показалось, что в зале повеяло тёплым ветром.

* * *

– Ну вот, так намного лучше. – Наримэ отступила назад и подняла руку с ножницами. – А ты красавчик!

Тим взял со стола небольшое зеркальце в плетёной рамке. Он помнил и всегда ощущал себя нескладным двенадцатилетним подростком с ломающимся петушиным голосом, неуклюжими манерами и колючим ёжиком тёмных волос. Конечно, за время, проведённое с Мако, волосы отросли и голос поменялся – обрёл глубину, стал твёрже, – но неуклюжесть никуда не делась. Во всяком случае, в общении другими людьми. Сейчас же из зеркала на него смотрел вполне взрослый хмурый парень. Наримэ притащила тёплой воды и аккуратно выбрила его, заметив, что ему бы хорошо научиться делать это самому. Волосы она обрезала не слишком коротко – пряди у лица доставали до подбородка, и Тим с лёгким раздражением подумал, что теперь их тяжело будет собрать в хвост.

Девушка присела рядом с ним на кровать, словно любопытная птица, и наблюдала за тем, как он заново знакомится с собой. Тим отложил зеркало. Едва он пришёл, как она закружила его, заболтала, щебеча о том, что стыдно молодому человеку не ухаживать за собой, и усадила стричься. Теперь он хотел вновь вернуться к вопросу, который занимал его всё это время, но, едва взглянув в глаза Наримэ, сказал не совсем то, что собирался:

– Как ты думаешь, они действительно бывали в тех краях, о которых рассказывают? Или просто выдумывают все эти байки для тех, кто не может проверить?

Она отшатнулась от него, как от безумца, но почти тотчас же придвинулась обратно и нежно коснулась пальцами бритой щеки. Тим задержал вдох – ещё никто не касался его так.

– Ты не помнишь ничего, кроме сьнега? Бедный мальчик! Сьтарый Макгоо разве не…

Она не договорила. – В коридоре раздались тяжёлые шаги, и Наримэ, подхватив пышные юбки, вспорхнула с кровати, метнулась к двери и бесшумно задвинула тяжелый засов. Затем так же быстро вернулась на место.

– Ш-ш-ш, – прижала палец к губам.

Дверь толкнули.

– Наримэ, ты спишь? – раздался ворчливый голос хозяйки.

Тим замер, боясь шелохнуться, и снова посмотрел на дверь. Что, если его застанут здесь?.. Но Наримэ с заговорщицкой улыбкой повернула его лицо к себе и поцеловала…

* * *

Когда Тим прокрался в их с Мако комнату, за окном уже светало. Он старался сделать вид, что ничего не изменилось, но постоянно ловил себя на том, что улыбается. Всё, даже бесформенная, отдающая плесенью шляпа Мако, казалось ему чудесным. Он надеялся, что старик не станет задавать вопросов, так оно и вышло. Казалось, тот и вовсе не заметил его отсутствия. Однако, глянув на новую стрижку и сбритую щетину, одобрительно кивнул. Но за завтраком, едва пригубив кружку чая и подняв пару ложек горячей каши, поднялся с лавки и бросил Тиму:

– Запрягай.

Тот поднял голову, не веря своим ушам.

– Но мы ведь только вчера приехали!

Мако не ответил – он отошёл к стойке распорядиться, чтоб им завернули с собой недоеденное. Тим в смятении выскочил за дверь. Никогда ещё не бывало такого. Добравшись до селения, они оставались там на несколько дней, а то и дольше. Что заставило Мако гнать лошадей в путь, едва проснувшись? Или же это из-за того, что Тим не пришёл ночевать? Но он и раньше, бывало, оставался в общем зале до утра, слушая рассказы других приезжих, а отсыпался позже или в пути.

Наримэ! Он не мог уйти просто так. Мысль, что он больше никогда её не увидит, обожгла холодом. Маленький огонёк тепла в этом мире вечного снега – он едва нашёл её и вот-вот потеряет снова.

Тим взлетел по ступенькам, но у самой комнаты остановился. Что он ей скажет? Не посмотрит ли она на него как на предателя? Но ведь он ничего не обещал, и это она, сама… Воспоминания о прошедшей ночи вспыхнули с такой силой, что он стиснул зубы. Робко постучал – ему не открыли. Тогда он толкнул дверь. Внутри никого не было. Кровать аккуратно застелена, даже пол подметен от обрезков его волос.

Будто ничего и не было.

Он спустился на кухню, заглянул в баню, где две раскрасневшиеся прачки стирали бельё. Наримэ никто не видел. С тяжёлым сердцем отправился на конюшню. Ехать верхом не было сил, поэтому он не стал седлать Голубчика, а просто вывел лошадь из стойла. Он никогда не задумывался, хотят ли кони покидать тёплые стены конюшни и продолжать бесконечный бег, а теперь ему показалось, что Голубчик упирается и с сожалением косит глазом в сторону охапки душистого сена. Сено… Тим остановился. Откуда в мире, где никогда не бывает лета, цветущие травы? Откуда хлопок для стёганых штанов и лён для рубахи? Откуда сушёные фрукты, чтобы щедро приправить кашу, которую они ели на завтрак? И сама каша…

Он решительно двинулся к выходу, ведя на поводу коня, намереваясь при случае обо всём расспросить если не Мако, то кого-нибудь ещё, но не успел выйти наружу, как по конюшне пронёсся синий вихрь, и ему на грудь упала Наримэ.

– Что…

– Молчи! – Она обвила руками его шею и притянула к себе… – Держи… это твоё… когда-нибудь… – Что-то сунула ему в ладонь, а он ловил её слова между поцелуями, порываясь ответить, спросить, но Наримэ не слушала. – Макгоо… не должен… знать… А теперь… прощай…

Пока он, ошалевший, раздумывал, кинуться за ней или пойти к Мако и прямо заявить ему, что не хочет больше никуда ехать, решимость таяла. Голубчик, предоставленный сам себе, вернулся в стойло и задумчиво жевал сено, а со двора уже доносилось настойчивое ржание Паданки. Тим поднял упавшие поводья и потянул коня за собой.

Никогда ещё старик не гнал лошадей, как в то утро. Тим намеревался поспать, но мог только сидеть, вцепившись в край обтянутой кожей дуги. Все вопросы высыпались из головы от бешеной скачки.

– Куда мы так спешим? – крикнул он.

– Буран, – коротко ответил Мако.

Тим нахмурился. Они и раньше попадали в пургу, но никогда ещё это не тревожило старика настолько, чтобы гнать лошадей во весь опор. Да и разумнее было бы переждать непогоду на постоялом дворе, чем пускаться в путь. Но Мако никогда ничего не объяснял.

Когда первый порыв ветра нагнал их, Тиму стало не по себе. Словно какое-то чудовище пронеслось над ними, тронув огромной ладонью крышу фургона, – дуги со стоном просели, но выдержали. Буря унеслась вперёд, но не успел Тим выдохнуть, как сзади послышался нарастающий рёв. А спустя мгновение хлопнул, раздаваясь по шву, задний полог, и в фургон ворвался ледяной кулак. Казалось, вьюга хочет схватить его, Тима, и вытянуть наружу. Но щёлкнул кнут, и прозрачные пальцы рассыпались снежной крупой.

– Эйть! Эйть! Фью-ю-ю! – подгонял лошадей Мако, и они неслись вперёд так, словно убегали от самой смерти.

А потом буран их обогнал, и мир завертелся кувырком. Снежный калейдоскоп крутился и крутился, Тима вжало в стенку фургона, разорванный полог хлопал, как парус, и, казалось, они вот-вот взлетят. А может, и в самом деле взлетели. Тим не выпускал дуги из рук, капюшон съехал ему на глаза, и он ничего не видел. Только слышал, как щёлкает кнут, как бренчат бубенцы на сбруе, и чувствовал, как проваливается в бездну вместе с Мако, фургоном и отчаянным ржанием испуганных животных…

На ночевку остановились в поле. Буря унеслась вперёд, будто потеряла их. Усталые кони дрожали. Паданка легла прямо на снег и отказывалась встать. Тим, пробираясь в глубоких сугробах, поспешил обтереть лошадей и накрыть тёплыми попонами. Затем отправился к фургону за овсом.

Снег ещё сыпал, но привычно, неторопливо. Ветер лениво сдувал его с крыши фургона. Мако зажёг фонарь и осмотрел повреждения. Он ни словом, ни жестом не показал, что думает, но по тому, как старик поджимал тонкие губы, как двигался рывками, Тим чувствовал – Мако сердит, и именно на него, Тима. Когда они, закончив латать полог и наскоро скрепив треснувший борт, сели ужинать остатками холодной каши, сложенной хозяйкой в глиняный горшок, ему показалось, что Мако пробормотал: «бесова кукла». Но, возможно, он просто сказал «без соли невкусно».

 

Клонило в сон, но фургон больше не казался хорошим убежищем. Тим взял одеяло и устроился между лошадьми, прислонившись спиной к тёплому крупу Голубчика. То, что произошло, напугало его, но не настолько, чтоб в сердце поселился страх. Происшествие скорее встряхнуло, прогоняя сонливость прошлых лет. И куда ярче разгорелось внутри воспоминание о прошлой ночи, согревая, будоража. Тим оглянулся на фургон и потряс рукавом – шар выкатился на ладонь. Тёплый, стеклянный, прозрачный. А внутри, словно вырезанные резцом опытного мастера, поднимались высокие многоэтажные здания. Дорожные нити между ними были заполнены миниатюрными повозками. В памяти всплыли давно забытые слова: небоскрёбы, автомобили… Он перевернул шар – и под миром закружился серебристый снег.

Поначалу ему хотелось выкинуть обидную безделушку в снег. Но… Чуда всё равно не случится. Пусть будет хоть что-то на память о той, которая так внезапно появилась в его жизни, перевернула вверх тормашками и так же внезапно из неё исчезла.

* * *

Как и всегда, его разбудила остановка. Шум множества голосов, ржание лошадей и собачий лай ворвались под крышу фургона, прогоняя дремоту. Тим выглянул наружу и увидел вывеску «Петушиная шпора». Глянул на золочёный флюгер, на полосы тёплого света из-под закрытых ставен и спрыгнул в снег. Когда вернулся Мако, лошади уже были в конюшне, а Тим, откинув полог, ждал дальнейших указаний. Старик взял промокшие одеяла и указал на сундук. Сердце радостно забилось – Мако собрался давать представление, а значит, они могут задержаться на несколько дней.

Что может быть притягательней для ребёнка, чем сундук кукольника? Все эти отполированные множеством прикосновений деревянные руки и ноги. Платья из обрывков материи. Булавка, заменяющая Рыцарю меч, и бумажная корона Принцессы. И безнадёжно измятые от долгого затворничества в сундуке драконьи крылья. Сам Рыцарь с дурацкой ухмылкой на пол-лица никогда не смешил Тима, скорее, вызывал жалость. А Король с облупившейся краской на бороде напоминал ему самого Мако. Зеркало Наримэ напомнило Тиму о том, что он давно вырос, но спящие в сундуке куклы по-прежнему вызывали в нём чувство, будто он прикасается к тайне. Возможно, оттого, что никаких других игрушек у него не было, – Мако с самого начала дал понять найдёнышу, что звери, которых он вырезает, раскрашивает и оставляет на прилавке, – это плата за постой, а вовсе не игра.

Что же касается спектакля, то— это была обычная сказка о том, как на королевство напал Дракон, и Король пообещал свою дочь в награду тому, кто избавит их от напасти. Взрослым нравилось, а дети пугались, и Мако, видимо, попытался сделать историю повеселее, нарисовав улыбку Рыцарю, но она выглядела нелепо на стиснутых губах деревянной куклы.

Старик разыгрывал представление сам, дёргая за нитки кукол, и Тиму со стороны казалось, что персонажи мучаются, играя чужие роли. Когда спектакль закончился, Тим снова потянул за нить, снимая кукол, и ему пришло в голову: а вдруг и он, и Мако – тоже марионетки? И чья-то невидимая рука ведёт их сквозь метель всё это время только для того, чтобы когда-нибудь раздвинулся лоскутный занавес, и они сыграли свои роли для благодарных зрителей?

Засыпая, он вернулся мыслями в комнату под самой лестницей, и почувствовал, как натянулась тонкая нить, связавшая его с Наримэ. Встретятся ли они ещё когда-нибудь или она так и останется в памяти волшебным воспоминанием?

Он долго ворочался в слишком мягкой и душной постели, прежде чем уснул. Когда проснулся, звуки известили его, что жизнь в гостинице давно кипит. В коридоре не смолкал топот, то и дело слышались голоса и смех постояльцев. Кто-то заселялся, кто-то съезжал. Может, от этого привычного шума, а может, оттого, что сон немного размыл печаль, стало легче. Он оделся, ополоснул лицо холодной водой из кувшина и поспешил вниз. Какие новости принесёт новый день?

Но в общем зале народа было немного: несколько охотников, плотник с семьей – отец, мать и трое рослых сыновей, в уголке примостился бард, а на низком табурете у очага Мако перебирал стопку деревянных поленец. Когда спустился Тим, он как раз крутил в руках вздувшуюся деревяшку. Коряга выгибалась, будто внутри неё находился пузырь. Тим думал, старик отправит её в огонь, но тот неожиданно обратился к нему, словно знал, что помощник стоит у него за спиной:

– На что похоже?

Тим подошёл ближе и взял полешко из скрюченных узловатых пальцев. Если Мако не отбросил его сразу же, значит, возьмёт в работу. Провёл кончиками пальцев по гладкой круглой выпуклости, по остаткам шершавой коры с другой стороны. Грубая, будто засохшие струпья, но не крошится. Как взъерошенные перья на крыльях птицы, привычной к холоду. Другие тут не выжили бы.

– Снегирь?

Мако отнял у него деревяшку и довольно кивнул. Получив у хозяйки тарелку с золотистым омлетом и парой до хруста прожаренных шкварок, Тим занял место за столом. Он ел не спеша и больше ушами: разговоры, наполнявшие зал, хоть и не насыщали желудок, зато утоляли иной голод. Семейство плотника тихо обсуждало переход на новое место. Видимо, не в первый раз – сыновья рвались в неизвестность, им опостылело это местечко в три дома, а тут ещё охотники громко делились впечатлениями о городке, который возник не так давно, но быстро строился. Глава семьи – худой узколицый мужчина с глазами чуть навыкате – не спешил покидать обжитое место, утверждая, что, чем больше народа, тем выше конкуренция. Ему вторила монотонная мелодия из угла, где о чём-то своём задумался бард. «Ш-шорх, ш-шорх», – выговаривал нож в руках Мако. «Бдзынь, крррх, скрук-скрук», – звенела на кухне посуда, скрипели половицы под ногами проходивших мимо людей. И даже снег за окном падал так умиротворённо, что Тим будто вновь вернулся в то далёкое время, когда это всё было ему в диковинку, и всё удивляло, и радовало, и приводило в небывалый восторг.

– Ах, какое чудо! – нарушил спокойный ритм гостиничной жизни женский возглас.

Тим поднял голову от тарелки.

Вытянув руку, чтоб лучше видеть, Мако рассматривал снегиря. Надутая грудка птицы, казалось, вот-вот лопнет от самодовольства, круглый глаз поглядывал на всех с превосходством, а пёрышки чуть взъерошились, давая понять, что птиц готов оспаривать любое мнение. Тим улыбнулся – мастером Мако был отменным, его игрушки всегда приводили в восторг окружающих. И вдруг… Словно кто-то протёр окошко в заледенелом от мороза стекле, – вспыхнуло воспоминание: Мако хмурится с деревянной птицей в руках – выпал сучок, и в клюве изящной синички засветилась дырочка. Тим, тогда ещё совсем мальчишка, сидел рядом и не отрываясь следил за работой мастера.

– Брак. – И старик хотел кинуть птицу в огонь, но мальчик удержал его за руку.

– Отдай её мне! Пожалуйста, Мако!

Тот медлил. Тим знал, что это означало – из-под ножа Мако никогда не выходили бракованные игрушки. Малейший недостаток – и недоделка летела в огонь. К слову, такое случалось редко. Это Тим, пытаясь освоить ремесло кукольника, перепортил кучу дерева, но Мако не ругал его за это – пусть руки не слушались мальчика, зато он умел с одного взгляда увидеть, чей образ скрывается в необработанном куске древесной породы.

Он молил взглядом, и старик сдался. Позже Тим сам раскрасил маленькую синичку. Синий хвост, чёрные крылья и пёрышки на головке. И конечно, ярко-жёлтая грудка.

– Ты будешь только моей, – прошептал он птице, любуясь своим творением.

Но Мако, увидев раскрашенную птицу, отчего-то охнул, а затем грубо вырвал её из рук Тима.

– Не твоё, – кузнечным молотом рухнул приговор.

Птицу старик унёс, а Тим больше никогда не проявлял интереса к работе кукольника, ограничившись заботой о лошадях. Он думал, что синица отправилась в огонь, как все его прочие корявые поделки. Но теперь его обожгло внезапной радостью и ужасом узнавания. Тонкие запястья, длинные цепкие пальцы, звонкий переливчатый голосок… Порывистая, лёгкая, смешливая…


Издательство:
Де’Либри
Поделиться: