Название книги:

Новая фантастика 2021. Антология № 5

Автор:
Василий Головачев
Новая фантастика 2021. Антология № 5

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Сборник

Новая фантастика 2021. Антология № 5

© Новая фантастика, 2021

© Издание. Де'Либри, 2021

Предисловие

В далеком уже 2016 году клубы «Настоящий писатель» и «Бумажный слон» замахнулись на создание самой крупной премии для начинающих русскоязычных фантастов. И помимо масштаба конкурса, главной целью было создать некий трамплин в карьеру для талантливых начинающих авторов отечественной фантастики.

После длительного изучения существующих конкурсов, за образец был взят один из самых эффективных конкурсов в мире с точки зрения создания новых имен в фантастике – «Писатели Будущего» (Writers of the Future), основанный еще в далеком 1983 году писателем и философом Л. Роном Хаббардом. Будучи одним из самых читаемых авторов США первой половины XX века, Хаббард знал, как трудно бывает пробиться в профессию, и хотел поддержать достойных новичков. Решением стал конкурс фантастического рассказа для начинающих авторов, который поддержали коллеги и старые друзья писателя – Роберт Хайнлайн, Рэй Бредбери и Роджер Желязны.

Данный конкурс существует до сих пор, в жюри одни легенды фантастики сменяются другими, а число победителей, которые получили тот самый билет в профессию, к 2019 году превысило 150 человек. Конкурс помог зажечь такие звезды как: Дэйв Вулвертон, Роберт Рид, и Нина Кирики Хоффман.

Организаторы «Новой фантастики» уверены, что среди русскоговорящих авторов никак не меньше талантливых фантастов, чем среди англоязычных, а значит нужно взять все лучшее из проверенного конкурса и адаптировать его к русской действительности. Идея нашла отклик у русских фантастов, и жюри первого сезона состояло из звезд жанра. Начинающие авторы тоже не обошли идею стороной и в первый же год на конкурс было прислано почти 800 работ. А вручение премии на Новом Арбате в мае 2017 года и вовсе было оценено рядом старожилов индустрии как одно из самых ярких литературных мероприятий года.

Сегодня «Новая фантастика» это уже конкурс с некоторой историей. В жюри находятся не только звезды, но и живые легенды отечественной фантастики, суммарный тираж сборников перешагнул отметку 4000 экземпляров, сравнившись с числом присланных работ на конкурс. Но главное достижение – десятки публикаций победителей прошлых лет, включая три романа победителя 2018 года – Яны Летт.

И в сборнике 2021 года вы найдете не только лучшие рассказы пятого сезона конкурса, но и свежие рассказы от победителей прошлых лет, как дань этой самой истории и небольшая поддержка выпущенных когда-то во взрослую жизнь новичков.

Мы очень надеемся, что вам понравится этот сборник, и вы запомните этих авторов. Ведь в конечном итоге, судьба победителей находится именно в ваших руках – в руках читателя.

Приятного чтения!

Организаторы конкурса «Новая фантастика»

У моря на крае земли[1]. Татьяна Шохан, Полина Бухштабер

Вот как начинается эта история: юный принц целует девушку в хрустальном гробу, и она открывает глаза. Не сразу, конечно же, – вначале кожа её из посеревшего от времени белого мрамора становится нетронутым снегом, чуть окрашенным закатным солнцем, потом начинают дрожать светлые ресницы, тонкие губы размыкаются для вдоха. Она просыпается медленно, как поднимаются к поверхности пловцы, чьи поясные сетки наполнены тяжёлыми жемчужными раковинами.

Вот ещё деталь: лишь истинная любовь могла пробудить её, и поэтому она смотрит на юношу с разочарованием, когда понимает, что он не тот, кого она ждала.

Он отступает на шаг, как будто осознавая свою вину, и не подаёт ей руки, когда она поднимается. За это она благодарна – нет причин играть нежного влюблённого. Не ему подавать ей руку, и не его руку ей принимать.

– Я снял с тебя проклятье, – говорит он наконец.

Смех – не смех, память о нём – дрожит у неё в груди, но юноша слишком молод, чтобы знать разницу между проклятьем и благословением, так молод – младше её детей, думает она, прежде чем вспоминает, что даже у детей её детей могилы уже озеленены мхом и укрыты травой. Так молод, и поэтому он добавляет, словно смутившись:

– Я слышал, что твой народ всегда платит за услугу услугой.

Он слышал верно. Может так статься, что теперь те, кто делят с ней кровь, следуют другим законам, но раньше – когда она взрослела под сенью столетних дубов – не ответившего добром на добро презирали, как самую ничтожную из существующих в подлунном мире тварей. Но вот чего он не знает: то же касалось и мести, оплаты злом за зло, и ей позволено решать: спас он её из заточения – или нарушил покой, разбудив не вовремя.

Но никто не сказал, что истинная любовь должна быть направлена на неё, и он стоит перед ней дрожа от страха, но стоит, и она так долго спала – но недостаточно, чтобы забыть, какой ценой достигается подобная смелость.

– Я должна тебе, – соглашается она. Её собственный голос после стольких лет молчания кажется ей чужим. Ей чудится, что когда-то он был мягче, теплее. – Чего же ты желаешь?

Он переступает с ноги на ногу, как от неудобства. Лишь тогда она понимает, что он дрожит не от страха – но от пронизывающего до костей холода.

* * *

На самом деле, эта история начинается не с поцелуя. Поцелуй – всего лишь последствие, неизбежное, как круги, расходящиеся от брошенного в воду камня. История начинается с принца и принцессы – хотя и это ложь. Их кровь несёт оттенок той самой метафорической голубизны, но королевы и короли никогда не вписывали свои имена в их родовые древа. Но ради сути истории, ради её красоты, давайте назовём их принцем и принцессой – в конце концов, если бы благородство рода определялось благородством души, все короны мира лежали бы у их ног.

История начинается с того, что принцесса прижимает к губам, нежным, точно розовые лепестки, платок, и платок этот окрашивается алым.

На первый день к её постели приходят двенадцать королевских магов. Они касаются её лба, капают маслом полыни на запястья, чертят мелом и углём руны вокруг кровати. Но принцесса только улыбается им слабо и бледнеет с каждой встреченной ночью.

На седьмой день к её постели приходят городские знахарки. Они носят похожие одеяния из выцветшей ткани, одинаково морщат носы и не покрывают рыжие головы, оттого принц всё время сбивается, когда пытается их сосчитать. Но их розмарин, шалфей, ромашка не помогают ей, как не помогают и болотные огоньки, пойманные в глиняные горшки, и настои из перетёртых панцирей улиток.

На тринадцатый день в ворота стучится странник, и принц его едва не прогоняет – потому что когда мы больше всего на свете жаждем хоть малейшего проблеска надежды, мы одновременно столь же сильно боимся в нём разочароваться. Но у странника длинная борода, последний чёрный волос в которой исчез ещё много осеней назад, и мягкие руки; и принцесса, когда он всё же подходит к ней, впервые за неделю находит в себе силы приподнять голову с подушки.

Потому принц падает перед странником на колени, стоит им выйти за двери спальни. Странник поднимает его ласково, как дорогого брата, как любимого сына. Верно, его мудрость не обходит вниманием ни тёмные круги под глазами принца, ни отчаяние в чертах его лица.

– Налейте ей вина, – роняет странник наконец. Может, он жалеет принца; может, принцессу. – Вина из винограда, что растёт на Краю Света.

Во взгляде его за усталостью прячется тьма – не враждебная, сочувствующая тьма летней ночи, но принц слишком светел, чтобы её заметить.

Её замечает она – та, кого он разбудил, та, чей сон он прервал, – замечает даже сквозь вуаль слов чужого рассказа. Но принц – Кристиан, говорит она про себя и сводит брови: она так давно не запоминала чужие имена, что теперь оно кажется прикосновением железа к обнажённой коже, – не спрашивает, и она об этом не говорит.

– Хорошо, – вот что отвечает она вместо советов, вместо уговоров, вместо упрёков в адрес жалости, что может оказаться более жестокой, чем изначальная твёрдость. – Я проведу тебя к Краю Света.

* * *

Они отправляются в путь на рассвете. Храм, чьи подземелья она однажды выбрала местом отдыха, теперь разрушен; от города же, на окраинах которого он стоял, нет и следа.

– Прости, – Кристиан натягивает поводья, повозка слегка вздрагивает, когда они объезжают большую выбоину. – Тут, наверное, всё не так, как было, когда ты… – он неопределённо машет рукой, не зная, как сказать, чтобы не показаться невежливым.

Она качает головой, но молчит. Следы человеческих жизней имеют для неё мало значения. Трава же на лугах зелена, как и прежде, чистое небо всё так же подобно бирюзе, уходящая вдаль дорога – песчаной змее, замершей в неподвижности. Но нет смысла объяснять это человеку.

На Кристиане всё ещё надет плащ, в котором он спускался вниз, но он не спешит его снять. В этом наверняка её вина: солома, что покрывает дно повозки, чуть подбелена инеем, словно пролежала в продуваемом ветрами сарае целую зимнюю ночь. За Тропой, которой она собирается его провести, будет ещё холоднее, думается ей. Надо сказать ему, чтобы купил тёплую одежду.

В ближайшем городке Кристиан покупает тёплую одежду и для себя, и для неё, хотя она заранее предупреждает, что в этом нет необходимости. И обувь – хотя она могла бы и дальше идти босиком.

И ещё он говорит – много. Об их пути, о своём доме, о той, ради которой отправился в путешествие. Это снова напоминает ей о том, как он юн и как она – стара, сказали бы люди, но понятие старости всегда считалось синонимом увядания, а пока что она цветёт всех ярче, всех безудержней. И всё же когда-то человеческое племя боготворило её народ, когда-то – приравнивало к диким животным, и ей достаточно лет, чтобы об этом помнить.

 

Но Кристиан не несёт в себе ни тени раболепия, ни оттенка снисходительной гордости, которую чувствуешь, глядя на полезный инструмент. Его свет не пятнает ни горечь потери, ни налёт страха.

Он смотрит на неё как на друга, на равную – и забывает, что она ни то, ни другое.

* * *

Врата холма закрыты плющом и вьюнками. Никто не проходил этой Тропой уже много лет.

Значит ли это, что Кристиан искал именно её, потому что больше никто не мог его провести? Неужели ныне меж дубов севера не слышно звонких голосов, прославляющих середину зимы, среди южных болот не зажигаются сотни огней во имя Кленового короля, в сумеречных долинах востока не подносят путникам каштанового вина в чашах, вырезанных из коры?

Она повторяет про себя: «Никого не осталось» и прислушивается к эху этих слов глубоко внутри. Ей кажется правильным, что они отдаются, множатся, словно стоголосые плакальщицы горюют об этой потере, но она не обманывается: эхо всегда было следствием пустоты.

Вот что остаётся внутри неё: огромная ледяная пещера – и ничего в ней.

Это должно было бы её испугать. Она помнит, что любила своих сестёр и братьев, пусть и покинула родные леса, пусть со временем их связь истончилась, износилась. Но воспоминания – это всего лишь воспоминания. Она не чувствует ни бесконечной печали, как всякий раз, когда думает о детях, ни всепоглощающей тоски, предназначенной тому, кто пока к ней не вернулся.

Ни страха.

– Можешь звать меня Бьянка, – говорит она Кристиану на первом привале.

Это единственная ночь, которую они проведут на Тропе. Дороги её народа и впрямь темны и извилисты – но часть пути, которая иначе заняла бы пару месяцев, они одолеют за полтора дня. Это стоит того, пусть даже им и пришлось оставить повозку, потому что лошади не могут пройти Тропой.

Кристиан сияет. Это такая нелепость – человеческая привязанность к именам, которые не дают ни уверенности в названном, ни власти над ним же. Иногда ей кажется, что дай людям волю, и они дадут имена всему на земле, даже тем существам и понятиям, которым вовек лучше оставаться безымянными. Он и сам представился ей сразу же, стоило им подняться из подземелий наверх, к ярким солнечным лучам, и ей, ошарашенной, изумлённой, оскорблённой его безрассудством, понадобилось время, чтобы вспомнить: людские имена не отражают суть, не несут ни капли той силы, что может стать крыльями и оковами одновременно.

Разумеется, Бьянка – это не её настоящее имя. Её имя – перезвон колокольчиков, шелест ветра в еловых иголках, треск сходящего с рек льда, – не для людских ушей, не для людских языков. Но когда-то своим детям она выбирала прозвища, чтобы те ходили меж смертных неузнанными, смешавшись с толпой.

Бьянкой могли бы звать её дочь, если бы у той были светлые, в мать, волосы, прозрачные глаза. Но та походила на отца точно ягода малины – на другую с того же куста, и прозвище это оказалось ей не по размеру и не к лицу.

– Рад знакомству, Бьянка, – говорит Кристиан.

Его тон излишне серьёзен, но имя в его устах звучит неожиданно-тепло – так, что ей на мгновение чудятся нагретые солнцем лепестки подсолнуха, ластящиеся к её пальцам.

* * *

Вот ещё с чего могла начаться эта история, если бы её вложили в уста талантливым бардам и искусным сказителям, – со встречи под омелой.

Она прокручивает серп в руке, глядя вверх. Дуб гудит листвой тихо, одобрительно, но она не уверена, что сможет забраться по его стволу, как без сомнений сделала бы любая из её сестёр. Из них она младшая, слабейшая, только прошлой луной допущенная стоять в круге, пить лунное молоко наравне со всеми. И поэтому же она не станет просить помощи: слишком ярки в памяти ласковые усмешки, снисходительные поглаживания по голове.

Вот как она встречает его впервые – на окраине леса, терпким полуднем середины лета, в час и день, когда её чары тоньше всего. Когда она оборачивается, он стоит на краю поляны. В их лесах чужаки – редкость, она ни разу не видела ни одного раньше, оттого исчезает в чаще, прежде чем он успевает сказать хоть слово.

Она роняет там серп. Обнаруживает это уже дома, и сёстры подшучивают над ней весь вечер, пока наконец тёмной ночью она не набирается достаточно смелости, чтобы вернуться за ним.

Рукоять серпа обмотана шёлковой лентой, когда она его находит.

Она показывается чужаку через месяц – месяц оставленных на той же поляне орехов, медовых сот, огромных ракушек и розовых жемчужин. Когда она выходит к нему, в волосы её вплетена та самая лента, и он смеётся и опускается на одно колено.

Сёстрам надоедает дразнить их через две недели, ещё через две братья перестают тянуться к оружию при его появлении, ещё через одну отец опускает руку ему на плечо, и он легко выдерживает её вес.

В середине осени она показывает ему свою силу: за миг промораживает едва тронутую льдом лужицу до дна. Когда же он только улыбается, превращает пар его дыхания в сотню снежинок, заставляет его щёки раскраснеться от мороза. Но он берёт её ладонь в свои, и в них она кажется всего лишь немного прохладной, как будто этот холод не идёт изнутри, как будто она просто сплетала узоры из стылых осенних ветров и чуть увлеклась.

Он не боится, и она отбрасывает свой страх. Оставляет его позади навсегда – потому что бабочке, однажды расправившей крылья, больше ни к чему треснувший кокон.

Этой зимой её клан бегает наперегонки по замёрзшему озеру: забава, подсмотренная у человеческих детей. Чтобы скользить, нужно всего лишь немного ловкости и лезвия, прикреплённые к обуви.

Её народ любит игры и принимает новую с радостью, но железо ранит их, поэтому, в отличие от людей, они его не используют. Сильнейшие из сестёр вырезают лезвия из камня, остальные острят дерево, серебро, оплавленный песок или кости. Она же создаёт себе лезвия изо льда – сёстры смотрят с ужасом.

С тех пор она знает, как быстро ужас может превратиться в восторг: всего лишь за то время, что требуется ей, чтобы добежать до другого берега озера, – чтобы добежать до него быстрее всех.

* * *

Чары её народа не могут перевести их через текущую воду. С помощью Тропы они сократили путь минимум вдвое, но теперь впереди земли зимы – её земли, шепчет что-то внутри неё, – и их придётся преодолеть так.

В первый раз волнение касается её вскользь, едва-едва: расчищая место под отдых, она натыкается на засохшие капли крови – недостаточно давние, чтобы не обратить на них внимания.

Ни одно живое существо не должно было тревожить эти земли: спустя столько лет после падения пристани, там наверняка не осталось даже медной монетки, что могла бы привлечь охотников за сокровищами. Но следы кого-то попадаются всё чаще. На местах, где они делают привалы, Кристиан порой находит сломанные ветки и обгрызенные заячьи кости.

Для ночёвок она показывает ему, как делать пещерки из снега – с отверстием наверху, чтобы туда выходил дым от костра. Кристиан быстро учится. Пусть в нём нет азарта путешественника, тот прекрасно заменяет жажда новых знаний. Он расспрашивает её обо всём, что приходит ему в голову, и она могла бы, как обычно, назначить плату за свои ответы, но он и сам рассказывает ей не меньше.

Потому она постепенно смягчается, начинает относиться к нему ласковей, если бы такое понятие всё ещё было ей свойственно, всё еще могло описывать белые зимние небеса и столь же белые поля. Она не ведёт разговоры о чарах, о сборе желудёвых шляпок для духов-помощников, о крови, окрашивающей костяные ножи, – всё это будет чуждо, непонятно человеку. Но кто-то однажды пытался убедить её, что чувства, прорастающие из глубины сердца, одинаковы для людей и для её народа, и, может быть, спустя века она наконец в это поверит.

Поэтому она делится с Кристианом мелочами, ничего ему не дающими, но вызывающими отголоски нежности в её груди. Как её сёстры танцевали под полной луной, как её дети впервые сплетали венки на прощание с летом, как супруг её строил с ними снежные крепости и устраивал войны, а после они возвращались в дом, промокшие, полные усталости и смеха.

Кристиан не напоминает их: он слишком хрупок, слишком человечен. Возможно, именно поэтому она не может отвести глаз, когда он с трудом зажигает костёр: ветки отсырели и дают больше дыма, чем огня. Непривычное, давно забытое беспокойство пробуждается в ней заново.

Этим вечером, собирая хворост для костра, она видела на стволе ясеня отчётливые следы когтей.

– Заключи со мной сделку, – предлагает она Кристиану.

Тот опускает огниво и оборачивается к ней – она сидит поодаль, стараясь ему не мешать.

– Я подарю тебе истину, которую ты не хотел знать, – обещает она, – взамен на то, что я хочу услышать.

Она специально не уточняет: нет смысла в правде, если её можно принять за ложь, нет смысла во лжи, если её нельзя принять за правду. Это хорошая сделка – ни один человек не счёл бы её честной, но любой из её народа согласился бы, почти не думая.

Кристиан задумчиво хмурится. У него всё ещё взгляд, полный самого чистого, самого нежного дневного света. Но она – дитя сумерек, дитя леса, дитя вечности – никогда не считала тьму чем-либо хуже.

Он соглашается.

Сделка принесёт пользу и ему, думает она довольно и пока что запрещает себе думать о том, что принесёт она, кроме пользы, – и ему, и ей.

* * *

Её супруг – «супруг», повторяет она про себя, и слово это на языке тает только что сорванной земляникой – всегда предпочитает движение постоянству. Он не тисовый изгиб лука, а летящая стрела, не куст вереска, а семя одуванчика, не лесное озерцо, а игривый ручей. Она знает об этом, когда отец соединяет им руки, когда сёстры подносят им мёда, когда он открывает ей своё имя и когда в ответ она отдаёт своё.

Лёд и снег предполагают большее спокойствие. Но кроме них она ещё и метель, и вьюга, северный ветер, пурга и дрейфующие айсберги – оттого его непостоянство завораживает её, а не отторгает.

Их дети наследуют черты их обоих, но совокупность стремления к неподвижности и жажды странствий станет их беспокойством ещё не скоро – так она говорит себе, сплетая ветки ивы для колыбелей, сшивая им одежды из паучьего шёлка и соколиных перьев, слушая, как отец обучает их языкам дальних стран.

Так и случается: тревога, словно искра от факела, обжигает её спустя много лет – в первый раз, когда супруг её отправляется в плаванье без неё.

Он гладит её запястье большим пальцем. В этом жесте столько нежности, что ей на миг хочется попросить его отказаться, остаться с ней, но вот в чём дело – то отчаянное чувство, сродни непрекращающемуся голоду, что заставляет его искать новые дороги, забытые Тропы, далёкие земли за океаном, о которых известно лишь по легендам, она любит не меньше всего остального в нём.

Она бы многим пожертвовала, чтобы отправиться с ним: её не пугают ни шторма, ни грозы, ни неизвестные чудовища. Но в прошлый раз на его корабле качка усыпила её – а когда её разбудили, корабль оказался почти что затёрт льдами: силу, что проливалась из неё во сне, она не умела контролировать. Холода внутри неё всё больше год от года, и она не хочет думать, не станет ли однажды слишком мала для него.

Его команда смотрит на их прощание издали, и она помнит, как быстро ужас сменяется восторгом, и догадывается, что обратное превращение происходит ещё быстрее.

– Не волнуйся, – говорит он. От него пахнет свежестью и свободой. – Обещаю, что вернусь.

И она верит его обещанию – больше, чем морю, больше, чем сёстрам, больше, чем самой себе.

* * *

То, по чьим следам они шли, встречается им в подземном проходе, совсем недалеко от Края Света. Снег к этому времени сменяется чёрными пятнами земли и бледно-жёлтыми полосами пожухлой травы, и Кристиан старательно пытается скрыть от неё, насколько он этому рад. Она чуть поддразнивает его, когда они спускаются по тропинке, направляясь к пещере, второй выход которой – по другую сторону преграждающих им дорогу скал.

Там они и встречают это – встречают его, поправляет она себя.

– Бьянка, – одними губами произносит Кристиан. Меч оказывается у него в руках быстрее, чем она успевает открыть рот. – Стой за мной.

От Зверя, поднимающегося на задние лапы, разит застарелым проклятьем. Разит так сильно, что она даже не может определить, кем он был, прежде чем чары поглотили, извратили его. Животным ли, человеком ли? Или, может, таким же, как она?

Она не находит в себе сочувствия. Кем бы он ни был, излечить его уже невозможно. Всё, что от него осталось, – искорёженная, повреждённая оболочка, наполненная яростью и болью, за которыми больше не видно разума.

 

Потому вовсе не сочувствие к Зверю заставляет её вмешаться, но Кристиан. Кристиан, который не отступает, держит меч крепко, несмотря на то, что его рукав уже окрасился кровью.

Кристиан, который может умереть здесь и сейчас, стать ещё одной жертвой, как Зверь, как зайцы, как тот человек, чьи кости на одном из привалов ей пришлось закопать во снег, чтобы Кристиан не заметил, и печаль не заявила свои права на его сердце.

Её народ всегда ограничивал общение со смертными равноценным обменом, но сейчас она – возможно – единственная, кто остался. Кому, как не ей, назначать плату за свою помощь, кому, как не ей, считать или не считать её достаточной?

«Стой за мной», сказал ей Кристиан. «За мной» означало подальше от Зверя, чтобы он не ранил её даже случайно. «За мной» означало поближе к выходу, чтобы она могла убежать, если Кристиан проиграет.

Её сёстры сочли бы эти слова слишком дешёвыми, оценили бы своё вмешательство выше, но она недаром считалась среди них самой милосердной. Её супруг однажды предположил, что её зимы так суровы лишь для того, чтобы уравновесить её собственную мягкость.

Мысль о нём привычно оглаживает виски летним ветерком, и она взмахивает рукой.

Она не воин: всегда находился кто-то, вступающий в бой вместо неё. Отец, братья и сёстры, супруг – никто из них не желал, чтобы ей пришлось сражаться самой. Но её лёд опаснее стали и железа и недаром внушал страх тем, кто видел, с какой лёгкостью она подчиняет его своей воле. Как легко формирует стрелы и копья всего лишь из влаги, скопившейся в воздухе.

Зверь, вместо того чтобы нанести новый удар, низко рычит и заваливается набок.

Она осторожна, оттого атакует незаметно, исподтишка. Но у проклятых всегда был дар чувствовать, кто именно принёс им избавление, потому Зверь в свои последние минуты смотрит на неё, и в его глазах горит и медленно затухает огонь. Она никогда не ладила с пламенем, оттого не знает: благодарность это или ненависть.

Неважно. Значение имеет лишь то, как тяжело Кристиан опускает меч, опирается на него. Чуть покачивается, но остаётся стоять, не падает на колени. Она всё равно подходит ближе, готовая подхватить, и он поднимает голову на звук её шагов.

– Я победил, – шепчет Кристиан. Он дышит тяжело и часто, но в голосе его – пока ещё недоверчивое торжество. – Бьянка. Я победил.

Тело Зверя лежит у его ног бесформенной грудой. Тонкая, острая полоска льда у него в сердце уже начала таять. Через пару минут от неё и вовсе ничего не останется.

Их сделка определяет то, что они скажут друг другу, но не то, о чём промолчат.

– Да, – отвечает она. Это не ложь, потому что он не задавал вопроса. – Поздравляю?

Кристиан улыбается так ярко, что больше она ничего не добавляет.

* * *

Старший сын сообщает ей о том, что уйдёт, вечером, за поздним ужином. У него упрямый взгляд, за которым прячется неуверенность, но она не пытается его удержать: выросшие лисята покидают родные норы, медные карпы уходят вверх по течению, когда их чешуя затвердевает, тонкошеие орлиные птенцы встают на крыло и улетают из гнезда, чтобы свить своё. Так что она открывает перед ним ларцы с золотыми монетами, шкатулки с серебряными кольцами и бронзовыми фибулами. Но он берёт лишь старый меч да огниво. Его путь лежит на восток, в те страны, где она сама ни разу не бывала. В те страны, из которых в её леса пришёл его отец.

Он обнимает её на пороге – слегка неловко, будто с возрастом успел забыть, как это делать.

Дочь оставляет её второй. Она готова отдать той все свои платья, все свои украшения, все гребни и ленты, но единственное, что та кладёт в поясную сумку, – немножко соли. Она выбирает юг: в городке у побережья открывает пекарню, и за её хлебом приходят отовсюду, и с герцогской кухни тоже.

Мешочек соли всегда висит у неё над порогом – вместе с веточкой можжевельника, чтобы никто из бесконечности её тётушек и дядюшек не заявился в гости без приглашения.

У их младшего сына сердце мягкое, точно цветы вербы. Когда уходит он, она предлагает ему отрезы атласа и бархата, нежнейшие шелка, драгоценные камни и перламутр. Вместо этого он забирает с собой их кота, что с каждой сменившейся луной засыпает всё ближе к очагу, – сын опасается, что рано или поздно тот опалит шерсть. Он добывает себе меч сам, но за сердце вдовствующей королевы сражается не им, а лестью, что тоньше нитей паутины, и побеждает.

На свадьбу приглашают всех горожан. У кота – почётное место, и ему, кроме плошки свежайшей рыбы, подносят масляную розочку с торта.

Так они покидают её дом, но не покидают её саму: письма, пахнущие иноземными травами, сладостями и тестом, королевским сургучом и дорогими чернилами, копятся на её столе. Улыбка каждый раз самовольно пробирается на её лицо, когда она пишет ответы, пусть даже писать ей особо не о чем: корабль, которого она ждёт, не спешит с возвращением.

Спустя столько лет она не помнит, чьи письма перестали приходить первыми.

* * *

Она настаивает на том, чтобы обработать рану у него на плече. У неё нет с собой нужных трав – те, что лежали в её поясных кошелях, давно превратились в пыль, – но в пещере мелкими кустиками растёт голубой мох, и он вполне подойдёт.

Кристиан позволяет ей нанести мазь, перевязать потуже. Для этого он снимает рубашку, и она с удивлением обнаруживает у него старый шрам около локтя. Не в силах сдержать любопытство, она проводит по нему пальцами, и Кристиан ёжится – не то от щекотки, не то от холода, – а затем смеётся:

– А, это! Ничего великого, упал в детстве с яблони.

За простыми словами прячется красивая картинка: принцесса хочет самое красное, самое спелое яблоко с верхней ветки, и её принц безо всяких сомнений лезет за ним.

Ей хочется спросить, узнать, плакала ли принцесса после или сдерживала слёзы и перевязывала своего принца точно так же, как приходится ей сейчас, но её останавливает неожиданная тяжесть в его голосе.

Она позволяет себе притвориться, что не услышала её, – хотя бы на этот вечер.

– Бьянка, – утром Кристиан перепроверяет ремни сумки по второму разу, когда начинает этот разговор. – Ты упоминала, что раньше на Краю Света была пристань?

– Всё так, – отзывается она, не в её силах остановить его, не дать ему догадаться, не дать ему задать следующий вопрос. В конце концов, они заключили сделку – и она обязана придерживаться условий.

– Рос ли вокруг неё виноград? – торопливо спрашивает Кристиан. – Что способен избавлять от проклятий?

– Тогда это был обычный виноград, – отвечает она. И продолжает прежде, чем блеск надежды в его глазах истает безвозвратно: – Я кое-что обещала тебе. Пришло время исполнить обещание.

Люди успели позабыть об этом, но она, наблюдавшая рождения и падения королевств и империй, знает: не все чары действуют на то, к чему они привязаны. Как проклятый предмет приносит беды не себе, а обладателю, так и проклятый человек может не чувствовать действия колдовства, пока оно не обратится против его близких.

Она рассказывает об этом прямо, без прикрас. Если бы её речь была красками живописца, новая картина вышла бы отвратительной, мерзкой, из тех, которые не повесишь в зале или спальне, чтобы она не навевала кошмары. Вот, что было бы на ней изображено: принц сидит у постели принцессы, читает ей вслух.

Чёрные осы проклятья, невидимые для них обоих, переползают с него на неё и жалят, жалят, жалят. Его чувства к ней создают мост для них, дорожку с указателями из капель ягодного сиропа.

Она знает, как снимаются такого рода проклятья: магия бессильна против одной-единственной вещи на земле – и не против любви, как твердят легенды, а против смерти. Но Кристиан – возлюбленный, принц, герой; разве он сможет войти в замок принцессы в сапогах, испачканных пеплом? Поцеловать её губами, на которых остались следы лжи и гневных выкриков, прикоснуться руками, по плечо измаранными кровью?

Она примеряет на себя его роль – и отказывается от неё раньше, чем успевает задать себе вопрос.

У Кристиана такой вид, как будто она его ударила. Возможно, сделав так, она бы причинила ему меньше боли – но не это её цель. В их сделке Кристиану достаётся истина, и только от него зависит, как он с ней поступит.

– Я, – говорит он наконец, – всё равно принесу ей виноград. Не сам, отправлю слугу, ведь так проклятье её не коснётся?

Она слышит несказанное: он напишет ей письмо, он попросит слугу узнать, когда молодой госпоже стало лучше – не сразу ли после его отъезда?

– Не коснётся, – подтверждает она.

Кристиан коротко кивает и отворачивается. Он пока не в силах поблагодарить её, и она не злится, пока идёт за ним след в след, молча. Но ей грустно – самую капельку, словно она, не заметив, спугнула с листа ольхи мотылька, словно нашла на чердаке разбитое зеркало, в которое никто так и не посмотрелся.

1Эдгар Аллан По, «Аннабель Ли» (пер. В. Брюсова).

Издательство:
Де’Либри
Поделиться: