Виктор Сапов
Это только ступени

От автора.

Дорогой читатель! Книга, которую вы держите в руках, имеет очень долгую предысторию. И мне хочется вам её рассказать, предвосхищая первый ваш вопрос: почему я выбрал такую, казалось бы, не самую актуальную тему для повести. Наверное, куда выгодней написать роман в стиле «кибер-панк» о приключениях искусственного интеллекта в не самом отдалённом будущем, или о ежедневных драмах домохозяйки, мечтающей выйти замуж за заграничного лорда или шейха… А тут – Гражданская война, белые, красные. Кажется, что в девяностых годах прошлого столетия об этом было сказано предостаточно, а затем достаточно сделано, чтобы изжить эту тему из общественного сознания. Но, не тут-то было! Оказывается, споры об этом трагическом периоде нашей истории до сих пор не утихают, а многие, происходящие прямо сейчас события заставляют задуматься – а все ли уроки прошлого мы правильно поняли, осмыслили, сделали так, чтобы это не повторилось? Увы, ответ очевиден – нет.

Впрочем, книга родилась совсем не по причине заранее обдуманного желания автора написать нечто актуально-назидательное. Вообще-то творческий процесс имеет несколько иную природу, и часто происходит как-бы случайно, спонтанно, или если угодно, по наитию свыше.

Воистину, повесть «Это только ступени» родом из детства автора. Из того периода, которое современные историки называют «позднесоветским». Того самого времени, когда в домах ещё были черно-белые телевизоры, по которым показывали фильмы тридцатых -шестидесятых годов: «Ленин в Октябре», «Мы из Кронштадта», «Оптимистическая трагедия» и «Железный поток». И конечно «Чапаев». Гражданская война представала передо мной исключительно с «красной» стороны, а эпитет «красные дьяволята» не вызывал никакого смущения. Но всё-таки, почему же самым любимым эпизодом «Чапаева» была «психическая» атака «каппелевцев», бесстрашно идущих на пулемёты ровным строем, под барабанный бой, попыхивая папиросками, демонстрируя абсолютное презрение к смерти? Что ими двигало, за что они сражались? Подрастая, я стал задаваться подобными вопросами. С красными-то всё было понятно – они были «за счастье народное», за то «чтобы не было помещиков и капиталистов», «не было богатых». А белые?

Уже в годы перестройки у нас стали осторожно издавать книги «оттуда», книги белоэмигрантов. Одна такая, тоненькая, под названием «Поход и смерть генерала Корнилова» была приобретена мною, тринадцатилетним подростком в местном книжном магазине. Написал её не кто иной, как генерал Деникин, главный предводитель «белогвардейских банд». И эта книга, будучи прочтена «залпом», разом «отменила» все старания советского кинематографа, все школьные уроки истории, книги, наподобие «Школы» Аркадия Гайдара и многие другие, прочитанные ранее. Такова была её сила, что она раз и навсегда она изменила мир советского школьника, завербовав его в «белый стан». И эта сила не принадлежала миру материи и логических доказательств. Это была неведомая духовная сила, ибо только она была способна сподвигнуть первых «белых» на их, казалось бы, безнадёжную борьбу.

Особенно поразил меня тот факт, что в рядах Добровольческой армии Корнилова-Деникина в самом начале 1918 года сражались совсем ещё мальчишки: воспитанники военных школ – кадеты, и обычные, такие же как я школьники, гимназисты. Чуть старше тогдашнего меня – подростки шестнадцати-семнадцати лет, они бесстрашно ушли в зимний, суливший одни тяготы, «Ледяной поход», отважно ходили в штыковые атаки. Ушли, между прочим, из моего родного города, Ростова-на-Дону. Ростовские мальчишки, ходившие по тем же улицам, что и я. Что заставляло их это делать? Тогда я так и не получил ответов на эти вопросы (слишком мало было информации), но эта тема и эти вопросы крепко засели в моей голове на долгие годы. Периодически я к ним возвращался, читая мемуарную и историческую литературу. Ответы появлялись. Оказалось, «ключи и шифры» лежали прежде всего в сфере духовных, христианских ценностей. С разгадкой этих «шифров» появлялось желание когда-нибудь написать об этом самому, поведав миру свои размышления.

И вот однажды, все условия для этого сложились. Я к тому времени уже получил опыт литературной деятельности, написав один роман в стиле «фэнтези» и несколько рассказов. В них я постепенно продвигался от фантастики к реализму. Вновь «заболел» темой дореволюционной России, прочтя немало литературы, в том числе и краеведческой, о родном городе. Познакомился с людьми неравнодушными, по-разному: в стихах ли, в песнях, в прозе или публицистике вновь и вновь обращающихся к полузабытым страницам нашей истории. И, наконец, решился обратиться к перу сам.

Сначала это был лишь короткий рассказ, под названием «Идут Гимназисты», написанный в пылу заочной полемики с любителями советской повести «Первый Ученик» П. Яковлева, где дореволюционная гимназия рисовалась косным учреждением, а главными героями были троечники и хулиганы, регулярно срывающие уроки древнегреческого, латыни и Закона Божьего. (Позже они, естественно, выросли в революционеров). Мой же герой, Петя, хорошо учился, был монархистом, верующим в Бога, чтущим Государя и память об отце-офицере, погибшем на русско-японской войне. Получив хорошие отзывы от друзей и знакомых, рассказ требовал продолжения. А продолжение – нового продолжения. Героев (их становилось всё больше) нужно было провести через все коллизии Гражданской войны. Так, шаг за шагом, из рассказиков родилась повесть, которую вы держите в руках. Она написана достаточно простым и живым языком, понятным и подростку, во всяком случае тому подростку, каким был я в свои тринадцать лет. Собственно, я и писал её в первую очередь для него, для «того себя». И для моих детей того же возраста и чуть постарше. Но, как оказалось, книгу читают люди и более почтенных лет. И находят её хорошей. Надеюсь, она понравится и вам, дорогой читатель. И те мысли и чувства, которые вложил в неё автор, будут поняты и приняты.

Приятного вам чтения!

Часть первая. Идут гимназисты…

По пыльным дорогам Гражданской войны,

Где дым и пожары повсюду видны,

Идут гимназисты, идут реалисты,

Уходят на битву России сыны…

Михаил Устинов.

Ноябрь 1917 г.

1.

Снег. «Скрип, скрип!» Как весело хрустит он под ногами. Первый в этом году. Пока Петя сидел за партой, он посыпался из небесного лукошка. Стёпка, сидящий у окна и по обыкновению «ловивший ворон», увидел его первым. «Снег пошёл!» – вырвалось у него, пока учитель математики, Павел Семёныч, скрипел мелом на доске, поворотившись к классу спиной. Стриженые головы гимназистов враз повернулись к окнам, загалдели.

Обернувшись на шум, Павел Семёныч сразу всё понял и улыбнулся.

«Поздравляю вас с зимой, господа!» – с какой-то особой теплотой произнёс он, на что даже «революционеры» не обиделись, и не вставили своё обычное «товарищи». Класс пошептался ещё немного и погрузился в списывание с доски.

Впрочем, на дворе ещё был ноябрь. Холода в этом году пришли рано, словно природа пыталась поскорей остудить кипевшие людские страсти. Но страсти не унимались.

По правде говоря, Пете до чёртиков надоело ходить в гимназию. Ну как же можно было учиться, если, начиная с февраля, каждый второй урок превращался в митинг и демонстрацию? Где все кричали, топали ногами, перебивая друг друга и учителей? Убрали молитву. На уроке Закона Божьего устроили такую постыдную обструкцию отцу Афанасию, что этот полноватый, добрый, всегда улыбчивый батюшка, даже необходимую строгость сопровождавший словами Христа и Апостолов, со слезами на глазах молча покинул класс, и больше не вернулся.

Петя и другие «монархисты» ходили к директору, просили прощения за весь класс, в котором были в явном меньшинстве, но увы. Более того, они с ужасом увидели на лице директора – страшного, всегда несгибаемого директора! – усталость и какую-то обречённость.

Некоторые одноклассники уже перестали посещать уроки. Кого-то видели на митингах в Городском саду, кто-то, как Федя Феофани, уехал с семьёй за границу, «переждать». А куда податься ему, Пете?

Домой он не торопился. Дома мама, всегда за машинкой, ей всегда некогда. Заказы. Надо работать, чтобы оплатить ему образование. А если уже никакого образования не осталось, за что же прикажете платить?

Хотя до дома от гимназии было минут пять ходу, Петя прошёл нужный поворот и устремился на Большую Садовую¹. Ему хотелось подольше погулять, надышаться морозным воздухом, хотелось, чтобы вот так: «скрип-скрип» – скрипел снег под сапогами.

А ещё ему позарез надо было, чтобы вновь пришла Муза. В прошлый раз она прилетела к нему так же, на осенней прогулке, и нашептала стихи, которые он аккуратно записал в тетрадочку. Уже не первые. И хотя Петя их никому не показывал, само их наличие грело ему сердце. Он мечтал стать поэтом. «Как заполню тетрадь, то издам книгу» – твёрдо решил он, и ждал, когда Она опять его посетит, и боялся, что этого не случится.

Большая Садовая горела электрическим светом. На этой улице всегда праздник, всегда шумная радость, как будто не было ни войны, ни отречения, ни революции. Нарядная публика гуляла и радовалась погоде, от проходивших мимо слышались Пете возгласы восторга и счастливый смех. Кавалеры и дамы входили в Городской сад и выходили из него, как ни в чём не бывало. Ещё недавно там гремел митинг, полоскались на ветру кроваво-красные флаги, доносились призывы: «отнять, реквизировать, освободить», кого-то предлагали «ниспровергнуть», кому-то кричали «долой!». А сейчас, когда солнце закатилось и зажглись фонари, всё вернулось к такому приятному обыкновению.

Уж неизвестно почему, но Петя невзлюбил революцию и революционеров. Может быть, потому что он учился на «отлично», а в «революционеры» в их классе записались в основном закоренелые троечники и второгодники? Или потому, что он всю свою маленькую жизнь боготворил Государя Императора, любил вставать на молитву, гордился победами русской армии, а сейчас всему этому сказали: «долой»? Потому ли, что его отец, казачий офицер, погиб в японскую войну, и он его не помнит, но всё хорошее, правильное, светлое – воплощает собой его фотография, в парадной форме, с орденами? А сейчас всё это у революционеров не в чести? Как же можно ему это принять, хотя бы и весь класс записался в большевики?

«Уйду», – решительно подумал он. «Надо только сначала найти, что делать дальше».

Внезапно впереди он услышал и увидел драку. Вообще, уличные драки были не редкостью в городе, но не на Большой Садовой, где было столько городовых. Только сейчас Петя осознал, что прошёл уже три квартала, но пока не встретил ни одного стража порядка.

Впереди двое били одного, по виду студента, уже упавшего на снег. Вокруг них бегала дама и пыталась урезонить нападавших. Внезапно один из них развернулся и сильно толкнул даму в грудь. Этого Петя стерпеть уже не смог и ринулся в бой.

Петя драться не любил, но умел. Жизнь заставила. В детстве его часто дразнили: «маменькин сынок», а такой обиды Петя никому не спускал. Недостаток роста и физической силы он всегда замещал быстротой и натиском, словно любимый его герой из истории, Суворов. Благородная ярость восстала в нём и кулаки стремительно замелькали. Не ожидавшие такого поворота, обидчики дамы растерялись и пропустили несколько болезненных ударов Пети, один из драчунов вдруг застонал и схватился за челюсть, а второй отскочил и начал громко ругаться площадной бранью. Избиваемый студент, воспользовавшись передышкой, поднялся и молча атаковал сквернослова, боксёрским ударом уделав того снизу в челюсть так, что тот до крови прикусил язык и дико завыл. Его подельник побежал в сторону Таганрогского², получив вдогонку по спине кулачком от разъярённой дамы. Прикусивший язык сплюнул кровью, выкатил налитые злобой глаза, прошамкал: «Ещё встретимся, буржуи проклятые!» и затрусил вослед товарищу.

Победа была полной, как при Рымнике, Шипке и в недавнем Луцком прорыве. Пленных решили не брать. Студент пожал гимназисту Пете руку и представился:

– Георгий. А это Ксения, моя сестра. Большое спасибо.

Ксения оказалась дамой совсем юного возраста, примерно ровесницей Петра.

– Пётр. Не мог не прийти на помощь, когда двое на одного, да к тому же, вашу сестру так грубо толкнули. Но кто это были такие?

– Какие-то залётные, наверное, с Затемерницкого³. Попросили закурить. Я не курю. Один грубо выругался, я сделал замечание, что при даме так нельзя. Ну и пошло-поехало.

– Раньше такого бы не было, городовые бы вмешались. Но их сейчас нет.

– Да, ни городовых, ни дворников. Новые порядки, революция, свобода… – Георгий произнёс это таким тоном, что Петя понял, что у него с Георгием есть общие взгляды на мир.

– Вы далеко живёте, вас проводить?

– В Нахичевани⁴. Но тебя, наверное, родители дома ждут?

Петя немного обиделся, решив, что его считают маленьким.

– Мама меня не особо-то и ждёт. Она вся в работе. И ещё не поздно.

– Ну, тогда пошли, у нас дом на Первой линии. Приглашаем на чай.

– Благодарю, с удовольствием, – совсем по-взрослому чеканно ответил Петя.

Так Петя познакомился с семьёй Вериных. У них дома вкусно пахло ужином. Отец, невысокий худощавый брюнет в очках с тонкой оправой, и мама, красивая, с тонкими чертами лица, спокойно, не без внутреннего волнения выслушали рассказ Георгия о «битве при Садовой», как окрестил Петя, любитель военной истории, их приключение.

– Чёрт знает, что такое! Никакого порядка не стало с февраля! С каждым днём всё хуже! Надо приобретать револьвер, иначе скоро нельзя по улицам будет пройти.

– Может, угомонятся, – робко предположила мама Георгия, разливая чай по тонким, фарфоровым чашечкам.

– Сами не угомонятся. Только сила их успокоит, непреклонная сила. Нужна личность, вождь. Такой, как Корнилов. Говорят, будто бы он в Новочеркасске, собирает под знамёна людей. Да только я не вижу, чтобы было много желающих. Пойду к нему сам, что остаётся?

– Ну куда ты пойдёшь, ты без очков на три метра не видишь. Ты же доктор, а не солдат.

– Вот доктором и пойду.

– А на что им окулист? У военных хорошее зрение.

– Вспомню, чему меня учили в училище, ведь всякому. Не могу я сидеть тут и распивать чаи, когда происходит вся эта разнузданная вакханалия.

В гостиной воцарилось молчание. Его прервал Георгий.

– Я с тобой пойду, отец. Всё равно учёбы сейчас никакой не стало. Невыносимо всё это.

Мама закатила глаза и шумно вздохнула. Затем она очнулась и стала решительно отговаривать мужчин от «этой авантюры».

Петя слушал и лихорадочно думал. Его сердце учащённо билось. Всё высказанное настолько соответствовало его собственным мыслям, что нельзя было не увидеть в этом перст судьбы.

– А вот давайте послушаем, что скажет гимназия! Что вы думаете об этом, молодой человек?

Петя сообразил, что обращаются к нему. Он поднял своё румяное юное лицо, посмотрел почему-то на Ксению, и ещё больше зарделся.

– Мой отец был офицером. Он погиб за Веру, Царя и Отечество. И я готов. Мне тоже всё это ужасно не нравится, – как можно решительнее произнёс он. Его голос при этом слегка подрагивал.

– Браво, молодой человек! Вот с такой молодёжью мы победим! Но, боюсь, вы пока совсем не призывного возраста. Вам ведь шестнадцать?

– Мне семнадцать. Будет. Скоро.

– Кошмар какой-то, – закрыла лицо ладонями мама Георгия, встала и вышла из комнаты.

Стали прощаться. К одевающему пальто Пете подошла молчаливая до сей поры Ксения, взяла его руку в свою и шепнула на ухо:

– Ещё раз, огромное спасибо. Вы – настоящий рыцарь, без страха и упрёка. Приходите опять на будущей неделе, как сможете. Вечером мы дома.

Петю залил румянец. Не помня себя от счастья, он, окрылённый, полетел домой.

2.

В конце ноября немного потеплело, но задули сильные ветра. С ними по Дону приплыла флотилия из Севастополя. На берег сошли матросы в чёрных бушлатах, с красными бантами и пулемётными лентами крест-накрест, и установили советскую власть, легко и практически без сопротивления. Казаки и солдаты гарнизона отказались поддерживать законно избранного атамана Каледина и разошлись по домам и казармам. Лишь горстка казаков ещё удерживала вокзал. На восточной границе Нахичевани, по Кизитериновской балке, пролегла позиция, образовались окопы и пулемётные гнёзда. Опасались «кадетов» генерала Алексеева и казаков Каледина, со стороны Новочеркасска. До горожан начали доноситься частенько выстрелы, сначала по ночам, а потом и средь бела дня. Городом управляла таинственная «Пятёрка»⁵, кто они и откуда, никто толком не знал.

Всё это Петя слышал от мамы, соседей и от семьи Вериных. Уроков не стало, всех распустили по домам. Петя перечитывал «Квентина Дорварда» Вальтера Скотта, сравнивал Ксению с Изабеллой Де Круа, и строил с Георгием планы сбежать в Новочеркасск. Но это было невозможно, так как никакого сообщения со столицей Войска Донского не стало.

Мама Пети строчила на машинке. Её последняя работница, Анфиса, ушла от неё

«делать революцию», а она, «эксплуататор рабочего класса», взвалила на себя двойную работу. Она была модистка и шила платья на заказ, для «высшего общества». Заказов, как ни странно, меньше не стало. Высшее общество продолжало развлекаться, а по кафе и ресторанам, по клубам и синематографам сидело много офицеров-фронтовиков, не собиравшихся ни к «кадетам», ни к Каледину.

– Мой Саша бы не сидел, – обращаясь неизвестно к кому, вдруг вслух обронила мама, и слеза скатилась по её щеке.

– Мама, а как погиб отец? – Обернулся к ней Петя.

– Я тебе уже сто раз говорила, не знаю, – ответила мама. Погиб и всё. На японской.

– А письмо осталось?

– Какое письмо?

– Ну такое, какие с фронта присылают. Погиб, мол от пулевого ранения в грудь навылет, в бою под Ковелем, за Веру, Царя и Отечество…. Мне Медведев показывал. У него отца как убило, так сразу прислали письмо.

Мама на минуту задумалась.

– Ладно, повзрослел ты, можно тебе открыть, поймёшь, – она встала, распрямилась, подошла к комоду. Пошелестев там бумагой, вынула письмо и подала сыну.

Петя углубился в чтение.

Через минуту он, гневно отшвырнув письмо, вновь обратился к ней.

– Так что выходит, не в бою отец погиб?

– В бою, сынок. Только не на фронте и не от японцев, а от наших же русских людей. Его полк возвращался с фронта, из Манчжурии. Везде по дороге бунтовали рабочие, так же, как и сейчас. Полк прибыл в Самару, они должны были помочь властям в наведении порядка. Какой-то бомбист метнул бомбу в казарму. Трое убитых, в числе их твой отец.

– Кто это были, революционеры? Большевики?

– Я не знаю, сынок. Большевики, эсеры, анархисты – один чёрт. Убийцу потом поймали и повесили. А я всем сказала, что на японской погиб, не хотела, чтобы пересуды начались, у нас тут многие революционерам тогда сочувствовали. Прости, сынок.

– Мама, я отомщу.

– Кому? Говорю же, поймали и…

– Им всем. За то, что всё ломают, топчут нормальную жизнь. За «Бога нет», за Государя. За отца.

– Сынок, Господь заповедовал не мстить. Твой отец писал с войны, как тяжело ему было попервой стрелять в человека, даже во врага, в японца. Только Долг перед Государем и Отечеством его понуждал. А сейчас, и царя уж нет. Скинули…

– Мама! Не смей так о Государе. К тому же, осталось Отечество.

Петя встал и стал стремительно одеваться.

– Боже мой, куда ты?

– Не волнуйся мама, я к Георгию. Вернусь, – твёрдо и смотря прямо в глаза ей, ответил Петя и закрыл за собой дверь.

«Совсем взрослый стал, мужчина» – не без гордости, но с волнением и тревогой подумала мама и вновь села за машинку. Работу надо было докончить до завтра.

До Первой линии⁶ Петя добрался без помех, доехав на подножке трамвая. По пути он видел патрули матросов в чёрных бушлатах и ещё каких-то личностей в штатском, но с винтовками и красными бантами, пришитыми к пальто. Они важно расхаживали взад-вперёд по Садовой.

Георгий сразу отвёл его в спальню и заговорщицки зашептал:

– Петя, я револьвер раздобыл.

– Да ну, где?

– Тише! У матроса выменял. На папины сигары.

– У матроса??

– Ага. Он пьяненький был, лыка не вязал, я сказал ему так: «Товарищ, поделись, мол, с товарищем оружием, я, мол, из молодёжной рабочей дружины, нам надо вместе с контрой бороться.» И дал ему сигары, за револьвер системы «Наган». И за патронов коробку в придачу. Выгодное дельце!

– Ловко! Не зря ты в коммерческом учишься!

– Ага!

– И что теперь? В Новочеркасск?

– Пока рано. Скоро, я думаю, Каледин их разобьёт. Говорят, казаки просыпаются. А я пока среди своих, в коммерческом, отряд формирую. Уже десять человек записалось.

– Ты молодец, Георгий! А я не могу уже ждать, скука одна. К тому же сегодня выяснилось, как погиб отец. Оказывается, его бомбой убили бунтовщики в пятом году. Мама скрывала от меня…

– Вот как. Сволочи.

– Знаешь, мне тоже надо оружие добыть. Только, как у тебя, у меня не получится. Я торговаться вообще не умею. Мама ругается, что на базаре я всё дорого покупаю…

– И как же ты его добудешь?

– А вот как! Одолжи мне револьвер на пару дней, я тебе верну.

Ночью в спальне, тайком от мамы, Петя рассматривал револьвер, открывал и закрывал «дверцу», крутил барабан, извлекал и вновь вставлял патроны, вскидывал в руке, прицеливался. Наутро, когда мама отлучилась за покупками, раздобыл в её коробках красную ленту, сделал бант, достал старую смятую кепку, надвинул на лоб, накинул пальто и выскользнул на улицу. В таком виде он потолкался у Ротонды, где собирались большевики, походил по улицам, пока не приметил одного низенького, сутулого красногвардейца, с винтовкой на плече и револьвером в кобуре на поясе, завернувшего во двор по нужде. Петя юркнул за ним под арку, надвинул шарф на подбородок и окликнул:

– Эй, товарищ! Можно вас?

– Чего тебе, парень? Не мешай, не видишь, мне приспичило?

Красногвардеец снял винтовку, прислонил её к стене, повернулся спиной, расстегнул штаны и начал справлять нужду прямо на ступеньки наружной лестницы, ведущей на второй этаж.

Петя с трудом сдержался, чтобы не выстрелить ему в спину.

– Ну, чего тебе? – наконец повернулся к нему большевик, оказавшийся рябым среднего возраста мужиком, с нагловатым лицом, выражавшем крайнее раздражение.

Петя навёл на него револьвер.

– Расстегни ремень с кобурой и брось на землю. И уходи. Попробуешь кричать, я тебя убью. Вы моего отца убили. Мне тебя не жалко будет.

– Да ты чего, парень? Шутки шутишь? Тебе в гимназию пора!

– А тебе – на завод. Паровозы клепать. А ты тут дворы обсыкаешь. Делай, что велено!

Мужик, поражённый металлом в голосе Петьки и его бешеным взглядом, нехотя расстегнул ремень и швырнул его на снег.

– Теперь уходи, не оборачиваясь. Винтовку тоже оставь. Крикнешь – убью.

Красногвардеец насупился и побрёл к арке. Петя посторонился, держа его на мушке.

– Всё равно тебя поймаем, щенок. Тебе не жить. В топке паровозной спалим, – зло прошипел мужик, входя в арку. Вскоре он исчез за воротами.

Петя быстро схватил ремень с кобурой, покосился было на винтовку, но решил не возиться.

Дворами он выбежал на Сенную⁷ и был таков.

3.

Двадцать девятого⁸ вернулась Анфиса, молодая швея, родом откуда-то с Владимирщины, полнощёкая и курносая. Мама нанимала её себе в помощь за жалованье. В октябре она исчезла без объяснений, а после соседи видели её среди рабочих, на митингах. Петя по поручению мамы тогда разыскал её, но она наотрез отказалась возвращаться:

– Хватит, попили моей крови, эксплотаторы!

А сегодня она всё же вернулась требовать неуплаченное жалованье за неделю. Видать, средства закончились. Пришла не одна, а с симпатичным лопоухим пареньком с рассеянно-мечтательными глуповатыми синими глазами, в старом поношенном пальто.

Мама пригласила их на чай.

– Чаво там церемониться, давайте ужо расчёт, да мы пойдём…

Но, видимо по привычке, порог переступила и расселась на кухне. Её кавалер снял шапку и тоже, не снимая пальто, в обуви, бухнулся на стул.

– Чем же ты живёшь, Анфисонька? Нашла работу-то? – Ласково спросила мама, наливая заварку в чашки.

– В комитете я работаю, флаги и транспаранты шью, – важно заявила Анфиса.

– Хорошее жалованье-то?

– А я не за деньги! За идею работаю!

– За какую-такую идею?

– За свободу и этот…соцализм!

– И в чём же идея ваша, расскажи-ка, будь ласкова?

– А очень просто: эксплотаторов вон, классовых врагов – вон, тогда всё перейдёт в наши, рабочие руки. И фабрики, и заводы, и дома. Всё будет общее, сами себе жалование назначать станем. Заживём!

– Понятно. А я значит, по-твоему, эксплуататор?

Анфиса не ответила, кушая бубличек и напряженно работая зубами. За неё ответил её кавалер:

– Вы, Марья Ивановна, как вас там? не извольте беспокоиться. Вы, это так, мелкая буржуазия. До вас потом очередь дойдёт. Сначала мы с Парамоновыми, Асмоловыми, Кошкиными⁹ разберёмся. Пусть с народом поделятся. Попов, паразитов, пощиплем, эвон сколько золота у них! Генералов царских, офицерьё разное. Да много кого! Враждебные классы, иным словом.

– И куда же вы их денете?

– Как куда? – удивился парень. – Пущай нам теперь прислуживают. А кто нам служить не будет – тех к стенке. Бах! Так нам товарищ Сырцов¹⁰ сказали.

Петя стоял в проёме двери в кухню, слушал и смотрел. Страшные слова, слетавшие с уст Анфисыного кавалера, совершенно не вязались с его простым, открытым и добрым лицом. «Как будто чужими словами поёт, не от себя» – подумал Петя. «Но ведь скажут и будет убивать, не задумываясь» – и вспомнил о припрятанном револьвере.

Мама отсчитала причитающееся Анфисе жалованье. Анфиса с недовольным видом взяла деньги, шепнула что-то на ухо кавалеру. Тот оглядел Петю, наткнулся на его решительный ледяной взгляд, покачал отрицательно головой, попятился… Парочка вышла на двор и, скрипя обувью, скрылась под аркой.

– Ну мама, ты слышала? Каковы?

– Слышала, сынок. У них головы, что вёдра пустые. Что налили – то и держится.

– Да, но представь, мама, если они победят. И те, кто им это наливает. Кто-то должен их остановить.

Декабрь 1917 г.

1.

Второго декабря все собрались в доме у Вериных. Гостями были Петя и ещё трое студентов Коммерческого училища, друзей Георгия, завербованных им в «боевую организацию», имевшую на вооружении два нагана, два штыка и охотничий нож. В предшествующие дни с окраин Нахичевани непрерывно доносилась стрельба, части Каледина и Алексеева штурмовали город. Петя, пришедший к ним ранним утром, принёс радостный слух: «матросы уходят». Он лично видел, как целый отряд поспешно спускался по Таганрогскому к набережной, где были пришвартованы их «канонерки».

В большом возбуждении прошёл обед. Выдвигались самые решительные идеи помочь наступлению, «ударить в тыл» большевикам, которые умело остужали папа и мама Георгия.

– Без вас справятся – решительно говорила Елена Семёновна, – мне на базаре сказали, что у Каледина целая армия собралась из офицеров и казаков, что там ваши матросы, разве устоят?

– Почему наши, мама, – обиделся Георгий. – А мы могли бы парочку в плен захватить.

– Пусть уходят, откуда пришли, – вставил реплику папа, Павел Александрович. – В клубе сказали, что у Корнилова есть даже броневики. Сила!

Петя обратил внимание, что выстрелов давно не было слышно и предложил выдвинуться на разведку на Соборную улицу¹¹. Мальчишки согласились. Ксения, за всё время беседы не сводившая глаз с Петра и тем самым немало его смущавшая, и родители – остались дома.

На улице было холодно и ветрено. Позёмка гнала по мостовой редкий снег, сквозь серые тучи едва пробивалось солнце, быстро клонившееся к закату. На Соборной им встретились такие же как они любопытные мальчишки и несколько взрослых. Все смотрели в сторону Соборной площади. Однако кроме привычных трамваев и извозчиков никакого движения не было.

Рядом с ними извозчик высадил даму, возвращавшуюся с базара с покупками. Ребята тут же атаковали извозчика расспросами:

– Ну что там? У собора?

– Казаки. Не меньше сотни. И пехота какая-то топает.

– Много?

– Не знаю. Сами всё увидите. Они сюда идут.

– А большевики?

– А шут их знает. Говорят, уплыли насовсем.

Петя торжествующе повернулся к остальным. «Вот, я же говорил!» – Горело радостью его лицо. Все замерли в напряженном ожидании.

И вот в конце улицы появились конные. Они быстро приближались, уже можно было разглядеть привычную и родную казачью форму. Рысью промчавшись мимо ребят, чуть больше сотни казаков направились к Ростово-Нахичеванской меже¹². За ними маршировала пехота, замелькали молодые безусые лица. Казачьих юнкеров немного разбавила крохотная дружина бородатых стариков-казаков из Александровской станицы, шагавших уверенно и важно. Затем снова пошла молодёжь.

– Юнкера, – шепнул Георгий на ухо Пете. – Питерские.

– Откуда знаешь?

– Выправка. Смотри, как идут! Не то, что наши, вразвалочку.

Мимо шагавшей пехоты стремительно пронёсся автомобиль.

«Каледин, Каледин» – зашептались вокруг.

– Атаману Каледину –ура! – что есть мочи крикнул Петя. Несколько робких голосов подхватили. Нестройное «ура» прокатилось и быстро смолкло.

Колонна прошла. В ней было не более полутысячи штыков. Ни одного орудия. Встречать освободителей вышли немногочисленные любопытные дети и подростки. Взрослые остались дома, греться и пить горячий чай с плюшками. Можно сказать, что Нахичевань не заметила смены власти.

– Говорят, с других направлений больше зашло, – немного растерянно и неуверенно протянул Георгий. – Сейчас в Ростове, наверное, их встречают.

– Ага, розами! – насмешливо отозвался Миша, студент, друг Георгия. – С таким войском навоюем.

Петя думал о другом. Он видел в колонне немало молодых ребят, ненамного старше его. Значит и ему можно. Ну и что, что мало? Пока мало? А как начнёт народ записываться, так и много станет. А если ждать, что кто-то за тебя навоюет, а самому чаи распивать…

Вскоре, попрощавшись с ребятами, замёрзший Петя побрёл домой, в Ростов, подгоняемый восточным ветром в спину. Он надеялся увидеть ещё войска на Садовой, но застал лишь немногих конных, патрулировавших улицу. Каледин, по слухам, был на вокзале, говорил речь, а после все разошлись по казармам. Садовую вновь заняли прогуливающиеся парочки, призывно горели электрические люстры в ресторанах. Сквозь стёкла была видна нарядная публика, даже офицеры. «Эти тоже ничего не заметили» – подумал Петя и побрёл домой.

Дома было всё то же: стрёкот машинки, унылый бой настенных часов, старые занавески на окнах, из которых был виден захламленный двор, кислая мина мамы…

– Опять по друзьям шатался? Ты знаешь, что в Нахичевани стреляли?

– Врут всё. Ничего не стреляли. Я там был. Мама, я Каледина видел!

– Каледина…Вот и хорошо. Со следующей недели возобновляются занятия в гимназии. Хватит болтаться, тебя ждёт класс.

– Мама, я сын офицера. Я в армию хочу. Добровольцем.

– Чего удумал? «Добровольцем». Победили уже всех. Большевики ушли.

– Большевики везде, мама. В Петрограде, в Москве. Я сегодня юнкеров видел, питерских или московских. Георгий опознал их по выправке. Они, мам, сюда бежали, с большевиками биться.

– А там отчего не бились?

– И там бились, мама. Только мало их было. Им помощь нужна. Добровольцы…

– Вот заладил: «Добровольцы, добровольцы». О матери подумай. О будущем.

– Вот я и думаю.

Мама Пети устало вздохнула, поняв, что сына не переспоришь.

– Петенька, умоляю, покажись в гимназии. А то отчислят. А там видно будет, может всё и утихомирится.

Петя молча доел ужин и ушёл в спальню, достал с полки любимую книжку про Суворова и погрузился в чтение.

2.

В гимназии Петя продержался до Христова Рождества. Классы опустели наполовину. Как ветром сдуло самых ретивых «революционеров». Но молитву не вернули, точнее сделали «по желанию». Отец Афанасий тоже не появлялся, говорили – уехал на Кубань, в какую-то станицу и служит там. Гимназисты молились в домовой церкви сами, и таких оказалось немного. Не стало совсем греческого, вяло проходила латынь. По-прежнему на уроках велись дискуссии о происходящем в стране. Без устали толковали об Учредительном собрании, Ленине, политике Каледина, о развалившемся Германском фронте, страшились нашествия немцев. Совсем мало говорили о Корнилове и Алексееве, и вовсе не упоминали царя. Обычно прилежный, дома Петя совсем забросил уроки, тайком чистил свой трофейный револьвер и жадно ловил слухи о записи в новую Добровольческую армию.

После Рождества Петя потащил маму с визитом к Вериным, знакомить. Мама принарядилась в лучшее, собственного пошива кремовое платье, и только сейчас Петя заметил, как бывает мама хороша, когда не сидит согбенно за машинкой.

В просторной гостиной было многолюдно. У Вериных гостила армянская семья Зарефьян: папа – священник, мама – учительница женской Екатерининской гимназии, и сын, студент коммерческого училища, друг Георгия, Давид.

Взрослые пили игристое вино из красивых бокалов, шутили, смеялись. Говорили, что им до смерти надоела политика, провозглашали тосты «за порядок». Дети же быстро и тихо улизнули по одному и собрались в спальне Георгия. Зажгли свечу.

В полумраке Георгий приложил палец к губам, добиваясь тишины. Потом произнёс:

– Сегодня говорил с юнкером Михайловско-Константиновской батареи¹³. Он рассказал о тяжёлом положении в Каменноугольном районе¹⁴, где большевики развернули огромную армию, двадцать пять тысяч штыков, составленную из дезертирующих с фронта солдат и шахтёров. Командует ими какой-то Сиверс. Там беспрерывно идут бои, калединцы отступают. Юнкер пожаловался, что очень мало людей идёт в добровольцы, в основном это пробирающиеся с севера офицеры, а из местных – почти никого. В январе вроде собираются перенести штаб добровольцев в Ростов. Здесь откроется запись. Ты как, Петя?

– Я готов. В гимназию не вернусь, там больше делать нечего. Осталось поговорить с мамой.

– А ты, Давид?

– Я не знаю. Родители говорят, что всё скоро закончится, когда сюда придут союзники, англичане и французы, они не допустят к нам ни немцев, ни большевиков.

– Дождёмся мы, как же! Это мы их всю войну выручали, а выручат ли они нас – это вопрос.

– За хлеб, за уголь, за нефть – выручат…

– А я тоже пойду, – подала голос Ксения. Сестрой милосердия. У нас в гимназии курсы открыли, я уже кое-что умею. Перевязывать, зашивать…

– Зашивать придётся не платье, а живого человека, – буркнул Георгий.

– Я знаю. Я готова. И человека. – Говоря это, Ксения нежно и выразительно посмотрела на Петра. Тот отвёл взгляд и покраснел.

Ксения всё больше влюблялась в Петю. Он это чувствовал, и в нём зарождалось ответное чувство. Но он тушил его холодными рассуждениями о том, что сейчас не время для сантиментов, и мыслями об армии, войне и героическом подвиге.

Ну, подумаешь, он тогда врезал тому верзиле? Ну, отобрал револьвер у обрядившегося в солдата рабочего паровозных мастерских? Это разве подвиг? Ему бы такой, чтобы по- настоящему, в бою, как Козьма Крючков¹⁵! И вот тогда он будет достоин. А сейчас…

И всё-таки он вспомнил, как же томительно сладко было, когда Георгия послала мама в лавку, а они остались с Ксенией одни в её спальне. И он читал ей Лермонтова, а она опустила свою головку ему на плечо. И он боялся пошевелиться. Но тут, на беду, зачесался нос, он не выдержал и громко чихнул. И тогда она отстранилась, засмущалась, приосанилась. «Вы продолжайте, продолжайте, Пётр, очень интересно». Ах.

Расходились уже поздним вечером. Петя вёл слегка захмелевшую маму под ручку, она не согласилась на извозчика и решила идти пешком. По пути она хвалила семью Вериных, их обстановку и домашний уют, и благодарила Петю, за то, что он «вывел её в люди», а то она целый год нигде не была. Петя вспомнил, что раньше у мамы были какие-то кавалеры, она ходила куда-то с визитами, они ездили вместе в Таганрог, Новочеркасск и Екатеринодар. А затем её целиком захватила работа, которую они делили на двоих со швеёй Анфисой, а потом Анфиса ушла, и мама уже не отходила от машинки.

– Ты знаешь, сынок, они из Петербурга! В Нахичевани поселились лет десять назад. У Павла Александровича тут практика. Он хороший окулист. А у меня совсем глаза плохие стали. Так вот он пообещал очки мне прописать недорогие, вот так. Какой душевный человек!

– Мама, а что, у нас совсем мало денег?

– Ну как сказать. На еду хватает. Плату за гимназию повысили и за квартиру тоже – в два раза просят.

– За гимназию в два раза? Да за что же? За то, что там одни разговоры вместо уроков? За то, что лучшие учителя ушли? Кому это нужно? Мне совсем не нужно. Мама, ты же не внесла оплату за будущий год?

– Пока нет, сынок.

– Вот и не вноси. Я не буду учиться. Пока всё не вернётся, как было, при Государе.

– Уже не вернётся, Петя…

– Это мы ещё посмотрим. Я в армию вступлю.

– Опять ты за своё!

– Да, мама. Опять. Я на довольствие уйду, а тебе денег хватит. Чтобы не сидеть весь день за машинкой и не гробить своё здоровье. Чтобы вернулись визиты, поездки. Ты ещё ведь такая молодая, мама!

– Спасибо, сынок.

В голосе мамы Пете послышались слёзы. И смирение.

Январь 1918 г.

Вот и наступил январь. Неожиданно потеплело, на город спустился туман. Петя стоит на часах, охраняя вход в казармы Ростовского студенческого батальона. На нём армейская шинель, тёплая барашковая шапка, которую ещё можно сверху накрыть башлыком, он обут в добротные сапоги. На плече – винтовка Мосина, образца 1891 года, отлично смазанная. Всё это Пете выдали со склада, всё наказали беречь. А собственный револьвер Нагана у него в специальной кобуре на ремне, на поясе. Разрешили оставить, хотя рядовым не положено. Петя ходит взад-вперёд вдоль ворот, иногда напряженно вглядывается в серую пелену. Никого.

Его жизнь круто изменилась, когда штаб Добровольческой армии перебрался в Ростов, в особняк известного ростовского купца, Николая Парамонова. Там открылась запись в добровольцы. Петя узнал об этом первым и побежал за Георгием. Через час уже стояла очередь, в основном из соучеников Георгия из коммерческого училища. Прибыло несколько реалистов из Петровского училища. И несколько гимназистов, включая Петра.

Юные добровольцы толкались, обменивались репликами, курили и оживлялись при прибытии или отбытии какого-нибудь известного генерала. Петя уже знал в лицо Корнилова, Алексеева, Деникина, Лукомского, Боровского. Когда образовавшаяся толпа стала ощутимо мешать работе штаба, объявили, что запись переносится в Лазаретный Городок на северной окраине, за Сенным базаром.

Запись вёл полковник Назимов¹⁶.

– Фамилия?

– Теплов.

– Имя, Отчество?

– Пётр Александрович.

– Вероисповедание?

– Православный.

– Год рождения?

– Одна тысяча девятисотый.

– Полных лет?

– Семнадцать.

– Образование?

– Гимназия. Седьмой класс.

…

– Разрешение от родителей?

– Пожалуйста.

Петя протянул сложенный вчетверо листок.

На нём неровным почерком стояла мамина резолюция: «Дозволяю моему сыну…»

– А отец?

– Отец, подхорунжий 24-го Донского полка, погиб в одна тысяча девятьсот пятом году за Веру, Царя, и Отечество! – выпалил Петя.

– Вот как. Ну что же, Пётр Теплов, служи. Будь достойным отца и защищай Россию, как он защищал.

Полковник крепко пожал Пете руку. В этом простом жесте было для Петра нечто священное, как будто совершилась инициация в тайный орден, посвящение в рыцари, принятие в круг избранных. Ощущение было такое же сильное, как от святого причастия. Петя, едва сдерживая волнение, отошёл.

В последующие дни было немало историй, в том числе и комичных. Однажды пришёл в казарму мальчишка пятнадцати лет, Миша. Петя его знал, он учился с ним в гимназии, в пятом классе, и жил на той же улице, Пушкинской. Петя отозвал его в сторону.

– Миша, как тебя приняли? Тебе же нет шестнадцати?

– А я сказал, что есть.

– А мама, отец?

– Я написал записку и подпись подделал. Только не выдавай меня, ладно?

На следующий день пришли родители искать Мишу. С ними пришёл генерал, Антон Иванович Деникин. Миша спрятался под кровать. Увы, его нашли и, всего в слезах, повели домой. Пете стало жалко Мишу, но и смешно от всего этого. Антон Иванович казался добрым дедушкой, когда за руку вёл Мишу и приговаривал:

– Не расстраивайтесь, молодой человек, порядок такой. Через пару годиков приходите, если мама с папой не против.

Студенческий батальон, в котором теперь служил Петя, в боях на фронте пока не участвовал. Часами они занимались на плацу и на стрельбище, или несли караульную службу. В Ростове было неспокойно. Красногвардейцы просто отступили в рабочие кварталы, добровольцы и казаки контролировали только вокзал и центр. За Темерник лишний раз не совались. Вечерами там раздавалась порою стрельба. В Нахичевани было спокойнее. В Александровской и Гниловской¹⁷ станицах казаки-старики прочно держались Каледина.

Бои шли где-то далеко на севере и на западе. Ходили слухи о героическом отряде Чернецова, где была одна молодёжь, и они творили чудеса, обращая в бегство тысячные толпы красных. Но это было где-то, а на долю Петра пока выпало пару раз нести караул у штаба армии, на Пушкинской, и пару раз на вокзале. Вот и все подвиги.

Сейчас Петя снова в карауле. Раннее утро, скоро смена и завтрак. Сквозь туман он вдруг видит быстро идущего по тротуару человека в надвинутой на лоб кепке. У него что-то зажато под мышкой. Он кажется Пете подозрительным.

Петя поворачивается к напарнику, бывшему студенту Воронову.

– Я сейчас проверю, куда он пошёл и вернусь.

Петя снимает с плеча винтовку, передёргивает затвор и выходит за ворота. Туман густой, словно молоко. Петя вспоминает романы про индейцев и крадётся как можно тише.

Впереди обрисовывается силуэт недавнего прохожего. Он возится у решётки окна казарменной столовой, что-то приматывает.

Петя делает ещё два бесшумных шага. Штык почти упирается в спину человека в кепке.

– Эй, товарищ… – тихо шепчет Петя.

Человек в испуге отшатывается от окна, а потом от штыка, направленного теперь прямо в сердце. Прижимается к стене.

Петя с удивлением узнаёт в человеке гимназиста-второгодника, известного бунтаря, отчисленного в прошлом году, Ивана Самохина.

– Самоха? Я Пётр Теплов, помнишь?

Самоха таращит на него глаза. Молчит.

– Чего это ты тут делаешь? Отойди-ка от окна!

Петя видит примотанный к решётке окна свёрток. Из него торчит бикфордов шнур. Скоро завтрак. Он всё понимает.

– Самоха? Ты что, взорвать нас всех хотел?

– А то не видишь, – зло ответил Иван и сплюнул.

– Самоха. Мы с тобой за одной партой сидели, помнишь? Я тебе списывать давал, за тебя директора просил. А ты?

– А мне плевать! У меня приказ. Революционного комитета. Считай, самого Ленина. Понял?

– Нет, Самоха, не понял. Мне что Ленин, что чёрт, что дьявол. Своего ума у тебя нету?

– Своим умом не вышел, сам знаешь. Оттого ненавижу вас, первых ученичков. Стреляй, стреляй, чего там рассусоливать!

– Нет, Самоха. Не в этот раз. Уходи. Быстро!

Самоха мгновение помялся, повернулся и побежал. Прежде чем исчезнуть в тумане, он зло крикнул:

– Дурак ты, Теплов. Нас больше! И мы вас жалеть не будем.

Петя два раза стреляет в воздух и начинает осторожно отматывать адскую машину от решётки окна.

Февраль 1918 г.

В начале февраля положение на фронтах ухудшилось. Таганрог оставили ещё в январе. Пал смертью храбрых герой – Чернецов. К Ростову и Новочеркасску красные подступали с трёх сторон. И без того крохотные силы добровольцев таяли.

– Петя, ну как ты? Повидался?

– Да, мама привет передаёт. Она, кажется, вздохнула свободней, смирилась. А как твои?

– Мои ничего. Папа и Ксюша в лазарете, рядом, ты же знаешь…

Петя и Ксения виделись пару раз. Всё на бегу. Ксения как-то вдруг резко повзрослела, посерьёзнела. Раньше её глаза при виде Пети зажигались как две электрические лампочки. Сейчас она светилась вся. Но это был словно свет невечерний. Не к Пете, а ко всему живому. А в глазах плескался бездонный океан.

– Ксения, вам не тяжело? С ранеными?

– Нет, Пётр, это легко. Когда выходишь, на ноги поставишь, так вообще легче лёгкого.

– А когда нет?

– Когда нет, я знаю, что душенька в рай отходит. Я это по глазам вижу. Бывает больно человеку перед кончиной, а потом раз – и облегчение. И вижу я, что он уже что-то надмирное видит. А потом вздох и – всё. И по-другому ни разу не было.

Помолчали.

– Ну, мне пора. Завтра, наконец, на позиции!

– Берегите себя, Пётр.

На позициях к северо-востоку от Ростова, тянувшихся до армянского посёлка Султан-Салы, Студенческий батальон простоял два дня, среди голой заснеженной степи и редких кустарников. Бойцы промёрзли до костей, согревались у костров и вглядывались в туманную даль. Враг так и не приблизился. Он нажимал главным образом вдоль железнодорожной ветки Ростов-Таганрог, где его сдерживал 3-й Офицерский батальон генерала Маркова.

Днём прибыл приказ отступать в Лазаретный городок. Едва передохнув, на следующий день батальон вновь получил приказ собираться.

– Теперь куда?

– На кудыкину гору. Вещи собирай. Тёплые в первую голову. Придёт генерал, всё расскажет.

Девятого февраля бои начались уже на окраинах Ростова.

Стало понятно, что город не удержать. Можно лечь костьми на его улицах, но тогда исчезнет та единственная сила в России, которая противостоит беззаконию. Что в этом случае ждало бы и Ростов, и Нахичевань, Петя хорошо знал из истории войн.

Генерал Боровский, выстроив батальон, окинув взглядом строй «от мала до велика», от рослых возмужавших студентов до практически детей – гимназистов и реалистов, громким чистым голосом произнёс речь. Слова его звучали отчётливо, невзирая на фон из частой пушечной пальбы, доносившейся из-за Темерника.

«…Предоставленной мне властью освобождаю вас от данного вами слова. Вы свой долг уже выполнили, охраняя Ставку и город. Кто из вас хочет остаться в батальоне, оставайтесь. Но… раньше, чем окончательно решить, вспомните ещё раз о ваших семьях… Мы уходим в тяжёлый путь. Так решили наши вожди. Придётся пробиваться по степям и горам… Нести жертвы… Быть может, на время мы уйдём далеко от ваших родных мест… Подумайте! – и после минуты, данной на размышление: – Кто решил остаться дома, выйдите из строя!»¹⁸

Вышли единицы. Пете стало стыдно за них, и он отвернулся.

Уже поздним вечером девятого февраля они колонной выдвинулись к штабу, затем вышли на Большую Садовую, где влились ручейком в широкую колонну отступающего войска. У Пети дух захватило от массы бойцов, впервые собравшихся в одном месте.

У штаба Петя успел коротко попрощаться с мамой. Она была в слезах, и Петя понимал, что все слова бессильны её успокоить. Тогда он взял её за плечи, легонько тряхнул и, глядя прямо в глаза, произнёс:

– Мама, я вернусь.

А на углу Соборного и 1-й линии прощался уже Георгий. Здесь была драма: уходили трое, оставалась одна. У Марии Семёновны было слабое здоровье. О ней обещали позаботиться друзья, армянская семья Зарефьян. Их сын, Давид, тоже оставался.

Отец и дочь Верины ехали в санитарном фургоне с красным крестом. Точнее, шли рядом с ним. Всё шествие длинной колонны по пустынным улицам Нахичевани напоминало Петру крестный ход. Выстрелы внезапно смолкли и установилась мистическая тишина, нарушаемая лишь мерным топотом сотен пар ног.

По дороге батальон нагнало несколько отказников, вышедших из строя накануне. Что ими двигало? Вновь обретённая смелость или страх попасть под расправу большевиков? Их молча приняли в строй, ни о чём не расспрашивая.

Петя ушёл в себя. Он считал шаги, ощущал подошвами выпуклости мостовой и снеговые кучки. Чувствовал щеками поднимавшийся ветер. Спускаясь к Дону, пытался взглядом пронзить тьму, клубившуюся за рекой. Но, пока они не переправились по льду на левый берег, ни разу не обернулся. «Что толку? Я вернусь. Вернусь. Я обещал маме».

Лишь ступив на берег напротив станицы Аксайской¹⁹, он повернул голову в сторону оставленного города, тёмной массой поднимавшегося над Доном. Где-то вдалеке были видны отсветы от пожаров. Там осталась мама, и множество других людей, надеющихся пересидеть невзгоды. Среди них было немало офицеров, так и не откликнувшихся на призыв вождей Добровольческой Армии. Но Петя был уверен, что у них ещё будет повод пожалеть о своём выборе. Не для того ли, чтобы пристыдить нерешительных и разбудить спящих, затеян этот поход?

В Ольгинской²⁰ был отдых и перестроение. Петя вспомнил, что захватил с собой томик Лермонтова и тетрадку с собственными стихами, в которую так ничего и не внёс с ноября, с памятной встречи с Георгием. Она уютно устроилась на дне вещмешка, обёрнутая в вязанный мамой шарфик. Он достал её, обмусолил химический карандаш и записал давно крутившиеся в голове строки:

Вихрастым мальчиком, с булыжной мостовой –

Ростовской ли, Нахичеванской? -

Шагнул в огонь войны я пусть не мировой,

Но беспощадной, злой, Гражданской.

Закона Божия в гимназии урок

Бал прерван выстрелом, сухим и неприятным.

Не перемену в этот раз сулил звонок,

А передел всей нашей жизни безвозвратный.

И вот сжимаю я озябшею рукой

Винтовку Мосина, и жив я, слава Богу.

Вчера мы приняли свой первый страшный бой,

Сегодня степь завьюжила дорогу.

А за спиной – не ранец, вещмешок,

И том стихов, что на привале душу греют.

Пускай жесток мой нынешний урок,

Его я вызубрю так твёрдо, как умею.

Кадеты, гимназисты, юнкера,

Мы на Ростов ещё раз оглянемся.

Взяла нас жизнь из беспечального вчера,

В которое мы вряд ли все вернёмся.

Он пробежал глазами написанное, поморщился. Конечно, ни в каком «страшном бою» он лично ещё не побывал. Но ведь это он не за себя пишет. А за всех, за всю добровольческую молодёжь, составлявшую значительную долю армии. К тому же он не сомневался, что его первый бой не заставит себя ждать.

Да, его, и без малого шесть тысяч живых людей – военных и гражданских – ждали заснеженная степь, многие вёрсты размокших дорог, пронизывающий ветер и враг, наседающий со всех сторон. Было непонятно, как примут их в кубанских станицах и сёлах. Явится ли помощь и от кого? И много иных вопросов, на которые не было ответов. Проще сказать, что их ждала неизвестность. Но всех согревало осознание собственной правоты и избранности: «Если не мы, то кто же?» И незримо витало в умах старое русское слово «честь», бывшее для них не пустым звуком, но сильной искрой, воспламеняющей дух, от которого и тело, и душа, превозмогая усталость и лишения, действовали порой так безотказно, что позже это причислят к чудесам. В небе разгоралась заря. Легендарный «Ледяной» поход Добровольческой армии начинался.

Часть вторая. Зима не вечна.

Март 1918 г.

1.

Анфиса Слепцова второй день сидела без работы и не находила себе места в своей каморке на Верхне-Луговой²¹, завешанной стиранным бельём и пропахшей переваренными щами. А тут ещё этот олух царя небесного, Васька, путается под ногами, зарёванный, виноватый. Конечно, это ж надо было додуматься – сунуть спицу в лючок швейной машинки, а затем провернуть колесо! Хрясь! И машинка, настоящий Зингер, пришла в негодность. А заказы – до воскресенья. И денег в доме нет, и есть нечего.

– Ууу! Ирод! – вновь погрозила она кулаком сыну. Сын, худенький, кудрявый, светло-русый пацанёнок восьми лет, вновь заныл и уполз к себе в угол, уткнулся в подушку. И поделом ему!

Анфиса прижила его от одного фабричного, которого злая на язык соседка, Катя-казачка, нарекла «Святым Духом». Мол, появился ниоткуда и растворился, как его и не было. А сына вот оставил. Сущее наказание!

И что же теперь делать? Лавка швейных товаров закрыта, товарищество «Компаньоны Зингера» закрыто, стёкла выбиты, дверь нараспашку, всё вынесено. Ходила к механику Болтову, он осмотрел, покачал головой и развёл руками: без запчастёв, мол, аппарат твой ремонту не подлежит, а запчастёв сейчас не сыщешь, власть-то новая.

Новой власти Анфиса вдоль и поперёк нашила флагов и транспарантов, но как обратилась за помощью, ей товарищи отказали:

– Время сейчас трудное, контрреволюция прёт, а ты тут со своими бабьими вопросами!

И тоже развели руками.

Правда, один сочувственный шепнул на ухо:

– Обратись в ДонЧеКа²². Они недавно учредились. Вопросы решают лихо!

И дал адрес.

Анфиса сразу не решилась. Была у неё одна мысль, да только что-то мучало внутри, ходу ей не давало.

Сейчас она вновь окинула взглядом убогое своё жилище, скорчившегося на лежаке сынишку, пустые кастрюли, и вслух стала размышлять:

– Ну и где ж ента справедливость? Она, можно сказать, как жила, так в хоромах и живёт, хлеб с маслицем, монпансье к чаю, барынек обшивает. А я – за гроши, или за продукты – баб фабричных! Где справедливость, спрашиваю? А ведь вроде как наша власть пришла, народная!

И стала собираться.

В тот же вечер в дверь квартиры Натальи Ивановны Тепловой грубо постучали. Кошка Муська, дремавшая на коридорном стуле, испуганно подскочила и скрылась в спальне. Наталья Ивановна встала из-за машинки, распрямила спину и неспешно направилась к двери. У неё было дурное предчувствие.

За дверью стоял мужчина средних лет в картузе и кожанке, вроде тех, в которых щеголяли раньше шофёры новомодных авто. Взгляд его из-под кустистых бровей был колючий, пронзительный. Щетина. Пара жёлтых зубов выпирала из-под верхней губы и прижимала нижнюю.

«Крыса какая-то!» – подумалось Наталье Ивановне.

За «крысой» стоял, напротив молодой, красивый красноармеец, почти одних лет с её Петром. Ну, может быть, чуть старше.

«И лицо знакомое!»

За их широкими спинами пряталась и отводила глаза Анфиса.

«Этой-то что надобно?»

– Гражданка Теплова?

– Да. Кто вы? Что вам угодно?

– Уполномоченный ДонЧеКа, товарищ Гомельский. Вот мой мандат.

Гомельский показал ей помятую бумажку с большой печатью и подписью. Наталья Ивановна успела прочесть там лишь слова «Чрезвычайная комиссия…».

– Мы к вам. И вот по какому делу. Пётр Теплов – ваш сын?

Сердце сжалось.

– Мой. А что с ним?

– Это мы и собираемся выяснить. Вы знаете, где он сейчас?

Немного отлегло.

– Нет.

– Нам известно, что он ушёл с контрреволюционными кадетами генерала Алексеева. Вы можете подтвердить?

– Я не знаю никаких контрреволюционных кадетов. Мой сын пропал без вести в феврале. О нём сведений не имею.

– Но он состоял в войсках атамана Каледина?

– Каледина? Нет, не состоял.

«Крыса» потянул носом воздух. В доме пахло ужином.

– Хорошо, отрицаете значит. Может быть, впустите, поговорим?

– Ну проходите, мне скрывать нечего.

Мужчина снял калоши, сделал знак красноармейцу оставаться у двери. Анфиса нерешительно, бочком, вошла за ним, прямо в обуви.

Гомельский по-хозяйски осмотрел квартиру, прошёл в спальню, нехорошо хмыкнул, увидев святые образа. Анфиса тем временем сразу направилась на кухню, проверить, на месте ли «Зингер». Наталья Ивановна по-прежнему стояла в коридоре и молчала.

– А хорошая у вас квартирка, а, гражданка Теплова? Собственная?

– Нет, снимаю у домовладельца.

– А кто владелец?

– Господин Красовский.

– Господ больше нет, гражданочка. Кто такой?

– Да полковник он, офицер – отозвалась из кухни Анфиса.

– Ясное дело, контрреволюция, – отчеканил Гомельский, возвращаясь из спальни.

– Вот что, гражданочка. Постановлением Исполкома ДонГубЧека от двадцать девятого марта сего года квартира ваша подлежит конфискации в пользу революционной власти, с мебелью и утварью. Извольте одеться. С собой можете собрать немного вещей.

– И куда же мне деваться?

– А это не наши трудности.

– Машинку швейную можно вынести?

– Нет! – раздался голос Анфисы, выбежавшей из кухни. – Машинку мне отписали!

– Ах, вот оно в чём дело… – взгляд Натальи Ивановны теперь источал лёд и пламень, метал громы и молнии. – И что ж я тебе, гадина, такого сделала, а?

– Сама гадина. Кровопийца трудового народа! Она, товарищ Гомельский, врёт всё. Сын её точно с кадетами ушёл, он и тут им служил, видела я его в форме офицерского ихнего какого-то полка!

– Вот как. Хорошо. Иван! Ива-а-ан! – окликнул Гомельский молодого красноармейца. – Отконвоируй гражданку Теплову на Скобелевскую, в комнату №5. Там товарищ Турло разберётся.

Так, переполняемая возмущением, едва одетая, с несессером и маленьким узелком, в котором было Евангелие, и между страниц его – фотографии мужа и Пети, Наталья Ивановна оказалась на улице, под наливающимся чернотой небом. Следом из дверей вылетела кошка, на её мордочке было также написано глубокое недовольство происходящим.

Рядом засопел красноармеец.

– Ну, веди что-ли? В ЧеКу твою. Посмотрим, есть ли у кого там совесть.

Ростовская Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией была образована совсем недавно. О том, что это были за люди, в городе пока мало кто знал.

Молодой красноармеец как-то нерешительно потоптался на месте и пошёл вперед, вдоль по Пушкинской. Наталья Ивановна поплелась следом, потихоньку овладевая собой. Так прошли до конца квартала, до пересечения с Почтовым переулком.

Красноармеец вдруг резко обернулся.

– Наталья Ивановна! Стойте! Послушайте! Вам в ЧеКа никак нельзя. Там не будут разбираться. Гады там все. Этот Гомельский, он из-за квартиры за это ухватился. А Анфиса эта ваша – из-за машинки. Обратно вам это не отдадут, только хуже будет!

– Аааа, спасибо, – только и промолвила удивлённая Наталья Ивановна.

Красноармеец снял картуз, взлохматил волосы.

– Вы меня не узнаёте? Я – Самохин Иван, учился с вашим Петей в гимназии. Но меня отчислили с волчьим билетом. Помните?

– Да, что-то такое Петя рассказывал. Здорово вы директору насолили.

– Было дело, – весело ответил Иван и тут же посерьёзнел, нахмурился. – Есть у меня перед Петей вашим должок, а какой – не спрашивайте. Только отпускаю я вас и всё. В квартиру не возвращайтесь ни в коем случае! Есть вам куда идти-то?

– Найду. Спасибо вам, Иван. Но, простите, вы такой положительный, отчего вы с ними?

– Ну, – замялся Иван, – долго рассказывать. Люди там так себе, разные попадаются. Но сама идея-то хорошая!

– Ааа. Идея. Прощайте. Прощайте, Иван.

– Прощайте, Наталья Ивановна. Если вдруг Петя объявится, скажите ему про меня, ладно?

– Скажу. Непременно скажу. Вы хороший друг, Иван.

Иван вдруг смутился, круто развернулся и быстро зашагал по Почтовому вверх.

А Наталья Ивановна, недолго думая, пошла в Нахичевань, к Елене Семёновне Вериной.

Пока шла, наблюдала город. Ростов как будто резко состарился, обветшал. Мусор валялся везде, весенний ветер переносил на своих руках клочки газетной бумаги, какие-то листовки. Ими был засыпан весь городской сад, клумбы в котором были истоптаны, а стены Ротонды исписаны большевицкими лозунгами. На Садовой улице увеселительные заведения были большей частью закрыты. Но некоторые работали на свой страх и риск, который заключался в том, что, если пожалует к ним новая народная власть, кормить и поить её придётся за счёт хозяина.

Громада Александро-Невского Собора²³ на Новой базарной площади в вечерних сумерках мягко светилась каким-то неземным светом. Наталья Ивановна перекрестилась на храм, казавшийся ей каким-то нерушимым оплотом старой жизни.

«Завтра воскресенье, надобно сходить, поблагодарить Господа за всё. Ведь что случилось, то всё к лучшему. Могло быть и хуже. А Иван! Какой чудесный мальчик! А служит у них. Помолюсь и за него».

До Нахичевани добралась на усталых ногах. По пути ей не встретился ни один извозчик. Город и вправду вымер.

У Вериных был современный звонок, кнопочкой. Она несколько раз позвонила, но никто не отозвался. На шум вышла пожилая соседка.

– Вам кого, милочка?

– Елену Семёновну.

– Нету её. Дня три уже. А вы не Теплова часом будете?

– Теплова.

– Тогда держите адресок.

Оказалось, что Елену Семёновну, слабую ещё после болезни, на время забрали к себе её друзья, семья Зарефьян. Они жили неподалёку, на Восьмой линии.

Уже к полуночи Наталья Ивановна постучалась к Зарефьян. Ей открыла хозяйка, высокая и красивая черноволосая армянка, Гаянэ. По-видимому, она ещё не ложилась, что утешило её гостью, смущавшуюся необходимостью будить хозяев в столь поздний час.

– Доброй ночи, простите меня за беспокойство, пожалуйста. Я – Теплова, мама Пети, помните? Елена Семёновна у вас?

– Здравствуйте, ну конечно помню. Как хорошо, боже мой! Но что случилось?

– Видите ли, меня сегодня под вечер выставили из квартиры. Новая власть. «ЧеКа». Я пошла было к Елене, а мне сказали, что она у вас…

Гаянэ шагнула к ней и обняла, решительно втащив в квартиру.

– Лена ещё слаба, и уже спит. Но вы проходите прямо на кухню, мы только чай заварили. Есть новости. О ваших мальчиках. И она заговорщицки подмигнула.

2.

В большом зале правления кубанской казачьей станицы Елизаветинской²⁴ был оборудован временный лазарет. Станичники освободили комнаты от мебели и принесли сено. Раненые лежали прямо на полу, на разбросанном сене, и радовались такому удобству. Запах приятный, опять же. Всё лучше, чем трястись в фургонах, телегах, повозках, под дождём и мокрым снегом. Всю душу вытрясешь. И у многих вытряхивало.

Петя лежал и глядел в грязный пожелтевший потолок, и с содроганием вспоминал томительные дни и часы ожидания переправы через реку Кубань. Где-то передовые части уже завязали бой, грохотала артиллерия, строчили пулемёты, а они (обоз с ранеными) всё стояли и стояли, пока последние боевые части не покинули южный берег. А потом ещё долго, со сложностями переправлялись. На единственном ветхом пароме. Как однако же неудобно, обременительно для армии быть раненым!

Но о тяготах Петя думал мало. Его душа была там, в авангарде армии, с Корниловым. Решающее, генеральное сражение! Судьба всего похода! А он тут, валяется со своей дурацкой ногой.

Ранение он получил под станицей Кореновской, когда их оберегаемый, вечно запасной Ростовский Студенческий батальон наконец бросили в бой, длившийся там уже второй день. Перед атакой Пете было не по себе, крутило живот. Но прозвучала зычная команда полковника Зотова. И они встали в полный рост, и пошли, и побежали! Порыв был такой мощный, что, несмотря на сильный огонь большевиков, добежали до окраины, закрепились. Петя, себя не помня, топал по рыхлому снегу и кричал «Ура!» На пули внимания не обращал, сердце его вдруг расширилось, его переполнила какая-то дикая, первобытная сила, предбоевой мандраж улетучился. И тут, так некстати, случилось дурацкое ранение, падение в ложбинку, свист пуль прямо над головой. Укрытый в ложбинке, он лежал напротив красного пулемёта. Дождался, пока тот смолкнет, и попытался подняться. И тут – резкая боль в ноге, потеря сознания. Так бой для и Пети закончился. Очнулся он уже в лазарете, где и узнал, что станицу взяли.

Теперь он выздоравливающий. Всё – обработки раны (пуля прошла навылет), смены перевязок, сделанных из белья и простыней – уже позади. Но увы, пока не выписывают. А Георгий там за него геройствует. А Ксению он давно не видел, она где-то в другом помещении, с другими ранеными. И отец её с ней. Да поди, уже забыла она его, Петю. Вон вокруг героев-то сколько! Корниловцы, марковцы, партизаны, казаки. Эх…

Петя в походе научился курить. Делал, как все, самокрутки, табак доставали в станицах. Он взял одну, заготовленную, поднялся, опёрся на костыль и, переступая через товарищей, направился к выходу.

– Погоди, братка, я с тобой.

За ним увязался кубанский казак Степан, из отряда Покровского²⁵. Они познакомились уже в лазаретном таборе, куда Степан попал с ранением предплечья. Тоже пустяки.

Степан был на пять лет старше Петра, но отчего-то тянулся к нему, испытывал расспросами его «учёность и книжность». Вот и сейчас у него к Петру был какой-то вопрос.

Они вышли на крыльцо, затянулись. На Кубани уже отчётливо запахло весной. Вечернюю тишину нарушал лишь лай станичных собак да отдалённые выстрелы, доносившиеся с окраин Екатеринодара. В душе Петра шевельнулось воспоминание о Ксении, сладко заныло.

– А скажи, студент, возьмут наши Екатеринодар?

– Возьмут. Не могут не взять.

– А то, что большевиков там двадцать тысяч, то как?

– А никак. Нас всегда было меньше. Во всех боях. И везде они бежали от нас.

– Так. Да не совсем. Если у тебя город за спиной, а в городе рабочие за тебя горой, тут расклад другой. И железная дорога за них воюет, и бронепоезда, и техника…

– Всё это ерунда. Перед русской штыковою атакой никто не устоит.

– Так ведь и там русские.

Петя нахмурился.

– Я думаю, что штыковая тогда имеет успех, когда подкреплена нравственной правотой. Когда за правое дело, короче. Когда бежишь и чувствуешь – с нами Бог. Вот у меня под Кореновской такое было. И у других спрашивал – было то же самое.

– А я на Германской войне ни разу в конную атаку не ходил. Всё в траншеях сидели, постреливали, да ночами ползали по земле на брюхе, проволоку резали для пехотного прорыва. Мы казаки! Разве так надо воевать нами было?

– Каждая война чему-то новому учит. Может, так и надо было. Дотерпеть, а не фронт оставлять.

– Не тебе судить, студент! Ты там не был. А как взбаламутились все, так никто, от вахмистра до есаула, уже сделать ничего не смог. Враз всё и обрушилось.

– То большевики вас взбаламутили.

– Не без них. Да только устали все от такой войны. Окопная грязь, вши, снайперы ихние. Деды говорили, никогда такой сроду не было.

– Так и при Наполеоне «никогда такой не было». Враг был у стен Москвы. Ну и что? Никто же не побежал домой, «мама помоги!»

– Много ты знаешь, студент. Книжки умные читал…

– Читал. И не студент я, говорил же тебе. Гимназист. А отец у меня был казаком.

Степан умолк, поскрёб затылок, задумался.

– Выходит, смалодушничали все?

– Выходит, так. И теперь вот – расплата.

– Да уж.

Помолчали. Докурили. Вдали буднично рванул тяжёлый артиллерийский снаряд. Петя ещё досадовал, что опять до тетрадки со стихами не добрался. Были у него потуги посочинять на привалах, да так ничего путного не вышло. Обычно кто-то непременно мешал, втягивая его в разговор: то о еде, то о семье, ну а потом тема переводилась непременно на нынешнюю смуту. Сначала он больше слушал, что говорят старшие, потом сам немного поднаторел в спорах. Под них походное время летело быстрее.

Петя боялся признаться себе, что этот поход оказался вовсе не Анабасисом²⁶ античных греков и не боем Роланда в Ронсевальском ущелье. И всё это далеко не Вальтер Скотт. Некоторые добровольцы порою творили такое, что никак не укладывалось в представления Петра о благородных воинах. Взять хотя бы бессудный расстрел пленных в Лежанке. А эта юная баронесса фон Боде!²⁷ Безжалостная мстительница! Петя одновременно восхищался ею, и ужасался. Было что-то неправильное в том, как всё происходило. А самое неправильное творилось в головах.

Петя понял, что таких как он, сторонников свергнутой монархии, в армии не так уж много. А среди генералов – пожалуй, ни одного.

– За что воюете, братцы? – спрашивали их в станицах.

– За Учредительное собрание! – отвечали им.

Далее следовала немая сцена. Или нудные расспросы. Разве такова должна быть идея, за которую идут на смерть?

Пётр уже слышал от кого-то, что Государь сейчас в Сибири, с семьёй, в заточении. Вот куда надо было идти походом, освобождать живое знамя борьбы. Так ведь нет…

Впрочем, большую часть своих размышлений он благоразумно держал за зубами. Не хватало ещё сеять сомнения в походе. Как-нибудь всё образуется. Главное сейчас – взять Екатеринодар.

Со следующего утра стали подвозить раненых. Больше, больше. Петя уступил своё место на полу контуженному офицеру. К зрелищу ран, крови, стонам он уже давно привык. Сердце затвердело. Единственной мыслью было – поскорее бы отсюда и снова в бой. Он вышел во двор – ходить, разрабатывать ногу. Костылём он уже почти не пользовался.

Вдруг он увидел Ксению. Она только что въехала во двор на подводе, с другой сестричкой милосердия, постарше. Петя так и впился в неё взглядом и думал: «Боже, как она красива, в своём сестринском фартучке с красным крестом, в белоснежном платке, худенькая, маленькая, но с удивительно живым личиком, ясными, чистыми глазами, кротко смотрящими куда-то ввысь, в глубину. А ведь сколько ей уже пришлось пережить видов мук, смертей, отчаяния. А ещё совсем ведь недавно она играла в куклы. Сколько же в ней силы, сколько воли, если она продолжает так чисто смотреть на мир?».

Она заметила его и подошла.

– Здравствуйте, Пётр. Как ваша нога? – тихим голосом поинтересовалась она. Её взгляд из-под сестринского платка был так волнительно прекрасен.

– Здравствуйте, Ксения! – несколько громковато ответил Петя. – Вы к нам, сюда?

– Да. Сюда перевели, здесь рук не хватает, а там, во втором лазарете – с избытком. Вот, решили поправить. Раненых-то больше к вам везут.

– Ксения, я, наверное, вас задерживаю?

– По правде говоря, мне надо уже бежать в перевязочную. Говорят, бой идёт жестокий, раненых ещё много будет. Но минутка есть.

– Вы не знаете, где Георгий?

– Там. – С затаённой тревогой ответила она. Сам туда напросился, а половину их батальона здесь, на охрану станицы поставили.

– Эх. А я вот тут, как видите, без дела шатаюсь. Так хочется туда, верите?

– Верю, Пётр. Вы герой, я знаю. Вы ещё отличитесь. Обязательно.

При этих словах на нетронутых бритвой щеках Петра появился яркий румянец. Он уже мысленно бежал впереди цепей с трёхцветным знаменем, и трусливый враг разбегался перед ним.

– Я пойду, Пётр. Может увидимся ещё, когда я освобожусь. Я теперь рядом.

От последней фразы у Пети голова пошла кругом. «Рядом». Рядом с ним? Он понял, что любит её. Но как это сейчас несвоевременно!

Но Ксения так и не освободилась. Поток раненых же всё возрастал. Те из них, кто мог говорить, передавали картину страшного боя, где десятки тысяч красных, ощетинившихся орудиями, пулемётами, поддерживаемые бронепоездами, создавали такой свинцовый шквал, сквозь который было не пробиться белой доблести. Пал Неженцев²⁸, поднимая вновь в атаку свой героический полк. Убита баронесса София Боде, кавалерист-девица, ангел мщения Добровольческой армии. Потери рядового состава были огромны, слишком тяжелы для такой маленькой армии. Но что удалось? Удалось закрепится на окраине. На завтра назначено было продолжение штурма.

«Завтра всё и решится» – подумал Пётр и стал с удвоенным усилием разрабатывать ногу.

3.

Георгий уже не помнил, как оказался на позициях Партизанского полка. После нескольких малоуспешных дневных атак части поредели и перемешались между собою. Снаряд и пуля его миловали, лихорадка боя не отпускала. Ему казалось, что одно лишь усилие, и фронт большевиков рухнет, что они побегут. Не могут же быть напрасными столько явленной отваги, столько бесстрашия, столько героических смертей? Наверное, так русские дрались при Бородино, самозабвенно, до последних резервов души.

Своих врагов он практически не видел. Они прятались за оградами домов, стреляли из выбитых окон, строчили пулемётами с чердаков. Добровольцы уже прошли самое трудное – открытое место, где их безжалостно косила шрапнель. Осталась ещё одна хорошая атака, и утомлённый, морально сломленный враг будет разбит. Но, господи, как же мало осталось в строю бойцов-добровольцев!

Наступали сумерки. Генерал Казанович²⁹, командующий партизанами, обходил цепь. Он был ранен, перебинтован, но, казалось, не обращал на это ни малейшего внимания. При усах и пышной, седеющей бороде, он в свои почти полвека излучал молодецкий задор.

– Ну, что господа партизаны, славные казаки донские да кубанские! Есть ещё порох в пороховницах?

– Так точно, ваше превосходительство!

– Вот и славно. Вспомните, ребята, Чернецова, вспомните, как дрались тогда, как бежала от вас красная сволочь. Вспомните поруганный Дон и Кубань, они ждут своих избавителей. За мною, ребята!

В едином порыве весь полк, все двести пятьдесят донских партизан и примкнувших к ним мобилизованных кубанских казаков, поднялся в атаку.

Похоже, врага в этот раз удалось застать врасплох. Целую минуту партизаны атаковали под аккомпанемент собственного дружного, богатырского «Ура!». Стрелять в них начали слишком поздно. И вот уже Георгий видит смутную тень, выскочившую из-за угла дома, стреляет в неё, а тень бросает винтовку, пятится назад, поворачивается и вприпрыжку убегает. Палец пляшет на курке мосинской винтовки, но разум спокойно даёт левой руке распрямиться, ствол уходит вниз, пока глаза ищут новую цель, такую, чтобы лицом к лицу. Но не находят. Справа и слева – свои. Георгий выскакивает из-за угла дома и видит широкую улицу и удаляющиеся спины бегущих. Это ли не победа?

Добровольцы быстро подбирают разбросанные трофеи. Казанович высылает авангард, остальных строит в колонну. Полк уже в сгустившихся сумерках осторожно продвигается к центру города. На одной из площадей они натыкаются на целый обоз, охрана которого разбегается в панике. На повозках – снаряды для трёхдюймовок, ценный трофей. Но где же остальные части? Где корниловцы, где Марков? По расчётам генерала, они уже тоже должны были пробиться к центру.

Но ни справа, ни слева не доносится звуков боя, стоит гулкая тишина. Они идут по вымершему Екатеринодару, низенькому, одно-двухэтажному, топая по булыжной мостовой. Хотя свет в окнах убран, и ставни плотно закрыты, Георгию кажется, что на них смотрят из каждого окна. Кто же может спать в такую ночь? Разве что беспечные маленькие дети.

Казанович посылает гонцов с донесением в тыл. Просит подкрепления. Все вдруг понимают, что только их крохотный партизанский отряд пробился в начинённый красными город. Несколько томительных часов они напряженно ждут помощи, заняв одну из центральных площадей. Скоро об их прорыве станет известно красному командованию, и тогда им придётся туго. Наконец генерал строит отряд к обратному маршу, обоз со снарядами – в тыл.

– Так, ребята, если что, то мы теперь – Красный, ихней матери, Кавказский полк. «Ихней матери» можно опустить. Идём на позицию для подкрепления. Со встречными большевиками обходиться до моей команды ласково, разрешаю даже угостить табаком. Или принять таковое угощение. Всё понятно? Шагом марш!

Если Георгий и мечтал попасть в настоящее приключение, случающееся только в книгах и только с любимыми героями, то он в него попал. Несколько часов, в полумраке, колонна Партизан возвращалась походным порядком к окраине Екатеринодара, постоянно натыкаясь на красных, и наконец пристроившись в хвост большой тысячной колонне, ловко представилась знаменитыми Красными кавказцами. Папахи и оборванный, диковатый вид бойцов говорил в пользу этой легенды, а генерал Казанович виртуозно играл красного героического комполка. Актёрство это передалось и остальным бойцам.

– Ну как товарищи, на передовой? Жарко небось? – спрашивали они встречных красноармейцев.

– Жарко! Но мы кадетам³⁰ так врезали, что они ещё не скоро опомнятся.

– Добре! Щас, мы на позицию выйдем и тоже дадим им прикурить! Угостим их штыком да кинжалом. Узнают, как против Советской власти воевать!

Боевой настрой «красных кавказцев» встречал повсеместное шумное одобрение. И когда они пересекли линию обороны и в том же порядке, маршем, спокойно двинулись в сторону позиций «кадетов», революционные рабоче-крестьянские головы не сразу догадались, в чём дело.

Догадались, когда над удаляющимся отрядом взвилось трёхцветное знамя и долетела лихая казачья песня:

«Смело, равняйтесь направо, партизаны,

За Дон нас в бой ведет Чернецов» …

Редкие, бессильные выстрелы не заглушили песню партизан.

4.

Отерев пот со лба, Павел Александрович вышел на воздух. Его пошатывало от усталости. Третий день он был на передовой лазаретного фронта, третий день воевал со смертью. Вчера спал два часа. Поспит ли сегодня?

«Корнилов убит» – такую весть принесли днём. Эта фраза настойчиво крутилась в голове у бывшего ростовского врача-окулиста, а ныне «на все руки мастера».

До лазаретной части Лавра Георгиевича не донесли. «Скончался на руках у…». Говорят, предупреждали, убеждали покинуть стоящий на виду у красной артиллерии штабной домик. Ни в какую. Искал смерти?

Её сейчас многие ищут. Героическая смерть в почёте. Некоторые, так и не дождавшись её, уже начали стреляться. Ну хорошо, давайте-с все умрём. А на кого Россию оставим?

Павел Александрович усилием воли остановил «прискорбную тенденцию к засыпанию на боевом посту». Ещё не время, работать надо. Работать…

Он вспомнил забавный случай, имевший место пару дней назад, до начала штурма, когда они ещё были на южном берегу Кубани. К нему подошёл невесть откуда взявшийся в расположении армии щуплый, средних лет армянин.

– Верин Павел Александрович? Вы будете по снабжению?

– С кем изволю говорить?

– Келешьян, Арам Хачатурович, поставщик екатеринодарских медицинских учреждений. И не только. Мои клиенты – по всему Югу!

– Очень интересно. Что вы мне можете предложить?

– То, что вам нужно. Бинты, спирт, уксус, скипидар, камфара… По сходной цене.

– Господи, очень хорошо, нам и вправду всё это нужно. Где оно у вас?

– С собою, на подводах. Только что из Екатеринодара.

– Но там же большевики? Как они вас выпустили?

– Эээ, для Арама Келешьяна это даже не вопрос. Это сущий пустяк.

– Хорошо, пойду, поговорю с начмедом. Ожидайте-с.

В итоге сошлись в цене и ценный груз перекочевал в лазаретные фургоны. Было этого добра немного, но всё же. Всё же. Павел Александрович горячо поблагодарил Келешьяна. А тот вдруг возьми и спроси:

– Вы ведь из Ростова вышли?

– Да, ещё в начале февраля.

– А родные в Ростове есть?

– Супруга осталась.

– Послушайте, у меня там брат живёт, не в Ростове, а в Нахичевани. Я к нему завтра поеду, на поезде. Могу передать письмецо.

– Да, было бы замечательно! У меня ведь тоже дом в Нахичевани.

– Вах, да мы вообще с вами земляки! Что же вы сразу не сказали, я бы скидку сделал, а?

Павел Александрович торопливо написал записку жене. Успокаивал. Всё хорошо, все живы, Ксения при нём, а Георгий в строю, но в пекло не посылаем, начальство студентов бережёт. В общем, и победим и вернёмся…

– Передам, дорогой земляк, непременно в личные руки! Не будь я Арам Келешьян!

Ловкий армянин отправился в обратный путь, а Павел Александрович думами уже был дома с этой запиской. Представил, как Елена её разворачивает, как облегчённо вздыхает…

А теперь вот пожалуйста, «Корнилов убит». Убит человек, на котором, как на железном гвозде, держались войско и борьба. А с ним под Екатеринодаром полегла треть армии. Город не взят. Опять они в чистом поле, стиснутые большевиками, разъезжающими на бронепоездах по железным дорогам. Ох, много их, дорог, успели построить при Государях императорах! И поднялись на этом многочисленные фабрики и заводы. Завелась у рабочих не копейка, а полновесный рубль! Но завелось и «рабочее движение». Социалисты завелись, меньшевики, большевики. Как гонококки заводятся. И теперь в этой инвазии вся Россия. И что прикажете делать? Стреляться?

Его мысли прервало долгожданное появление Георгия. Сын выглядел молодцом, но в его тёмных глазах была тоска.

– Как ты сынок? Не ранен?

– Папа, мы почти победили, понимаешь! Мы в город ворвались! Но никто нас не поддержал. Никто. Пришлось возвращаться. Это было удивительное дело, мы притворились большевиками и вышли из красного кольца. Столько всего было и всё напрасно. Корнилов убит!

В глазах Георгия стояли слёзы.

– Погоди ты убиваться! В армии ещё много достойных вождей. Выберут кого-нибудь. Борьба не проиграна.

– Не знаю, папа. Я видел красных. Когда они в тебя стреляют, они как тени, серые пятна. Враги. А когда мы шли одной колонной, как бы «красных кавказцев», они меня даже табаком угостили, представляешь! И такие улыбчивые, добрые! А узнай они, что я «кадет», скорее всего растерзали бы на части. Как такое возможно, как до этого дошло?

– Не знаю, сынок. Когда пациент болен, доктор не спрашивает: «как до этого дошло?» Надо лечить, и весь разговор. А иногда только хирургия помогает. Понимаешь?

– Да, – кивнул Георгий.

– Ты надолго в тыл?

– Не знаю. Я ведь в Партизанском полку случайно оказался. Так вышло, неразбериха боя. После признался генералу Казановичу, попросил оставить. Он не возражал. Написал записку нашему командиру. Я к нему сейчас иду.

– Ох, Георгий, ну что ты наделал? Партизанский полк всегда в самое пекло бросают. Мне куда спокойней было, когда ты здесь…

– В тылу пусть другие отсиживаются, папа. Я после вчерашнего боя себя в тылу решительно не представляю.

– Понятно, и ты в герои записался…

– В герои, не в герои, а в строю в Партизанском полку сейчас двести с лишним человек осталось. А в тылу у вас целая армия околачивается.

– Ладно, ты только Петру своему не говори. Он этого не переживёт. Видел я его вчера, он так страдает из-за своего ранения, в смысле из-за того, что тоже в герои хочет, но не может. Хотя скоро выпишут.

– Ладно, папа.

– Иди-иди. Партизан…

Последнее Павел Александрович произнёс не без внутренней гордости за сына.

Апрель 2018 г.

1.

Первые числа апреля 1918 года стали самыми тяжёлыми для Добровольческой армии.

Известие о гибели Корнилова, приказ нового главкома генерала Деникина об отступлении от Екатеринодара, осознание того, что они находятся фактически в окружении красных войск, в мёртвой петле железных дорог, породили уныние и даже панику в рядах нестойких, особенно – жителей обоза, гражданских беженцев, сопровождавших армию от самого Ростова. Но и в армейских рядах настроение было темнее тучи. Надежда на скорую победу рухнула. Вновь, как и после выхода из Ростова, перед людьми распахнулась неизвестность.

У Павла Александровича был свой камень на сердце – раненые. Транспорта не хватало. Более шестидесяти человек, самых тяжёлых и безнадёжных, пришлось оставить на попечение жителей станицы Елизаветинской. А фактически – на верную гибель от рук большевиков. В этом стеснялось признаться себе командование, надеясь на чудо и веря, что эта мера необходима для спасения армии.

Сестра милосердия Ксения Верина рвалась остаться с ними, вызвалась добровольцем. Но её не пустило начальство, видя крайнюю степень истощения организма юной девушки. Работая в дни штурма на силе духа и упорстве, она внушала восхищение окружающим. И всё же, первого апреля она упала в обморок. Оказалось, что три дня она провела без еды и практически без сна.

Георгий с Партизанским полком был на передовой, под командованием генерала Эрдели³¹. Они сдерживали красных севернее Екатеринодара, прикрывая левый фланг. Ему было некогда предаваться унынию, он самозабвенно дрался и за себя, и за отца, и за сестру, и за друга.

Моральное состояние Петра Теплова претерпело за истекшие дни удивительную метаморфозу. Сначала его дух рухнул было на самое дно, сразу по получении трагических известий о гибели Корнилова. Но затем чудесным образом вернулся на положенное место, прямо в сердце юноши. А произошло это следующим образом.

Петя был идеалист, а идеалистам легче всего рухнуть в отчаяние. Всё происходящее казалось ему чудовищно несправедливым. В книгах ведь всё было не так. Вот и пару дней назад ему казалось, что Екатеринодарское сражение – это финал хорошего романа. А получилось, что хорошим финал не вышел. Да и роман был отвратительный.

Решив в отчаянии, что всё кончено, Петя, стиснув ненавистный костыль и превозмогая боль в раненой ноге, вышел со двора лазарета и направился по улице куда глаза глядят. Его никто не окликнул, не вернул, и вообще никакого внимания на юношу не обратил. Голова его, передумав одну за одной все чёрные мысли, совсем отказалась работать. В прострации Петя просто упрямо шёл по станичной улице, глядя только себе под ноги.

«Иду куда глаза глядят, а глаза глядят в грязь», – машинально подумал он, остановился и огляделся. Прямо напротив него высился в небо крестами станичный храм. Дверь была распахнута.

Машинально перекрестившись, Петя взошёл по ступенькам и вошёл внутрь. Внутри было пусто и полутемно. Ярко горели свечи. Равнодушным, скользящим мимо взглядом он рассматривал росписи и иконостас.

«Где же ты, Бог? Неужели ты с ними, с красными? Нет, быть такого не может. Но как же ты попустил такое?»

Петя хотел уже повернуться и уйти, но тут Царские врата распахнулись и оттуда вышел священник. Петя вдруг замер и затаил дыхание. Ибо прямо к нему направлялся сейчас бывший преподаватель Закона Божьего Ростовской Гимназии отец Афанасий, оставивший свой пост ещё в прошлом году из-за оскорблений от распоясавшихся «революционных» учеников.

В отличие от них, Петя отца Афанасия очень любил и не раз помогал ему служить в домовой церкви. И вот он снова видит его добрую улыбку, и от невозможности происходящего не может вымолвить не слова.

– Здравствуйте, гимназист Пётр Теплов, а почему вы не на занятиях? – в голосе отца Афанасия были одновременно и мягкость, и лёгкая ирония.

– Я, я…

– Вижу, вижу. Вы теперь воин Христолюбивого воинства. И кажется, ранены?

– Пустяки, отец Афанасий, – наконец совладал с собой Петя. – Я очень рад вас видеть. И моя рана ничто, по сравнению с раной, нанесённой армии.

– Ну, поверьте, не один вы убиваетесь.

– Я утратил веру в чудо, батюшка.

– Хм, а разве не чудо, что ноги привели тебя сюда, в Храм Божий? Разве не чудо наша с тобой встреча?

– Чудо, отец Афанасий…

– Ну так вспомни ещё раз, сын мой, что «из всех восьми предводителей злобы дух уныния есть тягчайший». Какую молитву ты хотел бы сейчас произнести перед Господом?

– О даровании победы! «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его!»

И они горячо помолились вдвоём. Во время молитвы Петя сначала почувствовал укол совести, и покаялся в том, что предался мелочному эгоистическому унынию в столь тяжёлый для дела момент. Затем дух его встрепенулся и последовал за словами молитвы в мир горний. В юное тело вновь хлынула сила, словно рухнула незримая плотина, преграждавшая ей путь. Окончив молитву, Пётр торопливо вытер выступившие слёзы рукавом гимнастёрки.

– Слёзы – это знамение милости Божьей. Не стыдись их. – Отец Афанасий мягко обнял Петю. – Теперь вижу, что ты, воин Пётр, одержал свою главную победу. Над унынием своим.

Отец Афанасий осенил Петю крестом. Петя с благоговением поцеловал батюшкину руку, физически ощущая хлынувшую на него благодать. Но это было ещё не всё.

Схватив рукою костыль, он сделал острожный шаг, ожидая, что нога привычно отзовётся болью. Но боли не было. Не веря своим чувствам, он с силой, всем весом нагрузил раненую ногу, затем встал на неё. Да! Боль исчезла. Совсем.

– Отец Афанасий, чудо! Боль от ранения совсем ушла! Совсем! Господи, благодарю!

Тут уже слёзы блеснули из глаз священника, и Пете пришлось поддерживать его, внезапно покачнувшегося. Ему на мгновение послышалось тихое сладкое пение хора, но на клиросе не было ни души. Он усадил отца Афанасия на лавку, принёс воды. Священник смотрел на Петю и с затаённым восторгом молчал.

– Батюшка, а пойдёмте с нами, здесь ведь скоро большевики будут!

– Как же это, сын мой, ты с Божьей помощью от малодушия избавился, и сам тут же меня искушаешь? Как же я могу оставить служение здесь, когда столь много людей нуждается в утешении?

Петя молчал. Он не знал, что ответить. Пугать отца Афанасия расправой? Он уже был наслышан об истязаниях, которыми красные подвергали священников в Лежанке, Кореновской…

– Иди, воин Пётр. Будь стоек, а я тут тоже, на своём поле послужу, как должен. Иди. За меня не беспокойся. Бог не оставит.

Петя вышел из храма и забросил подальше ставший ненужным костыль. В лазаретный дворик он вернулся, пританцовывая. На этот раз внимание на него обратили все.

2.

Стояла глухая ночь, по чернильному небу плыли тучи, цепляясь за рога растущей луны. Луна была не красная и не белая, ей было всё равно, что за люди копошились внизу и отчего им не спится по хатам. Но вот вытянувшимся в колонну людям – бойцам потрёпанной Добровольческой армии, гражданским беженцам, врачам и сёстрам милосердия, раненым – было жизненно важно пройти незамеченными, выскользнуть из гибельной ловушки, что расставили на них охотники – такие же, как и они, люди. Из века в век разыгрывалась та же самая драма преследуемых и преследователей. Чтобы сделать из людей первых и вторых – вновь постаралась древняя злая сила. На этот раз она столкнула между собой один народ, говоривший на одном языке, молящийся одному Богу, внедрив в умы одних – чужой по своей природе идейный вирус, отвергающий и Бога, и народное единство, исказивший язык, попирающий созданную поколениями культуру. Другим ничего не оставалось, как защищаться от бывших братьев, так же, как здоровые клетки организма борются с поразившей его болезнью.

Сейчас болезнь подступила со всех сторон, не давала дышать. С севера и юга от дороги, по которой молча двигались добровольцы, лежали станицы, занятые красными. Они же, красные, были в тылу, а впереди возвышалась железнодорожная насыпь, таившая угрозу в виде бронепоездов. По железной дороге могли быть быстро переброшены к месту боя эшелонами тысячи солдат противника. Вот почему так важно была миновать пути быстро и незамеченными.

Впереди, за путями, лежала станица Медведовская, и станция того же имени. Сводно-офицерский полк, ведомый не знающим усталости генералом Марковым, должен был захватить переезд и организовать переправу через уподобившиеся бурной реке железнодорожные пути следующего за ним обоза с ранеными. А потом и остальной армии.

Петя шёл с Марковцами. Начальство уступило его настойчивой просьбе о переводе в эту часть. Речь шла о чести Пети, которого, после чудесного исцеления в храме Преображения Господня, некоторые обвинили в симуляции ранения. «Это ж надо, пока бои шли, с костылём по лазарету хромал, а как драпать – то сразу нога зажила. Ещё и «божественное» приплёл. Совсем совести нет у парня.» И пусть так думали немногие, эти слова сильно задели Петра. Он уже было хотел вызвать на поединок оскорбившего его, но вовремя одумался. «Иным докажу» – решил он, и в тот же день подал рапорт о переводе.

Никто не возражал. В боевых частях катастрофически не хватало людей, зато в тылу стало в избытке малодушных. «Ну хочет парень отличиться – вперёд! Может, и вправду чудо с ним приключилось.»

И вот Петя, с винтовкой на плече, парой гранат в подсумке, шагает в передовом отряде. Марков – вот он рядом. Сергей Леонидович. Генерального штаба генерал-лейтенант. Ему бы армиями командовать, фронтами. Но сейчас с ним всего триста человек. Триста спартанцев. А он, гибкий, порывистый – царь Леонид.

Цепью рассыпались перед полотном. На переезде – никого, лишь будка сторожа. Захватили сторожку, заняли позиции, выслали разведку к станице. К переезду подошли подводы обоза, лазаретные фургоны, у сторожки совещаются генерал Деникин и члены его штаба. Всё вроде тихо, но вот со стороны станции обозначилась неясная Тень. Она неумолимо надвигалась, постукивая, позвякивая, испуская пары. Красный бронепоезд!

Петя завороженно стоял и смотрел на приближающееся стальное чудовище. Что делать, стрелять, залечь? Сейчас же бронепоезд доедет до переезда и начнёт разгром колонны!

Рядом он увидел командира. Сергей Леонидович весь подобрался, словно пантера, готовая к прыжку. «Голубчик, ну-ка, дай мне гранату!» – сказал он Пете. Петя быстрым движением расстегнул подсумок, вынул гранату, отдал командиру. Тот тут же помчался прямо навстречу поезду, размахивая рукой с зажатой в ней папахой.

– Сто-о-ой! Сукин сын, куда прёшь! Стой! Не видишь, свои!

И ещё пару крепких солдатских выражений. Паровоз, выпустив клубы пара, стал останавливаться.

Петя видел, как Марков поравнялся с будкой машиниста, и туда полетела его, Петина, граната. Рвануло. Тотчас по почти обездвиженному паровозу ударили в упор трёхдюймовки³².

Раздался скрежет и бронепоезд замер. Из его люков и амбразур полыхнуло огнём. Начался бой, яростный и страшный.

Петя старался делать то же, что и другие бойцы. Пригибаясь к полотну, подбежал к амбразуре, кинул туда оставшуюся гранату, стрелял из винтовки. Пожалел, что оставил в обозе свой «ростовский» револьвер. Им бы было сподручнее. Вскоре сопротивление завершилось. Поезд был взят штурмом и переправа спасена.

Дальнейшие картины боя для Пети смазались. Всё время он находился в движении, всё время рядом раздавались зычные приказы командира. В отбитом поезде они обнаружили огромное богатство – снаряды и патроны в количестве, пригодном для ведения целого сражения. Ведь почти всё расстреляли под Екатеринодаром. Петя с энтузиазмом помогал всё это добро перегружать, стараясь не обращать внимания на убитых красных. «Мёртвые не кусаются» – вспомнил он старую книжную пиратскую поговорку. Ему отчего-то стало весело. Наконец-то он побывал в настоящем деле!

Но лишь позднее, днём, когда они уже порядочно удалились от места боя и страшной железной дороги, пришло осознание полного успеха ночного дела. Армия и все остальные – вырвались из стального капкана! Армия продолжает жить!

Этим чувством Петя и жил в последующие дни. Этим же чувством жил и Георгий, которому тоже досталась лихорадка боя – его часть брала станцию. Встрепенулись поникшие, подняли головы унылые, сбросили наваждение паникёры.

И лишь раздольная степь воспринимала происходящее вполне спокойно. Чего она только не видывала на своём веку. Какие только орды не топтали её своими конями. И названий тех народов уже не осталось. А она всё так же таяла под солнечными лучами, и лежала нараспашку перед таинственной небесной силой, что оплодотворяет её каждую весну. И ждала, пока человек образумится и вернётся к мирному труду, станет расчёсывать её плугом, наполнять семенем, поглаживать бороной, сажать новые плодовые деревья, поливать и удобрять. Или гнать на её тучные пастбища свои стада. Словом, делать то же, что делали Каин и Авель, когда были ещё любящими братьями. Ещё до греха.

3.

В великопостные дни Ростов затаился по домам. Питались скудно все, даже те, кто не исповедовал христианскую веру. Все, кроме сторонников новой власти, которые добывали себе «хлеб насущный» реквизициями у «спекулянтов». Спекулянтами же, «буржуями» и «контрреволюционным элементом» объявлялись все те, кто до революции жил торговлей, и пытались продолжать в том же духе после её «триумфального шествия», не понимая, что золотое время их уже ушло.

Город узнал страшное новое слово «Чека». Этой организации, располагавшейся на Скобелевской улице, приписывалось всё жуткое, что происходило в городе: убийства, исчезновение людей, рейды и облавы на «спекулянтов». Хотя в городе стихийно действовали и иные «органы революционной власти», да и просто банды уголовников. Отличить последних от первых подчас было невозможно, «революционностью» козыряли все.

А между тем в город пришла весна. Ей было совершенно начхать на революцию. Она смело распускалась на деревьях белоснежными цветками, вопреки гонениям на всё «белое», бывшее у новой власти символом «старого режима». Ей было не до запретов на «буржуазную мораль». Она цвела и благоухала верой, любовью и надеждой, вселяя их в измученные страхом сердца горожан.

Весна наполнила город разнообразными слухами. Они передавались от улицы к улице, от дворика к дворику, прирастая фантастическими подробностями. Но их суть оставалась неизменной. Новая власть зашаталась. Казаки подняли восстание и вели бои за Новочеркасск. Со стороны Украины угрожали германцы. А где-то на Кубани до сих пор жила и сражалась маленькая, но отважная Добровольческая армия.

Судьба последней особенно волновала обитателей маленькой квартирки на Восьмой линии города Нахичевань. Наталья Ивановна Теплова и Елена Семёновна Верина жадно ловили хотя бы малейшие сведения о Добровольцах и жили этими сведениями.

Елена Семёновна после получения записки от мужа резко пошла на поправку. И даже румянец на щеках появился. Засобиралась было обратно к себе на квартиру. Но хозяева попросили остаться – вместе ведь гораздо легче переносить тяготы. Елена Семёновна взялась помогать по хозяйству, Наталья Ивановна стала по привычке штопать и зашивать всё, что плохо пришито. Правда вот машинки, её верного «Зингера», с ней уже не было.

Вопреки совету Ивана Самохина «в Ростов не показываться», не показываться совсем она не могла. Каждое утро она рано вставала и по длинной Почтовой улице шла к Собору Рождества Пресвятой Богородицы, прихожанкой которого являлась. В соборе она помогала с уборкой, приготовлением трапезы, и много молилась за здравие сына. Там и перекусывала, «чем Бог послал». В ней, раньше не столь усердной в вере, проснулось вновь подзабытое с девичества благочестие. Церковь казалась ей последним надёжным прибежищем в рушащемся мире. И не ей одной. На службы, и просто помолиться людей приходило много, и все они имели острую нужду обратиться к Богу, тогда как в прежние времена многие ходили лишь для виду, потому что «так положено». Большевики же в церковь не заглядывали, хотя и грозились в своих газетах и листовках «прищучить попов». Но видимо, приказа не было.

Так, в молитвах, трудах и вечерних чаепитиях (допивали старые запасы) в уютной квартире семьи Зарефьян проходили апрельские денёчки. Приближалась Пасха. Красные нервничали, зверствовали, но потихоньку паковали чемоданы. Ничего, кроме террора и насилия, городу они не принесли. Ни обещанного мира, ни хлеба – ничего этого народу дано не было. Зато бессудных расправ – хоть отбавляй. Ещё в первые дни Советов Ростов облетела страшная весть – был убит на улице, возле своего дома, известный профессор Андрей Робертович Колли, преподаватель Варшавского, а с 1915 года – Донского университета, член кадетской партии, депутат городской Думы, физик и просто яркий, интеллигентный человек. На него донесли, о якобы спрятанных бомбах. Красноармейцы-латыши, ничего не найдя в квартире, тем не менее расстреляли профессора на глазах родных. Но самым страшным обстоятельством была присутствовавшая при этом толпа из местных обывателей: каких-то злобных женщин и подростков; вопящая, улюлюкающая, требующая кровавой расправы даже и над женой и невинными детьми профессора. До какой степени скотства, низости и одичания нужно было дойти, как можно было прочно забыть все заповеди, все общественные нормы, чтобы так бесноваться? – такими вопросами задавались многие ростовцы. И ждали помощи от беззакония.

И вот наступила Великая суббота. В воздухе как будто бы повеяло тонким ароматом ладана. Наталья Ивановна возвращалась с утренней службы в благодатном настроении. По правде говоря, ей совсем не хотелось возвращаться, так бы и провела день в храме до всенощной. Но ей нужно было помочь и по дому, закончить вышивку праздничных полотенец, которые она хотела подарить семье Зарефьян.

Она вышла из Собора, который окружали по старой ростовской традиции прилавки старого базара. Базар сегодня был не тот, что раньше, но всё-таки народ по привычке толкался. Наталья Ивановна отвернулась от праздного зрелища и хотела было уже уйти, как её окликнули:

– Эй, барыня-сударыня, ты это куда же? Милостыньку не подашь?

Она обернулась на этот странный, охрипший, но знакомый голос и увидела Анфису Слепцову. Та предстала перед ней в солдатской шинели, старых галошах, с непокрытой головой. Волосы её были растрёпаны, а под левым глазом темнел синяк. Она была пьяна и стояла не совсем твёрдо. Глаза её блестели каким-то дурным блеском, лицо выражало вызов.

Наталья Ивановна пожалела, что обернулась. Но её доброе сердце шевельнулось также и жалостью к бывшей работнице.

– Здравствуй, Анфиса… Как поживаешь?

– А то не видишь! Живу, понимаешь, полной жизнью, как хочу, так и живу!

– Ну, дай Бог тебе здоровья! – мягко ответила Наталья Ивановна.

– Всё вам, барыня, надо мной издеваться! Какое тут здоровье? От этих красноармейцев только одни болезни – ха-ха-ха! – тут она покачнулась и закашлялась.

– А что же ты, Анфисонька, не шьёшь?

– Аа! Ты меня машинкой той попрекнуть решила? Да только не брала я её, машинку ту. Она жене этого комиссара, Гомельского, приглянулась. Так и осталась я, дура, ни с чем!

– И кто ж в этом виноват?

– Виноват? Да всё они, сволочи виноваты! Связалась я с ними, дура! Обманули честную девушку, вот во что превратилась, видишь? Смейся теперь надо мной, барыня, смейся!

– Не смешно мне, Анфиса. Но Бог всё видит и всех прощает, кто покается. Завтра Пасха Светлая. Оденься по-людски, приходи вечером в храм…

– Дудки! Видеть не хочу вашу церковь, и рожи ваши святопостные! Лучше так помру! И креста не ношу давно! – С этими словами она распахнула шинель, под которой была лишь грязная сорочка. – Тьфу, да будь вы прокляты!

Анфиса сплюнула на землю, хотела сказать ещё что-то гадкое, но наткнулась лихорадочным своим взглядом на твёрдый взор бывшей работодательницы. Отвела глаза, погрозила кулаком храму и, развернувшись, ушла, растворилась в толпе.

В душу Натальи Ивановны толкнулось неприятное. Но она решила не поддаваться.

«Бог каждому за грехи его воздаёт. Вот Анфиса – тому наглядный пример. Жалко её, но ведь не понимает ничего, словно дитё, винит всех, кроме себя. А день сегодня такой светлый, как перед Чудом. И ни к чему его себе портить».

Перекрестившись на купола, Наталья Ивановна направилась на Восьмую линию, прибраться там, подготовится к Светлому Христову Воскресению. А вечером, вновь возвращаясь к Собору, услышала доносящиеся из-за Темерника выстрелы. Вроде бы даже пушечную пальбу. Но значения не придала. В Ростове по вечерам стреляли частенько. Кто знает, какие бандиты что не поделили? И смело пошла дальше.

Внутри старого ростовского храма было многолюдно, даже не протолкнуться. Началась служба, торжественно запел хор, и тревога унеслась прочь. «Благословен Бог наш»!

Когда вышли идти крестным ходом, выстрелы доносились уже ближе. Но страха не было. Страх был совершенно уничтожен Христом.

«Христос Воскресе из мертвых, смертью смерть поправ…»

Пространство храма заливал свет паникадила и сотен свечей. Но свет исходил отовсюду и ото всех. Наступал миг Воскресения.

Наталья Ивановна вдруг заметила, что внутрь вошли какие-то люди в военной форме. Люди недоумённо расступались перед ними, рассматривали их блестевшие от пота лица, вместе с тем, лица одухотворённые, какие уже отвыкли видеть у людей военных. Вошедшие крестились на образа, кланялись. На их плечах золотом горели погоны. Погоны!

– Христос воскресе, сударыня! – выдохнул совсем рядом чей-то голос. Наталья Ивановна обернулась. Рядом стоял молодой офицер, немногим старше её сына, с маленькими чёрными усиками и красивым лицом. На лице его играла улыбка.

– Воистину воскресе, – прошептала она. – Но кто вы?

– Мы – из отряда полковника русской армии Дроздовского. Идём из Румынии, от Ясс. Пришли освободить вас от красных.

– Спаси Господи! – Наталья Ивановна обняла офицера, и они трижды похристосовались. Слёзы облегчения и радости неудержимо хлынули у неё из глаз.

Май 1918 г.

Часы в квартире Вериных пробили полдень. В окна струился солнечный свет, из открытых форточек доносилось разноголосое птичье пение. В конце мая в Ростове и Нахичевани лето уже потихоньку вступало в свои права. Совсем недавно прошёл сильный ливень, и в воздухе была разлита бодрящая свежесть.

За накрытым круглым столом сидели Верины: Павел Александрович в светлом штатском костюме, Елена Семёновна в длинном бежевом платье, Георгий в гимнастёрке, с перебинтованной левой рукой, куда он был легко ранен в бою под Выселками. И Ксения, лёгкая, воздушная Ксения, сменившая облачение сестры милосердия на милое девичье платье в горошек. В их компании были и Тепловы: Наталья Ивановна в своём лучшем кружевном платье собственного пошива, и Пётр, так же, как и Георгий – в гимнастёрке, подчёркивающей его возмужавший вид.

На столе стоял хрустальный графин, с анисовой – для Павла Александровича и Георгия, и бутылка «Цимлянского», чудом раздобытая им – для дам. Пётр и Ксения пили чай из фарфоровых чашечек с китайскими узорами. Домашнее ароматное яблочное варенье, кусочки коричневого сахара, свежеиспечённые пирожки с лебедой – составляли их скромную трапезу. Посуда и прочая домашняя утварь были чудом сохранены пожилой соседкой Вериных от разграбления. Когда мародёры пришли и стали ломиться в пустующую квартиру, она вышла на лестницу и заявила, что в квартире этой проживает важный красный комиссар, который сейчас в отъезде. Мародёры струхнули и ушли, и таким образом квартира осталась цела.

Сейчас в городе царил относительный порядок, который держался благодаря усилиям новоизбранного Донского атамана, Петра Николаевича Краснова, и… благодаря немцам, которые оказались в Ростове из-за «похабного Брестского мира», заключённого с ними Лениным и Троцким, отдавшими Кайзеру всю Украину. Но германцам этого показалось мало, и они оккупировали также и Ростов, сыграв свою роль в его освобождении от большевиков. Теперь между Донским правительством и немцами шли непростые переговоры. А пока германские солдаты и офицеры прогуливались по улицам города, не нарушая, впрочем, покоя его жителей. Зато посетителей протестантской кирхи в начале Большого проспекта прибавилось. Да и в ресторанах «доблестных германских офицеров» обслуживали так, словно не было трёх лет кровопролитной войны с ними.

Вновь собралась Городская Дума, оживилась торговля, открылись банки. Горожане приходили в себя от «прелестей» большевицкой власти. Область Войска Донского была лишь крохотным островком в море беззакония, и все понимали, что о возвращении полноценной мирной жизни можно будет думать лишь при полной победе над Советами.

Но Верины и Тепловы были счастливы собраться вместе после всего ими пережитого, и наслаждались каждым мгновением своего скромного застолья.

Пете в походе стукнуло семнадцать. Раньше он отчаянно стремился повзрослеть, но после всего, что с ним случилось – смертельного риска, боёв, ранения, зрелища крови и смертей – он был счастлив побыть немного дома, за книжкой, и вернуться на денёк в гимназическое детство. Поэтому он скромно помалкивал, пока Павел Александрович непрерывно держал речь, и украдкой посматривал на Ксению. Ему нужно прожить ещё один год до совершеннолетия, и тогда они поженятся. Так они тайно условились с ней в станице Мечётинской, где квартировала Добровольческая армия после похода.

Георгий был в курсе. Но он настоял, чтобы Ксения вернулась к учёбе и к помощи матери по хозяйству. В сёстрах милосердия недостатка не было. Армия пополнилась также опытными, закалёнными бойцами из отряда Дроздовского, и казаками. Все – и бойцы, и командование – жаждали вновь повторить поход на Кубань, и взять реванш у красных. Выступление было запланировано на июнь.

– Следующий тост я предлагаю поднять за нашу молодёжь! – заявил Павел Александрович, вставая. – Я много повидал её в лишениях похода. Про них нельзя сказать словами поэта: «Богатыри – не вы». Как раз они, молодые, показали себя настоящими русскими богатырями или, если угодно, рыцарями без страха и упрёка. Смело бросались они в атаку на многократно сильного врага, обнаруживали присутствие духа в безнадёжных, казалось бы, ситуациях, стойко переносили страдания от ран. Нет такого подвига, которого они не совершили бы в походе. Некоторые даже, – тут Павел Александрович улыбнулся и покосился на Петра, – удостоились прикосновения Чуда Божьего.

– Папа, я предлагаю помянуть павших, – серьёзно ответил Георгий.

– Да, да…и пали многие, а могли бы ещё жить и жить. Сколько одних твоих однокурсников полегло?

– Только под Кореновской – двадцать, папа.

– Двадцать юношей… Царствие небесное героям!

Выпили не чокаясь. Помолчали. Получилось, что начали за здравие, а кончили за упокой. Наталья Ивановна вновь всколыхнулась чувствами за сына, которого вновь обрела и так не хотела потерять.

– Петя, а ты слышал, что атаман Краснов постановил всем юношам непризывного возраста, оказавшимся в войсках, возвратиться к учёбе?

– Это нас не касается, мама. Мы – Добровольческая Армия, атаману Краснову не подчиняемся. Мы его союзники, и только.

– О господи! И здесь согласья нет!

– Наталья Ивановна, вы бы видели, что творится в Новочеркасске! В штабе полковника Дроздовского – очередь из добровольцев. Молодёжи очень много. Есть и помладше Петра. Сущие младенцы. А он в пяти боях участвовал, ранение имеет, уже считается ветераном, – возразил Георгий.

– Трудные времена рождают сильных людей, – подытожил Павел Александрович. – Ваш сын, Наталья Ивановна, на моих глазах вырос в сильного человека. Другим ему уже не быть. Гордитесь им…

Петя покраснел, а Наталья Ивановна глубоко вздохнула. Она гордилась. Но материнское чувство привязанности просто так не заглушить.

– … к тому же война скоро закончится, ещё несколько усилий – и всё. Всем способным нужно сейчас быть в строю.

– И поэтому вы решили меня оставить дома? – не выдержала Ксения. Её лицо выражало обиду и возмущение.

Петя посмотрел на неё безумно любящими глазами. Слова сами предательски сорвались с языка.

– Ксения, ну кто-то же должен оставаться дома и ждать. И молиться. Помните, и у спартанцев жёны, они провожали своих воинов и трепетно ждали их. «Со щитом или на щите!»

Георгий не выдержал и прыснул смехом. Павел Александрович, Елена Семёновна и Наталья Ивановна с любопытством посмотрели на детей. По выступившему густому румянцу Петра и Ксении они начали догадываться…

– Жены…спартанцев… Ну и дела!

Павел Александрович лишь развёл руками. Чтобы сгладить неловкость момента он вновь плеснул себе анисовой, поднял рюмку и заключил:

– Ну что же, мы все стали свидетелями того, что никакая лютая зима не вечна! За ней обязательно приходит весна. Какой бы мрак не наступил, он не навсегда. Будет свет! И эта весна, тысяча девятьсот восемнадцатого года – она, простите за банальность… Да! Она светла и прекрасна! Как молодость! Она прекрасна! За молодых!

Пётр и Ксения поняли, что тайна их раскрыта. Но оттого лишь сильнее забились их сердца. Петя нашёл под столом тонкую ладонь своей Прекрасной дамы и легонько взял в свою. Война, походы, бои – всё это отодвинулось для него на второй план. Мир подёрнулся дымкой, за которой он увидел храм, Святые лики, и Её в белом подвенечном наряде, и Отца Афанасия, совершающего таинство венчания. А она, что видела она? Должно быть его, живого и невредимого, возвращающегося с войны, и то, как она обнимает его и прижимается к его груди, украшенной крестами.

Кто знает, о чём она думала, стоя у окна, когда Тепловы с ними наконец распрощались и уходили, спускаясь по лестнице, растворяясь в майской ночи? Но Любовь, Вера и Надежда незримо были с ней в эту ночь.

А Пётр, вернувшись домой, в свою квартиру на Пушкинской, второпях оставленную захватившим её чекистом, достал, наконец, заветную тетрадку. Сел на свою кровать, хранившую его детские мечты о приключениях, и карандашом вывел наболевшее:

Закончен поход, оттрубили горнисты

Отбой, и солдаты покинули строй.

С зажившею раной и совестью чистой -

Как сладко, как горько вернуться домой!

Вдохнуть полной грудью пред самым порогом,

Несильно калитку толкнуть пред собой.

Предстать перед мамой. Предстать перед Богом.

Как сладко, как горько вернуться домой!

Гостинцев принесть, иль с пустыми руками,

Но в сердце держать глубочайший настрой.

Живым или мёртвым. В смиреньи и славе

Как горько, как сладко вернуться домой!

Часть третья. Это только ступени

Декабрь 1918 г.

1.

Пётр Теплов в нерешительности топтался у стеклянной витрины ресторана «Сан-Ремо» на Большой Садовой. Сквозь заиндевелое стекло виднелись фигуры за столиками, уставленными блюдами и напитками. Фигуры смеялись, жестикулировали, поднимали руки с изящными тонкими бокалами и гранёными лафитниками. Внутри кипела иная жизнь. А здесь, снаружи, дул пронзительный декабрьский ветер, густо сыпал мокрый снег, фыркали лошади выстроившихся в ряд вдоль тротуара экипажей, переговаривались меж собою извозчики, не скупясь на крепкое нецензурное словцо. Такое привычное недавно вернувшемуся с фронта Петру, уже не мальчику-гимназисту, а… кому?

С какой радостью он ещё неделю назад предвкушал долгожданный отпуск, чтобы приехать в Ростов, повидать маму, Вериных, Ксению… И какой странной робостью, противной слабостью тяготилась сейчас его душа, перед этой раскрашенной, неестественно яркой жизнью, которой встретил его родной город. С какой радостью он оказался бы сейчас в простой станичной избе, среди самосадного дыма, среди боевых товарищей…

– Ну, заходи, что ли? – басовитый окрик вывел Петю из раздумий. Оказалось, что он уже стоит напротив входной двери и невольно загораживает проход могучему казачьему офицеру в папахе с кокардой Донской Армии. Тот улыбался Петру по-доброму, сквозь заиндевевшие усы.

Увидев офицера, Петя посторонился, вытянулся и привычным лёгким движением отдал честь. Казак молча кивнул и решительно дёрнул массивную ручку ресторанной двери. Петя пристроился ему в хвост и зашёл следом, на ходу снимая фуражку. Его обдало теплом, ароматами еды и тонкого табака. А ещё – звуками фортепиано, шумом и гамом посетителей, звоном посуды. Всё это разом ворвалось в Петину голову, словно звук разорвавшегося неподалёку снаряда. «Уж лучше снаряд» – подумал Петя.

Швейцар кинулся обслуживать казачьего офицера, оказалось – целого есаула. Петя разделся сам. Под серой солдатской шинелью оказался видавший виды защитный мундир с чёрными, «марковскими» погонами. Новый мундир, заказанный, сплошь чёрный, с белым кантом, и белая с чёрным фуражка – ещё не были готовы. В нём Петя чувствовал бы себя уверенней среди блестящей, преимущественно офицерской публики, с редкими вкраплениями «шпаков» и богато одетых дам в вечерних туалетах всех цветов радуги.

Но отступать уже было некуда. Георгий, сидевший за столиком у окна, уже узнал его и радостно замахал обеими руками.

– Петенька! Петюня!

Рядом с Георгием сидели два средневозрастных розовощёких казака, подхорунжий и вахмистр, а стол был уставлен бутылками. Все трое были уже хорошо пьяны.

Георгий встал и громко потребовал у официанта стул «для боевого товарища», а сам устремился к другу, заключив его в объятия и обдав густым запахом водки. «Как же он изменился!» – только и успел подумать Петя.

Летом они вместе ушли во Второй Кубанский поход. Георгий продолжал геройствовать, снискав уважение даже у видавших виды кадровых офицеров. И пуля его не брала. Зато в августе, после взятия Екатеринодара, его свалила острая дизентерия. Его эвакуировали санитарным поездом в Ростов. Молодой организм с болезнью справился, хотя и с трудом, и отец, Павел Александрович, похлопотал, чтобы Георгий как следует восстановился. Служа в Николаевской больнице³³, он, используя своё положение, всячески препятствовал выписке сына, который рвался обратно на фронт.

Между тем Георгий познакомился в палате с лежавшим там же Фёдором Максимовым, казачьим офицером, который служил во вновь формируемой атаманом Красновым Донской Армии. Фёдор рассказал Георгию о прекрасной организации, экипировке, вооружении и снабжении казаков, разительно отличавшихся от добровольческой полупартизанщины. А ещё соблазнил известиями о том, что любой, имеющий высшее (даже неоконченное) образование и боевой опыт, может легко быть произведён у донцов в офицеры. Всё дело было в том, что красные, хозяйничавшие в области Войска Донского до весны 1918 года, многих фронтовых офицеров-казаков, разъехавшихся по станицам, расстреляли. И теперь грамотных офицеров сильно не хватало. «Особенно пехотных,» – говорил Максимов, имея в виду опыт Георгия в атаках стрелковых цепей, полученный у добровольцев.

В Доброармии всё было иначе. Офицеров там было большинство, многие, имевшие офицерский чин, служили простыми рядовыми. Студентам – «шпакам», вроде Георгия, о повышении в звании можно было только мечтать, несмотря на всё геройство. А Георгий оказался не только храбр, но и честолюбив.

В общем, увёл Максимов Георгия в казаки. За производством в офицеры дело не задержалось. И вот уже третий день обмывал Петин друг в ресторане погоны подхорунжего.

Обо всём этом на бегу Пете рассказала Ксения, с которой он так чаял встречу наедине. Но пока не выходило. Ксения училась, а ещё трудилась с отцом в госпитале. Она же и указала Петру ресторан, где кутил её брат. Лицо её при этом выражало какую-то лёгкую досаду, которую Петя ошибочно истолковал на свой счёт.

– Петюня, ты что задумался! Ты мне не рад, друг сердечный?

– Георгий тряс исхудавшего Петю в своих крепких руках, как трясёт яблоньку садовник.

– Ну пусти… Ещё задушишь. Рад я, конечно! Поздравляю с офицером! – виновато и сконфуженно ронял слова Петя.

– Ерунда! Главное, Петя – это ты, живой и здоровый! Ну, садись, не стой столбом!

Георгий излучал здоровье и силу. Но к ним добавилась какая-то пьяная бесшабашность, ухарство, которое раньше за ним не водилось. Сейчас ему, очевидно, на ум пришла какая-то острота, он широко улыбнулся, мгновенно и точно разлил по рюмкам водку и произнёс:

– Ну, давайте выпьем, господа! Братья-казаки! За моего друга, рыцаря печального образа, паладина света супротив тьмы, Марковского полка рядового, а также влюблённого Тристана, а ныне Петюню Теплова! Троекратное ура!

– Ура! Ура! Ура! – нестройно поддержали собутыльники Георгия, сдвинув разом рюмашки.

Петя отхлебнул половину. За месяцы фронтовой жизни он так и не привык пить этот, по его мнению, скверный и грубый напиток.

– Про влюблённого мог бы и промолчать. Неприлично! – шепнул Петя на ухо другу.

Тот и ухом не повёл, вновь наполнив рюмки до краёв. Со сцены вдруг донеслись пронзительные звуки скрипки. Заиграли модное танго.

– А теперича, – вставая и перекрикивая музыку, возвестил Георгий, – выпьем за здравие атамана нашего Всевеликаго войска Донского, Краснова Петра Николаевича!

– Любо! – подхватили там и сям в зале. – Любо!

«Теперича… И где он этого успел набраться? Под казака подделывается, а сам ведь нисколько не казак. Если уж кто из нас казак, так это я» – с горечью подумал Петя, и вспомнил об отце, которого собственно и не помнил. Подумал – и тут же устыдился своих мыслей. «Завидно мне, что ли, что Гоша – офицер?»

– А Царицын мы всё-таки возьмём! – вдруг заявил сидевший по левую руку от Георгия вахмистр, ударив кулаком по столу так, что все рюмки и бутылки дружно подскочили в воздух. Сам же осоловевший вахмистр стал заваливаться на пол.

– Ну всё, господа, – вдруг посерьёзнел Георгий. – Пора заканчивать. Петя, прими мои извинения за лёгкое свинство. Заходи завтра к нам, обязательно поговорим!

Домой Петя возвращался, скрипя сапогами по свежему снегу, такому же, как и год назад, когда они с Георгием неожиданно познакомились. Голова была тяжёлой, не столько от выпитой водки, сколько от мыслей, что всё выходило совсем не так, как он себе намечтал, сидя в поезде «Ставрополь-Ростов», возвращаясь домой после грандиозной победы Доброармии, благодаря которой весь Юг был очищен от большевиков. Однако по-настоящему здесь его ждала только мама. Остальному Ростову, пропивающему в фешенебельных ресторанах очередной день Гражданской войны, или напротив, задёрганному непосильным трудом и беготнёй, в сущности, никакого дела до него не было.

2.

В большой трёхкомнатной квартире на Московской улице пахло пирогом. Его аромат ещё в прихожей защекотал Пете ноздри. В ресторане он к еде не притронулся, и только сейчас понял, что смертельно голоден. А ещё сильно устал, совершенно непонятно от чего. Его сильный организм сравнительно легко переносил все тяготы походной жизни, а тут… Неужели так сильно на него подействовало производство друга в офицеры?

– Сынок, что-то ты неважно выглядишь? Стряслось что-то? – Наталья Ивановна, кутаясь в тёмно-синюю шаль, показалась из большой комнаты. Там она отдыхала за вязанием.

– Да всё в порядке, мама – буркнул Петя, раздеваясь. Завтра новый мундир пойду забирать. А то в этом рванье стыдно на люди показываться. Публика тут, у вас…такая.

– Где это ты тут, «у нас», «публику» нашёл? И почему от тебя разит водкой?

Петя ощутил себя маленьким, нахулиганившим сорванцом. Он виноватым голосом процедил:

– Георгий угостил. Он офицера получил. В Донской армии. Вот и обмывает. В ресторане на Садовой. Там же и публика…

– Понятно, – заключила Наталья Ивановна. А ты завидуешь.

Петя поразился, как легко прочитала мама у него в душе. Он не нашёлся, что ответить, вместо этого обошёл маму и проник в столовую. Аппетитные запахи материализовались в большой, румяный пирог и чайные приборы на круглом столе.

– Мама, давайте не надо этих расспросов. Давайте просто попьём чаю. Расскажите лучше что-нибудь ещё, из городских новостей.

Наталья Ивановна уже успела отметить, что сильно, не по годам повзрослевший её сын стал обращаться к ней подчёркнуто на «вы». В день приезда он наотрез отказался отвечать на её расспросы о своей жизни в Добровольческой армии. Сказал только, что они победили всех большевиков на Юге и собираются теперь в поход на Москву. Ну а когда в поход, он не знает. «Весной, наверное». Зато засыпал её вопросами о своих друзьях-гимназистах, новых её соседях и подругах, и о Вериных, конечно.

– Что рассказывать. Всё вроде стало как прежде. Порядок опять. Дума, гласные, городской голова. Атаман в Новочеркасске. Деньги вот новые печатают. Мы теперь вроде как отдельная страна. Не Россия. В народе говорят: «Красновия». По фамилии атамана, значит.

– Дурацкое название. Как будто здесь красные.

– Да нет, о красных не вспоминаем. Было, да и прошло, как страшный сон.

Петя вздохнул. Видно было, что он внутри словно борется со словом, которое наружу рвётся. Наконец он сдался.

– Мама, понимаете, дело не в Георгии. И не в зависти. А в том, что я чувствую себя чужим здесь. Там, в поле, в стрелковой цепи, под пулемётной очередью, я себя лучше ощущаю. Нет, не лучше, конечно, но проще, что ли. Там всё проще. Просто атакуешь врага, а он бежит. Мы победили, и ура, ура, ура… Потом хороним павших, и дальше идём. Отцы-командиры знают, куда. А тебе и думать не надо. Вот и всё. А сердце холодеет. Его уже даже страх не берёт. Я его вообще перестал чувствовать. И стихи перестал писать. Вот закончится война и что я делать буду? Смогу ли полюбить? Жить, как все тут живут?

Петя с надеждой посмотрел матери в глаза. У неё блеснули слёзы.

– Сынок, прошу тебя, сходи со мной в храм, исповедайся отцу Димитрию. Помнишь, ты о чуде рассказывал, как по молитве горячей ранение излечилось. Господь тебя не оставил. И в этот раз что-нибудь…

– Я тебе, мама, не всё рассказывал, – перебил её Петя, волнуясь, и вновь переходя на «ты». – Как убивал на войне, не рассказывал. Как лучшие люди, много лучше меня, гибли там страшной смертью. Я.. я потом за них мстил. За Сергея Леонидовича³⁴, командира нашего, и за убиенного Государя я красноармейца, в плен сдающегося, штыком приколол. Он руки поднял, а я его – штыком. Думаешь, после этого Бог меня услышит?

– О, Господи Иисусе! – Наталья Ивановна истово перекрестилась. Потом решительно встала.

– Не раскисай, Пётр Александрович! Красноармейцы эти, большевики, коммунисты – Россию губят. Они – ада исчадья. А ты её защищаешь. И если Господь так управил, что ты в воинстве белом оказался, за правое дело воюешь, то греха на тебе никакого нет.

Помолчали. Петя разлил кипяток из старого медного чайника. Отрезал пирога. Обдумал мамину фразу. «Должно быть, отец Дмитрий на проповедях так говорит. Только вот это только кажется, что всё так просто. В бою-то просто. А вот потом…».

– Зря я вам, мама, всё это рассказал. Но не обращайте внимания. Это всё Гошина водка. В жизни в ни капли больше в рот не возьму.

– Вот это правильно. От водки все грехи на Руси и берутся. Через неё бес людей мутит.

Дальше беседа протекала в спокойном русле. Говорила больше Наталья Ивановна. Рассказала, как переехала в новую квартиру, которую прежние жильцы покинули, уплыв за границу на пароходе. А новая её подруга, Галина Дмитриевна, с которой они познакомились в храме, сообщила ей на ушко, что мол сдаётся квартира за бесценок. Она и переехала. Тут и просторней, и топят на совесть. Как настоящая барыня – одна теперь здесь живёт!

– А ещё, сынок, я швею взяла в помощницы. Какая она мастерица!

– Мало вам было Анфисы, – буркнул Петя, жуя пирог.

– Ты что! Небо и земля! Она из России приехала, из Орловской губернии. У Буниных жила, у дворян. Воспитание имеет. Скромная, покладистая. Представляешь, даже на фортепьяно играет немного! Обучали её! И в храм ходит. Чудо, а не девушка. Надей зовут.

– Хорошо, мама. А я завтра, как мундир получу, к Вериным пойду, ладно?

– Конечно иди. Ксения, небось, тебя заждалась.

Петя не ответил. Они уже виделись мельком. Но при виде её он не почувствовал ни прежней радости, ни того сладкого волнения, как прежде. Словно выгорело у него всё внутри. Да и она изменилась. Всё её работа в госпитале, решил он. Полная самоотречения и ежедневного подвига. Такой дорогой они скорее в монастырь попадут. Он будет свои грехи замаливать, а она – чужие.

Большие настенные часы, оставшиеся от прежних владельцев, пробили одиннадцать. Петя ощутил непреодолимое желание забыться сном. «Утро вечера мудренее. Завтра всё как-нибудь наладится. Уже сто раз так бывало. Проснёшься – и словно заново родился. А водки – больше ни капли».

Мама постелила Пете в большой комнате, на диване. Он заснул мгновенно. Во сне ему приснился отчего-то отец Афанасий, которого он не видел с тех самых пор, с Ледяного похода. Петя стоял перед ним на коленях и плакал.

3.

Утро не сразу постучалось в новую квартиру Тепловых сквозь плотно задернутые коричневые портьеры. Когда Петя проснулся, было уже около девяти часов. Мама, должно быть, ушла на службу в Богородичный Собор³⁵, а ему решила дать выспаться.

«Ладно, подождёт отец Дмитрий» – подумал Петя, сладко потянувшись. Он уже давно отвык спать так мирно и беззаботно. Но в одиннадцать он должен быть в казармах. И Петя рывком поднялся, распахнул портьеры и подставил лицо зимнему солнцу, бьющемуся в окно. Окно выходило во двор, там уже суетились люди, что-то выгружая из повозки. На первом этаже дома располагались магазины. На крышах пристроек блестел пушистый снежок. Воскресный день обещал быть погожим.

Умывшись холодной водой, Петя наскоро поел оставленный мамой завтрак – два сваренных вкрутую яйца и ломоть ржаного хлеба, запив подогретым молоком. Через десять минут он, громко стуча подошвами сапог, уже сбегал по наружной железной лестнице во двор, затем нырнул под арку и вышел на улицу Московскую, уже запруженную людьми и экипажами. Улица вела к Соборной площади и Старому базару, и именно туда устремлялся основной людской поток. Обыватели спешили сделать покупки, потолкаться на рынке, узнать новости. Петя пересёк улицу наискось, и по Казанскому³⁶ переулку неспешно зашагал к северной окраине города – к улице Скобелевской, на которой располагались армейские казармы. Именно там вместе с полковым интендантом он должен был получить новенькую униформу для всего полка, стоявшего сейчас далеко на юго-востоке, под Ставрополем.

Первый Офицерский, генерала Маркова полк, в котором служил Пётр, был назван так по имени своего вождя, Сергея Леонидовича Маркова, погибшего в бою в самом начале лета. Петя любил своего командира, как мог бы любить отца, и тяжело переживал его гибель. Стремление во что бы то ни стало отомстить красным питало Петину боевую отвагу и самоотвержение в течении всего Второго Кубанского похода, в ходе которого Добровольческая Армия, всё лето и осень яростно сражаясь с десятикратно превосходящими силами большевицких армий, полностью их разгромила и очистила от красных весь Северный Кавказ. Только тогда ярость и жажда мести покинули Петину душу, а на их место заползла невнятная тоска, и он отчаянно захотел домой. То ли новый командир, то ли Сам Господь почувствовал эту Петину глухую мольбу, и отправил его с интендантом в Ростов за новой формой, снаряжением и боеприпасами.

И теперь Петя шёл, скрипя снегом, по декабрьскому Ростову, и удивлялся тому, что вот так же, будучи шестнадцатилетним гимназистом, ходил здесь всего год назад, а сейчас это как будто он же, но вроде бы и совсем другой человек.

«Кто я сейчас? Доброволец? Марковец? Кадет, как называют нас большевики?» – задавался Петя вопросами, идя привычными с детства переулками к своей цели и мало замечая жизнь, кипевшую повсюду, бившую ключом так, словно не было зимы, и войны никакой не было.

– Эй, солдатик, постой! Помоги, будь добр, тут женщине плохо, обморок, надо бы до транспорту дотащить!

Пётр обернулся и увидел, как его окликает одетый в серое невзрачное пальто парень, который, видимо, только что вынырнул из тёмной подворотни. Лицо паренька, несмотря на надвинутый на лоб картуз, показалось Пете знакомым.

– Самоха? –Петя не поверил своим глазам. – Это ты? Ты откуда взялся?

Парень на минуту опешил, потом глаза его недобро сверкнули.

– А где я, по-твоему, должен быть? Это мой город, между прочим. Эээ, господин, или как вас там теперь величать, Теплов!

– А я думал, что ты у красных! – Петя на всякий случай вспомнил о спрятанном во внутреннем кармане шинели револьвере и зорко следил за бывшим одноклассником. Винтовку он сдал в арсенал.

– Был у красных, теперь сам по себе. Между прочим, я твою мать от Чеки спас. Не рассказывала?

– Нет. Я только второй день как в городе. Спасибо, если так.

– Да это давно было, забыла она уже. Но это так, считай, в оплату долга. Когда ты меня у казарм подловил с динамитом, и отпустил, помнишь? Вот так-то!

– Ааа… Кто старое помянет… Хорошо, что ты не у красных.

– Хорошо, не хорошо, а ты будь осторожен. В подворотни наши не суйся. А то мало ли что. Ладно, некогда мне с тобой разговаривать. Ну, покедова, что ли? – Самоха криво усмехнулся, помахал рукой, надвинул картуз почти на самый нос и скрылся под аркой.

– До свиданья, Самоха, – скорее уже самому себе произнёс Петя. Только тут ему пришло в голову, что его, возможно, хотели заманить в ловушку. «Что им с меня взять? Оружие? Да, скорее всего, оружие. Подпольщики, или просто бандиты? Эх, Самоха…»

Подобравшись и решив отныне быть бдительным, он бодро зашагал к казармам. Там его обрадовали известием о том, что его полк вскоре перебросят в Ростов, а следовательно, возвращаться в по-зимнему унылые, политые кровью и потом ставропольские степи ему больше не нужно. Интендант отпустил его до прибытия полка, и Петя, примерив новенькую, с иголочки форму, новые шинель и шапку-кубанку, решил первым делом наведаться в фотоателье «Макарт»³⁷ и сделать несколько фотографических карточек на память. «Маме и … Ксении. С надписью: С Новым 1919 годом».

Как и многие добровольцы, как и многие ростовцы, он был уверен, что в будущем году война непременно закончится.

Фотограф долго возился у громоздкого аппарата, запечатлевая Петю в шинели и папахе, а потом и без них: в чёрной гимнастёрке с белым кантом, в чёрных бриджах, с чёрными же погонами с литерой «М». Форма символизировала готовность умереть и надежду на воскрешение России. Петя широко улыбался в глазок камеры, думая о том, как понравится он в таком облике Ксении, как сойдёт с лица её тяжелая грусть, как зарумянятся её щёчки.

Теплота понемногу возвращалась в сердце юного марковца. Уже казались страшно далёкими боевые будни: крики команд, клацанье затворов, стрекот пулемётов, густые цепи атакующих красных, разрывы шрапнели, ледяной степной ветер и грязь, павшие и умирающие на руках боевые товарищи.

– Не двигайтесь, улыбайтесь, сейчас вылетит птичка!

Вспышка. Какая-то умиротворяющая благость мирной жизни вылетела вместе с «птичкой» и словами фотографа и обдала своим тёплым дыханием Петю. Теперь его умом овладела всецело мысль о предстоящем визите к Вериным. Нужно было сделать покупки. В кармане шинели лежали тридцать рублей – его скромное месячное солдатское жалованье. Из них целых пять рублей нужно было отдать фотографу.

4.

Набегав по городу несколько вёрст, Петя оказался дома, где застал маму и незнакомую женщину, беседующих за чаем. Мама представила Петю своей новой подруге, Галине Дмитриевне, «артистке московских театров», высокой и стройной светловолосой женщине средних лет, обладательнице необычайно красивого и мелодичного голоса, который, казалось бы, шёл у неё прямо из сильно выдающейся вперёд груди.

– Ах, молодой человек, да вы просто писаный красавец! Такой юный, а уже офицер! А какой на вас великолепный мундир! Лейб-гвардеец, да и только! Успех у женщин вам просто гарантирован! – засыпала он комплиментами смущённого Петю. Он так бы и простоял столбом посреди комнаты, с зажжёнными румянцем щеками, если бы мама не усадила его за стол и не поставила перед ним тарелку супа. Ел Петя нехотя, чувствуя себя словно под обстрелом со стороны этой женщины, продолжавшей выражать восхищение всему белому воинству, воплощённому сейчас в его, Петином, лице.

– Ах, мальчишки, мальчишки, отважные юнкера! Я помню вас на московских улицах в семнадцатом. Как смело вы грудью встретили эту ужасную толпу наглых проходимцев и каторжников, ошибочно названную «народом». Это же не может быть русским народом? Русский народ набожен, благообразен, честен, добропорядочен! Я же всю жизнь прожила в Москве и знаю, о чём говорю. Не думайте, что я вращалась в каких-то там аристократических салонах! Нет! Я бок о бок стояла с русским народом на службах, толкалась на ярмарках, заглядывала в глаза нищим на папертях, видела этот народ со сцены. Он прекрасен! А большевики – это инородцы, чужаки! Он открыли тюрьмы и выпустили на волю себе подобных! Они вооружили их винтовками и велели убивать Россию и всё святое в ней! Они устроили в Первопрестольной холод, голод и жуткий террор. И только вы, вы – стоите у них на пути!

Петя поднял глаза и увидел её перст, украшенный золотым колечком с изумрудом. Им она указывала на него, а глаза при этом святились каким-то лихорадочным блеском. Но он не разделял её воззрений. Он-то как раз хорошо знал, что стотысячная армия, против которой они воевали на Кубани и в Ставрополье – вовсе не состояла из каких-либо инородцев, свалившихся с Луны, а была почти сплошь этим самым народом-богоносцем. Она была русским солдатом и русским рабочим, одурманенным и озверевшим. Он хотел было ей возразить, но засомневался в своём умении красиво изложить эту свою мысль и не огорчить при этом даму. Поэтому он из вежливости буркнул, что он, мол, вовсе не считает себя героем, опустил глаза в тарелку и продолжил трапезу, имея желание побыстрей отделаться от этой высокопарной маминой подруги.

Галина Дмитриевна продолжала, между тем вещать, а точнее, мелодекламировать на тему ужаса большевицкой оккупации Москвы, затем в своём монологе плавно перешла на искусство. Петя понял, что в нём как в собеседнике она и не нуждалась.

– Ах, ваш милый провинциальный Ростов меня приятно удивил! Такой культурный город! Такая благодарная публика! Никогда бы не подумала. Кстати, пятого января я выступаю в театре Асмолова³⁸, занята в спектакле по пьесе Чехова. «Три Сестры», вы же, конечно, раньше ходили? Конечно, Антон Павлович же ваш земляк! Но только в исполнении нашей труппы это нечто особенное! Поверьте! Сходите, не пожалеете!

Наталье Ивановне было стыдно признаться новой подруге, что она в жизни ни разу не была в театрах. Но от Галины Дмитриевны она слышала, что им там требуется опытная швея, для пошива театральных костюмов. Это сулило заработок, и Наталья Ивановна горячо заверила подругу, что непременно пойдёт.

– Вы пойдёте, Пётр?

– К сожалению, я не могу знать, буду ли я в городе или где-то ещё. Возможно, опять на фронте, – коротко, по-военному отчеканил Петя.

– Ну конечно, вам надо быть на фронте! Бить этих большевиков! К лету я так мечтаю вернуться в очищенную от них Москву, услышать перезвон её колоколов, горячо помолиться в храмах, и конечно, вернуться на подмостки Художественного театра!

– Лично приложу все усилия, чтобы так и было, – серьёзно ответил Петя, вставая из-за стола. – Мама, через час я иду к Вериным.

– Иди, сынок. Мы ещё поболтаем с Галиной Дмитриевной. Надо ещё многое обсудить. Ты купил им что-то в подарок?

– Да, мама, я купил кое-что. Немного шоколадных конфет, турецкий табак для Павла Александровича, и духи для Ксении.

– Духи?

– Да. – Петя протянул маме флакончик. – Французские. Флёрдоранж.

Мама покрутила флакон перед глазами, открыла крышечку и втянула аромат содержимого. Лицо её скривилось. Молча передала флакончик Галине Дмитриевне. Та повторила опыт, с тем же результатом.

– Пётр! Позвольте поинтересоваться, где вы купили эти, с позволения сказать, fleur d’orange?

– Да, Петя, где ты Это купил?

Под этим перекрёстным допросом женщин Петя окончательно смутился. Он понял, что совершил какой-то непростительный промах.

– На Новом базаре, в парфюмерной лавке.

– О господи! На Новом базаре! Разве ты не знаешь, что на Новом базаре нет и не может быть парфюмерных лавок? Зато там были, есть и будут аферисты, продающие подкрашенный спирт. И ты хотел преподнести это Ксении?

Петя готов был провалиться сквозь землю, или, на худой конец, оказаться прямо сейчас в окопе на передовой. Желательно под обстрелом.

– Постойте, Наталья Ивановна, ваш сын ещё слишком юн, чтобы быть искушённым в таких делах. Хотя в нашей среде такие навыки постигаются и в куда в более юном возрасте. Но, как я понимаю, нужен выход? Минуточку!

Галина Дмитриевна порылась в своей дамской сумочке и извлекла оттуда совершенно непочатый флакончик, что подтверждала витиеватая надпись на французском языке.

– Держите, Пётр, в знак нашего знакомства. Это совершенно подлинные французские духи, Убиган, я ими даже не воспользовалась. Можете смело презентовать своей dame de coeur³⁹.

Петя, по-прежнему пунцовый, поблагодарил Галину Дмитриевну и вышел наконец в соседнюю комнату, чтобы перевести дух. Он вдруг подумал, что Ксения этот подарок может и не оценить. Он понял, что вообще не умеет вести себя с женщинами. Получив тысячу довольно грубых казарменных советов на сей счёт от однополчан, он решил, что эта сфера, возможно, и вовсе далека от его чистых представлений. И сейчас, повергнутый в смятение, в опускавшихся сумерках, он отправился на трамвае в Нахичевань, полный смутных надежд и невесть откуда взявшихся дурных предчувствий. Трамвай был переполнен громкой околобазарной публикой, но его марковский мундир вызывал всеобщее уважение, и его даже не разу не толкнули. К пяти часам он уже стоял у знакомой двери и жал на кнопку звонка. Сердце его билось отчаянно.

6.

Петю ждали. Стол был накрыт, строго расставленные тарелочки и чашечки, свёрнутые трубочкой чистые салфетки, графин с анисовой настойкой, бутылка шампанского и фарфоровый чайник – всё это должно было символизировать несокрушимость старого доброго быта перед невзгодами войны. Елена Семёновна хлопотала на кухне, источнике дразнящих, аппетитных ароматов. Её фигура и движения олицетворяли старый, вбитый в подсознание ещё с гимназической скамьи принцип – «что бы ни случилось, спина должна оставаться прямой». И только глаза выдавали тревогу и усталость.

Георгий развалился на диване, лицо его чуть припухло от недавних возлияний, чёрные волосы были взъерошены. Петя обратил внимание, что его друг стал отращивать чуб на казацкий манер. Глаза его были живыми и весёлыми. Он в нетерпении теребил рюмку, пока Петя неспешно рассказывал последние новости с фронта.

Ксения, в строгом тёмно-синем платье, с накинутой на плечи шалью, грустно смотрела на Петю своими большими, зелёными глазами. Черты её лица ещё более утончились и напоминали иконописный лик. Вопреки воле родителей она настояла, что будет время от времени работать сестрой милосердия в Николаевской больнице, неподалёку. Боль и страдания, которые она видела почти каждый день, тенью ложились на её юное лицо и давили на плечи. Она слегка сутулилась, уголки её губ подрагивали, дыхание было неровным. Под глазами плыли тёмные пятна. Но Петя всё равно, глядя на неё, видел в ней свою чистую любовь, и никаких недостатков не замечал.

Павел Александрович задерживался. Он трудился в той же больнице, переквалифицировавшись из окулиста, выписывающего капли и очки, в ассистента военного хирурга, доктора Напалкова⁴⁰. Больница стала госпиталем, раненые прибывали со всех фронтов. Работы у него было через край.

Петя остановился в своём рассказе на прибытии в Ростов за новой формой, на которую, конечно же, обратили внимание все домочадцы. Елена Семёновна выразила восторг, Георгий заметил, что Пётр в ней выглядит старше и воинственней, но ему по душе «старый добрый цвет хаки». «Вам идёт» – обронила Ксения, но лицо её при этом ещё больше погрустнело.

– Ну что это я всё про себя? – спохватился Петя. – Пожалуйста, расскажите, как вы тут живёте?

Слово взял Георгий:

– Если честно, то я тебе, Петя, завидую! Да, да, не удивляйся! Нам, Донской армии, похвастать нечем. В октябре нас побили под Царицыным. В декабре немецкие войска оставили Украину, и на нас снова начали наседать красные, уже с северо-запада. Нас было пятьдесят тысяч! Сила! А сейчас – вполовину меньше, а фронт стал в два раза длиннее. Много дезертиров. Не знаю, удержим ли фронт? А я торчу здесь, в запасном полку. Ждём отправки, а она не наступает. Люди маются от безделья и пьют. Чёрт знает, что происходит! При этом, замечу, атаман наш Пётр Николаевич Краснов делает всё возможное! Но ему приходится очень трудно.

– Так наша армия скоро будет здесь! – обнадежил друга Петя. – Вместе разобьём большевиков. Мы количества не боимся. Они воюют плохо.

– Напрасно ты так думаешь! Знаешь, Петя, у меня в голове многое не укладывается. В Царицыне против нас воевали не только их полуграмотные главари, вроде какого-то рабочего из-под Луганска, Ворошилова, и грузинского каторжника по кличке Сталин, но и Генерального штаба генерал-лейтенант Снесарев⁴¹! И он, говорят, не один такой! Многие генералы служат большевикам. У них они зовутся «военспецы». И воюют на совесть! Вот как такое может быть?

Петя сразу не нашёлся, что ответить. Для него все красные были врагами. Он достаточно насмотрелся на их зверства на юге, на убитых и запытанных ими пленных, на растерзанных женщин, на замученных священников. Он был в Пятигорске, на месте расстрела заложников, приехавших «на воды» поправить своё здоровье, среди которых были несколько престарелых генералов, отказавшихся воевать за красных. Остальные были штатскими, и вся вина их состояла в том, что они занимали высокое положение в прежнем обществе. Это у красных называлось «классовой борьбой». Поэтому Петя не забивал себе голову лишними рассуждениями, твёрдо зная, что «либо мы их, либо они нас».

– И их побьём, Гоша. Военспецов этих. Предатели они, вот и всё. Шкуру свою сберегают.

В это время в дверь позвонили. Вошёл Павел Александрович, мрачнее тучи. Но, увидев Петра, обрадовался, одарил его крепким рукопожатием и удалился в спальню переодеваться. Елена Семёновна принялась расставлять блюда: соленья, гуляш, пирог с лебедой, пирог с капустой. Пироги были «с пылу с жару». У голодного Пети рот наполнился слюной, но все ждали главу семьи. Наконец он вышел, в свежей белоснежной рубахе. Налил себе из графина настойки, плеснул и Георгию. Петя разлил шампанское. Ксения от алкоголя отказалась, у неё в фарфоровой чашечке дымился ароматный травяной чай. Пете стало неловко. Пить он не умел и не любил. Но в походе приучился согреваться из походной фляги глотком-другим разведённого спирта. Поэтому уже считал себя алкоголиком и падшим человеком.

– Хочу вновь поднять тост за на скорейшее окончание войны! Естественно, нашей победой! – провозгласил Павел Александрович, и резко опрокинул содержимое лафитника себе в рот. Поморщился, но лицо его при этом разгладилось и посветлело.

Все принялись за еду. Петя смотрел украдкой на Ксению. Она ела мало и продолжала грустить, кутаясь в шаль. Ему отчаянно захотелось развеселить её, а потом обнять и обогреть.

– А позвольте, расскажу вам смешную историю? У нас в полку есть один солдат, из наших немцев, Людвиг. Храбрый солдат, педантичный. Как-то, после особо тяжёлого перехода, назначили его в караул. Вот стоит он, значит, в карауле. А мы обходим посты. На улице холод, ветер воет как стая волков, а он стоит прямо, только голова как-то странно наклонена вбок. Подходим ближе, видим – так он спит! И даже похрапывает. Представляете? Стоя, с винтовкой на плече – спит! Унтер наш, Иван Ильич, тихо так ему говорит: что ж ты спишь…и дальше было непечатное слово. Так Людвиг от того слова вдруг встал навытяжку, грудь выпятил, голову выпрямил, – а сам продолжает спать и похрапывать. Только когда унтер на него крикнул, он проснулся. Вот бывает же так!

– Так это же немец, с ними всё понятно, -усмехнулся Георгий. Они службу даже во сне видят. Насмотрелся я на них в Ростове…

Дальше беседа потекла сама собой. Петя распаковал гостинцы, смущаясь, протянул Ксении духи. Она приняла, растрогалась, произнеся еле слышно одними губами: «Спасибо вам, Пётр,» – и тут же отдала маме. Елена Семёновна принялась тщательно рассматривать флакончик, открыла и втянула в себя аромат. Наступила длинная пауза. Петя стал ни жив, ни мёртв.

– Пётр, – наконец произнесла Елена Семёновна, – вы меня удивляете. Такой королевский подарок, откуда? Это же Убиган! Я таких духов не видела с четырнадцатого года, и тогда они стоили баснословных денег! Ну-ка признавайтесь, это что, трофей? Вы ограбили какую-то несчастную даму? – в тоне её сквозила дружеская смешливая нотка, но Петя принял всё серьёзно, вспыхнул.

– Это подарок подруги моей мамы, она артистка московского театра! Как вы могли подумать, что я какой-то мародёр? – выпалил он дрожавшим голосом.

Все принялись наперебой утешать Петю, Елена Семёновна пыталась оправдаться за неудачную шутку. Пете же хотелось немедленно уйти, или провалиться сквозь землю. Он взял себя в руки.

– Елена Семёновна, Ксения! Признаюсь вам, я не смыслю в этом ничего. Я хотел сказать, в женских вопросах. Я прошу прощения у вас, что проявил эмоции. Воля ваша, принимать подарок или нет. Но поверьте, я так не хотел.

Тут уже Ксения вспыхнула румянцем.

– Петенька, ну что вы! Огромное вам спасибо. Вы проявили такое внимание ко мне. Простите нас, мы все очень устали и немножко не в себе. Тут столько всего свалилось…

Спустя час Петя наконец ненадолго оказался с Ксенией наедине. Он взял её за тонкую руку и тихо сказал:

– Ксения, я там, в походе, всё время думал о вас. Но мне кажется, что…

– Что я вам не рада? Нет, Петя! Рада, поверьте! Но, видя страдания стольких молодых людей в госпитале, я всё время думала о смерти. О том, что и вас убьют. Я приказала себе не питать надежд. Вот закончится война, тогда…

– Ксения, милая, вот поэтому, что меня могут убить, всех могут убить, разве можно отказывать себе в праве жить? Сейчас?

– Ах, Петя, я, право, не знаю… Всё так сложно. Я всё жду, жду. А смертей вокруг всё больше…

В её глазах стояли слёзы. Петя мягко привлёк её, поцеловал в щёку, потом нежно, едва касаясь, в губы. Губы её были холодны.

Провожала Петю одна Елена Семёновна. Георгий перебрал настойки и заснул прямо на диване.

Уже одеваясь, в прихожей, Петя услышал диалог Павла Александровича и Ксении, доносившийся из кухни.

– Папа, ну как он?

– Боюсь, хороших новостей нет. Николай Иванович делает всё возможное, но… Лечение было запущено в самом начале. Какой-то рок…

Петя вопросительно посмотрел на Елену Семёновну.

– Генерал Дроздовский. Михаил Гордеевич. Они отчаянно борются за его жизнь. Уже больше недели. – Спокойно ответила Елена Семёновна на Петин немой вопрос.

7.

Проснулся Петя от заливистого девичьего смеха, доносившегося из кухни. Оттуда же был слышен и мамин голос. За окнами между тем басами гудела декабрьская метель. Вспомнив вчерашний неудачный вечер у Вериных, всю тяжёлую атмосферу, его сопровождавшую, он недоумённо почесал лоб: кому это может быть весело в такой час?

Торопливо одевшись, он осторожно заглянул на кухню. Там, спиной к нему и лицом к маме, на табурете сидела обладательница звонкого смеха, в тёплой овчинной безрукавке, с длинной и толстой косой до пояса.

– Доброе утро, Пётр! Познакомься, это Надежда, моя новая помощница.

К нему обернулось круглое, розовощёкое лицо, на котором, словно ягоды черники, весёлым любопытством искрились глаза-бусины под дугами густых бровей. Маленький, изящный носик и полные, алые губы дополняли облик классической русской красавицы с лубочных картинок. Не хватало только оренбургского платка или шапочки из соболиного меха.

Надежда встала и сделала книксен. Петя заметил, что она была небольшого роста, но прекрасно сложена. «Ладная» – говорили про таких.

– Здравствуйте, Пётр Александрович! Наталья Ивановна мне о вас столько рассказывала, какой вы герой!

– Здравствуйте, Надежда эээ… Давайте просто «Пётр», – смущённо ответил он. – И никакой я не герой, ну, в общем…это долго рассказывать.

– Так расскажите! А я послушаю! Жуть, как интересно! Пока нам тканей не подвезли, работы всё равно нет, правда, Наталья Ивановна?

– Да, конечно, посидите, попейте чаю. Я пока в лавку сбегаю. Завтракать-то совсем нечем. А ткани принесут к одиннадцати, так что…

Наталья Ивановна быстро оделась по-уличному и вышла, оставив Петю с Надеждой наедине.

Проклятая робость опять накатывала на Петю. «Да чего это я! Стесняюсь какой-то работницы! Прочь!» – подумал он и решительно схватил в руки чайник. Подлив заварки и кипятку Надежде и сделав чай себе он, вспотев от напряжения, рухнул на табурет.

Надежда смотрела на него с любопытством. Она была немногим старше его, но Пётр казался ей взрослым, раз он уже побывал на фронте и воевал. Хотя его мальчишеская, глуповато-смущённая физиономия говорила о другом.

– Пётр, пожалуйста, не смущайтесь так. Я вас не укушу. Я – жутко любопытная, мне всё интересно. Я жила в доме Буниных, знаете таких? Иван Алексеевич, например, – известный в Петербурге и Москве поэт, и писатель. Представляете, он читал мне свои стихи! Вот послушайте, я запомнила:

Тает, сияет луна в облаках.

Яблони в белых кудрявых цветах.

Зыбь облаков и мелка и нежна.

Возле луны голубая она.

В холоде голых, прозрачных аллей

Пробует цокать, трещит соловей.

В доме, уж темном, в раскрытом окне,

Девочка косы плетет при луне.

Сладок и нов ей весенний рассказ,

Миру рассказанный тысячу раз.⁴²

– Красиво, правда? Романтично! Он – настоящий поэт! А вы не пишете случайно стихи? Ваша мама мне говорила…

– Сейчас, к сожалению, нет. Некогда было. Война…

– Ах, война, война. Я вас понимаю. Но она скоро закончится. Всё вернётся, верите? И дом, и сад, и аллеи…

– Наверное. Я никогда не жил в деревне. С детства я здесь, в Ростове. Если я и буду дальше писать, то про него, про его улицы, про перекрёстки, сады.

Неизвестно какой магией, но Надежда этими своими стихами разрушила какую-то плотину, словно стоявшую у Пети поперёк горла. Он заговорил с ней, и его речь стала легка и естественна. С ней ему не приходилось мучительно подбирать слова и краснеть за них.

– О, Ростов – чудесный город. Здесь так много красивых домов и люди красивые. Казачки такие симпатичные, и казаки! Вы ведь казак, Пётр?

– Отец мой был казаком. А я – не знаю, я получается –уже нет. В станице не живу, и с конём толком не умею управляться. Родня там, конечно, имеется. Вот Георгий, мой друг, тот – недавно произведён в казачьи офицеры. А сам-то, – вот смех, чистый мещанин из Нахичевани! Докторов сын, студент. Всё сейчас перемешалось.

– Да, всё перемешалось. Вот и я, орловчанка – здесь у вас, на Дону. Спасибо Наталье Ивановне, маменьке вашей, что в помощницы взяла. Век не забуду. А то нам, беженцам, тяжело работу-то найти. Всё грязь всякую предлагают. Но я нигде не пропаду! Верите? И в Париже не пропаду, если туда ветер занесёт! И я французский знаю немного. Меня учили! Вот послушайте: Je t’aime, je t’adore, je t’admire, mon chéri!⁴³ Это пока всё, что я знаю, но остальное выучу!

И Надежда засмеялась своим заразительным смехом.

Петя, тоже невольно улыбаясь, посмотрел на неё, и ему стало странно. Он вдруг вспомнил свой предутренний сон, когда ему снилось, что он оказался в Париже, и прогуливается под Эйфелевой башней с какой-то барышней. Ну, чего только не приснится?

Надежда между тем продолжала извлекать из памяти воспоминания о своём бытии в дворянской усадьбе и о непременно светлом будущем. Переведя дух, она с задорным прищуром посмотрела на Петра и вдруг перешла на заговорщицкий шёпот:

– Пётр, а хотите открою секрет? Только обещайте хранить всё в тайне! Клянитесь! Святым Петром!

Петя нехотя поклялся. Ему не очень-то и хотелось становиться хранителем девичьих секретов. Но Надежду было не остановить.

– Однажды, на ярмарке, меня подманила к себе древняя-предревняя седая цыганка. За двугривенный она погадала мне по руке. Знаете, что она сказала? Что я непременно выйду замуж за казака, офицера! Поэтому я сюда и приехала, на Дон. Суженого искать! Вот вы говорите, что не казак, то есть казак, но не офицер. Да и сердце ваше, как сказала мне Наталья Ивановна, занято одной барышней. Значит, это не вы. – Надежда сделала задумчивую паузу, собираясь с духом. И уже обычным голосом продолжила:

– Пётр, а познакомите меня с вашим другом, Георгием? А вдруг он и есть тот казачий офицер?

Петя немного опешил. Откровенность новой знакомой смущала его. Но её обезоруживающая улыбка и манера говорить, безо всякого кокетства и притворства, с чистой, доверчивой, наивной искренностью, тронули его душу. «Ну что тут такого, что девица замуж хочет? Самый возраст» – подумал он про себя. Но тут же вспомнил вчерашнего Георгия, когда тот заплетающимся языком говорил Пете пошлости про «ночных фей с Восточной улицы», а он, Петя, не мог поверить своим ушам, так как весь Ростов знал, какие «феи» там обитают. Но Петя счёл, что его друг не мог там бывать. Наверное, это был просто пьяный трёп. И всё же…

Пётр вздохнул.

– Хорошо, Надежда, при случае, конечно, но… Сейчас ведь война идёт, стоит ли заводить знакомство с человеком, которого не сегодня, так завтра может убить?

Надежда скорчила смешную мордашку, изображая скуку и грусть и протянула:

– Ну вот, опять, война, войнааа. А жить-то когда? Потом? А вдруг она ещё тыщу лет будет? Жить-то надо прямо сейчас.

Это были почти те же слова, что Петя давеча говорил Ксении. Вдруг ему от всего сердца захотелось устроить счастье этой простой и милой девушке. Он посмотрел на неё увлажнившимися глазами и с теплотой в голосе произнёс:

– Верю, что ваша цыганка верно вам нагадала. Георгий? Почему бы и нет! Он хороший человек, мой друг. Я вас познакомлю.

Надежда от восторга захлопала в ладоши и бросилась обнимать Петю. В этот момент вошла Петина мама.

– Я вижу, вы уже хорошо согрелись чайком. Но пора и позавтракать! А потом – за работу!

Февраль 1919 г.

В обширном зале ресторана гостиницы «Большая Московская»⁴⁴ яблоку было негде упасть. Все столики были густо облеплены посетителями, между ними сновали многочисленные официанты. Ресторан считался одним из лучших в Ростове, и публика здесь столовалась соответствующая – цвет российской буржуазии, нашедшей безопасную пристань после бурь революции и гражданской войны. Война продолжалась где-то там, на севере, а владельцы гостиницы и ресторана изо всех сил старались воссоздать картину прежней, порушенной жизни. Изысканность блюд и напитков поражала воображение, равно как и цены. Но посетители не особо скупились на расходы, заедая и заливая свою печаль и смутное предчувствие того, что всё это – ненадолго. Со сцены звучала лёгкая музыка, которую играли полдюжины музыкантов. В углу сцены примостился гитарист, сонно бренчавший ритм и полузакрытыми глазами созерцавший пространство на полу возле своих ног.

Это был никто иной как Миша Одессит (или Михай Трансильванский, как его величала сцена). И он был необыкновенным музыкантом обыкновенного ресторанного оркестра. В оркестре он скромно играл в ритм-секции, аккомпанируя сменяющим друг друга певцам и певицам. Иногда, в паузах между куплетами, его тонкие смуглые пальцы выдавали вдруг что-то неуловимо быстрое, чтобы вновь сжаться в аккорде. Публика на это внимания, как правило, не обращала. Но стоило часам пробить полночь, Миша преображался. Он гордо выходил на сцену один, садился на простой табурет и извлекал из гитары такие звуки, что бывшие свидетелями его бенефиса музыканты долго не могли закрыть от удивления рта. Миша не только играл как Паганини, но и пел, своим негромким мягким баритоном вызывая бурю чувств и гамму настроений. Он пел и играл томные цыганские романсы, лихие венгерские песни на мотивы чардаша, протяжные молдавские дойны, грустные песни украинских кобзарей, витиеватый еврейский клезмер. Оказавшись в Ростове, он выучил и несколько казачьих песен, импровизируя на гитаре в стиле стародавних лирников. Большая часть посетителей к тому времени уже расходилась и разъезжалась по «нумерам», и Мишу слушал небольшой круг почитателей его таланта, к коим можно было отнести также изрядно перебравших господ и дам, ночующих головой на столе или всеми своими телесами – под столом.

Сколько себя помнил, Миша был в дороге. Со своим табором, где родился, он кочевал между Дунаем, Днестром и Тисой, обучаясь игре на гитаре у многих цыган, пока не окреп и не понял, что музыка и только музыка должна его кормить. Тогда он перебрался в город. Потом в другой, в третий. Он смутно помнил свою мать, красивую тонкую женщину с густыми чёрными волосами и большими весёлыми глазами. Отца он не помнил, зато помнил всех своих учителей. Старые кэлдэра́ры⁴⁵ не переставали удивляться его таланту и качали головой: ах, какой лэутари⁴⁶ растёт!

Сейчас он находится в очередном городе, временном прибежище, подобном стоянке цыганского табора. В Ростов его привёл случай. В Одессу пришли большевики и Мише вовремя удалось сесть на пароход. В пути он развлекал команду песнями. Так бывало часто: когда наступали плохие времена, и смерть подбиралась близко, судьба всегда вручала Мише коня, повозку, поезд или пароход и шептала: пора тебе в путь, ром, ты засиделся!

В городах Миша продолжал совершенствоваться в игре. За гитарой он просиживал часами, изобретая новые ходы, ногой отстукивая ритм. До него донеслись уже слухи о джазе – свободной музыке свободных людей, родом из Америки. Он мечтал однажды там оказаться, и решил, что Ростов – удачный перевалочный пункт. Ведь его порою называли «Русским Чикаго». Впрочем, публика здесь не слишком отличалась от одесской. Иногда Мише казалось, что он никуда и не уезжал.

Свою должность гитариста в местном оркестрике Миша получил случайно. Причиной его счастья было несчастье его предшественника. Бедолага неудачно зашёл не в тот дворик. А там какие-то злодеи не только обчистили его карманы, но и разбили гитару и вдобавок сломали ему пальцы на левой руке. Мише было непонятно и дико слышать эту историю. Ну взяли вы деньги, зачем ломать человеку пальцы, да ещё и музыканту? Впрочем, ему объяснили, что это, скорее всего, дело рук большевиков из местного подполья. Несчастная их жертва просто отказалась на них работать. Это многое объясняло. В Одессе большевики вели себя не лучше. Их крайне раздражала культурная публика, они её по каким-то причинам ненавидели, а вот по каким – Мише было невдомёк.

Миша старался избегать тёмных переулков и подворотен. Он любил свет и пространство, и грезил океаном – самой большой степью в мире, которую он однажды непременно должен пересечь.

Миша почувствовал, что прямо сейчас публика была на пике восприятия. Они уже достаточно согрели себя водкой и шампанским и жаждали того, чтобы их душа «развернулась». Миша понимал это так, что в каждом человеке живёт бродяга, цыган. Он выходит на сцену души тогда, когда ему есть куда идти, есть простор. Вот сейчас он рвался из заточения, требовал «развернуть» душу подобно степному ковру и поскакать куда глаза глядят, отпустив вожжи чувств. Миша перемигнулся с музыкантами и заиграл вступление к «Венгерке». Публика, услышав знакомый мотив, встрепенулась, одобрительно захлопала, загудела. Певец Яша Кац, подкатив глаза к потолку, томным голосом затянул известный уже полвека текст Аполлона Григорьева:

Две гитары, зазвенев,

Жалобно заныли…

С детства памятный напев,

Старый друг мой – ты ли?

Как тебя мне не узнать?

На тебе лежит печать

Буйного похмелья,

Горького веселья!

Миша негромко подпевал и умудрялся вставлять искусные вариации. Пальцы сами собой, как ловкие лапки паука, бегали по струнам, ткали мелодию. Его семиструнку заглушал рояль, забивала пронзительная скрипка, но ему было всё равно. Он сейчас был частью лошадиного табуна и скакал вместе со своими братьями по бескрайней весенней равнине, подставляя гриву тёплому ветру. Свобода – вот о чём пел ветер! Вот о чём сейчас пели и играли музыканты оркестра. Свобода – вот чего не было у этих несчастных людей, пришедших попить и поесть. Вот что им нужно дать! Он видел, как на глазах посетителей начинают блестеть росинки слёз. Это хорошо. Слёзы очищают душу – верил он. Так плачьте, выплачьте горе утрат: дома, родных, близких, прежнего уюта, уклада, тепла и сытости! Эй, отвяжись! Пляши и живи, и дыши сейчас! Где-то раздался звон разбитого бокала. Вскрикнула женщина. Зачем кричать? Хорошо же! Это на счастье! Бей, не жалей!

Шумно скачут сверху вниз

Звуки врассыпную,

Зазвенели, заплелись

В пляску круговую.

Словно табор целый здесь,

С визгом, свистом, криком

Заходил с восторгом весь

В упоеньи диком…

Мелодия убыстрилась, отдельные господа офицеры пустились в пляс. Эти-то каждый день ходят под пулями. Они давно уже всё отпустили. Другие ещё чопорничают, сдерживаются. Ничего! И вас по ветру пустит война! Лучше пляшите, пляшите, пока вам играют! Не жалейте денег, сорите ими, пускайте, пускайте по ветру! Хорошо! Ай, как хорошо! Гуляй, разгуляй!

Уходи же, уходи,

Светлое виденье!..

У меня огонь в груди

И в крови волненье.

Милый друг, прости-прощай,

Прощай – будь здорова!

Занывай же, занывай,

Злая квинта, снова!

Песня начала стихать. На лбу у певца Яши Каца блестел трудовой пот. Миша чувствовал, что публику попустило. Танцоры садились на места, утомлённые и счастливые. Всем стало легче. Значит ещё один вечер прошёл не зря. Вот только жаль, что лопнула первая струна. Струны нынче дороги.

2.

Как и большинство мужчин в расцвете своих сорока лет, Миша нуждался в обществе дам. Дамы находили его привлекательным, и частенько назначали Мише рандеву. Иногда это приглашение бывало озвучено непосредственно, страстным шёпотом на ушко, но скромницы чаще передавали записочку с адресом, вставляя её в букет цветов. Помимо любовных утех дамы частенько его подкармливали, и Миша таким образом экономил много денег. Конечно, он был разборчив, и не шёл по первому зову. Но порою уступал настойчивости. Как в этот раз, когда миловидная брюнетка в сиреневой кофточке и плиссированной юбке выше колен снова и снова приходила на его полночные бенефисы, плакала и дарила цветы с адресом. На пятый раз он сдался. И вот сейчас он брёл по вечернему Ростову, по улице со странным названием Богатяновка, спускаясь от Большой Садовой прямо к Дону. Искомый адрес был уже близко.

Ночь была тихая и безлунная. Шёл слабый снежок. В отдалении лаяли собаки, фонари горели не везде. Встречные смотрели настороженно. Мише стало немного не по себе, когда он подошёл к кованным решётчатым воротам, закрывающим вход во двор. В воротах была калитка, она была приоткрыта. За калиткой царил непроглядный мрак.

Миша вошёл во дворик и осмотрелся. Со всех сторон на него глазели зашторенные окна, вверх уходили кованные лестницы. Кое-где в окнах горел слабый свет керосиновых ламп. Электричества в этой части города не было. На лестнице сидели коты и сверкали на него глазами, словно спрашивали: «Ты что здесь забыл, чужак?»

Внезапно от стены отделились две человеческие фигуры. Миша услышал, как скрипнула калитка. Значит, сзади подкрадывался третий. Внутри Миши нехорошо похолодело, и он отступил к кирпичной стене, ощутив её спиной. «Что-то здесь плохо пахнет» – подумал он. «Что ж, будем наблюдать…».

Перед ним возникла фигура в сером пальто и потёртом картузе. За нею маячили ещё двое. Фигура произнесла:

– Ну, здравствуйте, Миша Одессит!

– И вам не хворать. С кем имею честь?

– Неважно. Вы к Маше Климовой?

– А вы шо, её родные братья? Она не предупреждала…

– Почти. Двоюродные. У нас есть к вам разговор. Мы знаем, что вы играете в «Большой Московской».

– И шо? У вас нет таких денег за вход? Вам захотелось, шоб я вам сыграл? Но я без инструмента. Могу только спеть…

– Не паясничайте! Послушайте…

– А пусть, пусть споёт, падла! – донёсся голос второго «брата».

– Да, пусть сначала споёт! – поддержал третий.

– Хорошо. Чего изволите? Романс?

– Спой, гад, «Интернационал»!

Миша конечно же знал все песни на свете, не исключая и гимн пролетариев. Одного раза услышать было достаточно, чтобы запомнить.

– О! Во вкусе вам не откажешь. Господа большевики? Извольте…

И Миша громко, с надрывом затянул:

Вставай, проклятьем заклеймённый,

Весь мир голодных и рабов!

Кипит наш разум возмущённый

И смертный бой вести готов…

Миша своим пением надеялся привлечь чьё-то внимание. И действительно, на втором этаже открылась дверь и чей-то сердитый голос крикнул:

– Да заткнитесь уже! Спать мешаете, шаромыжники!

Дверь закрылась.

– Всё, хорош петь, – оборвала Мишу первая фигура. – Вижу, что ты наш человек. Осталось обговорить детали.

– Детали?

– Да. В общем, товарищ Миша, вам нужно будет просто слушать, что говорит в вашем ресторане военная публика, офицеры, генералы и прочая, и в условленное время сообщать нам. Естественно, не всякий пьяный трёп, а сведения о перемещении войск, кто, куда, откуда… Всё, что вам покажется интересным. За это мы вам гарантируем дополнительный заработок. И любовь товарища Маруси. Вам понятно?

– Интересное предложение. Ой, прям блеск! А шо к примеру, будет, если я откажусь?

– Откажетесь? Ну тогда товарищ Борис размозжит вам на руке пальцы. На какой именно – выбор за вами. Борис? – окликнул товарища тип в картузе.

Любитель «Интернационала» подошёл и вытащил из мешка небольшую кувалду…

Миша понимал, что перед ним люди, которые легко исполнят угрозу. Что он будет делать без пальцев? Без пальцев он больше никогда не сможет играть. Но… это не было главным страхом Миши Одессита. Главным его страхом было потерять свободу, стать чьим-то рабом. Именно это предлагали ему сделать эти люди в серых пальто. На это Миша пойти не мог.

– Ничем не могу помочь. Миша Одессит, как вольный ветер, не продаётся и не покупается. Давайте расходиться, концерт по заявкам окончен…

– Ах ты буржуйская сволочь!

Миша вжался в стену и выставил кулаки. Эх, был бы у него хотя бы нож!

Фигуры надвинулись. В это время во двор вошёл ещё кто-то.

– Всем стоять! Что тут происходит?

Малый в картузе сориентировался первым и стремительно рванул в какую-то неприметную щель между домами. Любитель «Интернационала» Борис попытался атаковать вошедшего кувалдой, но тут же упал, сраженный выстрелом. Третий выстрелил в ответ, но промахнулся и бросился бежать. Пуля догнала его на лестнице.

Миша продолжал стоять, вжавшись в стену и утирая пот со лба. Его спаситель приблизился.

– Подхорунжий Верин. Ростовский гарнизон. Назовите себя!

– Миша Одессит. Я музыкант. Эти поцы хотели сделать мне больно.

– Так. Вы их знали? И как вы здесь оказались? Вы здесь живёте?

– Нет. Я пришёл по адресу. Меня позвала в гости дама. Она как-то с ними связана. Миша протянул офицеру записку. – Они большевики.

– Так. Это я понял, когда услышал с улицы, как здесь кто-то орал «Интернационал».

– Простите, господин офицер. «Интернационал» орал я. И не орал, с вашего позволения, а пел. Они очень настойчиво меня попросили.

– Что они ещё просили? Денег?

– Нет, чтобы я шпионил для них.

– Та-а-ак. Интересно… Кузьмич, подойди!

Только сейчас Миша заметил бородатого казака с винтовкой. «Патруль» – догадался Миша. «Иногда даже пролетарские песни для чего-то нужны!»

– Кузьмич, обыщи этих двух! Третий ушёл?

– Ушёл! Ход у них там.

– Ладно. Я поднимусь к этой вашей даме, а вы, Миша, оставайтесь пока на месте…

Миша остался на месте и стал размышлять о том, что пора бы ему уже завязать с блудом и завести себе постоянную даму, желательно не марксистку. А также о том, что надо как-то отблагодарить офицера, что спас ему как минимум руку, а может быть и жизнь…

– Пусто! Никого! Никого и не было! Кузьмич, что там?

– Отдали богу душу. Один наган. Прокламации. Больше ничего.

– Добро. Дальше не наше дело. Пусть полиция разбирается.

Миша смотрел на офицера. Тот был совсем ещё молод.

– Господин офицер? Могу я идти?

– Сначала зайдём с вами в полицейский участок, дадите показания. А потом, да, можете быть свободны!

В участке Миша пробыл недолго, подписал какие-то бумаги. Вышли на свежий воздух. Было уже за полночь.

– Вы ведь не местный?

– Я не местный нигде. Я бродяга. Я ром. Цыган. Перекати-поле. Но так получилось, что играю в оркестре в «Большой Московской». Вы там бываете?

– Нет. Мне это место не по карману.

– Я хочу вас отблагодарить, господин офицер. Приходите туда в пятницу, можете с дамой. Я придержу за вами столик. Угощение тоже за мой счёт. И кстати, вас как-то зовут? Или я подзабыл?

– Георгий. Георгий Верин.

– Очень хорошо, Георгий. Буду вас ждать. Я ваш должник!

– И вам спасибо за приглашение. Непременно воспользуюсь. Будьте осторожны на улицах. Это ведь Ростов.

– Что Ростов, что Одесса. Одесса – мама, Ростов – папа, не так ли у вас говорят?

– Возможно. В Одессе не бывал.

– Побывайте непременно. Окажетесь в бесконечном восторге. Всего наилучшего!

Миша поскорее выбрался на освещённую Садовую. Стало веселее. Судьба вновь поиграла с ним, как кошка мышкой, и отпустила. Значит, на что-то Миша ещё нужен этому позабытому Богом миру.

3.

Павел Александрович стоял у раскрытого окна и курил папиросу. Холодный февральский ветер бесцеремонно загонял табачный дым обратно в квартиру и обдувал лицо старшего Верина, всклокоченного, разгорячённого. Полчаса назад он опрометчиво бросал резкие слова жене и дочери. Теперь они сидели и плакали по спальням, а его мучил стыд и чувство вины.

Раздался шорох в прихожей. Это вернулся Георгий. Молча разувшись, повесив шинель на крючок, отстегнув портупею, он подошёл к окну, встал рядом с отцом, заглянул ему в глаза, затем тоже достал папиросу и закурил рядом. Старший Верин, казалось, не замечал сына. Лицо его застыло красной маской, он смотрел на противоположную стену дворика, но видел лишь пустоту.

– Папа? Что у вас опять произошло?

Павел Александрович тяжело вздохнул и, словно очнувшись, обратил лицо к сыну.

– Георгий? Я не слышал, как ты вошёл. Какие новости?

– Папа, я тебя спрашиваю, что случилось? Вы опять поссорились?

– Ты не поймёшь.

– Папа!

– Сынок, меня считают трусом. Моё достоинство растоптано. Я повержен.

– Папа, кто считает? Ничего не пойму.

– Твоя мать. И моя дочь.

– Ах, ты опять говорил с ними про отъезд?

– Да, говорил! Я пытался воззвать к их разуму! Но тщетно! Такое впечатление, что меня окружают глухие сумасшедшие! Особенно твоя сестра! Она меня беспокоит больше всего!

– Успокойся, пожалуйста. Вижу, ты тоже не в себе. А ещё хочешь простудиться.

Георгий потушил папиросу и закрыл окно.

– Я поговорю с ними.

Георгий старался говорить как можно более решительно, а у самого на душе скребли кошки. Послезавтра он наконец-то отправляется на фронт. Их полк, несший гарнизонную службу, передислоцируют в Каменноугольный район, на поддержку Добровольческой армии. Петя уже месяц, как там. Вестей от него не было, но по слухам там идут тяжёлые бои. Красные наступают по всему фронту. А тут ещё семейных битв не хватало. Георгий очень хотел, уезжая, оставить в тылу мир.

Конечно, он знал, в чём проблема. Его отец неделю назад получил письмо от друга и однокашника из Новороссийска. Тот звал его к себе, предлагал хорошую работу и возможность быть подальше от театра боевых действий. Между тем фронт снова угрожающе приблизился к Ростову, в городе царили панические слухи и настроения, Донская армия, потерпев очередную неудачу под Царицыным, вновь зашаталась, подтачиваемая болезнями и дезертирством, авторитет атамана Краснова падал. Павел Александрович опасался, как бы вновь не пришлось отправиться в новый «Ледяной поход». Поэтому он призвал семью воспользоваться предложением его друга и своевременно, как он думал, уехать из города. Георгий, знавший положение на фронте не по слухам, поддерживал отца, сильно сдавшего в последнее время физически и морально. Но у матери это предложение встретило категорический отказ, а у Ксении, с её в конец расстроенными нервами, сильный протест и бурю эмоций.

Георгий направился к сестре. Мягко предупредительно постучал, открыл дверь её спальни и вошёл.

В спальне горела свеча, у свечи был раскрыт молитвенник. Но Ксения лежала, растрёпанная, на кровати, широко раскрытые глаза её с выражением муки смотрели невидящим взглядом в потолок. Когда брат вошёл, она их быстро закрыла, продолжая лежать в той же позе.

– Ксю, это я. Давай поговорим.

– Я сплю, выйди, пожалуйста.

– Ксю, помилосердствуй. Выслушай меня, это важно… Ну, сестрёнка?

Георгий вложил в эти слова всю свою братскую нежность.

До него донёсся тяжёлый вздох. Сестра резким движение села, ручкой утёрла слёзы, размазанные по щекам.

– Ну? Пришёл защищать папа́? Он просто струсил, разве ты не понимаешь? Сотни раненых ежедневно привозят, а он решил в это время бежать на курорт? И нас с мамой прихватить?

– Ксю, папа́ –не трус. Как ты можешь даже думать о таком. Он же прошёл Ледяной поход, он работает на износ. Приходит за полночь. Жертвует собой ежедневно. Но разве ты не видишь, как он сдал? Есть предел сил у каждого человека. Я вижу, что у него они на пределе. А тут ещё ваши резкие обвинения! Впрочем, если он и боится, то только за вас. За тебя.

– За меня нечего бояться. Будто я маленькая! Будто ничего не понимаю! Но – у меня есть мой долг! Или думаешь, что он есть только у мужчин?

– Ксю, прости, но по моему мнению, твой первейший долг – уважать мужчин, а родного отца – тем более.

– Он кричал на меня! Называл сумасшедшей! Идиоткой! Сказал, что я тронулась из-за Дроздовского, представляешь?

– Что? Ксю, прости, при чём здесь покойный Дроздовский?

Ксения всхлипнула. Георгий нежно обнял её. Некоторое время он чувствовал, как её хрупкое тело сотрясается от рыданий. Наконец она стала затихать.

– Ксю, расскажи пожалуйста. Представь, что я твой исповедник.

– Гоша, помнишь, как мы читали с тобой одни и те же книжки, про рыцарей? Вальтера Скотта, Сенкевича? Как ты мне нараспев декламировал Мелори?

– Помню, Ксю, конечно, помню…

– Я же всё принимала за чистую монету. Всё-всё. Что в мире именно так и происходит. Что благородные рыцари, даже получив раны, выживают по сердечным молитвам возлюбленных. И одерживают победу. Повергают зло. Ведь так?

– Так, но…

– Передо мной на больничной койке лежал такой рыцарь. Да, Михаил Гордеевич… Я ухаживала за ним, меняла повязки. Видела, как он мучился, бредил. Я решилась его спасти. Стала молиться за него, как молилась бы его возлюбленная. Ведь у него никого не было. Перестала думать о ком либо, кроме него. Забыла о Пете…

Я так верила в чудо! Но чуда не произошло. Он умер. Говорят теперь, что из-за докторов. Из-за нас. Мол, мы не спасли. И ещё…поняла, что в книгах всё врут. Здесь везде сплошная подлость, низость и трусость.

Георгий был потрясён исповедью сестры. Она ничего никому не говорила. Все отмечали её угнетённое состояние, срывы, но относили это к тяжёлой работе сестры милосердия, которая ей не по годам. Пытались убедить оставить совсем дежурства (она ходила в госпиталь три раза в неделю, остальное время училась). Но её драма оказалась глубже.

– Ксю, послушай. Мой братский совет. Петя… Ты всё ещё питаешь к нему чувства? Может, напишешь ему? Он на фронте сейчас. Нас переводят туда же. Я отдам. Если заботиться, любить – то вот, есть кого. Разве он не рыцарь? На мой взгляд, так вполне. Два похода за плечами, бои, награждён, отмечен. Скромен и честен. И…

– Я теперь боюсь, Гоша. Боюсь, что и его убьют. Боюсь, что тогда не выдержу и с собой покончу. Поэтому лучше никого не любить. Пока война не закончится.

– Ну вот… Ты боишься, а папа́ боится за тебя. И за маму. И все мы портим жизнь друг другу. Давайте, сейчас я поговорю с мамой, вы выйдете, и мы соберёмся за круглым столом. Выпьем. Простим друг друга. Я не могу ехать на фронт с тяжёлым сердцем. А, Ксю? Пожалуйста. Очень тебя прошу…

Ксения шмыгнула носиком. Встала, подошла к столу. Туда, где лежал забытый молитвослов.

– Я ещё почитаю немного и выйду. Спасибо, что выслушал и не назвал дурой.

Георгий обнял сестру и закрыл за собой дверь. В кухне уже привычно хлопотала мама. Отец сидел рядом на стуле и смотрел на неё с нежностью. Было видно, что они уже тоже выяснили отношения. Георгий вздохнул. Мир, кажется, был восстановлен.

За ужином приняли соломоново решение – подождать с переездом до весны. Павлу Александровичу съездить в Новороссийск одному, на недельку, осмотреться, и отдохнуть.

После ужина Ксения передала Георгию свёрнутый вчетверо листок.

– Это для Петра.

– Любовное послание принцессы? – Георгий весело подмигнул.

– Нет. Я написала, что молюсь за него. Это пока всё.

– Хорошо, Ксю. Но, скажу тебе, я продолжаю верить в те наши книги. Просто не всё там буквально исполняется. Но добро побеждает. Всегда.

4.

Ресторан «Большой Московский» этим вечером был заполнен самой изысканной публикой. Знатоки узнавали лица со старых афиш – это приехали артисты из голодной Москвы. Они жадно ели и пили бокал за бокалом, и всё ещё не могли поверить, что здесь, в Ростове, жизнь течёт, как будто не было никаких революций.

Миша сегодня работал вдвое больше обычного, так как их штатный певец Яша заболел. Его немного смущала московская публика, но похоже, они были в восторге. Однако он сегодня играл не для них, а для своего спасителя Георгия. Тот сидел за столиком в уголке. С ним была дама, одетая скромно, но со вкусом, румяная и полная жизни. Она всё время наклонялась к своему кавалеру и что-то шептала, жестикулировала, тискала его ладонь, ахала в особо драматичных местах идущих со сцены номеров. Георгий хорошо держался под этим натиском, изо всех сил стараясь слушать песни.

Другая часть публики, завсегдатаи-ростовцы, напротив, не обращали никакого внимания на оркестр, и оживлённо разговаривали о своём. Звенели бокалы, провозглашались патриотические тосты – «За единую, неделимую». Много было офицеров званием от штабс-капитана, и даже парочка генералов. Эти пили водку и хмуро обсуждали фронтовые сводки. Словом, всё было, как обычно.

Миша с блеском завершил очередной номер, когда к сцене подошёл молодой человек во фраке и белоснежной сорочке, с печальным лицом. Миша заметил, что его появление вызвало оживление в зале. К сцене повернулись даже те, кто до этого своей спиной выражал к ней полнейшее равнодушие.

Молодой человек подошёл к пианисту, и положил перед ним мятый листок с нотами. Раздался его мягкий, грассирующий голос:

– Господа, прошу меня извинить. Моё имя – Вертинский. Я хотел бы спеть с вами сегодня несколько песен.

Пианист Костя встал из-за рояля, поклонился. Миша тоже был наслышан о Вертинском. Он отошёл на край сцены и присел на табурет, освобождая этому любимцу московской публики место в центре сцены. Ему стало любопытно, чем же тот берёт их за душу.

Послышались сильные хлопки, возгласы. На сцену выбежал запоздавший конферансье, и восторженно-дурным голосом возвестил:

– Дамы и господа! Сегодня, только у нас! Неофициально! Проездом! Только для вас! Александр Николаевич Вертинский!

Вновь аплодисменты. Конферансье исчез. Вертинский жестом попросил тишины. Его лицо исказила страдальческая гримаса.

– Дамы и господа… Я вижу тут так много знакомых лиц. Я знаю, что моё известие будет для вас ударом, так же, как и для меня. Я не предполагал сегодня петь. Но… только что получил телеграмму. В Одессе умерла Вера Холодная… Испанка…

Зал затих. Кто-то всплакнул.

– Многие из вас видели её в кино. Немногие знают, что я посвятил ей песню. Сейчас я исполню её для вас.

Минорное арпеджио пианиста Кости зазвучало в гробовой тишине. Полился голос, надтреснутый, печальный.

Ваши пальцы пахнут ладаном,

А в ресницах спит печаль.

Ничего теперь не надо нам,

Никого теперь не жаль.

Миша подхватил мотив на гитаре. Его семиструнка всплакнула со всей вековой цыганской печалью.

И когда весенней вестницей

Вы пойдете в синий край,

Сам Господь по белой лестнице

Поведет Вас в светлый рай.

Громко, надрывно заныла скрипка Мони Адлера, местного Паганини.

Тихо шепчет дьякон седенький,

За поклоном бьет поклон

И метет бородкой реденькой

Вековую пыль с икон.

Финальное крещендо. Взрыв аплодисментов. Мокрые лица. Фурор.

Вертинский вежливо поблагодарил музыкантов.

«А в нём сила» – подумал с восторгом видавший виды Миша Одессит.

Вертинский спел ещё несколько песен. Зал неистовствовал.

– «Юнкеров»! «Юнкеров»!

Это кричали сильно выпившие офицеры. Один из них даже от волнения встал, покачнулся и рухнул в заботливо подставленные руки товарищей. При этом он задел рукою столик. Посуда со печальным звоном покатилась на пол.

Миша, воспользовавшись замешательством, подошёл к Вертинскому и прошептал ему несколько слов.

Вертинский обвёл взглядом зал. И остановил его на Георгии.

– Господа офицеры, меня часто просят её исполнить. Я не знаю, зачем…

– Пой!

– Вот вы сидите здесь. А где-то в степях, на морозе умирают мальчики…Зачем?

Раздался свист.

– Хорошо, господа. Я спою её. Но не для вас. А для вот этого молодого человека. Ему завтра отправляться на фронт. Я не хочу, чтобы его судьба была такой, как в песне…

Георгий, на которого указал Вертинский, сидел, ни жив ни мёртв. На него сейчас смотрел весь зал.

Но вот полилась песня. Вертинский пел тихо, без надрыва. Аккомпанировал ему только рояль. Миша просто слушал. Ему виделись молодые люди в шинелях, лежащие в ночной степи, раскинув руки, смотрящие в небо неживыми глазами.

И никто не додумался

Просто стать на колени

И сказать этим мальчикам,

Что в бездарной стране

Даже светлые подвиги —

Это только ступени

В бесконечные пропасти

К недоступной Весне!

Вертинский раскланялся и сошёл со сцены. Миша провожал его взглядом до выхода, и мысленно им восхищался. Тем временем офицеры, заказывающие песни, словно чего-то устыдившись, тоже стали дружно расплачиваться и покидать ресторан. Засобирался и Георгий.

Его дама, на лицо которой, кажется, никогда не набегала тень, горячо благодарила Мишу, обняв и расцеловав его напоследок.

– Ах, как вы чудесно играете. А этот ваш Вертинский, он просто бог! Я никогда не была в ресторанах, теперь-то я знаю, как тут хорошо! Вы все такие чудесные!

Георгий был в замешательстве. Он тоже взялся было благодарить Мишу, но тут к ним подошёл грузный, небольшого роста лысеющий человек, в кителе с генеральскими погонами. Его глаза, скрытые за пенсне, слезились. Он обратился к Георгию.

– Спасибо, молодой человек. Благодаря вам мы сегодня услышали эту чудесную песню Вертинского. Но её смысл… Нет, я не согласен. Подвиг их не был напрасен. Воюйте крепко! Мы одолеем. Я только что с фронта. И вновь завтра на фронт. Там и свидимся.

Генерал откланялся и вновь возвратился за столик.

– Кто это? – тихо удивился Георгий.

– Генерал Май-Маевский⁴⁷, – ответили ему с соседнего столика.

Миша Одессит присвистнул.

Март 1919 г.

1.

Петя, скрючившись на соломенном тюфяке в углу казармы, которой стала бывшая школа, сквозь дремоту прислушивается к разговору офицеров. В помещении было прохладно, хотя печного угля вокруг – навалом. Каменноугольный же район. Но тепло уходит сквозь щели. Школа давно не ремонтирована. Парты пошли на растопку.

Петя нашёл здесь учебник древней истории. Наугад открыл, увидел тему – спартанцы. Всё правильно, это про них. Третий месяц они, Корниловцы и Марковцы, держат здесь позиции своих Фермопил.

Здесь – это в Донецком бассейне, мрачном царстве рудокопов. Особо жутко здесь по ночам. Ветер непременно найдёт какую-нибудь плохо закреплённую железяку и начинает ей скрипеть, действуя на нервы.

Ночью из казарм лучше не выходить. Местные жители повально сочувствуют коммунистам. Это вам не казачьи станицы Кубани и Ставрополья. Здесь марксизм пустил корни уже давно. Привлекательная идея – все здешние заводы и шахты, железнодорожные станции, склады и пакгаузы, весь уголь, доломит, кварцит и ещё бездну полезных ископаемых – взять в свои, крепкие мозолистые рабочие руки. Хозяева, те, на чьи деньги всё строилось и облагораживалось здесь почти столетие – более не нужны.

Хитры большевики. Дают рабочим и шахтёрам звание «передового класса», льстят их самолюбию. Действительно, куда сейчас без угля поедешь, без железа? Да только, если победят, отберут всё это себе, оставят рабочих с носом. А пока, воюй пролетарий, гибни за Интернационал!

Красные неделя за неделей накатываются на позиции Добровольцев и Донцов. Оставляют убитых и раненых, но к ним уже льётся, как из бездонной бочки, пополнение. А к добровольцам – маленьким ручейком. Куда больше выбывших – и по смерти, и по ранению, и по болезни.

Петю кусает вошь. Сильно чешется. Он знает, что расчёсывать нельзя, ведь вши – переносчик сыпного тифа. Но попробуй тут не почесаться? Петя напрягает силу воли. Офицеры между тем продолжают свой бесконечный разговор.

– Как думаете господа, куда пойдём дальше, на Киев или на Москву?

– Сначала здесь надо победить.

– Так победим. Вот красные закончатся и победим.

Смех. Кто-то подбрасывает в печь поленце. За окном гудит, скрипит, скрежещет.

– Интересно, почему красные так не жалеют свою пехоту? Лезут и лезут? Ни стратегии, ни элементарной тактики?

– Так им народ не жалко. Всё в топку революции. Я читал их брошюры. Они же не за Россию воюют, а за интернационал. Русский народ для них – дрова для мирового пожара.

– И как это объяснить народу? Вот этим вот шахтёрам?

– Так уже поздно что-либо объяснять. Раньше надо было. Да и неграмотные они. При царе-батюшке их толком не научили. Народное образование…

– А я считаю, господа, что в этом-то и кроется ошибка. Мужик то и раньше необразованный был. Зато набожный. Молился и ни о каких революциях не думал. А тут научили его читать, писать… Всякие доброхоты, «хожденцы в народ», интеллигенция. Вот вам и результат.

– Скорее недоучили. Если бы научили как следует, революции бы и не было. Нет же в Англии, к примеру, революции? Потому как там все грамотные, и дураков нет.

– Бывают вполне грамотные дураки. От этого никто не застрахован.

Петя вздохнул. Такие разговоры – почти каждый вечер. Тщетная попытка объяснить, почему одни русские люди воюют с другими, да ещё и с диким остервенением.

Недавно под Ольховаткой был убит их командир, полковник Булаткин⁴⁸. Ему не было и тридцати. Между прочим, герой Великой войны, георгиевский кавалер. Бойцы его любили. Но в суматохе боя отошли, не забрали тело.

Позже, когда вновь отбили село, оказалось, что Алексей Семёныч был вначале ранен, пытался спастись, большевики его окружили, он отстреливался. Убили, зачем-то искололи уже мёртвого штыками, бросили труп на улице, где каждый проходящий со злобою пинал его. И так покуда не нашёлся смельчак, священник, что тайком его похоронил.

Выкопали, сладили гроб, завтра везти в Ростов, хоронить с почестями. Это хорошо, но в душе боль. В плен никто сдаваться не хочет. Лучше последнюю пулю в лоб.

Пете завтра выпало сопровождать командира в последний путь. Вновь увидеть дом. Отогреться. Ксения… Любит ли она ещё его? Или конец?

За окном окончательно темнеет. Уплывают голоса спорщиков. Пете снится сон, яркий, горячий.

Будто бежит он от красных, а кругом степь и укрыться негде. Но вот показывается зев шахты. Он вбегает туда, мчится по тёмному коридору. Какие-то руки вырастают из стен, пытаются задержать. Он рубит их шашкой, невесть как оказавшейся в руке.

Впереди свет. Он вбегает в пещеру и видит…отца Афанасия. Тот стоит на коленях и молится, смежив веки. А на стене – Лик Христа, нарисованный углем. Петя тоже хочет помолиться, но его бросает в дрожь, он словно цепенеет, и не может вымолвить ни слова.

Отец Афанасий открывает глаза, и страшным утробным голосом говорит:

– Докопались до преисподней, выпустили диавола! Не могу сдержать, силы на исходе. Молись со мной! Не можешь? Что, совсем, смотрю, позабыл Бога? Ушёл от него, убежал, скрылся? Ничего, ничего, скоро Он сам за тобою явится.

В ужасе и липком поту Петя просыпается. Сердце отчаянно колотится.

Вокруг уже все спят. Лишь сосед недовольно шепчет:

– Что ты раскричался, спи спокойно! Одна осталась радость, поспать – и той лишают.

За окном продолжает скрипеть на ветру железо. Словно гигантский чёрт проводит своим когтем по земле. По истерзанной земле Донбасса. И не видать ей отныне покоя.

Петя вновь погружается в забытьё. Теперь ему снится дом. Чистый, прибранный. Но пустой.

2.

Снова Ростов. Пока держится холод. Промозгло. Сыро. Бельмо солнца пробивается сквозь серые рваные тучи. У громады Александро-Невского собора кучкуется народ. Какое-никакое, а зрелище! Внутри отпевают павших.

Петя стоит в карауле у гроба их командира, полковника Булаткина. Стоит в шинели, с чёрными, марковскими погонами. Молодой русоволосый священник с кадилом в одной руке и молитвенником в другой читает положенный молитвенный чин. Его слова доносятся до Пети словно сквозь вату. Его лихорадит, ломит, тело не слушается. Петя понимает, что болен. Но, собрав всю волю в кулак, держится, вглядывается в суровые лики святых на стенах. Шепчет свою молитву, одними губами, просит стойкости. Только бы достоять до конца, не опозориться, не упасть!

Отпевание завершается. Гроб с телом выносят на улицу, погружают в дроги. Равнодушные зрители молча кутаются в шубы. Остальные спешат по своим делам. За собором, ниже к Дону, шумит Новый базар. Петя, пытаясь улыбнуться, вспоминает историю с духами для Ксении. Ищет дерево, прислоняется, садится. Его бледное лицо и поза наконец привлекают внимание. Над ним склоняются, спрашивают. Он едва шепчет: «Всё в порядке». И впадает в забытьё.

Дальше – снова шахты, лабиринты, тянущиеся к нему руки. Снова та же пещера, но отца Афанасия в ней нет. Вместо него – красные черти в чёрных кожанках, скалятся, пытаются уколоть его вилами. Петя отмахивается шашкой. Падает. Черти хохочут, раскрывают под ним люк. Он падает в бездну. Какое-то время длится полёт. Тьма здесь не всегда тьма, иногда в неё врывается тусклый свет. Тогда он видит знакомые лица. Вот Корнилов, вот Марков. Вот убитый им красноармеец, другой, третий. Вот отец, такой, как на фотографии. Что-то кричит Пете, машет рукой.

Пете кажется, что он падает всё ниже, но здесь нет понятий «верха» и «низа». Какая-то тонкая рука с гигантской ладонью вдруг подхватывает его и останавливает полёт. Петя разглядывает кружевной рукав, силится вспомнить, где он его видел. Рука медленно, очень медленно поднимает его вверх. Становится светлее. Потом внезапно пальцы разжимаются, и он вновь летит в бесконечные пропасти, пока та же ладонь вновь не поймает его. Так повторяется раз за разом. Сколько? Петя разучился считать. Когда рука вновь тянет его вверх, он отчаянно пытается разглядеть, чья же она.

Наконец до него доносятся слова. Кажется, это молитва. «…И изба́ви от неду́г и го́pьких боле́зней…». Кто-то молится за него. Он уже больше не падает, а прочно покоится на ладони. Ему мягко и тепло. Он окончательно засыпает в этом странном сне.

Петя открывает глаза. Яркий свет. Он жмурится и вновь открывает. Чувствует своё тело. Слабость. Не может пошевелиться. Пробует. Кажется, удаётся! Рука. Пальцы. Он слышит голос.

– Ксения Павловна! Ксения Павловна! Кажись, твой очнулся!

«Ксения? Павловна?»

Над ним склоняется сестра милосердия в белом платочке, обрамляющем бледное личико. Петя его узнаёт.

– Ксения! – еле шепчет он.

– Петенька, Петя! – говорит она ему так нежно, так славно…

По её впалым щёчкам катятся слёзы.

– Очнулся, значит! – это уже другой голос, постарше. Крупная женщина кладёт свою тяжелую ладонь ему на лоб.

– Жар спал. Всё, теперь пойдёт на поправку. Организм молодой. Справился.

– Я… был… болен?

– Ага. Тифом. Сыпняком. Косит он вашего брата. А всё потому, что вшей расплодили. В бане надо чаще мыться!

«Где же там возьмёшь баню?» – думает Петя и улыбается про себя.

Ксения тоже кладёт свою тонкую, почти невесомую ладонь ему на лоб. Пока ладонь проплывает перед глазами Пети, он разглядывает её тщательно, каждую линию, каждую прожилку. Он узнаёт эту ладонь.

– Сколько я уже здесь?

– Недельку, как тебя принесли от собора. Всё это время был сильный жар. Но теперь всё позади…

– Ксения… Это ты там за меня молилась? Я слышал…

– Молилась, Петенька! Только как ты мог слышать? Я про себя молилась. Решила, что если не отмолю тебя, значит…значит…

– Что значит?

– Значит Он не слышит. Или Его вовсе нет!

– Он есть! И ангелы есть! И ты – одна из них!

– Да, Петенька, теперь я верю. И не разуверюсь уже. А ты, если хочешь, поспи ещё. Не утомляй себя.

Петя не ответил. А только продолжал любоваться её лицом, самым прекрасным лицом на свете. От неё исходил чистый и мягкий свет, и ему стало хорошо, так хорошо, как не было уже давно. Что-то мягко толкнулось в сердце, разлилось по телу. Петя чувствовал тихонько вливающуюся из неведомого источника силу, и одновременно накатывающую дремоту. Он закрыл глаза и, сладко зевнув, уснул.

Ксения ещё долго сидела и любовалась Петиным лицом. Она тоже чувствовала прилив бодрости и радости. Хотелось и плакать, и смеяться. Но в палате лежали и другие. Она стала обходить всех, по очереди и класть им руку на лоб, шепча молитву. Она, кажется, опять поверила. И тут же рассердилась на себя. «Непростительная слабость духа – вот что это было!» Но теперь-то у неё всё пойдёт на лад.

Весенний ветерок лёгкой птицей забился в госпитальное окно. Прошёл год, и снова всё оживает, оттаивает. Это ли не чудо! И кто теперь скажет, что кругом вечная тьма, и весна стала недоступна?

Часть четвёртая. Среди дыма и огня.

Апрель 1919 г.

1.

Утро. Первое утро дома, после госпитальной палаты. Два одеяла, которыми мама заботливо укрыла уснувшего Петю вечером, теперь лежали у него в ногах, свесившись с дивана на пол. В квартире было натоплено сверх меры, а ведь за окном – весна. Надо бы сказать истопнику, какой месяц на дворе. Чёрт!

Петя попытался встать рывком, по-военному, но вышло не очень. Организм отказывался восстанавливаться быстро, на скудном-то госпитальном рационе! Но теперь он дома, и должен пойти на поправку быстрее. Откровенно надоело быть беспомощной куклой, но что поделаешь? Тиф и так обошёлся с ним мягко, как говорили доктора. Ну да, ну да…

Сидя на диване и ища ступнями тапочки, Петя вспомнил свой сон и нахмурился. Ему приснился Государь Император, Государыня, Великие княжны, Цесаревич. Они стояли босыми на мокром, росистом лугу и смотрели печально вдаль, сквозь Петю. Он, зная, какая участь им грозит, пытался крикнуть, предупредить, но слова не шли из горла. Пытался подойти поближе – не слушались ноги. А потом наполз вдруг густой туман, и они медленно растворились в нём. Петя помнил своё бессилие, корил себя за него. Но сейчас, отряхнув с себя остатки сна, он понял, что вновь пережил тот страшный июльский день, когда, будучи на фронте, узнал о гибели Августейшей семьи.

Дома у него была купленная на какой-то ярмарке открытка, где в обрамлении вензелей и завитушек, в маленьком овальном окошечке были изображены четыре Великие княжны и Цесаревич. Княжны казались Пете какими-то эфемерными, неземными существами, сущими ангелами, опекавшими наследника. Чистота их образов рождала в детском Петином уме только одну мысль – защитить их ото всякой опасности, отдать за них жизнь. Однажды он даже тайно ото всех поклялся в этом перед алтарём. И тем тяжелее была страшная весть, облетевшая полки во время Второго Кубанского похода: Государь убит, убита и вся семья.

Однополчане Петра реагировали по-разному. Находились и такие, кто начинал философствовать на тему злого рока, вызванного действиями самого Государя. Но большинство было просто подавлено, и многие остро ощущали вину за произошедшее. Острее всех, как ему казалось, переживал он сам. Ведь не сдержал клятвы. Не защитил.

На панихиде Пётр держался стойко. Большой портрет Государя, заваленный венками, взывал к отмщению. Уже в следующем бою он заколол штыком молодого безусого красноармейца, уже бросившего наземь винтовку и поднявшего вверх руки. Петя утешал себя мыслью, что убил идейного большевика, но в глубине души понимал, что парень скорее всего был обычным мобилизованным хуторянином. Его живое испуганное лицо, а потом вдруг мёртвое, с остекленевшим, запечатлевшим обиду взглядом, некоторое время преследовало Петра. Впрочем, дальнейшие беспрерывные бои вытеснили из его головы все переживания, связанные с этим случаем. И лишь дома он вновь о них вспоминал, вспоминал и терзался.

Тяжёлые мысли юного марковца начали двигаться в направлении геройской смерти в бою, как единственном способе искупления своей вины. Но, к счастью, их прервал взрыв девичьего смеха, прорвавшийся сквозь плотно закрытую дверь между гостиной и кухней.

«Надя. Ишь, весело ей. И горя не знает», – подумал Петя и стал одеваться.

Выйдя на просторную кухню, служившую одновременно швейной мастерской, Петя застал маму и Надю за работой. Машинки попеременно отстукивали замысловатые ритмы, превращая куски ткани в юбки, блузы и жакеты.

– А вот и наш больной очнулся! – Петина мама протрубила сигнал к атаке, и острая на язык Надюша тут же подхватила:

– Ага, Лазарь наш воскрес! Как по Писанию. Только вот смурной какой-то, вроде как не рад.

– Сон дурной снился. А так я в порядке. Скоро вот совсем оклемаюсь, так сразу на фронт! – буркнул Петя и скрылся в ванной.

– Никак пугает, а Наталья Ивановна? На фро-о-онт. Нешто без него не обойдутся! На ногах вон едва держится…

– Будь моя воля, так и не отпустила бы, – вздохнула Петина мама. – Да только как его удержишь…героя?

В словах Натальи Ивановны вновь сквозила гордость за сына, смешанная с тревогой. Но Надежда, словно заметив едва наметившуюся на горизонте тучку, тут же принялась её отгонять своими весёлым щебетом.

– А может женить его, а? Женатому вроде как отпуск положен. А там, глядишь, победит Его Превосходительство генерал Деникин большевиков, так и не придётся ему больше воевать идти.

– Мал ещё жениться. По-хорошему, так надо двадцати одного года дождаться.

– А у нас в деревне так и в восемнадцать парни женились, а кто и раньше…

– Так то у вас в деревне. А у нас в городе в восемнадцать ещё образование положено получить. Иначе как семью-то кормить?

– Так руками…

– У вас руками. А у нас – головой, – терпеливо объяснила Наталья Ивановна.

– Оно понятно. Интеллигенция… Но вы-то, тёть Наташа – всё же руками?

– То я. А то сын.

– Ааа, – протянула Надежда и задумалась. Но ненадолго.

– Тёть Наташа, а почему воевать можно хоть с шестнадцати, а вот жениться нет?

– Ещё спрашиваешь! Воевать – дело и неучу доступное. А вот семью кормить – разумение нужно.

– Так что получается, ещё три года ждать этой, как её…Ксении?

– По-хорошему – так. У неё у самой ещё ветер в голове.

– А вдруг она Петеньку-то нашего разлюбит?

– Ну, раз разлюбит, то и ладно. Другую подыщем. Чего ты вдруг эти глупые вопросы задаёшь? Давай уже работай, а то строчка вон кривая пошла.

Надя послушно умолкла, но лицо её озарилось довольством.

Тем временем Петя вышел, причёсанный, ладный. Налил себе чаю и удалился в гостиную. Надя вздохнула.

Наталья Ивановна, себе на уме, всё видела и думала о своём. Ей нравилась её работница, её жизненная сила, задор и неиссякаемый оптимизм. Будучи лишена сословных предрассудков, она не видела ничего дурного, если и её Петеньке девушка придётся по сердцу. К Вериным же, и конкретно к Ксении Павловне душа у неё больше не лежала. Наталья Ивановна силилась объяснить себе эту исподволь возникшую неприязнь, но рассудок не находил внятных объяснений. Девушка ведь хорошая, душой чистая. Но материнское сердце упрямо шептало, что счастье её сына лежит в другой стороне.

Поэтому полчаса спустя она вдруг засобиралась «на свежий воздух», оставив сына с Надеждой наедине.

Ничего не подозревающий Петя сидел в гостиной за остывающим чаем и раскрытым томиком баллад графа Алексея Константиновича Толстого, когда в его обитель вторглась Надежда с пыхтящим самоваром в руках.

– Почаёвничаем? Маман ваша перерыв объявила и прогуляться пошла. Так что мне занятиев нету.

Петя кивнул. Напыщенные баллады Толстого о стародавних битвах всё равно не лезли в голову. На войне, увы, всё далеко не так героически…

Надежда установила самовар, принесла чашку и конфетницу, в которой вместо конфет были бублички.

– Угощайтесь, Пётр Александрович!

– Спасибо, Надя. Только опять вы официально ко мне… мы же когда-то договорились? Просто «Пётр»

– Просто, не просто… а вдруг вас в офицеры произвели?

– Нет, Надя, не произвели. Офицеров хватает.

– Ну, не беда. Произведут ещё! Ведь же убыль большая, да? Была вчера мимо храма, а там панихида за панихидой…жуть. Жалко так стало. Все молоденькие, как и вы.

– Нет, я в части самый молодой. Остальные – дядьки. А что убыль – так ведь война.

– Война… – согласилась Надежда, и пропела:

Солдатушки, бравы ребятушки,

Где же ваши жёны?

Наши жёны – ружья заряжёны,

Вот где наши жёны.

– А кстати, – оживился Петя, – как у вас там… с Георгием?

– Знать не знаю никакого Георгия, – выпалила Надя.

– Это как так?

– А вот так! Думала я, что благородный он человек, под венец позовёт, а он того…гулять гулял, по ресторанам однажды даже, а потом пытался приставать, руки распускать, да так противно, водкой от него разило! Я вырвалась и убежала, и с тех пор знать его не знаю, хоть он и ваш друг.

Надя обиженно надула губки и замолчала. Петя нахмурился.

– Надя, послушайте! Не могло быть у Георгия дурных намерений. Я-то его знаю. Разве что от водки что-то помутилось. Нет, простите его, умоляю!

– Так я его простила. Может и от водки… Вот только всё равно отставку ему дала. Не мой он кавалер.

– Очень жаль. Впрочем, он на фронте сейчас. Ему не до романов.

– Вот и пусть. Мне чистая любовь надобна. Как у Бунина, помните? А не шашни эти дурацкие. Честь девичью потерять легко, а восстановить невозможно. А ещё ре-пу-та-цию. Так меня учили. Так что со мной шутки плохи! Со мной не балуй!

– Так я и не собираюсь, Надежда, – улыбнулся Петя, помешивая сахар в чашке.

– Всё вы шутки шутить изволите, Пётр! Знаю, конечно, сердце ваше занято прекрасной дамой, барышней, как можно мне о вас думать? Даже подумать не могу!

Всё её раскрасневшееся лицо, и поза, между тем, отчаянно говорили о противоположном. Но Петя, смутившись упоминанием Ксении, задумался и ушёл в себя.

Его Ксения, ангел, милая и заботливая с ним, пока он беспомощно лежал на госпитальной койке, по мере того, как он выздоравливал, стала вновь отдаляться на привычную дистанцию. Словно, выполнив свою миссию по спасению его жизни, полетела на белоснежных крыльях на другое задание. Нет, Петя всё понимал, она же милосердная сестра и таких больных у неё – полная палата, но к чему опять этот холодный тон, эти тяжкие вздохи, эти недомолвки. Их счастье длилось ровно столько, сколько длилась опасность для его жизни. И всё.

Сосед по палате, тоже перенесший тиф бравый кавалерист, с закрученными по-гусарски усами, с которым Петя поделился своими сомнениями, ответил ему просто:

– А кто их, баб, поймёт! Мой метод с ними прост – шашки наголо и рысью марш! Пан или пропал!

– И как?

– Работает! Ну, иные немного поломаются, но это для виду. Женщины – они приступ любят, напор! И охотно капитулируют. Так что не робей!

Петя представил себе такой приступ в отношении Ксении. Глупо! Всё это не про неё. С ней надо только по-рыцарски: припасть на колено и предложить руку и сердце! И кольцо. Но вдруг – отказ? Таким же леденяще-чеканным тоном, как недавно:

«Пётр, ах, оставьте мою руку. Пожалуйста. Похоже, Вы думаете, что Вы тут один. Вы думаете только о себе».

Разворот. И медленное, величавое покидание палаты. И даже не обернулась. Эх…

– Пётр, вы что же, меня совсем не слушаете? – Надин голос вырвал его из царства тягостных воспоминаний.

– Простите, Надя. Я немного задумался. Что я могу для вас сделать?

– Для меня? Вот чего удумали! Хотя… Сводите меня в кондитерскую, где кофий с пирожным. Я вам тогда ещё стихов, и по-французски почитаю. Где же ещё читать по-французски, как не в приличном месте. А? Не могу же я в таком городе пропадать впустую!

– В кондитерскую? – Петя удивлённо посмотрел на простодушно-весёлую Надю, и потихоньку (нет бы сморгнуть!) стал тонуть в её глазах цвета чистого неба. – Хорошо, давайте…

Надежда аж засветилась от радости, и даже захлопала в ладошки. Потом пожала Петину ладонь и, что-то напевая и пританцовывая, понесла остывающий самовар на кухню. Петя расслышал слова какого-то романса:

На заре ты ее не буди,

На заре она сладко так спит;

Утро дышит у ней на груди,

Ярко пышет на ямках ланит⁴⁹.

В это время отворилась входная дверь и вошла Петина мама.

2.

Земля была холодной и влажной, и Георгий, лежавший, скрючившись за земляным валиком, ощущал её даже через шинель. Весеннее солнце было в зените, степь пахла пожухлой и прелой зимней травой, сквозь которую уже пробивались тоненькие зелёные росточки. Такие яркие и свежие, они были сейчас прямо перед глазами Георгия, и он, на мгновение отрешившись от всего происходящего, залюбовался ими.

«Может, это последняя моя весна», – успел подумать он, как вдруг ощутил толчок в бок от лежащего рядом старого казака, Ступенкова.

– Кажись скачут, ваше благородие!

Георгий припал ухом к земле. Степь отдалась нарастающим гулом. В другое ухо, открывшееся от съехавшей набекрень папахи, влетели звуки выстрелов и гиканье приближающейся конницы.

– Без команды не высовываться и не стрелять! – передал он по цепочке полусотне спешенных казаков, залёгших за придорожной насыпью.

Георгий впервые принял командование. Сотника, Ефима Крюкова, природного казака, тяжело ранило двумя днями ранее. И вот он, подхорунжий – остался здесь за старшего офицера. Георгия немного трясло. Послушают ли его, бывшего студента, «добровольца», «кадета», казаки?

Топот приближался, нарастал. Вот на насыпь вскочил первый всадник, и лихо перемахнул через лежащих ничком пластунов. Опасно! Затем второй, третий…

Это – свои. Конная полусотня заманивала красных притворным бегством. Георгий сдёрнул папаху и решился аккуратно высунуться, чтобы увидеть приближающихся преследователей. Отличить их от своих можно было лишь по красным лентам на папахах. Они дико орали и вращали шашками. Впереди нёсся здоровенный бугай с кумачовым знаменем и яростно пришпоривал коня.

«Спешите, спешите, сейчас доскачете», – мрачно подумал Георгий.

– К бою! – крикнул он осипшим от волнения голосом.

Казаки разом подались на насыпь, выставив винтовки. На правом фланге должен быть готов пулемёт. На него сейчас вся надежда.

– Пулемёт готов! – донеслось до Георгия.

Георгий прицелился в знаменосца.

– По красной сволочи! Огонь!

Знаменосец вылетел из седла и, не отпуская древка знамени, рухнул в траву. Конь встал на дыбы, заржал… дальнейшая какофония звуков разом накрыла этот маленький пятачок Донской земли. Очень быстро всё стихло, если не считать ржания испуганных коней, что без всадников продолжали метаться по полю. Конная полусотня казаков, развернувшись для контратаки, преследовала оставшихся в живых красных. Георгий утёр пот со лба и сел на насыпь, завороженно, будто в трансе наблюдая, как его подчинённые без приказа двинулись цепью по полю боя, деловито достреливая бившихся в агонии коней, и докалывая штыками раненых красноармейцев.

– Стойте, станичники, не убивайте, я свой, свой! – какой-то человек с разбитым в кровь лицом встал на колени перед неумолимо приближающейся цепью, истерично кричал и махал руками. Кто-то из казаков начал поднимать винтовку…

Георгий резко очнулся, встал и побежал к своим, надрываясь на ходу:

– Отставить! Не сметь стрелять в раненых! На подводы их, в лазарет!

Несколько казаков хмуро обернулись. Среди них и Ступенков.

– Ваше благородие! А на черта нам с ними канителиться? Они разве с нами возятся?

– Они – нет. А мы – да! – Георгий решил не сдаваться. Он приблизился к стоящему на коленях красноармейцу, совсем ещё юнцу.

– Кто такой?

– Казак я, ваше высокоблагородие, природный казак станицы Каргинской, и фамилия моя соответствующая – Каргин…

– А почему с красными?

– Так мобилизовали, принудили, ироды. Сказали – мать расстреляют, деда…

Подошёл Ступенков, мрачно глянул, сплюнул…

– Ваше благородие, позвольте. Щас вернётся с преследования Архипов, он с тех мест, дознается, что это за гусь. – Встать, паршивец! Мать, говоришь? Опозорил ты её, и деда свого опозорил… За каинами этими пошёл. Али не слыхал, не видал, что они у вас по станицам творят?

Красноармеец поник головой.

– Слыхал, дядя…так ведь поэтому и страшно стало…

– Страшно? Значит ты никакой не казак! – Ступенков обернулся к Георгию. – Поступайте, как хотите, ваше благородие, но я бы его тут и прикончил, паршивое ведь семя…

Георгий остался твёрд. Парня увели в тыл, ещё полтора десятка раненых красных подняли на носилки подоспевшие санитары. На поле осталось лежать человек сорок. И тридцать коней. У казаков потерь не было.

Георгий продолжал изо всех сил отбивать натиск наползавших на его сердце жестокости и равнодушия. Как и его казаки, он прекрасно знал, что творили в захваченных станицах красные, знал, что есть даже какая-то кровавая бумажка от засевшего в Московском Кремле не то Ленина, не то Троцкого, или кого-то из их кагала, прямо предписывающая поголовно истреблять казаков⁵⁰. Требуя от них милосердия к злейшему врагу, он требовал почти невозможного. Но понимал, что «белое дело» только оттого и «белое», что встало против зла, бесчеловечности, безбожия, дикости. А если белое знамя забрызгать кровью раненых и пленных врагов, будет ли оно по-прежнему белым?

Георгий стоял, молчал и кусал губы. Молчали и проходившие мимо казаки. Радость победы как-то быстро улетучилась от осознания того, что впереди будет новый бой, а потом ещё и ещё. Красных было слишком много.

А апрельское солнце продолжало ласково и милосердно обогревать и будить землю и всех её крохотных обитателей. Высоко в небе парил степной орёл. Позади поблёскивала широкая излучина Северского Донца, за которым Донская армия пережидала зиму, копила силы, чтобы вновь ринуться в наступление за освобождение казачьих земель. Степной ветерок опять ворошил надежды на возрождение.

Георгий очнулся от созерцания и побрёл за казаками. В глазах многих он увидел уважение, и это обнадёживало. Его чувство чужака потихоньку из него уходило, он старался сродниться со своими бойцами, понять их душу, их чаяния.

«В конце концов, ведь приходили на Дон когда-то беглые, и становились своими, отчего же мне в этом должны быть препятствия?» – так думал Георгий и потихоньку втягивался в казачий быт. Ловил себя на мысли, что ему нравится протяжное их пение, станичный говор… Но больше всего ему по душе было их спокойное чувство собственного достоинства. Отец как-то говорил, что такое чувство в Российской империи – удел в основном лишь дворянского сословия, однако у казаков оно вполне присутствовало, сочетаясь при этом порою с первобытной силой и жестокостью.

«Видимо, сама среда обитания, сама степь к этому располагает», – пытался размышлять Георгий, наблюдая краем глаза парение орла прямо над своей головой. «Орёл вот, птица благородная, но и хищная. Так и казаки…»

Ступенков задержался, дождался Георгия. Заглянул ему в глаза прямо из-под своих косматых бровей, улыбнулся щербатой улыбкой, так что на обветренном лбу собрались складки.

– Поздравляю, ваше благородие! Первый блин, то есть, бой – не комом вышел! Без потерь! Хороший знак! Казаки довольны. А что милосердие проявили, так ведь по-христиански ведь это, и благородно. Мы тут за войной, совсем об этом позабыли, я вот и к причастию уже месяц как не подходил, а проповедей год уже, почитай, не слышал… так что, не сумневайтесь!

Георгий пожал протянутую руку казака. На сердце полегчало, вернулась радость.

– Спасибо, Ступенков. Как думаешь, скоро одолеем красных?

– Если все бои будут такие же, то скоро! Переведутся!

– Хорошо, Ступенков. Седлайте коней, выдвигаемся вперёд, ночуем в станице…

3.

Достопримечательностью квартиры Вериных на Первой линии были большие напольные часы, доставшиеся им вместе с квартирой от прошлых владельцев. А прежние владельцы подались задолго до революции в Петербург, «умножать свои капиталы», и посчитали, что таких часов они там себе накупят сколько угодно, и отдали свои Вериным даром. А изделие, между тем, было дорогой, европейской работы. Если быть точным, то бельгийской, с корпусом из дуба и механизмом, дававшим исключительную точность. Ну и конечно с массивным маятником, и с боем. От них так и пахло стариной, и Павел Александрович считал, что чем старее часы, тем они точнее и надёжнее. Он поговаривал: «Сейчас так не делают. Особенно отечественные мастера. Жалкие подражатели! Другое дело – Европа: Бельгия, Швейцария… Но и там в последнее время стали делать хуже, чем было. И так – во всём. Вспомним восемнадцатый век, барокко! Какая была архитектура, живопись, музыка! А сейчас? Всё, решительно всё клонится к упадку!»

Ксении очень не хватало отца. Он уехал в Новороссийск, потом от него пришло письмо, что мол, он устроился, и всё у него хорошо, есть практика. А в квартире теперь образовалась какая-то пустота. И Георгий – на фронте. Остались они одни, с мамой. Не оттого ли часы сейчас тикают как будто бы громче, а бьют – словно поминальный колокол?

Ксении, сидевшей у приоткрытого окна, стало грустно. За окном – буйство зелени, апрельское вечернее тепло, неугомонно чирикают воробьи и происходит Жизнь. Стоят предпасхальные денёчки. А радости-то на сердце нет и нет.

Мама настояла, чтобы она взяла отпуск от госпитальной работы. Недостатка в сёстрах милосердия сейчас не было, а Елена Семёновна давно чувствовала, что её дочь эта работа выматывает и иссушает внутренне. Она так ей и сказала:

– Ксю, ты надорвалась. Я это чувствую, и папа тоже. Непосильную ты ношу на себя взяла. Мне понятно, что время сейчас такое и требует подвига, но…и подвиг требует сил. А у тебя их нет.

Ксения внешне протестовала, горячилась, но внутренне была согласна с мамой. К тому же, ей стали часто сниться сны, в которых являлись ей умершие от ран офицеры и солдаты. Они стояли над ней с печальными взорами, и молчали. То ли благодарили, то ли укоряли… Так и умом тронуться было недолго.

Зато теперь она бездельничала, если не считать учёбы, которая давалась ей легко и не требовала усилий. Да и в гимназии от учениц перестали требовать того, что было непременным и строго соблюдаемым правилом ещё несколько лет назад. Не стало ни латыни, ни греческого. Ни дисциплины. Все соученицы Ксении мечтали поскорее выпуститься и выйти замуж. Непременно за офицеров. А чего хотела она, Ксения?

Когда её подруга Валя заговорщицки сообщила ей, что Петю на фронт на вокзале провожала какая-то «бесстыжая рязанская девка», Ксения с ужасом почувствовала, что книжного «приступа ревности» у неё не возникло. И обида не закипела, и страсти не забурлили. А что же было? Какая-то пустота. Выходит, любовь ушла?

Она робко поделилась этим с мамой.

– А между прочим, он заходил попрощаться. А тебя не было.

– А вы мне ничего не сказали!

– Я? Забыла, закрутилась. Но ведь всё равно между вами охлаждение было и так заметно.

– Правда? Вот так заметно?

– Конечно. Я-то всё замечаю. Ну, у тебя-то к нему – точно.

– Мама, я не знаю, почему так! Я его любила и спасала, когда он в тифозном бреду метался, и спасла! А потом вдруг всё ушло…

– Ксю, любить и спасать – это немного разные вещи. Это мужчины любят спасать. Женщин, страну и весь мир. А женщинам присуща забота. А забота требует постоянства. И мужчины того же требуют.

– Но как я могла? Я же не жена ему, чтобы постоянно думать только о нём?

– Не жена. Но в кафе-то могла с ним сходить. Или в сад, прогуляться. Он ведь и предлагал. А ты ему отворот дала, помнишь?

– Ах, мама… Понимаете, мне тогда казалось, что он совсем мальчик. Такой маленький и наивный, хотя и повоевал уже и герой. И что мне импонируют более зрелые мужчины. С ними ведь интересней. А теперь вот – не знаю, что и думать…. Наверное, это всё? Конец?

– И я не знаю, Ксю. Мальчик он очень хороший, чистый. Вернётся – поговори с ним, выясните отношения. Надеюсь, что вернётся. Бои там сейчас страшные, вон гробы всё везут и везут.

– Мама, я ежедневно за него молюсь.

– Молись. А там – как будет, так и будет.

В дому пусто, гулко и печально, часы громко отмеряют секунду за секундой. Неумолимый бег времени. За окном – жизнь, а здесь пахнет…нет, не смертью, но одиночеством. Как же не хочется быть одинокой!

Вчера на тротуаре ей попалась навстречу ватага молодых и развязных подростков, одетых как попало. Должно быть, фабричные или грузчики, или бог их знает кто. Преградили ей дорогу, глупо смеялись, распускали руки, предлагали пойти с ними. Насилу вырвалась. Ещё долго в её ушах звенели непристойности. А был бы рядом Петя, он бы им надавал. А был бы рядом гвардейский полковник Павлов, что недавно выписался после ранения, так к ней никто и на пушечный выстрел не подошёл бы. Не посмели бы.

Ксения отошла от окна, взяла книгу. На её страницах храбрые рыцари повергали зло мечом и копьём, а прекрасные дамы дожидались их в высоких башнях, вышивая платки и гобелены. И однажды, когда уже пропадала всякая надежда, вдруг раздавался стук копыт, трубили трубы, опускался подъёмный мост, и появлялся Он, а она, вся в белом, сбегала по винтовой лестнице и падала прямо в объятия своего верного рыцаря, такого же прекрасного и молодого, как и тот юноша, что когда-то уезжал отсюда в Крестовый поход.

Глупо. Устарело. Она с ума сойдёт, дожидаясь в этой полупустынной квартире своего счастья. Надо что-то предпринять, но что? Петя… Ну, мало ли кто его провожал, может быть сестра? Кузина? Не мог же он так, бесповоротно, без объяснений…

Она вошла в свою спальню и осмотрела книжную полку. Вот рыцарские романы, вот Эмили Бронте, а вот рассказы о Блаженной Ксении Петербургской. Всё такое разное, но нужное, чтобы приуготовиться к настоящей жизни. А вот она, настоящая жизнь, в скрипе повозок и в чавканьи вынимаемых из дорожной грязи калош во время Ледяного похода, в предсмертной просьбе «Воды, сестра» умирающих воинов, несомненно обретающих Царствие Божие. В чувстве восхищения достоинством бывалых офицеров, их бравадой ранениями, философской задумчивостью или искромётным юмором перед лицом страданий и смерти.

Ксения понимала, что ей никак не получится стать такой, как её мать, тихой, смиренной, привыкшей к одиночеству и томительному ожиданию под мерное тиканье часов, коротавшей время за вязанием. Жившей в томительном ожидании приезда мужа, в торопливом ожидании взросления и счастья детей, в тревожном ожидании старости…

Нет, она хотела вновь оказаться в гуще событий, среди геройских мужчин. Хотела опять быть им полезной, выхаживать и спасать. Только уже непосредственно на фронте, в атмосфере близких боёв. И там встретить Петю, и там с ним объясниться. И, может быть, пойти на решительный шаг, обвенчаться с ним, прямо перед боем, в каком-нибудь простом сельском храме. И не разлучаться с ним потом до конца жизни.

Мысли носились как вихрь, путались. Ксения то внутренне вспыхивала, то успокаивалась и вновь задавалась тысячью вопросов. Наконец она утомилась и стала молиться. Помолившись, поняла, что всё в её голове обрело ясность, и решение наконец пришло.

Сон унёс её в светлую страну фей. Больше не было никаких угрюмых солдат, ничего страшного. Только покой. Если бы сейчас кто-то посмотрел на Ксению, то увидел бы её улыбку в свете заглядывающей сквозь окно луны.

Июнь 1919 г.

Красные армии, словно льдины – смело вдруг майским половодьем. Добровольцы перешли в наступление в Каменноугольном районе, Донцы вновь нацелились на север Области Войска Донского, на помощь Вёшенским повстанцам, Кавказская армия неумолимо приближалась к Царицыну. Боевой дух белого воинства вырос, словно сама весна щедро подпитывала его теплом. Давно подмечено было – в лютый мороз имеют успех Красные, весной же и летом вся Природа стоит за Белых.

Фронт вновь стал огромным, дугой вытянувшись от Одессы до Волги, устремлённым на Север, на Москву. На его вершине наступали полки, носившие имена тех, кто зимой 1918 года с горсткой людей уходил в Ледяной поход: Корниловцы, Марковцы, Алексеевцы. И герои похода «Яссы – Дон», отважные Дроздовцы. Их вождей уже не было в живых. Не жалея себя, с полной самоотдачей и самоотречением они создавали Добровольческое, Белое дело. Теперь оно разрослось в лавину и, казалось, было близко к победе, как никогда.

Так виделось и рядовым добровольцам, таким как Пётр Теплов, и офицерам, это настроение охватило и штаб, и самого Главнокомандующего, генерала Деникина. И несмотря на многие проблемы: плохое снабжение, недостаток людей на таком огромном фронте, банды анархистов в тылу, неудачи на Восточном фронте войск адмирала Колчака, разногласия с союзниками – англичанами и французами, мало кто в начале лета 1919 года сомневался в скорой победе над большевиками.

Марковский полк, вырвавшись из лабиринта шахт, станций и посёлков Донецкого бассейна, двинулся в наступление на Белгород. Петя, вернувшийся в строй после болезни, неожиданно получил две поперечные лычки на свои чёрные погоны, означавшие младшего унтер-офицера, и был прикомандирован к штабу полка «для особых поручений», став по меткому выражению сослуживцев «Фигаро», который «то здесь, то там». Вот и пригодились скромные навыки верховой езды, которые Петя осваивал ещё ребёнком на Ростовском ипподроме. Но иногда, в особых случаях, давали и автомобиль. Кроме того, в обязанности Пети теперь входило ведение штабной переписки. Но он отдалился от фронта, о чём, конечно, жалел.

– Вы, Пётр, юный первопоходник, вас таких на полк раз-два и обчёлся. Повыбило вашего брата. Так что не жалей, помереть геройски всегда успеешь. А тут тоже работы невпроворот, надо же кому-то и «чернильной душой» побыть.

Эти слова нового командира полка, Александра Николаевича Блейша, задели Петра. Чем он лучше других, продолжающих тянуть фронтовую лямку добровольцев-первопоходников? Только тем, что самый младший из них?

Но он виду не подал, и со смирением принял новое назначение, тем более работы оказалось действительно невпроворот. Петя порою засыпал прямо на рабочем месте в штабе, и просыпаясь, тут же принимался за дела.

Ему невдомёк было, что список зачисленных после ранений и болезней бойцов с его фамилией и указанием возраста попался на глаза самому командующему Доброармией, генералу Май-Маевскому, когда тот, находясь в высшей степени сентиментальном настроении, после выпитой бутылки хереса, спросил у командующего дивизией, генерала Тимановского:

– Кто такой этот Теплов, не знакомы? Совсем ещё мальчишка…

– Отчего же, знаком! Гимназистом записался в добровольцы ещё в Ростове, прошёл первый и второй Кубанский походы, был ранен, перенёс тиф… Один из нашей героической молодёжи!

– Да… Гибнет она, молодёжь наша, гибнет почём зря… Им бы ещё жить и жить. Вы слышали, милейший Николай Степанович, артиста Вертинского? Нет? А я слышал, в Ростове… Я не знаю зачем, и кому это нужно… Как вы думаете, зачем? Зачем гибнет молодёжь? Им ещё жить и жить, заводить семьи, воспитывать детей, возрождать Россию!

– Так если бы не встала молодёжь в самом начале, где бы мы были, уважаемый Владимир Зенонович? Только их жертвенностью, ценой их жизней и поднялось наше дело.

– Так-то оно так. Оно конечно… Но пусть хотя бы этот прекрасный героический юноша поживёт ещё на белом свете. Бои предстоят жестокие. Переведите-ка его в тыл, Николай Степанович, куда-нибудь в штаб полка…и давайте ещё махнём по маленькой!

Петя ничего об этом не знал. На судьбу он никогда не жаловался, ведь мог бы лежать в земле ещё где-нибудь под Кореновской, или под Ставрополем. А так, если рассудить, штабная работа тоже важна для победы.

По ночам ему иногда снилась Ксения. И Надя. О последней он думал и наяву, вспоминая её неожиданный жаркий поцелуй на перроне Ростовского вокзала. Тогда он, должно быть, был красный, как рак, от смущения. Когда поезд трогался, он не отрываясь смотрел на неё, стоявшую в слезах, и так мило махавшую ему платочком. И чувствовал, как что-то волнующе приливало к его сердцу.

Тогда он начинал думать о Ксении, укорять себя за «измену». Ведь только её заботой и молитвами он был спасён от коварной болезни. Но почему она была потом с ним так холодна? Возможно, у неё роман с кем-то из офицеров? Мало ли блестящих, образованных, героических офицеров прошло через её заботливые руки? А он, Петя, кто? Мальчишка…недоучившийся гимназист.

А Надя… Она простая, добрая, понятная. Что на уме, то и на языке. Он чувствовал, что она любит его, но сказать не решается. Ждёт его слова. Господи, как же всё сложно с этими женщинами!

Внезапно Петя осознал в себе недостаток решительности. «Надо будет что-то предпринять, объясниться! Написать письмо? Кому? Ксении или Наде? Нет, потом. А сейчас всё надо отдавать делу, борьбе! Победа близка!»

Чтобы отвлечься совсем от мыслей «о тыле», Петя в свободные минуты налёг на самообразование. Раздобыв в полуразбитой гимназии освобождённого города Волчанска гимназические учебники, Петя стал проходить программу своего года, особо налегая на языки.

В штаб иногда наведывались союзники, офицеры английской и французской армий, в новеньких, с иголочки мундирах. В такие мундиры переодевалась потихоньку и Добровольческая армия. У них появилось последнее чудо военной техники – танки, грозные клёпаные чудовища, одно появление которых на поле боя оказывало на красных деморализующий эффект.

Петя стал штудировать языки, видя, как старшие штабные офицеры ловко шпарят по-английски или по-французски, легко переходя с одного на другой. Ещё он листал учебники по тактике, по топографии, по артиллерийскому делу. Мечта стать офицером, настоящим, грамотным, всесторонне обученным, его не оставляла. Но времени на всё это было исчезающе мало.

Между тем марковцы вошли в Белгород. Жители встречали их с неподдельной радостью. Пожив при большевиках, провозглашавших лозунги о свободе, равенстве и братстве, а на деле несущих жестокость к нелояльным, бытовой беспорядок, полное подавление свободной торговли, реквизиции, беззаконие и как итог – голод, большинство обывателей было радо возвращению «старого режима». Именно так они понимали идею Белой борьбы. К сожалению, «идею белой борьбы» плохо понимали и сами добровольцы, не исключая и генералитет.

Ждали визита Деникина. Он должен был всё разъяснить.

И вот, в ясный июньский день, при огромном стечении народа, в звуках полковых маршей, в обрамлении безукоризненного строя марковцев и других частей на главную площадь Белгорода явился Главнокомандующий. В автомобиле, украшенном трёхцветным русским флагом, в окружении свиты из известнейших соратников, он под несмолкаемое «Ура!» въехал на площадь, прошёл перед строем, приветствуя воинов. Все, в том числе и Петя, стоявший чуть поодаль командира полка, и всё прекрасно слышавший и видевший, были невероятно воодушевлены. У Пети комок подкатил к горлу, на глазах блестели слёзы. В воздухе был разлит и ясно ощущался величайший коллективный народный дух.

Отслужили торжественный молебен. Городское священноначалие тоже воспряло. Большевики имели обыкновение врываться в храмы прямо во время служб, глумились над обрядами, хватали священников. Разгул террора не пощадил многих из них. Более двух десятков служителей церкви, во главе с епископом Белгородским Никодимом, было расстреляно местной «ЧеКой».

И теперь, казалось, Господь Бог вновь водворился в городе. Петя с благоговением слушал литургию, губы шептали знакомые строфы молитв. Внимая ангельским звукам хора, его ум не омрачался мыслями о тленном и земном. На мгновение предстал перед его взором лик отца Афанасия, смотрящий строго и с одобрением. Где он сейчас? Жив ли?

Речь Главнокомандующего часто прерывалась громким и восторженным «Ура». Из неё было ясно одно: армия идёт освобождать сердце России – Москву.

Июль 1919 г.

1.

Едва Миша Одессит заметил впереди людское скопище, как сердце его упало, и он понял, что опоздал. На Таганрогском проспекте, средоточии театральной жизни Ростова, прямо на тротуаре, прилегающем к Машонкинскому театру, разворачивалась житейская драма, принимать в которой участие Мише ни за что не хотелось. Он отчаянно терпеть не мог нервных людских толп, собирающихся за чем-либо, чего на всех точно не хватит. Обычно нахождение в таких скопищах травмировало нежную душевную организацию Миши. Давиться, толкаться, ругаться с пытающимися влезть без очереди, – нет, это было не для него. Хотя он очень хотел вновь увидеть Вертинского, послушать так тронувшие его бродячую душу песни, стоять «как все» в кассу театра Миша наотрез себе отказал.

Конечно, он мог бы набраться наглости и, выяснив, где остановился артист, прийти к нему в номер и напомнить, что он, Миша Одессит, одним зимним вечером лично находился с Вертинским на одной сцене и аккомпанировал ему, но… такого рода наглость не была свойственна Мише. Он имел обыкновение никогда ничего ни у кого не просить. Это правило сильно облегчало ему жизнь. Поэтому он просто решил разыскать чёрный ход, и пройти на концерт без билета. Это решение вполне соответствовало его свободолюбивой натуре, и он начал без промедления претворять его в жизнь.

Аккуратно обойдя торчавший из здания театра наружу внушительный хвост очереди, всех этих потеющих под немилосердно горячим июльским солнцем дам и господ, Миша свернул на Сенную, и затем ещё раз свернул во дворик театра. Здесь тоже суетились какие-то люди, что-то вносили и выносили из неприметной дверцы. Напустив на себе важный деловой вид, Миша направился туда же.

– Постойте, господин хороший, вы куда? – услышал он окрик позади. Обернувшись, он понял, что перед ним всего лишь местный дворник. А бдительность была свойственна дворникам, не случайно при «старом режиме» они являлись по совместительству «нижними чинами» городской жандармерии.

– Вы спрашиваете, куда я? – Миша натурально изобразил возмущение. – Может, вы ещё спросите, кто я такой?

Дворник просто так не сдался.

– А действительно, хто вы такой? Почём знать, может вы большевицкий агент? Или эсер какой-нибудь? Ходють тут всякие…

– Милейший, – со всем возможным презрением в голосе заявил Миша, – вы видите, что у меня в руке? Это, изволите знать, музыкальный инструмент! А знаете, зачем он мне? Как вы думаете, зачем?

– Зачем? – натурально удивился дворник.

– Чтобы играть, дубина ты стоеросовая! Это же театр, не так ли? Здесь ведь дают концерты? Так вот, я аккомпаниатор самого Вертинского! И мне надо на сцену!

– Да не серчайте вы, господин музыкант! – дворник всё-таки смутился и пошёл на попятную. – Теперь вижу, что вы со струментом. А…а…паниатор. Милости прошу, сюда, по лестнице вверх и направо. Аккурат к сцене и подойдёте.

Гордо вскинув нос, Миша прошествовал мимо к двери. В руке у него был действительно кофр с гитарой. На всякий случай.

На первом этаже пахло мышами, в тёмных углах был свален поломанный реквизит. Владельцы театра, наследники почившего в бозе известного ростовского купца Алексея Машонкина, содержали здание неважно. Впрочем, Миша их понимал. Сейчас, когда в стране происходила смута, все жили одним днём, и было просто замечательно, когда этот день приносил что-нибудь «на хлеб с маслом».

У Миши на хлеб пока хватало. Город давно наводнила состоятельная публика. Впрочем, у них был выбор. Послушать обычный ресторанный оркестр, или столичных виртуозов, играющих Листа или Паганини? Услышать пошловатый несвежий романс или новое творение какого-нибудь новоявленного кумира из Санкт-Петербурга? Поэтому ресторан кормил Мишу, но не делал богачом. А впрочем, много ли Мише надо было для счастья? Всего-то на билет до Парижа. А лучше – до Нью-Йорка.

Погруженный в свои мечты, Миша поднялся по узкой кованой лестнице на второй этаж, где уже было посветлее. Здесь тускловато горели электрические лампы. Дальше был коридор, и Миша свернул налево. Коридор сделал ещё два поворота и упёрся в тупик. Миша понял, что заблудился, и побрёл обратно.

Увидев блеклый свет за одной из приоткрытых дверей, он аккуратно заглянул в комнату. Здесь тоже всё было заставлено деревянными ширмами и коробками, на полу валялось тряпьё, с потолка свисали тяжёлые занавеси. Это была обычная кладовка, и Миша направился было дальше, но тут до его слуха донеслись чьи-то тонкие ломающиеся голоса.

– Вот тут и запалим. Сразу займётся, не потушишь. Только бы самим успеть убежать.

– Ага. А буржуев прокоптим. Будет им музыка, кровопийцам!

Голоса показались Мише неприятными, вроде тех, которые он слышал в том памятном дворике на Богатяновке. Тогда обладатели подобных голосов хотели расплющить ему руки кувалдой. И сейчас они затевали тоже нечто скверное. Миша аккуратно прислонил к стене кофр и достал из внутреннего кармана купленный на чёрном рынке карманный револьвер системы «Бульдог». После того случая он решил больше не полагаться на случайных спасителей. Аккуратно ступая, он шагнул в полумрак кладовой.

За ширмой угадывались две скрученные на полу тени. Они продолжали свой страшный разговор, одновременно разматывая какой-то свёрток.

– Слушай, а почему всё-таки здесь? Надо было Палас-Отель или Асторию подпалить, там больше беляков собирается.

– Комитет сказал, что театр надо. Панику, понимаешь, создать. Чтоб возмущение у гражданских вызвать, мол, власть белая порядок держать не может. Смекаешь?

– А то! Ловко придумано! Товарищи молодцы.

– Всё, готово, давай, разматывай «бикфорд» до двери!

Едва Миша услышал слово «товарищи», как гнев обжег его лицо. Он решительно оттолкнул ширму, и вскинул в руке револьвер.

– А ну, руки вверх, босяки!

За ширмой обнаружились двое подростков, шкетов в мятых ситцевых рубахах. Они испуганно смотрели на дядю с револьвером. Между ними, на полу, в развернутой тряпке валялась самодельная, сделанная из динамитной шашки адская машина, с примотанным бикфордовым шнуром.

Миша сам немного опешил. Он никак не ожидал, что злодеи окажутся так юны. Им было лет по тринадцать-четырнадцать. Один – тёмно-русый, бледный лицом, второй – напротив: загорелый, чернявый.

– Ну, что шкеты, попались в руки правосудия? Таки хотели взорвать театр? Вы знаете, что вам за это прямо сейчас будет?

Юные злодеи испуганно таращились на дуло револьвера. Наконец один, чернявый, со всхлипом взмолился:

– Дядя, не убивай!

Второй зло сжал губы. Тело его сжалось, как пружина, затем стремительно распрямилось. Он рванулся мимо Миши к двери.

Ему повезло, что Одессит уже убрал палец с курка. Иначе бы грянул выстрел. Взамен этого крайнего средства Миша успел ловко подставить ногу. Шкет споткнулся, и растянулся на полу, ударившись головой о сундук.

– Лежать, адиёт! А ты, – обратился он к парализованному страхом чернявому, – ну-ка, заворачивай свою адскую машину обратно!

Парень повиновался. Второй лежал смирно и всхлипывал, пока Миша водружал свою ногу ему на шею. Одессит думал, и думать надо было быстро.

С одной стороны, мальчишек следовало было вместе с машинкой сдать в контрразведку. Если бы он им не помешал, произошёл бы форменный террористический акт, были бы жертвы. С другой стороны, из контрразведки шкеты бы почти неминуемо отправились бы на виселицу. С большевиками и их агентами белые совсем перестали церемониться, и в ответ на «красный террор» развернули свой. Миша насмотрелся уже на висящих на фонарях «агентов», сильно портящих облик «столицы белого Юга».

– Вот, что, злодеи, слушай меня сюда! Выбор у вас простой: или я вас сейчас отведу в контрразведывательное отделение, и оттуда вы отправитесь прямо на фонарь, где будете, задыхаясь, смешно дёргать ножками в петле, а потом за вашими душонками придут настоящие красные черти. Или вы мне, как честные шкеты, расскажите о «товарищах», от которых получили задание и адскую машинку, местонахождение комитета, и я тогда подумаю… Ну, кто первый?

Миша смотрел на чернявого. Тот стоял на коленях и испуганно молчал.

– Ну?

– Только не надо в контрразведку, добрый дядя!

– Дядя пока добрый. Говори.

Второй юный террорист замычал что-то, но Миша сильнее придавил его ногой.

– Говори!

– На Верхненольной они собираются! Верхненольная, дом…

Миша внимательно смотрел чернявому в глаза. Он практически безошибочно мог отличить, врёт человек ему или нет. Парень не врал.

– Молодец, хороший, рассудительный юноша. А теперь оба таки встаньте и идите!

Миша сопроводил их до выхода. Во дворе всё так же суетился дворник.

– Эй, как там тебя, подойди!

– Чего изволите, господин музыкант?

– Как звать-то?

– Митрофанычем кличут.

– Вот, Митрофаныч, безбилетников поймал. Как они мимо тебя-то проскочили? Безобразие! Запри их пока в чулане, а вечером, если я не вернусь за ними, отпусти, понял?

– Ааа?

– Дело государственной важности! – шепнул Миша на ухо дворнику, и сунул ему пятачок.

– Понял, господин…э?

– Ротмистр, – соврал Миша.

Внешне Миша никак не походил «ротмистра». Но дворник реагировал на металл в его голосе и гипнотический взгляд чёрных цыганских глаз. Не иначе как в предках Миши были умелые шувани⁵¹.

– Слушаюсь, Ваше Благородие! А ну-у, пошли, черти полосатые!

Миша вернулся наверх за кофром и адской машинкой. Затем, с грустью подумав, что Вертинский ему сегодня не споёт, зашагал в отдел контрразведки, который располагался совсем рядом⁵².

Начальник отдела, ротмистр Маньков, попыхивая папироской, вежливо и задумчиво выслушал рассказ Миши Одессита.

– Очень интересно! И куда же вы изволили деть мальчишек? Ведь если они убежали или вы их отпустили (слово «отпустили» он произнёс с нажимом), то толку от вашего появления здесь никакого! Они уже предупреждены, вы понимаете?

– Понимаю, господин ротмистр. Поэтому, не извольте беспокоиться, они крепко заперты. Но где, я вам не скажу.

– Это почему же?

– Потому что вы их повесите. Ну, или расстреляете. А мне вот хочется, чтобы дети остались жить. Они ведь дети, понимаете?

– Понимаю. Но, во-первых, мы здесь никого не вешаем. А передаём арестованных в Судебную исполнительную комиссию. То есть делаем всё по закону. Во-вторых, вы знаете, что с первых дней Добровольческой армии к нам записалось много молодёжи, практически детей?

– Да, слышал.

– Слышали. А вы слышали, что с ними делают красные, попади такие юные добровольцы к ним в плен? Нет? Могу рассказать…

– Ой, господин ротмистр, только без подробностей! Но ведь вы – не они?

– Нет, не они. Но. Если бы их «шалость» удалась, могли погибнуть десятки людей. Представьте, как огонь и дым охватил бы театр, битком набитый публикой! Представили?

– Господин ротмистр, у меня богатое воображение. Но я прошу Вас их помиловать. Один из них точно никогда не повторит подобного. Я разбираюсь в людях, поверьте. Второй – если хорошо припугнуть, тоже… Я же не могу видеть, как такой замечательный и культурный город превращается в чёрт-те что, когда идёшь и видишь висельника, а присмотревшись, понимаешь, что это молодой человек, которому ещё…

– Хорошо! – оборвал Мишин монолог Маньков. Даю вам слово офицера, что к ним не будет применена высшая мера. Это всё, что я могу вам обещать. Мы должны всё расследовать, вытянуть из них подробности, имена, явки, пароли? Чтобы предотвратить гибель людей в дальнейшем! Вы меня понимаете?

– Понимаю, – упавшим голосом произнёс Миша.

Возвращался Миша вечером, с тяжёлыми мыслями. То, что он предотвратил преступление, это было хорошо, но героем он себя не чувствовал. Почему- то всё заслоняло чувство брезгливости, вызванном общением с «этими».

«Всё у них по полочкам. Но живую душу загубить для них – раз плюнуть».

И смачно сплюнул на тротуар.

Через месяц по городу прошёл слух, что в Нахичевани, в Балабановской роще⁵³, на деревьях густо развесили пойманных большевиков-подпольщиков. Миша побледнел и помчался туда смотреть.

«Его» мальчишек там не было. Но потом целую неделю Миша не мог играть, пил горькую и не выходил из квартиры. В нём твёрдо созрело решение уехать.

2.

Впервые в жизни Петя летел на самом настоящем аэроплане. При взлёте у него так захватило дух от восторга, что хотелось кричать, чтобы непременно перекричать шум мотора и свист воздуха. Но он сдержался, распираемый важностью порученного ему дела.

Петя должен был доставить пакет срочных донесений командующему Добровольческой армией генералу Май-Маевскому от командующего их дивизией, генерала Тимановского. В донесениях были данные разведки: красные готовили сильное наступление на Купянск, в стык Добровольческой и Донской армий. Командовал красными бывший царский генерал, а ныне «военспец» Селивачёв.

Быстро уменьшались в размерах дома Белгорода, Северский Донец превратился в синюю ленточку. Облака, напротив, быстро приближались, и вот уже их стремительный «Ньюпор» летел между ними. Пете так и хотелось «потрогать» белые громады, выглядящие совсем иначе, чем с земли.

«Как же здорово летать! Надо непременно выучится на лётчика!» – пело его сердце в унисон с мотором.

Позади Пети сидел пилот – знаменитый штабс-капитан Бафталовский⁵⁴. А знаменит он был своим прошлогодним перелётом из красного тогда ещё Харькова в Новочеркасск. Там он сформировал свой авиаотряд, и его «Сопвичи» и «Ньюпоры» стали страшной грозой для красной конницы.

Казалось, прошло совсем немного времени, и не успел ещё уняться восторг свободного полёта, как они начали быстро снижаться. Внизу лежал Харьков, большой губернский город. Пете было любопытно побывать в городе большем, чем его Ростов. С высоты Харьков и вправду казался огромным, окаймлённым ленточками двух речек с юга, и зелёными коврами лесов – с севера.

Бафталовский ловко, словно рукой, посадил аэроплан на аэродром, представляющий собой специально скошенное и утоптанное ровное поле. Их уже ждал роскошный автомобиль «Руссобалт». Бафталовский, отдав «Ньюпор» механикам, словно коня – конюхам, ловко заскочил на переднее сидение, рядом с водителем. Петя устроился на заднем сиденье, рядом с поручиком Смирновым, встречавшим их. Заурчал мотор, и «авто» быстро помчало их в штаб. Петя вновь испытал восторг, и теперь уже подумывал о том, что не мешало бы ему освоить и профессию «шоффэра».

Их экипаж шумно ворвался на улицы Харькова. Замелькали добротные каменные дома, так похожие на ростовские. Петя спросил поручика:

– А как называется эта улица?

– Пушкинская!

«Точно, как в Ростове. Только дома повыше, посолиднее».

– Это главная?

– Нет, главная – Сумская. Мы сейчас въедем на Николаевскую площадь⁵⁵, туда же и Сумская выходит. Там штаб. Как пакет передадите, можно прогуляться. Вы же не сразу назад?

Петя пожал плечами и кивнул на Бафталовского.

– Ну, мы вас так просто не отпустим! Обязательно гульнём!

Весёлый поручик Смирнов был «дроздом» т.е. служил в Дроздовском полку. Они и «корниловцы» взяли город в июне, и сейчас на тротуарах то и дело мелькали малиновые фуражки «дроздовцев» и чёрно-красные «корниловцев». Офицеры прогуливались под ручку с дамами. Дамы были в нарядах ослепительно белых, бежевых и иных светлых тонов. В городе царила атмосфера праздника.

Въехали на площадь. Автомобиль остановился у длинного белоснежного здания с колоннадой. Это и было Дворянское собрание, в котором генерал Май-Маевский развернул свой штаб.

Петя быстрыми движениями поправил ремень, воротник, пригладился, приосанился. Бафталовскому этого делать было не надо – его кожаный лётный костюм не мялся и смотрелся на нём как влитой. Они быстро взбежали по лестнице на второй этаж. Там их встретил адъютант в чине капитана, молодой человек немногим за двадцать, «прилизанный», с участливым взглядом, и сразу затараторил:

– Из Белгорода? От Николай Степановича?⁵⁶ Как обстановочка? Его превосходительство ожидает вас.

Пете он отчего-то сразу не понравился. Было в его манере держаться и говорить что-то наигранное, театральное.

Его Превосходительство, генерал Владимир Зенонович Май-Маевский, сидел в кабинете над какими-то бумагами. Его крупное лицо блестело от пота – в кабинете было душно. Прямо на столе среди бумаг стоял штоф водки и большой лафитник. Когда командующий поднял глаза на вновь прибывших, Петя отметил его усталый вид и большие мешки под глазами. Тем временем его пилот выступил вперёд и лихо отрапортовал:

– Штабс-капитан, командир пятого авиаотряда Бафталовский, младший унтер-офицер Теплов из штаба Первой пехотной дивизии, со срочным донесением!

Май-Маевский устало и тяжело вздохнул.

– Что там у вас?

– Красные планируют наступление. Здесь, в пакете – данные авиаразведки и нашей агентуры у красных.

– Ну и славно! Пусть полезут, мы их всех наделим землёй, по справедливости. О вас, господа – наслышан. Теплов? Не вы ли уходили из Ростова в первый поход?

Петя смутился. Это было неожиданно.

– Так точно, Ваше Превосходительство. Принимал участие в 1-м и 2-м Кубанском походах.

– Герой! И вы тоже, Бафталовский. Где устроились?

– Пока нигде, ваше превосходительство. Нас встретил поручик Смирнов из 1-го Дроздовского полка, и сразу доставил сюда. Ждём дальнейших распоряжений.

– Отдыхайте. Завтра в десять утра – у меня.

– Слушаемся!

Смирнов отвёз их в гостиницу на Сумской. Там, за обеденным столом, словоохотливый поручик с совершенно простым, открытым русским лицом, под стать своей фамилии, продолжил засыпать их последними и не очень новостями.

– Вы, господа, даже не представляете, какой здесь ад царил при большевиках. Всем управляла «чрезвычайка». Они устроили пыточную на Чайковской улице, брали цвет Харькова, пытали и убивали с размахом. Палачествовал бывший столяр, Саенко. Форменный садист. А подручными, говорят, были китайцы. Снимали скальпы, «перчатки» с кистей рук. Мы поймали нескольких, так их мещане чуть на куски не разорвали. А Саенко скрылся⁵⁷.

– Нелюди, – резко обронил Бафталовский. – Ненавижу.

Петя промолчал. Таких рассказов он наслушался достаточно и давно перестал удивляться той жуткой пене, что выплеснула война на всеобщее обозрение. Но он был твёрдо убеждён, что каждому палачу, каждой сволочи непременно воздастся по заслугам, если не в этой жизни, то за гробом. Когда же порой накатывала лютая злоба, то Пете снился или представлялся наяву отец Афанасий и грозил ему кулаком.

– Зато, господа, как нас встречали! – продолжал свою речь поручик, уже захмелевший от рюмки водки. – Это было невероятно! Звонили колокола, дамы забрасывали нас цветами, юные гимназистки просто визжали от восторга. И до сих пор местные дамы не дают нам, офицерам, проходу. То и дело приходится наносить визиты. Желают-с послушать о геройствах. А иногда-с, если дама оказывается одинока… Ну, вы понимаете. Советую не пренебрегать-с.

После перекуса Пете захотелось прогуляться, в то время как поручик с Бафталовским всерьёз нацелились на вторую бутылку «Смирновской». Выйдя на Сумскую, Петя зашагал куда глаза глядят, любуясь храмами и зданиями, и нарядными харьковчанами, наслаждаясь и солнцем, и свежим воздухом с лёгкой примесью лошадиного амбрэ от многочисленных экипажей.

Осматривая великолепный Никольский храм, Петя внезапно ощутил на себе чей-то взгляд. Осмотревшись, он заметил юную, лет двенадцати-тринадцати, гимназистку, со слегка растрёпанной куделью светлых волос и удивительно умными, проницательными глазами. Именно она смотрела на Петю. Рядом с ней стояла высокая дама, она держала зонт от солнца и была, должно быть, мамой девушки. Заметив, что и он теперь смотрит на них, они подошли. Дама заговорила с ним мелодичным, располагающим к себе голосом.

– Простите, господин офицер, какого полка будете? Такая у вас немного необычная форма…

– 1й офицерский генерала Маркова полк. Я не офицер. Младший унтер-офицер, Пётр Теплов, к вашим услугам.

– Мария Владимировна Кнорринг, а это моя дочь, Ирина⁵⁸. Мы удивились, увидев как вы юны! Сколько же вам лет?

– Восемнадцать.

– Откуда вы родом?

– Из Ростова.

– Ах, да это совсем рядом. Мы как-то проезжали Ростов по пути на воды. Это было как в другой жизни. Но ведь у вас давно восстановлена нормальная жизнь, не так ли?

– Да, уже больше года без большевиков. Но я редко бываю дома. На фронте с февраля восемнадцатого…

– Ой, боже мой! Ира, вот настоящий герой! Вы не голодны? Нанесёте нам визит? Мой муж, директор гимназии, будет рад общению с вами. Ведь по возрасту вы ещё гимназист!

Петя посмотрел в молящие глаза юного ангела – девочки Иры, и не смог отказаться.

Кнорринги жили на Чайковской. У них оказалось мило и уютно. Угостились чаем с лимоном. Его, конечно, засыпали вопросами, на которые он отвечал коротко, по-военному.

– Пётр, скажите, а вам было страшно в бою? Страшно умереть? – спросила Ира, думая о чём-то своём.

– Я уже умирал. От тифа. И видел ангелов. Одного… Так что теперь умирать не так страшно. Страшно согрешить.

Все помолчали.

Потом Ира читала стихи, которые писала с восьми лет. Стихи были хороши. Петя вспомнил, что блокнотик со стихами при нём, в полевой сумке, «на всякий случай». Открыл, краснея и запинаясь прочёл последнее:

Взлететь!

И пусть душа моя парит.

Над миром, схваченным войной и злобой лютой.

Туда умчусь я, где огонь горит

Приюта горнего, последнего приюта.

Огонь не обжигает, всё приняв

В себя: мои грехи, мои утраты.

И с облегченьем, боль свою уняв,

Оставлю меч, сниму с себя я латы.

И на колени упаду перед крыльцом.

И буду счастлив встрече я с Творцом.

Кнорринги захлопали в ладоши. Глава семьи, Николай Николаевич, веско резюмировал:

– Прекрасно, возвышенно. Однако рано вам, молодой человек, думать о встрече с Творцом! Вы живите, живите! Рано отбрасывать меч. Не дайте злу победить!

Юная Ира не могла сдержать слёз. Петя посмотрел на её милое личико и с чувством произнёс:

– Ради победы не пожалею жизни!

Переполненный благодарностью, Петя пригласил их в Ростов. Обменялись адресами. Обнялись. Обратно в гостиницу Петя летел, воодушевлённый. Обстановка у Кноррингов ему напомнила счастливые посиделки у Вериных в Ростове.

«Какие прекрасные люди! И как тяжело пережили они красных. Как много таких чистых, возвышенных душою людей, таких неземных созданий, как Ирина, страдает сейчас по всей России. За что, Господи? За что?»

Сентябрь 1919 г.

«Какая-то печенежская орда, после успешного набега» – с невесёлой усмешкой подумал Георгий, наблюдая с холма растянувшуюся на многие вёрсты колонну Четвёртого Донского корпуса, обременённого многочисленными подводами «с добром». Его сотня замыкала колонну, находясь в арьергарде. Позади остался Воронеж и красные, впереди – тоже красные. Ситуация напоминала Ледяной поход, вот только на подводах были не раненые, а «подарки» – рулоны с тканями, посуда, серебро, драгоценная церковная утварь. Гурты племенного скота понуро продвигались рядом с колонной. В колонне брели и беженцы из «Совдепии». Казаки были в приподнятом настроении и в предвкушении от того, как встретят их и «подарки» в станицах и хуторах казачьи жёны и матери-казачки.

О бое никто не думал. Рейд проходил удивительно легко, без особых боестолкновений и потерь. Генерал Мамантов, природный казак в летах, с тронутой сединой большой головой, огромными усищами и пронзительным взглядом, ловко командовал вверенным ему почти десятитысячным корпусом, наведя страх на красных и пройдя по их тылам, громя склады и штабы. Комиссары едва успевали выскакивать в одних подштанниках из изб, где казаки потом находили награбленное ими добро. Но вместо того, чтобы попытаться вернуть это добро их владельцам, станичники грузили его на свои подводы, утяжеляя марш. В конце рейда Мамантова и казаков стал заботить не столько военный успех, сколько сохранение в целости и сохранности обоза. Пожалуй, что и красные были счастливы удалению лихой казачьей конницы из контролируемых ими губерний. Лишь в Воронеже пришлось столкнуться с их упорным сопротивлением. Рейд близился к завершению.

Георгий с тоской вспоминал разочарованные лица мещан и крестьян тех городов и деревень, в которые они с триумфом входили, и которые так же спешно оставляли.

– Как, не на Москву разве идёте?

– Пошто нас бросаете? Опять комиссарам на съедение! Лучше бы и не приходили!

– Братья казаки, да что же это вы? Красные придут – грабят. Белые пришли – тоже грабить?

Народ тамбовский, липецкий, воронежский, которому туго жилось под красными, тем не менее выжидал, и не спешил примыкать к белым. Многие верили большевицкой пропаганде, что белые вновь принесут им «царя, помещиков и крепостное право». Так или иначе, но казаки Мамантова не казались им надёжной силой. Через три-четыре дня «побелевшее» пространство центральной России вновь «краснело» и заполнялось бронепоездами, ЧОНовцами и комиссарами в пыльных шлемах, с их повальными реквизициями хлеба и скотины, с мобилизациями, со взятием заложников. Одумаются крестьяне, возьмутся за обрезы, но станет уже слишком поздно⁵⁹.

Георгий, произведённый до похода в хорунжие и заместители сотника, отличившийся во многих боях и стычках, приобретший уважение казаков, никак не мог примириться с узостью их мышления. Всё, что лежало за пределами казачьей земли, было для них чужим, чуждым и недостойным борьбы. «Россия? Нам того не надобно. Пусть вон Деникин освобождает. Нам бы свою, казачью республику, атамана, и жить как прадеды жили», – такие или схожие мысли Георгий часто слышал и от рядовых казаков, и от казачьих офицеров. Отчаянно храбрые в боях за «тихий Дон» станичники, войдя в пределы центральной России, весь свой пыл растратили на добычу «подарков», воскресив к жизни старинную казачью психологию «ходоков за зипунами».

«Но ведь в тысяча шестисот двенадцатом в самой Москве именно казаки помогли воцариться Романовым!» – пытался приводить свои аргументы Георгий, в начале рейда мечтавший дойти до первопрестольной.

«Помогли…на свою голову», – возражали начитанные офицеры из казачьей интеллигенции. И припоминали Георгию жестокое подавление Петром Первым Булавинского бунта, и уничтожение им казачьей выборной власти, которую только сейчас с большим трудом удалось возродить.

На крупном вороном подъехал сивоусый сотник Крюков.

– Что, Георгий Александрович, не весел? Буйну голову повесил?

– Да так. Спросить хочу… Домой что ли двигаемся?

– Домой! Устали казаки…

–Так, а как же красные? Будут ждать, пока отдохнём?

– Дерзок ты стал, хорунжий. Повоюй с моё, с четырнадцатого года, тогда узнаешь. В германскую в окопах сидели, теперь здесь, на Гражданской два года, почитай в седле. Нельзя нормальному человеку, христианину столько воевать. Христианин, он-то кровь проливает только по необходимости.

– Так есть же необходимость! Победить большевиков, полностью их из России прогнать! Они-то вон, воюют, не останавливаясь. Мобилизовывают народ поголовно, в атаки безжалостно гонят, а сзади латыши с пулемётами, чтобы подневольные назад не побежали.

– Так оно понятно. Сатана их гонит. Троцкий ли, Ленин, всё едино – Сатана. Безбожники они, никаких правил войны не признают.

– Да! И поэтому добить их надо! И пока не добьём…

– Пусть другие добивают. Кадеты твои. А у меня рука рубить устала. Кого ведь рублю? Русского мужика, дубину стоеросовую, что под комиссарскую дудку пляшет. Значит нравится ему плясать? Нравится? Почему они не восстали, когда мы через их деревни проходили? Почему к нам в строй не встали? И оружие бы мы им дали, и припас. Вот кабы встали, мы бы тогда вместе на Москву и пошли. А нет – ну и пускай себе живут под комиссаром. Как были крепостными, так и остались. Не знали воли и не узнают. Тьфу!

Георгий смолчал. Своя правда была и за словами Крюкова.

На следующий день к ним на встречу прорвались лихие кубанцы атамана Шкуро. Вместе они отошли на за линию фронта на юг, к Новому Осколу, прочно занимаемому белыми.

Генерал Мамантов не мог не видеть, что его корпус утратил всякую боеспособность. Казаки ждали приказа: «В отпуск, по станицам!». И негласно полковникам было разрешено партиями отпускать казаков «в охранение обозов», а фактически – по домам.

Сотня Георгия таяла на глазах. Многие уходили самовольно, презрев дисциплину. Решив, что с него хватит, Георгий тоже написал прошение об отпуске. Ему разрешили.

Решил ехать верхом до Белгорода, а дальше поездом, через Харьков в Ростов.

Первое, что поразило Георгия в Белгороде – образцовый порядок, чистота и отлично экипированные воины-добровольцы, цветущая, восстановленная мирная жизнь, изобилие товаров, работающие рестораны. И всё это несмотря на пролегающий рядом фронт. От всего этого он отвык в Совдепии, где даже в крупных городах царило серое запустение.

Залюбовавшись бирюзовыми стенами Свято-Троицкого собора⁶⁰, он внезапно услышал, как кто-то окликает его по имени.

– Гоша! Георгий!

Удивлённый, он опустил глаза и увидел перед собой молодого унтера в чёрной, марковской форме. Это был Петя.

– Петюня! Господи, вот так встреча!

Они кинулись обниматься. Потом Петя отстранился и заглянул другу в глаза.

– Гоша, у меня для тебя новость. Только не пугайся.

– Что стряслось?

– Ничего. Ксения здесь.

– Как???

– Сестрой милосердия. Уже месяц тому назад она прибыла с санитарным поездом.

Известие тяжелой гирей упало Георгию на грудь.

2.

Миша Одессит всё видел, всё чувствовал, всё предусмотрел. Всё – да не всё…

Сказать по правде, ему до смерти надоела ростовская публика. Эти сытые, довольные физиономии господ, эти дамы в шелках и перьях боа. Эти их бесконечные, за рюмкой водки и под балычок, обсуждения «будущего обустройства России». Доходящие до оскорблений и драк споры между либералами и монархистами, между «непредрешенцами» и сторонниками «жесткой руки». То, что власть большевиков доживает считанные дни, считалось само собой разумеющимся. Все безоговорочно верили ОСВАГу⁶¹, и не сомневались в том, что до Москвы белым армиям осталось преодолеть считанные вёрсты.

«Ленин смертельно болен!», «Ленин и Троцкий враждуют, и вот-вот скоро друг друга поубивают!» «В тылу Совдепии действует законспирированная организация, она только и ждёт сигнала к восстанию», – эти и им подобные слухи питали умы респектабельной публики, предпочитающей ничего не делать для победы (которая была у них уже в кармане), проедая и пропивая очередной миллион в ростовских ресторанах.

Всё это не могло смутить Мишу, потому что у Миши было Чутьё. И чутьё говорило ему, что пора сматывать удочки. Денег на дорогу до Парижа он скопил, и никаких других причин оставаться в опостылевшей столице Доброволии у него не было.

Простившись с оркестрантами, написав прощальные письма дамам, Миша, облачённый в новенький элегантный костюм, с гитарой и небольшим чемоданом, в котором уместилось всё необходимое, сел на поезд до Таганрога, а в Таганроге пересел в тарантас, едущий через Мариуполь в Крым. В Крыму у Миши был зарыт маленький фамильный клад, шкатулочка с парой пустяков, за которые в Европе дали бы немалые деньги. Это было тётино наследство, нажитое непосильным трудом. Тётя, единственная родная душа, которая у Миши оставалась, решила помереть аккурат перед революцией.

– Миша, я буду не в силах вынести тот бардак, который начнётся, – говорила она ему перед кончиной. – Поэтому отдаю тебе эти побрякушки. На то, чтобы ими владеть, я напрасно потратила полжизни, и отсидела за них в остроге. Они не сделали меня счастливой, ибо счастье приносит только свобода. Поэтому на, возьми, и поступи с ними, как вольный ром – продай их, и устрой пир, на котором ромалэ будут петь песни и вспоминать меня, твою бедную тётю.

Миша взял и поступил иначе. Начался предсказанный бардак, и с пиром в честь тёти пришлось повременить.

И вот второй день он трясётся в тарантасе по Приазовской степи, и его одолевают смутные предчувствия, которых не было, когда он покидал Ростов. Вскоре предчувствия эти облекаются в ватагу всадников, показавшуюся на гребне близлежащего холмика. Всадники делают пару выстрелов в воздух, с гиканьем приближаются и у Миши возникает лишь один вопрос: где ты было раньше, моё чутьё? Почему не предупредило?

– Эй, ямщик, тпру, стоять! Приихалы, буржуи, вылазьте!

Попутчики Миши, двое мужчин средних лет, в штатском, на буржуев походили меньше, чем он. Это были обыкновенные конторские служащие, спешившие по своим делам из Мариуполя в Бердянск. Его же выдавал проклятый костюм. «Надо было быть скромнее, Миша, скромнее…»

Тарантас окружил десяток всадников самого опереточного вида: в жёлтых шароварах, или в малиновых гусарских лосинах, в матросских тельняшках, английских френчах, в папахах и картузах. Голова одного воина, особо попугайской внешности, была украшена шляпой с пером, а один глаз был закрыт чёрной повязкой. Он и оказался предводителем.

– Господа, вас остановил разъезд Революционной повстанческой армии Украины⁶²! Предъявите пачпорт и багаж для досмотра! – официально-напыщенным тоном произнёс «пират» и пригладил топорщащиеся чёрные усы. И доверительным тоном добавил: – Да вы нэ хвылюйтесь, подывымось трохи, и если усе в порядке, отпустим.

Попутчики Миши стали наперебой объясняться, кто они и откуда. Миша молчал, и изучал человеческие экспонаты, по всей видимости бывшие ранее бедными селянами, а сейчас вознесённые смутой до «повстанцев». Он слышал о махновцах, но треклятый ОСВАГ трубил о том, что они были-де полностью разбиты. Да и в Мариуполе никто ни словом не обмолвился о том, что в пути может быть неспокойно. И вот тебе на, как снег на голову…

– Кто будешь? Пачпорт есть?

Миша выпал из задумчивости, нырнул рукой во внутренний карман пиджака и достал мятый паспорт, протянув его «пирату». Другой махновец, весь опоясанный пулемётными лентами, нагло рылся в его чемодане. Там были только чистые, выглаженные, аккуратно сложенные вещи: сорочки, жилетки, галстук-бабочка… И сейчас они вылетали из чемодана и падали в дорожную пыль. Мишу душил гнев. Ему хотелось выхватить револьвер, однако выхватывать было нечего – револьвер он продал в Ростове. «За ненадобностью». Хотя, разве помог бы ему тут револьвер?

– Кто будешь по жизни, я спрашиваю?

– Я бедный музыкант. Еду на заработки в Крым.

– Музыкант! Оце гарно! Ничого, теперь поедешь с нами! В Малиновку, тут недалеко. Будешь играть на свадьбе у нашего атамана, пана Грициана.

В другое время Миша, возможно, и поехал бы, не рискуя понапрасну. Но во-первых – его не попросили, как следует. Ему по-хамски приказывают. Во-вторых, глядя на их безнадёжно тупые, небритые и синие от беспробудного пьянства физиономии, он испытывал столь резкую к ним антипатию, что, возможно, помимо своей воли, ответил:

– Никуда я с вами не поеду.

– Що сказав?

– Не поеду и петь не буду. Репертуар у меня не для ваших ушей.

– А ну слазь, спивак, щас я те покажу «пертуар»!

Очнулся Миша один в степи. Вдали едва розовел закат. Его распухшее лицо страшно болело. Ещё болели рёбра – похоже, его били сапогами. Он с трудом поднялся и осмотрелся. Рядом лежала разбитая в щепки гитара. Верная подруга, мастеровой немецкой работы, многолетняя неразлучная спутница его странствий. Её больше не было. Дорожный чемодан тоже исчез. Но хуже того – с него сняли пиджак, в подкладке которого были зашиты деньги на заветный билет до Парижа. Миша сел и горько заплакал.

Уже в сумерках его подобрал тарантас, едущий из Бердянска обратно в Мариуполь. Разговорчивый и сердобольный ямщик угостил его глотком самогона и сообщил, что махновцы «подняли голову» и вновь «життя от них нету» и в «Крым уже не проехать». А у Миши в голове крутился лишь один вопрос: «Ну и где ты, моя цыганская чуйка? Где ты была, родная?»

Через неделю он, не без помощи добрых людей, вновь оказался в Ростове. Смиренный, но с гордо сияющим на лице «фонарём» он направился в «Большую Московскую». Выдержав добрые насмешки оркестрантов, он был принят, и уже вечером, припудривши лицо, играл на чужой гитаре, для до боли родной, своей публики. Похоже, весь зал уже знал его историю, и аплодировали ему в этот вечер по-особому, сочувственно. Ах, как же она была хороша, эта ростовская публика! Как же была хороша!

3.

В кафе на улице Преображенской, за маленьким столиком, сидели трое – Георгий, Ксения и Пётр, пили дрянной кофе и негромко разговаривали. Ксения, в сереньком платье сестры милосердия, больше молчала, а Георгий напротив, вещал, словно гласный государственной Думы. Петя изредка вставлял пару реплик. Разговор шёл больше семейный, между братом и сестрой.

– Ксения, ну как ты могла так поступить? Оставила мать одну!

– Я не оставила, я дождалась приезда папы. Вернее – уехала, когда он должен был приехать. Мы с ним не виделись.

– Но почему?

– Я не хотела с ним объясняться. В письме он настойчиво просил нас готовиться к переезду в Новороссийск. Я не хотела в Новороссийск…

– Не хотела! Ты не понимаешь! Папа заботился о вас, хотел увезти подальше от фронта, от возможных трудностей, лишений!

– Георгий, извини, каких лишений? – встрял Петя. – Разве в Ростове кто-то терпит лишения? Фронт отодвинут далеко, здесь, под Белгородом мы недавно в пух и прах разбили целую армию красных⁶³, сейчас ведём успешное наступление! Наши передовые части уже берут Курск! На западе мы взяли Киев, Одессу!

– Петя, друг, боюсь развеять твои розовые мечты! Но увы, должен тебя огорчить. Казаки в массе своей, похоже, надломились, устали воевать. Их интересует лишь оборона Области Войска Донского. Оттого на Волге мы топчемся на месте, между тем Колчака оттеснили за Урал. Атаман наш не сильно популярен в войсках… Между тем жители центральных губерний не спешат нас поддерживать. Похоже, им больше мил кнут большевизма, чем наш пряник.

– Георгий, прошу, хватит! – Петя покраснел от досады на друга. – Мы тут побеждаем, и победим! Если уж в Ледяном походе…

– В Ледяном походе с нами, в нас был дух! Вспомни, как легко переносили мы лишения! Какая была дисциплина, спайка! А сейчас? Зашёл я в местную комендатуру, а там все офицеры пьяны в стельку. Ещё и мне предлагали!

– И ты отказался?

– Представь себе, да! Меня просто воротит от водки. В последнее время.

Ксения поправила воротничок, отпила кофе, вздохнула и спокойно, но решительно сказала брату:

– Гоша, я тут на своём месте. Встретила ещё нескольких сестёр из Николаевской больницы, и одну первопоходницу. Нам тут хорошо, и раненые с нами выздоравливают лучше и быстрее. А в Новороссийск пусть едет мама, если захочет.

– Они тебе писали?

– Нет.

– Ладно, скоро я буду в Ростове. Думал их повидать, а теперь и не знаю, что делать.

Петя, чьи чувства к Ксении вспыхнули было с новой силой, внимательно смотрел на её совершенное спокойствие, устоявшее под натиском брата, и любовался ею.

Вот только ровно тоже спокойствие Ксения излучала и в его отношении.

О её зачислении в полевой подвижный госпиталь при 1-й пехотной Дивизии Петя случайно узнал из штабных приказов. И тут же, сломя голову, кинулся искать. И выяснил, что она уже две недели была тут, под боком, на территории Богородице-Рождественского женского монастыря.⁶⁴

Петя, набравшись «житейской мудрости» у старших офицеров и опытных бонвиванов, собрал все силы для решительной кавалерийской атаки, купил букет цветов… Но атака была отбита с большим для него уроном. Цветы Ксения поставила в вазу и отнесла в палату, приглашение в ресторан не приняла – «не время сейчас». Заявила, что любит всей душой всех доблестных марковцев, не исключая и его, Петра.

Петя тогда горько пошутил, что ради того, чтобы вновь завоевать её особую любовь, ему придётся вновь оказаться на госпитальной койке.

Между тем ему пришло письмо от Нади. Оно пахло духами (флёрдоранжем!), в письме Надя торопливым почерком писала о том, что дела у Петиной мамы и у неё идут отлично, пересказывала пару городских слухов, вставила стихи, наверное, господина Бунина, и конечно о любви. И в конце приписала: «Жду с победой, ваша Надежда».

После этого Петя перестал донимать Ксению, Наде же написал ровное бесстрастное письмо, и сосредоточился на исполнении своих штабных обязанностей. А в итоге рассказал всё как есть Георгию.

– Ну ты и «непредрешенец»!⁶⁵ Если честно, то мне понравилась Наденька. Бойкая такая, смешливая, живая! И с достоинством. Вот только я ей нагрубил, чем себя и погубил. Дурак! А ты не будь дураком! А сестру мою, барышню тонкой организации, но решительной воли, нам с тобой главное сберечь, а там посмотрим. Может, и приглянется ей кто-то…

И после этого разговора у Пети стало легче на душе.

Георгий задержался в Белгороде на три дня, а потом отбыл в Ростов.

А Петя со штабом «Железного Степаныча» Тимановского переехал в освобождённый Курск. Накануне там развернулась грандиозная битва в духе Западного фронта Великой Войны. На закопавшихся глубоко в окопы и блиндажи, заслонившихся рядами колючей проволоки красных накатывались танки и бронепоезда, броневики и аэропланы. Но всё решили старая добрая артиллерия и бесстрашные цепи «корниловцев» и «марковцев».

Потери были немалыми. Без вести пропал новый Петин друг, бесстрашный лётчик Бафталовский…

Пленных красных было взято столь много, что это представляло проблему. Решили их просто, забрав оружие, отпустить на все четыре стороны, тем более что большинство из них были насильно мобилизованными крестьянами. Они разбрелись по своим деревням, а вот желающих встать в «белые» ряды оказалось совсем немного.

Впрочем, куряне устроили освободителям восторженный приём, такой же, как до этого в Харькове, Белгороде… Офицеры закрутились с дамами на балах, рекой лилось шампанское, невесть откуда взялся кокаин. Командир корпуса, генерал Кутепов был сильно озабочен моральным состоянием войска, стремительно теряющего боевой дух, и приказал наступать дальше. В городе остался штаб, разместившийся, как и до этого в Белгороде, в здании дворянского собрания.

Петя, улучив свободное время, отправился за город. Ему хотелось побыть одному и послушать знаменитых курских соловьёв. Вечером, на закате он выехал верхом, доехал до ближайшей рощицы, спешился. В роще стояла тишина. Ему, городскому жителю, было невдомёк, что осенью соловьи не поют. А в здешних местах уже стояла настоящая золотая осень, тянуло холодком. Было тихо и пустынно. На Петю нахлынула внезапная грусть. Ему подумалось, что вот так же скоро пройдёт лето его жизни, оно уже проходит, – а дальше будут только увядание, облетающие листья, пожухлая трава, серое небо, запустение и холода…

Тряхнув головой, словно отгоняя налетевший морок, Петя отправился в обратный путь. Проехав мирно спящих часовых, осматривая по пути силуэты незнакомых зданий чужого города, освящённые луной и тускло горящими фонарями, он ощутил сильную тоску по родному дому.

Ноябрь 1919 г.

1.

Пётр стоял неподвижно, как камень, и пытался разглядеть хоть что-нибудь в кутерьме снежинок, бросаемых ветром. Метель сегодня была союзницей большевиков, она летела впереди их атакующих цепей, слепила и колола в лица добровольцев. Вокруг, с севера, с востока и юга доносились пальба и гром орудий, частый стрекот пулемётов, грохот разрывов. Красные, взяв Касторную в полукольцо, настойчиво атаковали, не давая продыху немногочисленному отряду белых. Бой длился уже несколько дней, покамест безуспешно для атакующих. Но силы защитников таяли и были на исходе.

Среди них был и Второй Марковский полк, под командой капитана Образцова. К нему Петю послали из штаба с приказом: выдвинуться в Касторную на помощь шкуринцам⁶⁶.

Касторную надлежало держать изо всех сил, не только как важный железнодорожный узел, но и как ключевой пункт обороны всей Добровольческой Армии. Не случайно, получив приказ, капитан Образцов сказал своим офицерам: «Здесь решается судьба белой борьбы!». Пётр остался при полку, так как приказа возвращаться не получил. Видимо, возвратиться надлежало после выполнения задачи.

Он кутался в простую солдатскую шинель, ежился от холодного, пронизывающего ветра и вспоминал события прошедшего месяца, размышляя о том, как же случилось, что белые армии перешли от эйфории наступления на Москву и предвкушения скорой победы к отчаянным боям за сохранение фронта от развала, а армии – от полного окружения.

Петя был в штабе и видел карты, со стрелками и пунктирами, обозначающими движение линии фронта. Линия выгнулась дугой к северу, к Орлу и Ельцу, а затем в неё с боков вонзились две красные стрелки, обозначающие фланговые движения противника. Он слышал нервные реплики командующего корпусом и старших офицеров:

– Господа, положение критическое! Наш правый фланг под угрозой. Казаки оставили Воронеж и отступили за Дон. Будённый поворачивает нам во фланг.

– Нужны резервы!

– Резервы? Где их взять? Кавалерия ушла на Юг, на борьбу с Махно. Там тоже несладко. Махновцы угрожают Таганрогу и Ставке Верховного!

– Фронт растянут, на тридцать вёрст – пара батальонов без патронов.

– Солдаты мёрзнут. Тёплого обмундирования нет.

– Склады в Мелитополе захвачены.

– Надо отступать, господа. Иного выхода не вижу…

– Куда? Сдать кровью добытые города? Вы представляете себе моральный эффект?

– Надо было проводить мобилизацию…

– Момент упущен…

– Ничего, Марковцы выстоят. С божьей помощью отобьёмся.

Петя слушал, но понимал не всё. Откуда у разбитых многократно красных новые силы? Он сам видел длинные колонны пленных, радовавшихся, что они в плену. Сам присутствовал при допросе красного «военспеца»:

– Ну, господин хороший, как вас звать-величать?

– Краском энской дивизии Иванов.

– А в императорской армии какой чин имели?

– Полковник.

– Зачем пошли к красным, господин полковник?

– Воевать за отечество.

– За отечество? И где же ваше отечество? В захваченной жидами и комиссарами Москве?

– Моё отечество… Да, в Москве. По всей России! Я воюю против вас, продавших Россию иностранцам, Антанте…

– Текс. Интересно. Значит, так поют вам большевики… Мы значит, продаём… а они, дескать, не продают. Полстраны немцам отдали по Брестскому миру! Это как, по-вашему? Это сделали Ленин и Троцкий. И как же вам живётся бок о бок с товарищем Троцким?

– Тот ещё фрукт. Но Троцкие и Ленины – временно. А Россия останется…

– Да нет, это вы временно. Вы, полковник, инструмент в их чёрных руках. Они вами пользуются, а потом выбросят. Поставят к стенке. Неужели вы не понимаете?

Таких «полковников Ивановых» Петя насмотрелся достаточно. Большинство раскаивались и вступали в ряды добровольцев. Но были и упорствующие, те, чьи умы оказались полностью загипнотизированы красной пропагандой. Таких можно было «разбудить» только одним способом – поставить к стенке.

Тысячи таких «военспецов» воевали за красных. Многие по принуждению, из страха. Многие делали карьеру: как же, из прапорщиков – в командармы! Но воевали на совесть. Благодаря им Красная армия стала проводить операции «по науке». И только тогда к ним пришли успехи.

Петя был рад, что уехал из штаба и попал в настоящий бой. Руки чесались взять винтовку. Но пока он очутился при штабе уже полковом, в качестве одного из ординарцев.

Он сразу отметил отпечаток безмерной усталости на всех, кто его окружал. От Ельца, безуспешно штурмуемого в середине октября, и до Касторной в начале ноября люди капитана Образцова были в боях непрерывно. Редко удавалось нормально поесть, горячая пища была как манна небесная. Солдаты были одеты кто во что горазд, многие ещё в летнюю полевую форму, изрядно поношенную. Шинели приходилось снимать с убитых красных, к слову, отлично экипированных.

Однако у кубанцев Шкуро дела были ещё хуже. Исхудавшие кони, люди голодные и с потухшими глазами. Казаки порывисты, легко воодушевляются победами. Но непрерывные неудачи сломили их быстрее марковцев.

– Шкуринцы подались назад…

– Смоленский полк отходит! Нужна помощь!

Капитан Образцов, «первопоходник», невозмутимый, как спартанец, посылает в бой последний резерв – офицерскую роту.

– Смоленцы бегут!

Капитан и все, кто с ним, несколько человек, включая Петю, понимают, что настал критический момент. Они седлают коней и мчатся к месту прорыва. Петя захвачен лихорадкой боя. На улицах Касторной – массы бегущих. Это Смоленцы…⁶⁷

– Смоленцы, стой! Занять оборону!

Солдаты как будто бы послушались. Образцов и Петя едут дальше по улицам села. Ищут офицерскую роту. Внезапно прямо на них выкатывается красная кавалерия, человек двадцать – разгорячённые боем будёновцы, в островерхих суконных шлемах, с горящими алыми пентаграммами на них, и с лицами чертей, вырвавшихся из преисподней.

Петя останавливает коня и стоя стреляет из револьвера. Удачно! Но тут же вражеские пули попадают в его коня, и тот с жалобным ржанием начинает заваливаться набок. Петя успевает соскочить, пятясь назад вжимается в стену деревенского дома. Краем глаза он видит, как капитан Образцов хладнокровно отстреливается посреди улицы, но затем его окружают несколько будёновцев, и он падает от сыплющихся на него ударов шашками. Мимо Пети проскакивают два кавалериста, но впустую рубят оконные ставни – ему удаётся чудом увернуться. Внезапно он проваливается в отворившуюся калитку. Крестьянин, бородатый мужик с рябым лицом, в овчинном тулупе, втаскивает его внутрь дворика, захлопывает калитку перед носом красных, задвигает крепкий засов и указывает Пете на соседний забор.

– Туда, ваше благородие, там ваши!

Петя перемахивает через один забор, затем через другой, и оказывается на параллельной улице, где нет красных, но зато есть люди из офицерской роты, в поисках которой они с капитаном так трагически свернули не туда.

Задыхаясь, он произносит:

– Капитан Образцов убит. Красные справа, обходят…

И видит, какое тяжелое впечатление производят его слова. Рота начинает отходить на запад, к единственному оставшемуся выходу из села, отстреливаясь во все стороны. Рядом с Петей оказывается мужик, спасший его. Он вооружился обрезом, выглядит воинственно и громко подсказывает командиру роты направление. Видя неминуемый захват села красными, он решается уйти с Марковцами. «Мочи нет снова терпеть их поборы и издевательства!»

Эх, где же ты был раньше, русский мужик? Где вы все были раньше?

2.

Ростов потускнел, как старая фотография. Пришел ноябрь, зарядили холодные дожди. На улицах добавилось грязи и мусора, облетевшей листвы. Осенний ветер раскачивал повешенных на фонарях белой контрразведкой большевицких агентов. Зловеще каркали чёрные галки, стаи перелётных птиц потянулись на юг. В том же направлении начали выдвигаться и наиболее информированные и скептически настроенные господа из числа наводнившей Ростов столичной публики. Хотя ОСВАГ по-прежнему трубил о блестящих победах белого оружия, а всеобщее отступление ВСЮР подавал как «перегруппировку в целях спрямления линии фронта», «тактический отход» и даже «умелое заманивание врага в ловушку». Но верили ему не все.

К югу – в Новороссийск и Крым – потянулась и часть культурной богемы, блиставшая некогда на подмостках ростовских театров и концертных залов. Хотя бодрые и оптимистичные афиши ещё наполняли собой ростовские газеты и красовались на афишных тумбах, в воздухе чувствовалась тревога и напряжение. Они усилились, когда в город стали прибывать новые волны беженцев – на сей раз из оставленных белыми Орла, Воронежа, Курска… Власти города, как могли, успокаивали горожан.

Миша всё видел и всё чувствовал. Но у него банально не было денег. Самое смешное, размышлял он, что махновцы, получившие от него неожиданный приз, скорее всего пропили его кровно заработанные «карбованцы» в кабаках, и останутся в итоге с голой задницей там же, где и были – в своих разорённых куренях и сёлах, а он, Миша Одессит, мог бы сейчас плыть на пароходе в культурную Европу, учиться новой музыке, впитывать последние веяния в поэзии, живописи и моде. Вместо этого он по-прежнему играет в опостылевшем ему ресторане гостиницы «Большая Московская» на улице Большой Садовой, и это есть, по мнению Миши, самая большая в мире несправедливость.

Денег у него не было даже на покупку новой гитары. Он играл на одолженной, сносной, но не идущей ни в какое сравнение с прежней красавицей. Экономя на всём, снял самое дешёвое жильё, съедал в день лишь по паре бутербродов, похудел. Теперь Миша вновь превратился из сытого лоснящегося буржуа в старого доброго бродягу-цыгана. Но играть стал как будто бы лучше, много импровизировал и сочинил пару сногсшибательных пьес, чем вновь подтвердил старую кисло-сладкую истину о том, что «творческий человек должен быть голодным».

Махновцев Миша простил, в будущее смотреть перестал, жил одним серым днём и верил, что всеобщий поток захватит и его, и протащит-таки в нужном направлении. А пока нужно было играть свою роль здесь, что он по-прежнему с успехом и делал.

Однажды, когда он в очередной раз тащился из своей съёмной, крохотной чердачной каморки на работу, пошёл первый снег. Из-под густой метели ему навстречу выплывали облепленные снежинками, поблекшие фигуры ростовцев, а тротуар под ногами быстро превращался в мокрую кашицу. Миша не обращал на прохожих никакого внимания, пока его взгляд не выхватил рослую фигуру офицера в форме Донской армии. Офицер никуда не торопился, а стоял, примостившись к парадной двери типичного ростовского домика с богато декорированным фасадом, и курил папиросу. Козырёк над дверью защищал его от падающего снега, но лицо офицера было растерянно-беззащитным, а взгляд был устремлён словно в пустоту.

– Господин офицер, извините за беспокойство. Вы меня не помните?

Офицер дёрнулся, будто очнулся, сощурился, вглядываясь в незнакомца, затем сделал попытку улыбнуться.

– Помню. Вы тот самый музыкант, что пел Интернационал.

– Да, да, тот самый! – радостно закивал головой Миша. – Я рад, что вы меня узнали. Я ведь у вас в долгу. Вы спасли мне жизнь! А сейчас я смотрю на вас и вижу горе на вашем юном лице. Простите, что интересуюсь, но может быть, я смогу вам чем-то помочь?

Георгий (а это был он) покачал головой.

– Здесь вы уже ничем не поможете. Умерла моя мама. Заразилась тифом в Новороссийске… Папа, доктор, не смог ничего сделать. Он привёз её сюда и сегодня были похороны. Вот, собственно, и всё…

– Соболезную вашему горю, молодой человек. Тут уж действительно ничем не поможешь. Разве что… не хотите ли в ресторан? Развеяться?

Георгий скривился.

– Нет, спасибо, не хочу. Мне до смерти надоела пьяная публика. Знаете, что губит сейчас Белые армии? Апатия и пьянство! И вытекающее из него свинство! Я был чуть ли не под Москвой и знаю, о чём говорю. Население великорусских губерний смотрело на нас не как на избавителей, а как на банду разбойников…

– Не могу с вами не согласиться, молодой человек. Мне тоже до смерти надоела пьяная публика. Но я вынужден её развлекать. И тем самым я немного облегчаю их боль. Музыка, молодой человек, вот лучшее лекарство.

– Музыку бы я послушал – задумчиво произнёс Георгий. Вы тогда здорово играли. И пел этот, как его… Вертинский!

– Да, да, Вертинский! Говорят, он сейчас в Харькове. Или в Одессе. Но что же мы тут стоим, на этом холоде! Пойдёмте, пойдёмте со мной!

Георгий послушно поплёлся за Мишей. Ему было всё равно, куда идти. Его убитый горем отец лежал сейчас в их пустой квартире, мертвецки пьяный. Сестра была на фронте и от неё не было никаких вестей. Его полк, разбитый красными под Воронежем, был выведен в резерв на пополнение. А он, хорунжий Верин, был отпущен в отпуск для похорон матери. На его фуражку сыпался мокрый снег, серые тучи над головой плотно окутали небо. И никакого просвета не было и не предвиделось.

Миша привёл Георгия в гримёрку, вскипятил ему чаю. Начали приходить другие музыканты, все участливо жали ему руку, расспрашивали, соболезновали и предлагали выпить. Георгий удивлялся, как среди всеобщего горя и зла его личная утрата имеет какое-то значение и вызывает искреннее сочувствие. От рюмки он отказывался. Но вот пришёл скрипач Моня Адлер, и ещё ничего не зная, просто заглянул Георгию в глаза и настойчиво произнёс:

– Молодой человек, послушайте старого еврея, – вам просто необходимо немного водки!

Георгий сдался. Выпив пару рюмок, он почувствовал себя немного лучше. Музыканты, между тем уже выходили на сцену под рукоплескания публики. Он поплёлся за ними, поставил в уголке стульчик, и просидел полвечера, слушая романсы и старинные цыганские песни. Сегодняшняя программа была под стать погоде – задумчиво-меланхоличная. Он увидел слёзы на глазах зрителей, и почувствовал, как его личное горе растворяется в этом празднике всеобщей беды, которым и была для всех Гражданская война.

Я б умереть хотел на крыльях упоенья

В ленивом полусне, навеянном мечтой

Без мук раскаянья, без пытки размышленья

Без малодушных слёз прощания с землёй.

….

Чтоб не молился я, не плакал умирая,

А сладко задремал и снилось мне б во сне,

Что я плыву…плыву и что волна немая

Беззвучно отдаёт меня другой волне…⁶⁸

Он незаметно уснул сидя на стуле, а очнулся уже ранним утром следующего дня, в пустой гримёрке, на раскладушке. На столе лежала записка:

«Молодой человек, в верхнем ящичке – бутерброды с икрой. Для вас. Стряхните горе, набирайтесь сил. Я с вами всё ещё не в расчёте. Миша Одессит».

Декабрь 1919 г.

1.

«Вот и уходит этот год», – отчего-то подумал Петя. Короткие и обрывочные мысли – это всё, что осталось у него в этот тупом, бесконечном и безостановочном марше. Через Среднерусскую возвышенность, через леса Харьковщины, через Донецкий кряж – Петя шагал почти как механическая кукла. Каждый оставленный войсками ВСЮР город выжигал в его душе большую дыру, которую нечем было заполнить. Впрочем, поначалу он часто молился на привалах, вспомнил про чётки, которые дарили марковцам монахи какой-то затерянной на Белгородщине обители, бил земные поклоны Святому Георгию, в надежде, что тот вновь дарует им победу. Полки марковцев, соединившись в дивизию, вели непрерывные арьергардные бои, в которых им почти всегда удавалось отбросить наседавших красных. Но потом их обходили, и под угрозой окружения они вновь отступали. Так продолжалось много раз. Красные умело вбили клин между Добровольческой и Донской Армиями, и их конница всё время была в движении, расширяя и углубляя прорыв, как будто штыком ковыряла небольшую вначале рану, постепенно делая её смертельной.

Ставшего вялым, апатичным генерала Май-Маевского отрешили от должности. Поговаривали, что Его Превосходительство умело спаивал внедрившийся красный шпион, бывший его личным адъютантом. Май-Маевского сменил энергичный Врангель, и войска на короткое время воспряли духом. Но накопившиеся трудности оказались столь велики, что даже железному Врангелю они оказались не под силу. Единственное, что ему оставалось, так это выводить лучшие белые части, «цветные полки» – Корниловский, Марковский, Дроздовский, Алексеевский – из-под непрерывной угрозы окружения и полного уничтожения, что он с успехом и делал.

После оставления Белгорода с дивизией отступал и её штаб, и генерал Тимановский. Он тоже сильно сдал, запил и ничем не напоминал того «железного Степаныча», что твёрдой рукой вёл их на Москву. И вот грустная новость: его срочно эвакуируют в Ростов, в тяжелом состоянии. Подозрение на тиф. Эта болезнь, вкупе с декабрьским холодом, военными неудачами и дезертирством были теми всадниками апокалипсиса, что косили белое воинство. К середине декабря в дивизии в строю осталось чуть менее двух тысяч человек. Фактически она сжалась до полка. С ними шли обозы, санитарные летучки. Где-то рядом шла и Ксения, мужественно неся свой крест сестры милосердия. Они почти не виделись.

Неожиданно Петя вспомнил милую харьковскую семью Кноррингов, гимназистку Иру, читавшую ему свои трогательные стихи. Харьков тоже пал. Петя с ужасом подумал, что ждёт их там, в новой большевистской оккупации, и на очередном привале вновь стал молиться за них, лишь бы они эвакуировались, лишь бы спаслись…

Вспоминал Петя маму и Надежду, которую ласково про себя стал называть Наденькой. Сердце его грело их совместное последнее письмо, хранившее тепло домашнего очага и простую, искреннюю и, судя по строкам письма, всё более возросшую Надину любовь к нему, Пете.

Но вскоре он запретил себе даже думать о них. Каждый день мог стать последним, и он не мог себе позволить раскиснуть. Поэтому он продолжал тупо, как заводной, шагать по смерзшейся земле, лишь повторяя «левой, левой». Свинцовые тучи, ветер, красные – всё это стало казаться нереальным и несущественным. Лишь бы дойти туда, куда следует дойти, на последний рубеж чести, и там дать решительный бой. И более ничего…

Дивизия спускалась в лощину. Внизу виднелось какое-то село, одно из многих сёл Донецкого бассейна, где от жителей можно было ожидать чего угодно, включая пулю в спину. На противоположном скате лощины виднелись какие-то сооружения, напоминающие рудники. Петя вспомнил прошлогодние бои в этих местах, и жуткий сон про преисподнюю, чертей и отца Афанасия. И сейчас ему стало казаться, что на дне этой лощины, в этом самом селе и есть вход в преисподнюю, и они все, не ведая того, спускаются туда, слепо, будто бы под чьим-то дьявольским наущением.

Накануне в штабе вышел спор, какой дорогой идти, и новый временный командующий дивизией, полковник Битенбиндер, с каким-то упорством, граничившим с упрямством, отстаивал именно дорогу через это село⁶⁹, в то время как остальные офицеры возражали. Но подчинились в итоге старшему по званию.

Беспокойство всё больше охватывало Петю по мере спуска дивизии в лощину, окутанную лёгким туманом. Он шёл со вторым полком, где служил со времён боя при Касторной. Его повысили до прапорщика «за отличие», но он по-прежнему никем не командовал, а состоял при штабе полка, включавшем полковника Данилова и нескольких ординарцев.

С южной, возвышенной стороны села донёсся стрекот пулемётов. Было видно, как в атаку вверх по склону на рудники двинулся растянутой цепью головной батальон. Остальные продолжали спускаться к ручью внизу лощины, узкий мостик через который, и пространство перед ним оказались быстро запружены подводами. Артиллеристы тщетно пытались вкатить свои пушки на обледенелый склон. Из-за рудников внезапно, с криками и гамом вылетела красная конница, и принялась рубить тяжело поднимавшихся вверх марковцев. По полкам дивизии судорогой прошло расстройство. Второй полк некоторое время бесцельно стоял на улице села, ожидая, когда освободится мост. Полковник Данилов лично побежал вперёд «разведать обстановку» и пропал. На примыкающих улицах со всех сторон стали появляться красные, только лишь тогда ротные командиры сообразили организовать свои роты на отпор. Но за первой лавой появилась следующая, бой разгорелся в тылу, на станции, откуда дивизия только что спустилась. Стало понятно, что они спустились в ловушку. Полки перемешались. Наступил кромешный хаос.

Петя стрелял в красных, медленно отступая к мостику. Мостик оказался разрушен – тяжелое орудие проломило его настил и застряло. Вокруг метались люди и лошади. Он увидел, как несколько санитарных подвод пытаются медленно въехать на относительно пологий южный склон, вдоль ручья. Наверху, на гребне, красных как будто бы не было. Несколько десятков человек устремились за ними.

«Там Ксения» – осенило Петю, и он рванулся вслед отходящим марковцам. Откуда-то появились силы, он легко догнал подводы и стал подталкивать их, буксующих на склоне, к спасительному гребню.

Старшая сестра милосердия, Ольга, захлёбываясь собственным криком, руководила здесь отступлением. Хотелось спасти как можно больше подвод, которые сбились внизу в одну массу, вместе с конями. На каждой были раненые.

Внезапно Петя увидел Ксению, сбегающую вниз с несколькими солдатами к обозу. Он, оставив «свою» подводу, устремился за ними. Сверху он видел, как она, хватаясь за лошадиную упряжь, отчаянно пыталась выдернуть из общей свалки ещё хотя-бы один фургон. В это время по ту сторону обоза появились красные, засвистели их пули.

– Ксения, назад, назад! – отчаянно завопил Петя. Он увидел, как она обернулась, но сам споткнулся о камень и кубарем полетел вниз. Поднявшись с земли, он увидел Ксению прямо перед собой, ничком лежащую у подводы. Рядом отстреливались марковцы.

– Отходим, все отходим! Вверх по южному склону, на гребень!

Петя узнал зычный голос капитана Букина, из первого полка.

Не помня себя, он бросился к Ксении, подхватил на руки её лёгкое, почти невесомое тело и вновь устремился вверх. Вокруг роились пули и падали отступавшие. Затем стрельба прекратилось, красные по какой-то причине перестали их преследовать. Запыхавшись, Петя поднялся на гребень и бросился к санитарному фургону. Он бережно опустил Ксению рядом с ним. Рукава его шинели были в крови.

– Сестра ранена, умоляю, перевяжите её!

– Перевязка не нужна. Она убита. – раздался чей-то отрешённый голос.

– Как убита??? – Петя рухнул пред Ксенией на колени, стал лихорадочно щупать пульс. Потом взглянул на её, без единой кровинки лицо и всё понял. Оно словно выражало облегчение от прекратившейся тяжкой муки, а на её губах светилась лёгкая улыбка. Глаза безжизненно смотрели в небо. Петя машинально прикрыл их замерзшими пальцами, снял шапку… На глазах набухли слёзы. Он нежно поцеловал её в посиневшие губы, потом распрямился и достал из кармана свои чётки. Сильное чувство вины больно сжало его за горло. Слова молитвы с трудом пробивались сквозь судорожные рыдания. Так продолжалось, казалось целую вечность. Перед ним вставали картины прошлого: их с Ксенией перегляды, его юношеский взволнованный шёпот ей на ушко, первый поцелуй… Затем кто-то обнял его за плечо, поднял и решительно подтолкнул к строю вышедших из преисподней бойцов. Тело Ксении погрузили на подводу. Остатки разбитой Марковской дивизии продолжили отход на Ростов.

На улицы Ростова входили призраки. Оборванные, грязные, перебинтованные, со смертельно усталыми, обветренными лицами, они тем не менее старались чётко держать строй, спускаясь по Таганрогскому проспекту. За ними катилось несколько фургонов с простреленными тентами, одно орудие и несколько тачанок. Их было всего несколько сотен.

Зеваки-ростовцы с ужасом спрашивали друг друга:

– Кто эти оборванцы? Пленные? Но почему с винтовками?

Какой-то знаток, вглядевшись в знаки различия и погоны, объявил:

– Невероятно господа, но это генерала Маркова полк! Что случилось?

– Они же должны быть под Орлом? Разве не так?

– Какой к чёрту Орёл, разве вы не слышали, что Харьков уже сдан? На той неделе на вокзале разгружались беженцы!

– Это предательство! Чёрное предательство!

– А кто предал?

– Как кто? Жиды, конечно!

– А чего сразу жиды? Может это у вас, русских, ума не хватило как следует вести войну?

– Молчать, нехристь!

– Да заткнитесь вы оба! Разве вы не видите – солдатики еле на ногах держатся! Надо накормить солдатиков!

Марковцев обступили сердобольные дамы и на некоторое время задержали их движение к казармам. Другие зеваки, отвернувшись, ушли. Петя, пользуясь заминкой, с разрешения полковника Битенбиндера, чудом избегнувшего гибели вместе с заведённой им в западню дивизией, отпросился домой.

С тяжелым сердцем он побрёл по знакомым улицам, которые оставил прошлой весной, цветущими и нарядными. Сейчас они словно почернели, погрустнели, прикрылись кое-где снеговыми заплатами. Люди попрятались по домам. Мимо, тяжело скрипя, проехал полупустой трамвай. Гаркнул на него, зазевавшегося, извозчик. В его пролётке сидела молодая дама и отчего-то плакала.

– Постойте, офицер! Вы не Марковского ли полка? – окликнула она его.

– Марковского, прапорщик Теплов.

– Скажите, скажите пожалуйста, вы видели поручика Делюденко?

Петя сжался, как под обстрелом. Он знал, что с поручиком, они служили в одном полку. Он погиб в Алексеево-Леоново, прикрывая отход.

Петя посмотрел на даму. Ему не пришлось говорить. Она всё прочитала в его глазах, тяжко простонала и зло бросила ни в чём не повинному кучеру:

– Трогай, болван! Сволочи, какие же сволочи! Будьте вы прокляты!

Петя остался стоять на тротуаре. Он постоял минуту, размышляя: кому могло быть адресовано последнее проклятие дамы. Решив, что оно адресовано выжившим и лично ему, Пете, он, ещё более осунувшись, на негнущихся ногах, побрёл на улицу Московскую.

«Уж лучше я бы погиб» – размышлял он по дороге. «Как я появлюсь перед Надей в таком жалком виде? Как скажу Вериным, что их Ксю погибла? А они мне в лицо бросят такое же: Сволочь, какая сволочь! Что разлюбил! Бросил! Не уберёг! Ведь рядом же шел, рядом!»

Постучав в дверь маминой квартиры, и до последнего боясь, что мама вновь переехала, он неожиданно увидел в открывшемся проёме немолодого господина в очках, с добрым благородным лицом, небольшими усиками и чуть тронутой сединой головой.

– Здравствуйте, молодой человек, эээ… вы к кому?

– Я Теплов, – хмуро буркнул Петя, невесть что подумав. Впрочем, лицо господина выражало полнейшее добродушие. За его спиной раздалось несколько голосов.

– Вот так сюрприз! Наталья Ивановна! Если я не ошибаюсь, то вернулся ваш сын!

Господин распахнул дверь и отошёл в сторону. На опешившего Петю с радостным стоном ринулась мама, обняла, и часто всхлипывая, и бормоча что-то неразборчивое, залила его прохудившуюся шинельку слезами. Потом отстранилась, отошла в сторону. В коридоре позади неё стояла похорошевшая Наденька и вся светилась. Она взяла разбег и с визгом повисла у него на шее, едва не повалив на пол. Затем они втащили его, совсем растерявшегося, в квартиру.

– Петенька, извини, но у нас квартиранты, это беженцы из Харькова, – мама впервые произнесла что-то членораздельное. – Квартира ведь просторная, они попросились, отчего бы не пустить!

– Мама, может представишь?

– Да, конечно! Это Владимир Христианович Даватц⁷⁰, профессор Харьковского университета… Он работает в газете, очень достойный человек! А это…

Тут Пете пришлось испытать потрясение. Из комнаты вышли Кнорринги: собственной персоной отец, мать и дочь, белокурая Ирина.

– Петя, ну что же ты застыл, раздевайся, сейчас воду нагрею, отмокнешь с дороги, а потом за стол! Сейчас мы всё сообразим!

Петя с облегчением скрылся в ванной комнате. Лишь находясь там, он вспомнил, что давал в Харькове Кноррингам адрес мамы, «на всякий случай».

За столом все слушали Петину горькую повесть об отступлении марковцев. Он умолчал лишь о гибели Ксении, не в силах даже думать о том, что ему завтра предстоит тяжкий визит к Вериным…

Кнорринги слушали с грустным вниманием, юная Ирина тут же что-то записывала в свою тетрадочку. Надя не сводила с Пети глаз, для неё он был героем, не взирая на тяжкие, скупые слова о последнем бое дивизии. Профессор Даватц взволнованно ходил по комнате. Вдруг он с пылом, который трудно было ожидать от немолодого человека, произнёс:

– Всё! Решено! Завтра же иду записываться.

– Куда записываться? – не понял Петя.

– В действующую армию! Конечно, надо было сделать это ещё в Харькове! Но мы все думали…мы надеялись…

– Владимир Христианович, но ведь вы сугубо штатский человек! – возразила Мария Владимировна Кнорринг.

– В это суровое время нужно отбросить все прошлые предрассудки! Ещё далеко не всё потеряно! Борьба продолжается, и каждый должен сделать всё, что в его силах!

Профессор говорил, как опытный оратор, и его речь вновь разожгла какие-то, ещё тлеющие угольки в Петином сердце. Конечно! Как он мог допустить мысль о поражении, когда большевики на подступах к его родному городу! Когда здесь мама, Наденька, Кнорринги, и их всех Петя должен защищать до последнего вздоха. Но, поборов уныние, Петя всё же не питал уже напрасных иллюзий. Улучив момент, он отвёл маму в сторону и шёпотом сообщил ей:

– Мама, возможно придётся оставить город. Завтра собери вещи, самое необходимое. Предупреди квартирантов. Мы постараемся удержаться, но я слышал мнение, что надо отступать за Дон, и встать на позиции за ним.

Наталья Ивановна молча кивнула. Она уже пару недель назад начала думать об отъезде, наблюдая, как её состоятельные заказчицы одна за одной покидают Ростов. Петя рассказал ей и о Ксении. Она тяжело вздохнула, обняла его и мягко сказала:

– Значит, на то Божья Воля. К себе прибрал, поближе. Не от мира сего она была…чуяло моё сердце, что это так и закончится. Теперь она молится за нас там.

Вечером Надя не ушла, а осталась у Тепловых. Они с Петей, улучив минуту, уединились на кухне, и Надя гладила его волосы, и о чём-то долго ворковала, о чём-то невыразимо приятном и сладком, о том, что вновь побуждает жить. Чёрные дыры в Петиной душе мало-помалу начинали затягиваться. Но одна рана всё же оставалась, и она была связана с Ксенией. Вдруг на него накатила такая жуткая усталость, веки сами собой потяжелели, глаза непреодолимо слипались. Он вежливо остановил Надюшин щебет, приложив ей палец к губам. Затем, не раздеваясь, лёг на постеленный матрас прямо на кухне и мгновенно уснул. Надя легла рядом с ним и нежно обняла его. Некий ангел, в обличье юной девы, проник в комнату сквозь двойные стёкла, и простёр над ними длань, благословляя. Над Ростовом прояснилось, в небе зажглись звёзды. Приближалось Христово Рождество.

Часть пятая. …Венчая путь своих атак.

Декабрь 1919 г.

1.

Утром Пётр, отложив все дела и разговоры, взял на Базарной площади экипаж и поехал с тяжёлым сердцем к Вериным в Нахичевань. Он полагал первым донести печальную весть до родителей Ксении, однако, едва показался дом Вериных на Первой линии, он понял, что опоздал.

У дома толпился народ. В их одежде и головных уборах преобладали чёрные и серые тона, лишь падающий лёгкий снежок слегка обелял траурную картину. Пётр узнал нескольких сестёр милосердия из Николаевской больницы, нескольких незнакомых офицеров и множество штатских, должно быть, друзей семьи и соседей. Несколько девушек-гимназисток, одноклассниц Ксении, сбившись в кружок, негромко переговаривались. На их лицах, мокрых от слёз был написан ужас от осознания того, что смерть может прийти так рано. Пётр поднялся по лестнице и зашёл через распахнутую дверь в квартиру. Гроб стоял в гостиной, в той самой, где ещё совсем недавно, в мирной обстановке, под неспешный бой часов, они с Ксенией пили чай и украдкой переглядывались, пока взрослые разговаривали о политике. Теперь Ксения лежала, закрыв глаза, будто спала, а на её восковом лице играла та же едва уловимая многозначительная улыбка, какую праведники оставляют живущим, переходя в иной мир. У изголовья горели свечи. Рядом на табурете сидел священник и негромко читал Псалтырь.

Петра встретил отец Ксении, Павел Александрович, бледный, осунувшийся, сильно постаревший со времени последней встречи. Пётр ожидал расспросов, даже упрёков. Вместо этого Павел Александрович без слов пожал ему руку и отстранился. Потом, подумав, всё же, как будто бы нехотя, хриплым просаженным голосом произнёс:

– Сына жду через час. Послали за ним в Новочеркасск. Надеюсь, он не на передовой. Гунны подступают к городу… Отпевание в Софии⁷¹, в двенадцать.

Резко отвернувшись, он скрылся в своём кабинете. На кухне хлопотали какие-то незнакомые Петру женщины. Комната в спальню Ксении была закрыта. Пётр спустился во двор и некоторое время стоял, подавленный, и смотрел, не мигая, в пространство перед собой.

– Пётр Александрович, здравствуйте!

Он поднял глаза и узнал сестру милосердия Ольгу Елисееву, черноволосую и большеглазую казачку, своим героизмом спасшую несколько десятков раненых во время последнего трагического боя марковцев.

– Это я вчера оповестила… И Ксению мы привезли сегодня на заре… Вот так вот…

Пётр лишь рассеяно кивнул.

– И не вздумайте себя корить, Пётр Александрович! Я-то видела, как вы к ней летели, кто ж виноват, что пуля быстрее оказалась… Пуля та в сердце попала, смерть мгновенной была…

Пётр на сей раз внимательно посмотрел на неё. Её глаза светились добротой и сочувствием.

– Спасибо вам, Ольга…простите, не знаю, как вас по отчеству…

– Просто Ольга. И не за что. Лучше скажите, вы ведь её любили?

Тяжёлый вздох невольно вырвался из Петиной груди. Он подумал было отмолчаться, но тут же почувствовал, что молчание раздавило бы его сильнее слов.

– Да. Любил. Но она…

– Знаю, знаю! – перебила его Ольга. – Я так, на всякий случай спросила, а вообще я про вас всё знаю! Ксения со мной делилась. Вы поймите! Она вас не разлюбила, и вы тут ни при чём! Просто, после одного… нет, многих случаев, что-то в ней изменилось, и она… потеряла интерес ко всему мирскому, понимаете? Вы ведь человек верующий, так?

Петя кивнул. Он слушал с интересом.

– Так вот, тогда поймёте. Видя столько страданий и смертей, она стала очень набожной. Иной раз всю ночь стояла в молитвенном бдении. За вас всех, воинов христовых, молилась. И однажды сказала мне, что в монастырь уйдёт. Было это после того, как Белгород оставили. Мы тогда там в обители стояли, госпиталь там был обустроен… А когда уходили, такая тоска всех взяла… И монахини плакали нам вслед. И мы плакали… Вот тогда Ксения и сказала: если есть в России монастырь, что примет меня к себе – уйду туда, когда война закончится. Только вот, видимо, Господь иначе рассудил. Видимо, нет больше таких монастырей… К себе её сразу и взял. Просто изъял её светлую душу из этого страшного времени! Так что поймите, если сможете…

– Понимаю. Но мне кажется, могло быть иначе. Если бы я был всё время рядом. Хотя бы мысленно… А я, я … наверное, недостоин был.

– Да не думайте вы о себе! «Я» да «я» … Ксения вот о себе редко думала, чаще забывала. Сейчас время такое – о себе подумаешь, пожалеешь себя, бедненького – и всё, пиши пропало. Вы ведь мужчина, Пётр Александрович! Мужайтесь!

– Да. Вы правы, Ольга. Вы правы…

Ольга улыбнулась ему своею сестринской улыбкой, которой так много облегчила чужих страданий. Петру стало легче. Они ещё поговорили, повспоминали, пока их не прервал надорванный, резкий, словно удар плети, голос:

– Петя! Что? Как?

Это был Георгий, в полевой зимней казачьей форме, проскакавший на коне тридцать пять вёрст из Новочеркасска. Его шатало, и не только от скачки.

– У меня на руках, Гоша. В бою. Пуля в сердце…

Георгий обнял друга и затрясся от сдавленных рыданий. Ольга тихонько отошла от них, и направилась к другим сёстрам.

– Месяц назад мама, а теперь Ксю… понимаешь?

– Елена Семёновна? Как? Тоже?

– Тиф, Петя. Проклятый тиф. Папа забрал её в Новороссийск, думал от войны уберечь, а там другая напасть. Впрочем, она везде… Всё теперь против нас!

– Мужайся, Гоша. На всё воля божья…

– Божья?! Ты вот у нас богомолец, скажи, пожалуйста, за что нас так, словно и креста на нас нет? Словно мы черти-аспиды какие? А?

– Не знаю, Гоша. Я не священник. Тот бы сказал, что за грехи…

– За грехи! Будто бы весь свет не грешит! А достаётся только русским! А ведь до Москвы совсем немного не дошли, не доскакали! Совсем немного…да надломились! – голос Георгия поднялся до крика.

– Оставим эту тему, Гоша. Лучше поднимись в квартиру. Там она, убранная уже. Батюшка над ней читает…

Лицо Георгия нервно передёрнулось, словно он хотел бросить что-то резкое, но оглянувшись, сдержался. На них смотрели люди.

– Да, ты прав, конечно… Пойду, пойду…

Поникнув головой, Георгий направился к лестнице.

Пётр остался стоять, ему стало досадно за друга.

Позже, в храме, он в последний раз посмотрел на ставший надмирным лик Ксении, в последний раз поцеловал её. Нет, в губы не осмелился, поцеловал в лоб и отошёл. Только теперь он почувствовал и понял возвышенную её душу, поднявшуюся над мелким эгоизмом, страстями и страданиями, и витавшую покамест где-то среди них, чтобы попрощаться, перед полётом в вечность.

Когда последний ком земли слетел в её могилу на Братском кладбище⁷², в душе Петра что-то окончательно умерло и что-то новое пробудилось к жизни. Вместе с мамой, которая тоже приехала на отпевание, он вернулся домой и с головой погрузился в новые хлопоты. На семейном совете с участием Нади и новых жильцов решено было, не дожидаясь Рождества, «временно эвакуироваться на Кубань». Красные неумолимо подступали к городу.

2.

Надя работала быстро, складывая вещи в мешки. Свои-то пожитки она собрала ещё засветло, да и пожитков-то тех – самое чуть, тёплые вещи в дорогу, да горсть бесхитростных крестьянских бус, доставшихся на память от мамы, с Орловщины. Теперь же она помогала Наталье Ивановне, чувствуя себя во всём ей обязанной. Наталья Ивановна с вечера чуть разболелась, от переживаний, но всё же пыталась, шатаясь от слабости, таскать тяжёлые тюки. Надя настойчиво её осаживала:

– Вы, Наталья Ивановна, командуйте только! Я со всем остальным справлюсь!

Ненаглядный Петя ушёл в полк, обещал вернуться к полудню. Милейший Даватц, Владимир Христианович, настоящий дворянин и барон – куда-то с загадочным видом тоже изволили умчаться. Кнорринги, даром что дворяне, работали, не покладая рук. Впрочем, они уже привычные. Беженцы. А вот ей с Натальей Ивановной только предстоит ещё хлебнуть этого горюшка.

Накануне Петя, тяжко вздыхая, оповестил их, что положение тяжелое, и возможно, город не удержат. Да это и так все чувствовали. Ещё на прошлой неделе началось негласно это движение по всему Ростову: суета, копошение, собирание. Подводы с беженцами и скарбом одна за одной потянулись на юг. О железной дороге можно было забыть – ростовский вокзал давно был превращён в госпиталь для больных сыпняком. Больных и раненых размещали прямо в пассажирских вагонах, а товарные вагоны были реквизированы для армии. И лишь один поезд курсировал до Екатеринодара, но билетов в него было не достать. Так что придётся уходить по старинке: пешком, да на телегах.

Но Надя не унывала. Ей, казалось, вообще не было свойственно это состояние. Она только слышала в церкви, что «уныние – грех», и иногда боялась, что грех этот вот-вот прицепится. Но он – не цеплялся. К тому же за работой вообще никакие уныния не идут. Некогда. Не до них.

Конечно, ей было горько услышать от Петечки рассказ о тяжелом отступлении, о поражении дивизии, об убитых и раненых, о Ксении… Горько, потому что надеялась она на восстановление прежней, довоенной жизни, и хотела съездить в Орловскую губернию, поклониться родным избам, навестить родню… Но видно, не судьба.

А судьба ей будет такая, какую цыганка нагадала. Надя раньше посмеивалась сама над собой, и своей верой в гадания, но теперь стала серьёзная. А предсказан ей был казак, офицер и дальняя дорога до города Парижу, и никак иначе.

Что Петя тот самый казак и офицер, она ни капли уже не сомневалась. Рода он казачьего, ей Наталья Ивановна всё рассказала, и про отца его, и про родню станичную. И в офицеры, опять же, произведён. Прапорщик. А что до города Парижу, то тут как уж дорога выведет. И начало этой дороги – сегодня положено будет.

А если так, к чему унывать? Чай, и в Париже люди живут…

Ну вот всё и упаковано. Осталось снести во двор, дождаться транспорта и всё погрузить…

Появился Петя. С напускной суровостью сообщил, что их дивизию, «что от неё осталось» переводят в тыл, в станицу Уманскую⁷³, на восстановление.

– Вас на транспорт посажу, и мы расстанемся. А встретимся уже в Уманской, туда поезжайте, через Батайск и Кущёвку. Добрые люди приютят.

И принялся таскать тяжелые тюки во двор. Надя залюбовалась его силой и порывистостью, едва поспевая за ним, с тюками поменьше. Наталья Ивановна сидела на кухне и плакала. Ей было больно оставлять хорошую квартиру на Московской, и вообще родной город…

«Как знать, вернёмся ли?»

Ответа на этот вопрос никто не знал. Петя что-то говорил о «переменчивом военном счастье».

– Нам бы до весны продержаться, а там, глядишь, крестьяне восстанут. Как в восемнадцатом году казаки. Тогда большевикам конец.

Тут Надежда сомневалась. Одно дело казаки, смелые, вольнолюбивые, к воинскому делу привычные. Другое – крестьяне родной Орловщины, со времён крепостного права бесправные и забитые… Хотя кто знает, как повернётся?

Вышли вместе с Кноррингами на улицу, ждать транспорт. На противоположном тротуаре показалась какая-то неприятная компания, с виду не то портовые грузчики, не то шпана. Они остановились, стали показывать на них с Петей пальцами, о чём-то оживлённо переговариваясь. Донёсся неприятный хохот.

От компании отделился один и, залихватски перебежав улицу перед копытами груженой дроги, оказался прямо перед ними.

– Салют, чернопогонник! Узнал?

Он обращался к Пете и говорил неприятным, заносчивым баском.

– Ааа, Самоха! Давно не виделись. Радуешься, небось?

– Отчего не радоваться, видя, как вы сматываетесь. Прям душу греет зрелище.

– Рано радуешься, Самоха. Наша всё равно возьмёт.

– Нее, не возьмёт. Слышали мы, как вас расчихвостили недавно. Будённый – сила, а?

Петя отвечал нахалу спокойно, с достоинством.

– Сила не сила, а нам тоже не впервой уходить. Да только потом мы возвратились, помнишь? Да и город пока наш…

– Нее, город наш! Вы молодцы, что сматываетесь. Меньше буржуев останется, меньше к стенке придётся ставить. А мы, рабочий класс – под себя тут всё обставим. Закроем ресторации, гадюшники, церкви, попов работать заставим!

– Где-то я уже это слышал, Самоха. Да только без Бога нормальную жизнь не построишь. Только ад без бога обходится. Будете ад устанавливать?

– А хоть бы и ад! – с вызовом отбился Самоха. Я чёртом пойду! Чёртом весело, буду вас, буржуев, на сковородке поджаривать!

– Дурак ты, Самоха. Как бы тебя самого не поджарили. Иди куда шёл, а мой с тобой разговор окончен.

Голос Пети принял угрожающий оттенок. Надя испугалась, подумав, что сейчас завяжется драка. И всё бы ничего, но напротив маячила компания друзей этого противного Самохи…

– Ладно! – неожиданно миролюбиво протянул тот. – Дела у меня. Важные. И всё-таки я добро помню. Отваливайте уже поскорей. Только знай, Петя – больше в нашем городе не появляйся. Впредь не пожалею.

И, не дожидаясь ответа, перебежал на другую сторону. Оттуда вновь долетел гадкий смех, и компания скрылась за углом.

– Петя, кто был этот хам?

– Самохин. Мы с ним учились. Он у большевиков на побегушках. Небось вылез из подполья, чувствует близость своих. И знает, что я его не трону. Я ведь спас его однажды, отпустил…

– Зря спас. Душа у него чёрная, действительно, как у чёрта.

– Скорее красная, – ответил Петя и легко засмеялся.

Подъехал транспорт. Погрузили тюки. Петя обнял маму, затем подошёл к Наде.

– Надюша, береги маму. И себя. Я, я…

Его ясные глаза увлажнились. У Нади замерло сердце.

– Я тут… В общем, жениться на тебе хочу. Если ты не против. Как встретимся в Уманской, так и обвенчаемся! – докончил он на одном выдохе.

– Петенька! – Надя не сдержалась и кинулась к нему на шею. – Милый, конечно, не против!

Через Дон проезжали по мосту. Наталья Ивановна, Петина мама, смотрела на город и плакала. В её душе сейчас происходила буря, страшная катастрофа, словно огромная, казавшаяся прочной, скала с грохотом обрушивалась в море.

Надя глянула раз и отвернулась. Теперь она смотрела только вперёд. До Уманской оставалось ещё больше ста вёрст и две ночёвки.

3.

Пока вокруг все суетились и бегали, Миша Одессит, как заправский плот, плыл по течению. Течение неумолимо выносило из города. Гостиница опустела, в ресторане собирались только офицеры гарнизона с дамами сомнительного свойства. Офицеры, изрядно выпив, начинали стрелять из наганов в потолок. Играть для этой публики было скучно.

Город умирал, сначала медленно, потом всё стремительней. Весть о близости огромной армии большевиков, которой молва и пропаганда ОСВАГа придавали вид монгольской орды, будоражила умы, расстраивала нервы и убеждала уехать тех, кому не пришла эта светлая мысль раньше. Впрочем, тот же ОСВАГ трубил о том, что «город ни при каких обстоятельствах сдан не будет». И кто-то, конечно, ему верил, и продолжал беспечно готовиться отмечать Рождество.

Впрочем, из всего Мишиного оркестра твёрдо уезжать решил лишь он один. Остальные были местными, крепко привязанными к Ростову узами столь сильными, что им нипочём был даже страх. Они все родились и выросли на этих улицах, и теперь успокаивали себя:

– Ничего, музыка нужна и большевикам. Слыхали, и у них есть оркестры!

– Если что, нас не тронут. У нас ничего нет. Мы им не классовые враги.

– Вся пена схлынет, и всё вернётся. Мы и не из таких передряг выпутывались…

И всё в том же духе. Миша их понимал, но он был другим. Прежде всего он был ром, бродяга, да и о большевиках знал не понаслышке. И махновцы преподали ему недавно такой урок, отвечать который второй раз он не собирался. И главное – он не оставлял мечту уехать в Париж, а потом и в Америку. Не чтобы спастись, а чтобы жить талантом, единственным своим талантом – гитариста.

Да, он успел полюбить этот город, так напоминавший ему Одессу, такую же шумную, пёструю, деловую. И сейчас, в канун Рождества, Миша в последний раз шёл по его мостовым, по Городскому саду с замёрзшими фонтанами и аллеями, присыпанными снегом, по узким переулкам, ведущим к Старому базару, к Собору, к Дону…

Широким Таганрогским проспектом он спустился к мосту, запруженному подводами и, лёгким шагом обойдя препятствия, ругающихся кучеров и их нервных пассажиров, вскоре оказался на левом берегу.

Здесь он остановился передохнуть. На нём был теплый овчинный тулуп, казачья папаха (подарок юного хорунжего, Георгия), теплые брюки, английские ботинки с толстой войлочной стелькой. А из вещей – простой солдатский заплечный мешок со сменой белья и провизией на пару дней пути, то есть с шестью бутербродами. Всё это (кроме бутербродов) Миша купил или выменял на ростовских базарах. Было у него и немного денег, но Миша был тёртый калач и уже постиг мудрость поговорки, что «не в деньгах счастье». И конечно, простенькая гитара в чехле, самая простая, что он сумел достать из тех, которые можно было настроить. Будущее манило полной неизвестностью. И это было неплохо.

Миша бросил последний взгляд на город. На переднем плане стояли вмерзшие в лёд пароходики, редколесьем торчали мачты, чёрные пароходные трубы не дымили, портовая жизнь давно замерла. Выше располагались склады, за ними отдавали коричневым скромные домики береговой линии, а ещё ближе к небу зеленели крыши домов побольше. Курились дымки печного отопления. Над всем этим возвышался белоснежный Богородичный собор, с медно-зелёными куполами. Справа темнела Богатяновка, снискавшая сомнительную славу преступного квартала, ещё дальше – к Дону спускался спутник Ростова – богатый армянский город Нахичевань, слева замерла казачья станица Гниловская. Зимнее солнце клонилось к закату, город медленно погружался в сумерки. Мирную картину портил только отдалённый гул орудийной пальбы, доносившийся с севера. Миша вздохнул и поклонился.

«Ну, прощай, Ростов-папа. Поил ты меня, кормил, таскал за вихры, пытался сделать из меня приличного, оседлого человека. Но почувствовал ром вольный ветер и всё равно упорхнул. Не могу тебе не посочувствовать. Но…живи ещё много лет: сто, двести! Переживи всех: красных, белых, серых, коричневых… Дождись опять вольных, весёлых людей! Прощай!»

Дальше Миша шёл не оглядываясь. Уже в темноте он добрался до станции Батайск. На первом пути стоял белый бронепоезд, с гордой надписью «На Москву!» Миша горько усмехнулся. Сейчас он хотел погреться, да и от чаю бы не отказался. А на Москву…нет, увольте. На вокзале было малолюдно: только казаки-часовые да несколько человек, что, растянувшись, храпели на лавках. Миша подошёл к казакам. Здоровенный бородач заметил его и смерил суровым взглядом.

– Здорово, служивые! Не угостите путника чайком?

– А ты кто будешь?

– Я-то человек. Вы угостите чаем человека?

– Может ты и человек, а уж больно на цыгана похож.

– Ну ладно, ваша взяла! Цыган я и есть. Кочую из Ростова в Екатеринодар, если што…

– Много тут всяких…кочует. А не большевик ли ты часом?

– Вот те крест, не большевик!

И Миша истово перекрестился.

– А чем докажешь?

– Как чем? А знамение крестное – это вам что, фокусы? Большевики ведь ни за что не перекрестятся, они в бога не веруют, а от крестного знамения их трясёт, ровно чёрта!

– И то верно! А что это у тебя за спиной?

– А гитара! Музыкой промышляю.

– Ох ты! Это добре! Тимофеич! Смени меня, пойду вот, угощу человека чаем, да пусть опосля нам сыграет чего-нибудь!

Убедившись, что, во-первых, музыка нужна всем, даже этим суровым часовым, а во-вторых, что в нём признали человека, Миша повеселел. Через полчаса он уже наигрывал казачьи песни двум бородачам и одному усачу и наблюдал, как оттаивают их лица. Казаки стали довольно мелодично подпевать…

«Так и доберусь до Парижа, с музыкой!» – подумал Миша.

Захотев после обильного чаепития прогуляться «до ветру», Миша вышел на перрон и, обойдя бронепоезд, пошёл по путям. Справив нужду и обернувшись, он заметил рядом смутную фигуру. Некто в шинели сидел прямо на рельсах. Лица его не было видно, в темноте мерцал уголёк папиросы. Голова его была обнажена.

«Вот чудак! И не холодно ему», подумал Миша и стал было удаляться. Но тут увидел, как рука незнакомца достала револьвер и стала направлять его дуло прямо себе в рот. Миша похолодел.

– Эй, господин хороший, простите что вмешиваюсь, но, по-моему, это не самая удачная мысль, которая вдруг пришла к вам в голову!

Человек опустил револьвер и обернулся. Он простонал:

– Уйдите. Прошу, прошу, не мешайте мне! Всё опостылело!

Голос этот Мише показался знакомым. Голос был нетрезв, но тем не менее Миша различал где-то не раз слышанные обертона. Он решительно направился к кандидату в самоубийцы, на ходу тараторя первое, что взбредёт в голову.

– Признаться, мне тоже не весело, но я не уверен, что там, за гробом, будет веселее. А вы вот уверены? Ведь нет же решительно никаких доказательств!

Человек задумался. Этого оказалось достаточно, чтобы Миша подошёл вплотную.

– Нет, ну вы только посмотрите на него! На вокзале отличный чай, хорошая компания добрых казаков, а он тут собирается стреляться? Идёмте-ка лучше со мной, я вам сыграю что-нибудь для поднятия духа!

– Чёрт, я вас знаю? – пробормотал человек, удивлённо щурясь на Мишу.

– Чёрт, и это снова вы, молодой человек! Снова здравствуйте! Поздравляю! Вот теперь мы с вами квиты. Забудьте, простите и всё такое. Пойдёмте же к свету!

Миша аккуратно вынул из безвольно упавшей ладони человека револьвер, сунул себе в карман и помог тому подняться. Его обдало перегаром.

– Что вы пили, хорунжий? Самогон? Какая гадость! После ресторанной-то Смирновской! Ну идёмте же, идёмте!

Георгий (а это был он) покорно поплёлся рядом со своим спасителем на тусклый свет одинокого вокзального фонаря.

Январь 1920 г.

В большой каменной станичной церкви Трёх Святителей, где проходило венчание Петра и Надежды, каждое слово молитвы, произнесённой дородным, обладающим густым басом, священником, было слышно и было услышано. Петру казалось, что все святые и ангелы, изображенные на иконах и росписях, внимают этой молитве, смотрят на них, венчающихся, стоящих на белом плате и держащих в руках свечи, и благословляют. Впервые в жизни Петра всё, эту самую жизнь составляющее – походы и битвы, мучительные раздумья о будущем, сожаления о прошлом – отступило перед всепроникающей силой любви. Она, до того робко тлевшая, смутная, неясная, метавшаяся в последнее время от Ксении к Наде и обратно, теперь вдруг вспыхнула в нём ярким пламенем от поднесённого факела. И факелом этим была Наденька, с её невероятным жизнелюбием, щедро расточаемой теплотой, искренностью и радостью. Последнюю неделю, от встречи Нового года до венчания, которое было назначено сразу после Праздника Крещения⁷⁴, они были рядом, погруженные в приятные хлопоты приготовлений к свадьбе, и не было такого предмета, в коем они могли обнаружить несогласие.

Многие однополчане Петра приняли в этих хлопотах живейшее участие, и в их числе полковник Блейш, любимый отец-командир ещё со второго Кубанского похода. Марковцы, находившиеся в станице на восстановлении, были рады хорошему поводу как следует отвлечься от грустных дум и погулять на свадьбе у молодого, но уже столь много прошедшего, пользующегося уважением прапорщика Теплова.

Местные, станичники, конечно же, сразу разузнали о свадьбе. Отношение к вновь прибывшим беженцам и марковцам у местных было поначалу не слишком радушным, и причиной тому были, как узнал Пётр, какие-то политические дрязги, существовавшие между Кубанской Радой и генералом Деникиным. Однако лёд быстро растаял, так как не в обычаях было у гостеприимных кубанцев сердиться на пришлых, особенно на нуждающихся. Общая борьба, общий враг и общая судьба примирили стремящихся восстановить «Единую и Неделимую Россию» добровольцев и казаков, охочих жить вольно, по своим обычаям.

Пётр знал, что Кубанское казачье войско родилось из Запорожцев, утеснённых полтора века назад правительством Екатерины Великой и поставленных перед выбором: служить России на новых южных рубежах или уходить к туркам. Верные запорожцы и стали кубанским казачеством, с честью служа Российской Империи, но вольный дух и кровь предков вновь взыграли в них, когда империя пала. К сожалению, разногласия эти только вредили делу борьбы с большевиками, и многие кубанские части самовольно покинули фронт, не желая сражаться под началом Деникина, что осложнило и без того бедственное положение белых армий. Сейчас же станичный атаман держал венец над головой Петра, а атаманша – над головой Нади, и это всеми воспринималось как должное.

Но в час таинств обручения и венчания всё это совершенно не волновало Петра. Вот они испили вина из чаши, и вино тотчас заставило забурлить молодую кровь Петра, вот священник соединил их с Надей руки, повязав их вышитым рушником, и они стали обходить аналой, а Пете показалось – что целая вечность прошла, прежде чем их руки разъединились, а уста соединились.

Надя, в белом платье до пят и в сатиновом кружевном платке, пунцовая от счастья, смотрела на него, как на бога, а он смущался и не знал куда девать глаз, будучи ослеплён её неожиданно явленной грацией, которую ещё полгода назад не мог разглядеть, словно подслеповатый крот. Выходя из храма, они прошли под скрещёнными саблями боевых товарищей Петра, он услышал восклицания «Любо!» и недоуменно посмотрел на собравшуюся толпу. И если бы он пригляделся, то увидел бы в их глазах многое: и восхищение, и зависть. Но его это совершенно не волновало. Любовь полностью ослепила его, и он видел лишь Надину руку, чистый снег под ногами и синее, бескрайнее небо.

А потом был свадебный пир в большой станичной избе. Откуда-то появился накрытый стол, а на нём скатерть-самобранка, заставленная яствами и горилкой. Петина мама, Наталья Ивановна, важно восседала рядом со станичным атаманом и его супругой, с новым начальником дивизии, седым генералом Канцеровым и полковником Блейшем. Она очень гордилась сыном и оказанным ему почётом. Звучала шумная залихватская музыка в исполнении казачьих песенников и бандуристов: шумел бубен, заливалась трелью свирель, пищали рожки. Казачки в белых, красных, зелёных вышитых платьях словно яркие звёздочки блистали на фоне чёрных и зелёных кителей и френчей мужской половины гостей.

Все мало-помалу пьянели, все, кроме новобрачных, которые пили узвар и смотрели на пир трезвыми глазами. Петр под столом не выпускал ладонь Наденьки, и оба они думали о том, как бы поскорее удалиться, не нарушая застольных приличий. Вот только пока провозглашались тосты «за молодых», уйти было нельзя. Однако вскоре, изрядно захмелев, гости как будто бы забыли о том, что послужило поводом для застолья.

– За Единую, Неделимую!

– За Вильну Кубань!

– За Победу!

– За второй московский поход!

Петя и Надя откланялись. Для них была приготовлена отдельная хата на краю станицы. Они сели в свадебную карету, предоставленную атаманом, и полупьяный кучер, воцарившись на козлах и отпуская сальные шуточки, от которых у Нади щёки становились цвета спелой вишни, укатил их к брачному ложу.

Пётр поднялся ещё затемно, совершенно чумной от событий дня и сладостной ночной неги. Вышел во двор, умылся свежим легким снегом и долго, не мигая, смотрел на розовеющий восток.

«Вот она какая, любовь! И душой вместе, и телом, и в согласии! Так хочу я жить и не расставаться с Наденькой никогда!».

Следом за счастливыми мыслями прокрались тревожные: «А если меня убьют? Как она это переживёт? Ведь любит, и как любит! Говорят, так сильно любить – умом можно повредиться, случись что…»

Пётр ещё раз взглянул на разгорающийся восход. Ночные тучи таяли, небо мало-помалу приобретало нежный голубовато-серый оттенок.

«Нет, так не бывает! Не может в Божьем мире быть кусок свинца сильнее любви! Ведь Бог и есть любовь! И венчаны мы по всем правилам, и убереглись от греха до венчания! Так что всё будет хорошо, всё в руках Божьих!»

Две ладошки мягко легли на Петины глаза.

– Отгадай, кто? – смешно пробасила Надя изменённым голосом.

– Атаманша! – протрубил Пётр, подражая голосу станичного атамана.

– Ах ты! Шельмец! Жену не признаёшь? – зазвенел колокольчиком настоящий Надин голос.

– Же-е-на, – медленно, словно смакуя, произнёс непривычное пока слово Пётр, поворачиваясь.

Долгий, тягучий, сладкий поцелуй надолго запечатал его уста. Потом Надя резко отстранилась, игриво посматривая из-под светлых бровей, и кутаясь в овчинную казачью бурку.

– Чего пялишься, муж ненаглядный? Не нагляделся?

– Не-а! – в тон ей ответил Пётр.

– Пошли, застудишься!

– А согреешь?

– Ишь какой!

Их счастливый смех затих за дверью натопленной хаты. Остальная станица ещё крепко спала, одни лишь старые казачки уже скреблись по хозяйству. Да часовые на постах подпрыгивали, предвкушая смену. Мычали коровы, кричали в курятниках петухи, глухо и редко брехали собаки. Дремала под тонким слоем льда река со смешным названием Сосыка. Земля-кормилица, возделанная упорным трудом многих поколений казаков и щедро кормившая своими дарами полмира, спала и запасала силы для нового пробуждения, новых щедрот. Мирно спала Уманская, не зная ещё своего страшного будущего, которое наступит нескоро, но неотвратимо⁷⁵.

Февраль 1920 г.

1.

Сильный мороз заковал Дон в ледяной панцирь, а людей, неразумно продолжающих убивать друг друга, загнал в помещения, где они, сжигая последние остатки дров и паровозного угля, пытались согреться, и тешили себя надеждой без серьёзных боёв пережить эту страшную зиму. Так поступали и белые, и красные, разделённые рекой. Но их командование имело другие планы. Холода, ставшие традиционным союзником большевиков, давали шанс хорошо обмундированным, сытым и имеющим более высокий моральный дух красным окончательно переломить ход войны. Лёд, сковавший Дон и Маныч, и замёрзшая голая степь были хорошим подспорьем для победоносной конницы Будённого, в их стремлении следовать той же тактике, что принесла им успех в осенних боях. А именно продолжать нажимать на Донцов и Кубанцев, защищавших фланг Добровольческой армии, в надежде, разгромив казаков, прорваться в тыл к добровольцам и, прижав их к берегам Азовского моря – уничтожить. Увы, многие донцы были морально сломлены неудачами и оставлением большей части своих родных станиц, хуторов и столицы – Новочеркасска. Кубанцы же, хорошо понимая, что судьба родного края решается здесь, на берегах Дона и Маныча, были смущены своими же политиками, сеющими недоверие к командованию ВСЮР и лично к генералу Деникину. Многие боеспособные кубанские части бросили фронт ещё осенью, когда он находился далеко от родных станиц, и даже теперь не осознавали опасности своего положения. Фронт удерживали наиболее сознательные и стойкие, но его зыбкое равновесие должно было быть вот-вот нарушено. И командование белых решило ударить первыми.

Георгий, чья казачья сотня охраняла станцию Батайск, стоял на перроне и, выпуская пар изо рта, с удивлением и надеждой наблюдал за разгружающимся эшелоном корниловцев и марковцев. Вот мелькнуло знакомое лицо.

– Эй! Петюня!

Вид друга, с раскрасневшейся от мороза и совершенно счастливой физиономией, несколько сбивал с толку.

– Гоша, ты жив! Как я рад, господи! – Петя стиснул исхудавшего Георгия в своих медвежьих объятиях.

– Жив…. Совсем я, Петя, загрустил, чуть пулю не пустил себе в лоб…

– Ой, что ты! – Петя посмотрел на друга с неподдельной тревогой.

– Да. Нашёлся добрый человек, руку отвёл. Но это дело прошлое. Забыто. Отец в городе остался, вот что плохо…

– Как остался? Почему не выехал?

– А так… Впал в прострацию, из квартиры ни ногой. Пил. Моя часть в Новочеркасске была, после похорон туда помчался, чуть под красный разъезд не попал. Вернулся в Нахичевань, меня сюда определили, на станцию. Сотню твою, говорят, всю порубали. Ну, думаю, после Рождества вывезу отца. А тут, бац, красные уже и в Ростове. Они и сюда прорывались, но мы их отбили. И вот теперь он там, а я тут. Через реку друг на друга смотрим. Последний родной человек, понимаешь?

По щеке Георгия покатилась было слеза, но сразу же заледенела.

– Это дело поправимое! – неожиданно радостно ответил Петя. – Приказ получен – завтра идём отбивать Ростов. И Нахичевань заодно.

– Ты серьёзно?

– Серьёзней некуда. Только вот ты не морозь меня, определил бы куда-нибудь?

– Это мигом! Пойдём ко мне в теплушку, у меня там и кипяток есть, и кое-что покрепче!

Счастливый Петя убежал отпрашиваться у командира полка. Вернувшись, он заявил, что у них есть время до вечера, а ночью они уже выдвинутся на позиции.

В вагоне было жарко натоплено, – позаботился денщик Георгия, Кузьма, пожилой казак станицы Цимлянской, ветеран японской и германской войн. Он встретил друзей, улыбаясь своей щербатой улыбкой из-под густых усищ, козырнул и исчез в своём купе. В вагоне ютилось ещё несколько десятков казаков, свободных от караульной службы. Георгий открыл дверь своего купе, достал штоф водки, рюмки, быстрым и точным движением разлил.

– Рябиновка! Казачья, дюже крепкая, даже в такой мороз согревает!

Петя вновь – рот до ушей – улыбался. Георгия это немного озадачивало. Как может быть сейчас так счастлив человек белой идеи, да ещё и перед боем?

– За победу! – произнёс Петя, опрокинул полрюмки, крякнул, скривился было, но затем, когда настойка запекла нутро, вновь вернул на лицо свою идиотскую улыбку.

Георгий не выдержал:

– Слушай, Петюня, а чего это ты у нас так светишься, прям блаженный?

– Женился я, Гоша.

– О как! Тогда понятно! Надя?

Петя кивнул.

– Завидую тебе, друг. Удалось хоть с молодой женой немного пожить?

– Неделю. Потом нас под Ейск бросили, там местные большевики народ подбили восстать. А теперь вот сюда.

– А где семья?

– Пожили в Уманской, и я дальше их отправил, за Кубань.

– Что так? В победу не верится?

Петя вздохнул. Улыбка его немного сошла с лица.

– Знаешь, Гоша, я таким вопросом после отступления от Москвы не уже задаюсь. Как Богу угодно будет. Но я теперь человек семейный, и позаботиться о семье должен. Уманская и другие станицы уже переполнены беженцами. А за Кубанью просторней. И теплее. И тиф не так свирепствует.

– Понимаю. Словом, ты счастлив! Да?

– Гоша, не во мне дело. Когда рядом человек, которого ты счастливым можешь сделать, вот тогда и у самого на сердце хорошо.

– А Ксения? Могло ли быть по-другому?

Петя совсем нахмурился.

– Наверное, могло. Наверное, я мог вместо неё в том проклятом селе пулю получить. Если ты об этом…

Георгий тягостно вздохнул.

– Извини, Петя. Не могу сдержаться! Просто чёрт за язык дёргает. Смотрю на тебя и зависть берёт! Вот прям душит, чёрная! А ещё с тобой я хочу в Ростов, отца спасти. Но не могу, приказ у меня тут торчать.

Голос Георгия дрожал, он судорожно тискал одну свою ладонь другою. Петя отвечал спокойно:

– Гоша, если город возьмём, я его разыщу и тебе доставлю. Клянусь честью. А завидовать? Чему? Ты тут в тепле останешься, а нам ночью по морозу через Дон наступать. Расчёт на то, что красные не ждут. Ведь от мороза такого на посту даже десять минут не простоишь. А?

– Петя, ну дурак я, что с меня взять? Слишком долго во мне копилось, понимаешь? Донцы мои, казаки верные, с которыми я в походах сроднился, все полегли. Мать и сестра в могиле. Над отцом там, поди, красные сволочи издеваются, а то, может, он уже и не жив.

– Всё понимаю, Гоша. Но рук опускать нельзя. Унывать нельзя. Уныние – это грех смертный. Я в отступлении, считай, каждый день падал и себя, как барон Мюнхгаузен, за волосы вытаскивал. И Бог не оставил. Он с теми, кто верит.

Георгий всегда был поверхностно набожным. Как и его отец, в противоположность сестре и матери. Хотел было возразить, что вот их-то, свято верующих, Бог и не уберёг, но уже знал заранее, что ответит Петя. И просто махнул рукой и налил ещё рябиновки.

Проболтали до вечера. Петя больше не пил, готовясь к ночному маршу. Георгий же захмелел изрядно, язык его развязался, он долго и горестно рассказывал о тяжёлых боях его сотни, о героизме и мужестве казаков, и об их же слабостях, нестойкости при понесённых поражениях, колебаниях мятежной казачьей души, вечно выбирающей между служением и свободой. Под конец он задремал и не заметил, как Петя ушёл.

Ночью, когда от мороза звенел даже воздух, марковцы, построившись на станции, двинулись к берегу Дона, чтобы атаковать Темерник, прилегающий к вокзалу посёлок рабочих и железнодорожников. Левее, на станицу Гниловскую, наступали корниловцы, ещё левее, от Азова на Елизаветинскую и Обуховку – дроздовцы. Донцы атаковали с тыла, от Ольгинской на Аксайскую. Утренний туман скрывал до времени наступающих. И лишь когда грозное «Ура» раскатилось под самым носом у красных, раздались запоздалые ответные выстрелы.

2.

Пётр Теплов со взводом марковцев уверенно продвигался по вымершей Большой Садовой в сторону Богатяновского. Выстрелы смолкли, ошеломлённые внезапным наступлением белых красные утекли на север. Трескучий утренний мороз к полудню немного ослаб, но всё же продолжал щипать за щёки. Жители не показывались из своих квартир, никто не приветствовал белое воинство. Переходя из рук в руки, потеряв часть своего огня, унесённого ушедшими в эвакуацию, город словно бы пребывал в оцепенении, запрятав свою душу поглубже в тихие дворики. Мелькали серые, местами закопчённые стены домов, разбитые витрины. Красочные некогда вывески кафе, ресторанов, магазинов, гостиниц были сорваны и валялись на тротуаре, либо безжизненно свисали со стен в неестественном положении. Ничего из того, что составляло прежнюю славу Большой Садовой улицы, славу ростовского купечества – не пребывало в целом виде, носило следы жестокого и бессмысленного погрома.

Пётр чувствовал, что с городом произошло что-то страшное, необратимое. Отметая невесёлые мысли, он со своим отрядом бодро топал в направлении Нахичевани, надеясь разыскать Гошиного отца.

Бой за город был коротким. Мало кто оказал сопротивление, большинство красноармейцев было захвачено в врасплох, «тёпленькими», греющимися по домам. Колонны пленных то и дело попадались навстречу. Не зная, что с ними делать, белое командование направляло их всех в Богатяновскую тюрьму, и без того заполненную арестованными накануне советской властью. Последних автоматически выпускали, не разбираясь – кто сидит и за что.

Одна такая колонна поравнялась с Петиным отрядом как раз на перекрёстке Большой Садовой и Богатяновского, у величественной Покровской церкви⁷⁶. Вглядываясь в хмурые лица бредущих красноармейцев, Петя был удивлён их выражением полнейшего равнодушия к собственной участи, словно не живые люди были перед ним, а куклы. Попадались физиономии совсем не русские. То были китайцы, слухи о жестокости которых неоднократно подтверждались в ходе войны. Этих при пленении обычно ждал расстрел. Удивительно было то, что их конвоировали в общей колонне.

Но вот попалось живое лицо. В молодом красноармейце, с надвинутой на самый лоб шапке Пётр узнал Ивана Самохина. Тот зыркал глазами по сторонам, явно замышляя побег.

– Взвод, стой, – отрывисто приказал Пётр. Разыскав в конвое старшего (а это был казак), он обратился к нему, указывая на Самоху.

– Урядник, отдайте мне этого пленного для допроса. Я его знаю. У него могут быть ценные сведения.

– Да забирайте на здоровье, господин прапорщик. Всё равно не знаем, что с ними делать. Говорят, уже тыщу взяли, если не больше.

Удивлённого Самоху грубо, за шиворот, выдернули из строя и толкнули в направлении Петра. Увидев напряженное лицо своего одноклассника, Самоха на мгновение растерялся, но затем вновь напустил на себя вид отпетого хулигана. Его сразу окружили Петины бойцы. Пётр подал им знак отойти.

– Ну, стало быть, ваша взяла, Теплов. К стенке ставить сразу будете, или сперва поговорим?

– Мне некогда, Самоха. Не тебя ищу, сдался ты мне тыщу лет. Просто увидел твою хамскую физиономию, вижу – явно к своим сбежать хочешь!

– Может, и хочу. Только к каким таким «своим»? Мне эти пришлые комиссары – не свои, – внезапно пробурчал Самохин. – Гадами они оказались!

– Кто оказался? – не понял Петя.

– Советская власть, вот кто! Пришли тут, расфуфыренные, конармейцы значит, нажрались как скоты, да замки принялись взламывать, доставать что плохо лежит, да женщин хватать. Город мой изгадили вконец. Хуже вас, кадетов. А что до нас, старых подпольщиков (эти слова Самоха произнёс с гордостью), то значит, обвинили! Мол, что мы тут восстание не подняли в тылу. Дескать, сидели да штаны просиживали, по их мнению. Какой-то гад Пархоменко⁷⁷ разорялся, что нас к стенке всех надо поставить! Сволочи!

– А как же ты тогда в красноармейцы пошёл?

– Так ведь не спрашивали! Винтовку дали, и в строй. Мобилизовали, значит.

– Вот оно что! Знаешь, Самоха, мне тебя жалко. Запутался ты вконец. И мы, буржуи, у тебя, значит, сволочи, и красные, выходит, тоже не свои. Чего же ты хочешь?

– Свободы хочу! Чтобы никто мне не указ! Никакая власть! Работать хочу, на себя.

– Боюсь, Самоха, такой свободы у тебя, как была при Деникине, да и при Государе Императоре, больше не будет. Но я с тобой заговорился. Сейчас уходи, скройся с моих глаз. Не все наши такие добрые, понял?

– Опять ты, Теплов, благородничаешь, доброго разыгрываешь! Но я не дурак, воспользуюсь. Знаю, в спину не пальнёшь.

Отчаяние Самохи, его потерянность, бравада на гране глупости – всё это на миг промелькнуло у него на лице. Не было только благодарности. Потом он резко отвернулся и припустил по Богатяновскому вниз.

– Не стрелять! – резко выкрикнул Пётр, отчего у убегающего Самохи дёрнулись плечи. Он начал петлять, перебегая проспект, словно уворачиваясь от неведомых выстрелов. Добежав до угла Николаевской, обернулся, сделал неприличный жест в сторону марковцев и скрылся за углом.

– Взвод, налево, за мной! – выдохнул Петр. Он до конца опасался, что кто-нибудь из его солдат да выстрелит. Но на их лицах сквозило равнодушие: командир-де знает, что делает! И ещё – сильное желание оказаться в тепле.

Дальнейший путь до первой линии отряд проделал трусцой, один раз вступив в короткий бой с группой красноармейцев, прятавшихся за деревьями в Александровском саду⁷⁸. Последние, потеряв троих, отступили вниз, к Дону.

И вот наконец Петя оказался перед знакомой дверью квартиры Вериных. Дверь носила на себе следы ударов прикладами. Он громко постучал.

– Павел Александрович, откройте!

За дверью раздалась какая-то возня, затем всё затихло.

Петя постучал вновь, ещё более настойчиво.

– Пошли прочь, хамы, быдло, пролетарии! У меня больше ничего нет! – ответили из-за двери.

– Павел Александрович, это я, Петя Теплов, я от Георгия!

Вновь наступила тишина, затем раздался звук отпираемого замка. Дверь приоткрылась, и лицо Павла Александровича, бледное, осунувшееся, с воспалёнными глазами, показалось в проёме.

– Петя? Что ты здесь делаешь, в городе красные!

– Уже нет, Павел Александрович! Мы освободили Ростов и продвигаемся в Нахичевань. Красные отступили. Собирайтесь немедленно, Георгий ждёт вас в Батайске, на станции.

– Радостная весть! Но почему он сам не пришёл?

– Он командует охраной станции, у него приказ. Вы впустите меня?

– Да, конечно, проходи, погляди, что сотворили эти скоты!

Взгляду Пети предстала совершенно разгромленная квартира. На полу гостиной валялась сломанные стулья, посудный шкаф был выпотрошен, старинные напольные часы бельгийского мастера – исчезли. Семейные фотографии были сбиты со стен и лежали, раздавленные, на полу.

– Видишь, каковы? Искали «белого доктора», явно по кляузе какой-то чёрной души. Я едва успел укрыться у соседки, добрейшей Зинаиды Никифоровны, что спасла наши сервизы в восемнадцатом году. Они ворвались и, не застав меня, учинили разгром. Осквернили спальни Елены и Ксении, не остановила их даже траурная обстановка. Разбросали книги, выпотрошили семейный альбом…

Петя сжал кулаки. Не слишком ли он был мягок к этим нелюдям? Самоху вот освободил, а он вполне мог быть среди погромщиков. «Нет, Самоха не мог. Он – ростовец, красный, но всё равно ростовец. А эти – пришлые, чужаки». В спальню Ксении он войти, без разрешения Павла Александровича, не решился. Тот, словно прочитав его мысли, зашёл сам, и вскоре вышел, держа в руках её фотографию.

– Держи, Петя, на память. Молись за её душу. Я знаю, ты глубоко верующий человек, в отличие от меня, грешного. Молись!

Петя взял фотографию и, взглянув на неё, не смог сдержать слёз. С карточки ему улыбалась Ксения, в гимназической ещё форме, чистая, светлая, живая…

– Собирайтесь, Павел Александрович! – произнёс глухо Петя, сдерживая нахлынувшие чувства. Я дам вам провожатых, к вечеру будете в Батайске у сына.

– Так, но… если вы в городе, есть ли нужда собираться?

– Да. Непременно! Не знаю, но отчего-то чувствую, что мы здесь ненадолго…

Девятого февраля части Первого армейского корпуса (корниловцы, марковцы, дроздовцы) по приказу оставили Ростов, пробыв в нём всего три дня. Марковцы отошли к станице Ольгинской, теперь уже навсегда покинув правый берег Дона. Ростов и Нахичевань вновь перешли к красным.

Март 1920 г.

1.

До конца февраля Наталья Ивановна Теплова с невесткой пробирались в Закубанье. Они начали свой путь от Уманской, едва Петра снова призвали на фронт. Двигаясь с беженскими обозами от одной станице к другой, они порою ненадолго останавливались в них, пережидая непогоду – степные бураны, метели, ледяные дожди. Наталья Ивановна предлагала на постое свои услуги швеи, или меняла что-то из личных вещей на продукты. Питаясь скромно, они похудели, осунулись. В некоторых станицах свирепствовал тиф, такие места приходилось обходить стороной. Два раза они чуть было не замёрзли в степи. Кнорринги давно отделились от них, подавшись в сторону Екатеринодара и надеясь сесть там на поезд до Новороссийска. Тепловы же ехали на подводах.

«Тише едешь, дальше будешь» – вздыхала Петина мама.

Вокруг разворачивались картины беженского горя. Местные жители, как и на Дону, делились на казаков и иногородних. Последние ждали прихода красных, и беженцев принимать отказывались. Казаки же больше проявляли расположения, но лишь ненадолго, вскорости начиная тяготиться гостями. Многие, не выдерживая тяжёлой дороги и ударов судьбы, быстро таяли от болезней. За обочинами дорог вырастали одинокие могилки, а то и целые кладбища.

Однажды, переправившись через Бейсуг, они очутились в хуторе Незамайновском, где скопилась колонна беженских подвод. Рядом был монастырь, Свято-Покровская обитель милосердных монахинь. Здесь можно было поесть горячей пищи и передохнуть.

Однако оказалось, что монастырь был переполнен больными. Об этом узнали на подворье. Впрочем, покормить путников сердобольные монахини пообещали, надо было лишь подождать.

Ждать Тепловым было не привыкать. По счастью, выглянуло солнце, и залило подворье монастыря золотистым светом. Здесь совсем не ощущался степной ветер. Надя с удовольствием прохаживалась по монастырю, разминая ноги и поминутно кланяясь сестрам. Наталья Ивановна сидела и грела место на телеге – а вдруг кто-то даже здесь, в святой обители, покусится на их скарб!

До её слуха донеслось молитвенное пение. Кого-то отпевали в храме. Что ж, дело привычное, смерть косила людей ежедневно и ежечасно. Но её внимание привлекла толпа зевак у церковных врат. «Кого-то важного хоронят, небось!» – подумала она, и сдавшись любопытству, приблизилась к людскому толковищу.

– Кого хоронят-то? – шепнула она на ухо пожилой кубанской казачке в тёплом бараньем полушубке.

– А шут его знае! Не бачу. Балакають, шо писатель…с Дону!

Потолкавшись ещё, Наталья Ивановна узнала, что отпевали Фёдора Крюкова⁷⁹. Она опечалилась, так как немного знала его. Он был родом со станицы Глазуновской, оттуда же, откуда происходил её покойный муж. Фёдор Дмитриевич в последнее время стал уважаемым человеком в Ростове, его статьи и рассказы печатались в газетах. Наталья Ивановна и сама почитывала «Донскую речь», со страниц которой порою лилась яркая, сочная, полная родных, донских образов, проза Крюкова.

– Вот, значит, был человек, и не так просто, а целый писатель – и нету, – донеслось до Натальи Ивановны. Говорили два донских казака, видимо знакомые покойного.

– Никого тиф не щадит. Даже писателей.

– От то-то и оно. И даже сумку его не пощадил.

– Какую сумку?

– Так его личную, полевую. Которая при нём была неотлучно. Говорят, в сумке, там только тетрадки были исписанные, что-то он там набрасывал, роман какой небось. Не деньги, бумага простая. И нате, позарился кто-то!

– Небось кого-приспичило, вот и прихватил.

– Да брось, ну это надо совсем уже ничего не соображать!

– Тож верно. Но ведь таких полно кругом, несознательных. Эх, времена! Паскудство одно!

Печальная, Наталья Ивановна вернулась к телегам. Там уже сидела Надя, и хлебала за обе щеки монастырскую похлёбку.

– Держите, маменька, я нам горяченького раздобыла, а вы куда-то запропастились. Остывает уже!

Они пообедали, а тем временем возглавлявшие беженский обоз решили ехать дальше. «Тут ночлега не будет, одни тифозные,» – узнали Тепловы. Уже выезжая через монастырские врата, Наталья Ивановна заприметила одного из говоривших о Крюкове казаков. Тот, воровато оглядываясь, приторачивал к седлу большую полевую сумку, похоже, набитую не то книгами, не то…

«Сумка Крюкова! Роман!» – молнией пронеслось в голове у Натальи Ивановны.

– Эй! – окликнула она казака. Но тот быстро вскочил в седло и умчался быстрее ветра.

Наконец в самом начале марта они прибыли в большую станицу Крымскую⁸⁰. С северной стороны от станицы лежала привычная степь, но с юга уже виднелись небольшие горы. Здесь было тепло, и чувствовалось свежее дыхание весны. На последние сбережения они сняли комнату в домике на юго-восточной окраине станицы, чтобы любоваться горным хребтом и бегущей неподалёку стремительной речкой Баканкой, в твёрдом намерении встретить весну именно здесь. Устроившись, на следующий день они отправились на станичный базар, за продуктами. Через станицу проходила железная дорога на Новороссийск, рядом, на станции, толкалось много народу. Здесь Тепловы узнали страшные новости о поражении белых армий и поспешном отступлении их остатков за Кубань. Люди неспешно переговаривались, роняя тяжёлые слова:

– Чернопогонников, говорят всех порубали, и «дроздов». А Деникин, говорят, – в плену!

– Так ему и надо! Слухал бы нашу Раду, нашу депутацию, так небось и было бы по-другому!

– Красные уже в Екатеринодаре! Сюда идут!

Тревога сжала даже неунывающее Надино сердце. Слёзы капельками скатились на её потемневшие щёки, она замерла на перроне станции, и стала глупо таращиться на разгружающийся вагон, в надежде, что именно оттуда появится вдруг сейчас Петя, живой и невредимый, и обнимет её…

Но это разгружались кубанские казаки, из тех, кто бросил фронт раньше, чем на них в пошла в наступление красная конница. Они были через одного пьяны, и осоловелыми глазами шарили по перрону.

– Пойдём! – дёрнула Надю за рукав Наталья Ивановна. – Нечего тут на виду у этих торчать! Лучше храм божий отыщем, и свечку за здравие Петеньки поставим, помолимся за него!

Храм они отыскали быстро. Войдя в его стены, они попали в иной, несуетный мир. Иконы, свечи, курящийся ладан успокаивали, настраивали на молитву. Высокий пожилой священник, с усталыми, но мудрыми глазами, участливо спросил:

– Беженцы?

– Да, батюшка. Из Ростова бежим.

– Из Ростова… -задумчиво проговорил-пропел батюшка. – А фамилия ваша как будет?

– Тепловы, батюшка. Я Наталья, а это невестка моя, Надежда.

– Вот как! А Пётр Теплов, часом не ваш сын?

– Мой, батюшка! – воскликнула удивлённо Наталья Ивановна.

– Ну так, значит не случайно бог вас ко мне привёл. Отец Афанасий я, у Петра вашего Закон Божий в гимназии преподавал, а позже мы с ним под Екатеринодаром в восемнадцатом году встречались. Непрост, крепок духом твой сын, молитва его глубока, и Бог за ним присматривает!

– Ой, батюшка, спасибо за слова ваши утешительные! Новости мы тут получили, на станции, будто разбили Петин полк красные. Сразу сердечко сжалось тревогою. Помолитесь за здравие сына моего! Я уж вам последнее пожертвую!

И принялась совать отцу Афанасию царский рубль.

– Не приму я от тебя денег, Наталья, – строгим голосом произнёс отец Афанасий. – От всего сердца помолюсь прямо сейчас вместе с вами.

И они молились втроём перед образом Пресвятой Богородицы. Молитва отца Афанасия, будто прямо из сердца исходившая, была обоюдоострой. Обращённая к Богородице, она также и достигала сердец Натальи Ивановны и Нади, смиряя и утешая. Он встали, успокоенные, ласковые.

– Вот, что, сестры, приходите обязательно завтра к исповеди. После службы поведу вас к старцу прозорливому, что живёт тут неподалёку, в уединении. Человек он необычный, Бог ему многое открывает. Может и узрит он, где ваш Петя, что с ним. Мне он тоже очень дорог.

Тепловы в слезах принялись благодарить отца Афанасия. Сама встреча с ним уже казалась чудом, а тут ещё старец! Домой, в свою каморку они возвращались, весело щебеча, словно бы и не было долгой и скорбной дороги, а страшные новости им и вовсе послышались.

2.

В Новороссийском порту дымы торговых и пассажирских пароходов, крейсеров и миноносцев, оставшихся от русского флота, и кораблей флота союзников слились в одно чёрное облако, нависшее над Цемесской бухтой. Вода была серого цвета, такого же цвета было и небо, серыми были окружающие горы, ещё не одевшиеся толком в зелёное, серой была мятущаяся по улицам и набережной толпа, в которой, как при вавилонском столпотворении, смешались в одну массу военные и гражданские, добровольцы, казаки, кавказцы и калмыки, богатые и бедные, аристократы и купцы, священники и крестьяне. Здесь, в небольшом провинциальном городке, с довоенным населением, не дотягивающим до пятидесяти тысяч душ, сейчас словно собралась вся Россия. Не желающая умирать, не имеющая уже воли к сопротивлению, но единственно жаждущая спастись бегством. Город представлял собой гигантскую воронку, втягивающую в себя всё больше и больше беженцев, но имеющий слишком узкое горлышко, чтобы предоставить им всем возможность эвакуироваться. Многие были тяжело больны. Помощь им не оказывалась, и они тихо умирали на улицах, скамейках, на вокзале. Атмосфера парализующего страха действовала на всех, начиная с гражданских беженцев и заканчивая некоторыми политическими и военными деятелями Белого Юга.

Миша Одессит сидел на скамейке напротив губернаторского дома и успокаивал себя тем, что его звезда просто не может закатиться в этом сером, непримечательном городе. Рядом с ним, обхватив голову руками, отчаянно пытался овладеть собой Павел Александрович Верин. Им обоим было нужно на пароход. Между тем с этой же целью, перед большим четырёхэтажным зданием с массивными фигурами атлантов, с увенчанным каменным орлом фронтоном, собралась несметная толпа беженцев. Крики, ругань, проклятия, тяжёлый дух отчаяния подымались над этой толпой. Миша понимал безнадёжность стояния в этой толпе. И поэтому предпочитал наблюдать эту человеческую драму со стороны.

Ещё недавно они вместе с Георгием и его отрядом были за тысячу вёрст отсюда, на станции Батайск, в относительно неплохих условиях. Но фронт покатился. Внезапно они оказались в последнем поезде, отходящем от станции, на которую со всех сторон наступали красные. Героический Георгий хотел принять бой и погибнуть смертью храбрых, но, к счастью для всех, получил приказ от начальства Батайск оставить. Очень быстро они оказались в этой клоаке, которая, видимо, до войны была вполне симпатичным городом у моря. Сейчас Новороссийск напоминал мышеловку, в которой роль сыра играли стоявшие на рейде пароходы. Но на пароходы пускали в первую очередь тех, кому улыбнулось счастье быть близкими к портовому начальству, Черноморскому губернатору, ставке ВСЮР и тому подобной публике.

Георгий пропал. Впрочем, скорее всего он с казаками стоял где-нибудь на позициях, окружавших город. Он оставил своего отца, наполовину сломленного человека, на попечение ему, Мише. И Мише было от этого несладко.

– Чёрт знает что! Почему мы здесь сидим? Надо же что-то делать! Записаться на эвакуацию…

– Идите и записывайтесь! – решительно прервал стоны Гошиного отца Миша. И указал пальцем на многотысячную толпу.

Павел Александрович уныло осмотрел то, на что указывал ему Миша, и вновь закрыл лицо руками. Его трясло.

Миша всё понимал. Но даже покажись сейчас на соседней улице красные, Миша всё равно бы не встал в эту очередь. Он предпочитал ждать. Он ждал знака свыше, который бы привёл в действие его интуицию.

Послышался рокот мотора. Миша увидел приближающийся чёрный кабриолет «Ауди», на двери которого был нарисован трёхцветный шеврон Добровольческой армии в виде латинской «V». В нём сидело несколько больших чинов, среди которых Миша узнал генерала Романовского, в прошлом частого гостя ростовского ресторана гостиницы «Большая Московская». Романовский этот был, на минуточку, начальник штаба самого Деникина.

– Павел Александрович, я вас умоляю, сидите здесь, и никуда не уходите. Я обязательно вернусь с хорошими новостями, не будь я Миша Одессит!

Миша неспеша потрусил вслед автомобилю. Тот уже притормаживал перед домом губернатора, намереваясь въехать во двор. Путь ему преграждала толпа.

– Господа, дайте пожалуйста дорогу генералу Романовскому! – крикнул из авто штабной офицер.

Толпа взревела:

– Позор Романовскому! Масон! Иуда! Предательство! Безобразие! Анархия!

Миша пристроился позади авто. Толпа с непонятной Мише агрессией, похоже, вознамерилась окружить автомобиль и растерзать всех, кто в нём находился, но несколько револьверных выстрелов в воздух охладили её пыл. Автомобиль прорвался во внутренний дворик здания, вместе с Мишей, который умудрился прицепиться сзади и скрючиться в три погибели, держась за сложенный гармошкой откидной верх. Караульные принялись оттеснять людей от въезда и закрывать решётчатые ворота, и на Мишу никто не обратил внимания. Офицеры, сопровождавшие Романовского, прошли внутрь здания, сам же генерал остановился, спокойно достал портсигар и вознамерился закурить. Миша, должно быть, комично выглядевший в своём штатском костюме и с казачьей папахой на голове, очутился прямо перед ним.

– Здравствуйте, Иван Павлович! Какая честь для меня видеть вас в добром здравии, и в полном самообладании, перед лицом этой ревущей и алчущей толпы! Воистину, вы тот гранит, на котором ещё держится наше безнадёжное дело!

Генерал Романовский, казалось, только сейчас очнулся от тяжких дум и недоумённо взглянул на Мишу.

– Кто вы такой, чёрт возьми?

– Я? Разве вы меня не помните? Ах, да, всё так стремительно переменилось! Но всё же, как же можно забыть «Большую Московскую», ужин в вашу честь, если мне память не изменяет, в апреле прошлого года, и меня, скромного исполнителя романсов, Мишу Одессита. Конечно, меня легко забыть! Но я вашу щедрость вовек не забуду. Вы всё заказывали и заказывали песни, а я вам их играл и играл. Помните, «Отцвели хризантемы»⁸¹? А «Как хорошо»⁸²? Вы тогда ещё пустили слезу. А как вы вальсировали с дамой под «Средь шумного бала»?⁸³

– Помню, помню, всё отлично помню, – торопливо оборвал монолог Миши Романовский, – вы чего-то от меня хотите?

– Хочу! – с чувством воскликнул Миша. – Во-первых, хочу выразить вам искреннее сочувствие. Мы все переживаем драму, но вы, вероятно, переживаете её наиболее остро. На ваших плечах неимоверная тяжесть. И я бы рад был бы её облегчить, но…

– А во-вторых? – прищурился Романовский.

– Во-вторых, два пропуска на пароход, для меня и моего друга, гениального доктора Верина. Такие таланты не должны пропадать понапрасну!

– Вы сказали, доктора Верина? Не Павла ли Александровича?

– Именно так!

– Где же он?

– Скромно ожидает за оградой…

– Скромно ожидает, как и подобает русскому. Я его помню, он участник Первого Кубанского похода, мужественный человек. Спас немало жизней. Не буду допытываться, что вас с ним связывает… Вы же – редкостный нахал и плут! Я бы мог отдать приказ вас расстрелять за незаконное проникновение в штаб армии. Но, исключительно ради доктора я, так и быть, окажу вам услугу. Ждите здесь.

Через десять томительных минут Романовский вышел и протянул Мише две бумаги, на которых значилось, что «Подателям сего разрешается погрузка на пароход…», и так далее, с размашистой подписью генерала.

– Не знаю, как вас благодарить, господин генерал…

Романовский посмотрел на Мишу глазами, полными боли. Миша осёкся…

– Знаете, что, Миша, как-вас-там? Напойте-ка мне напоследок «Как хорошо», а?

Миша, пододвинулся поближе к генералу, и тихо затянул:

Как тяжело, как тяжело,

Как тяжело расставаться с тобой;

Не увидать, не услыхать

И не дышать тобою одной.

Да, тяжело, да, тяжело,

Да, тяжело мне расстаться с тобой…

– Достаточно! – резко прервал генерал. На его щеках блеснула слеза. -Да, тяжело. Адски тяжело. Расставаться с Россией, с надеждой… Вы, цыган, человек без родины, никогда не поймёте. Ступайте! И молите своих богов, они милостивы…

Романовский резко развернулся и скрылся в доме. Мише почудилась в его голосе такая обречённость, что ему стало не по себе. Мысль о том, что с генералом случится что-то нехорошее⁸⁴, преследовала Мишу до тех пор, пока он не вышел на улицу, выпущенный недоумевающими караульными. Широкими шагами он направился к Павлу Александровичу. Тот по-прежнему сидел, уронив голову.

– Веселее глядите, мой друг доктор! Билеты в новую жизнь у нас в кармане!

Доктор Верин поднял на Мишу усталые глаза.

– Вы шутить изволите?

– Изволю говорить правду! Нас ждёт Константинополь! И Париж!

И обняв доктора за плечи, Миша расцеловал его неухоженную физиономию.

– И всё это благодаря вам, милейший Павел Александрович!

– Мне?

– Потом объясню! Теперь же покинем скорее эту юдоль скорби…

Толпа же за их спинами продолжала отчаянно шуметь. И, дабы не тревожить больную совесть, Миша в обнимку с доктором поспешил удалиться с площади.

На следующий день они уже делили на двоих крохотный кусочек палубы до отказа забитого парохода. Последний гудок возвестил их прощание с Россией, и горы, окружавшие Новороссийск, вскоре скрылись за горизонтом.

3.

Батальон марковцев с двумя орудиями медленно поднимался в гору. Чуть больше сотни людей, кряхтя и чертыхаясь, двигались по узкой горной дороге. Приказ командира полка – стать на позицию за хутором Липки и не дать обнаглевшим «зелёным» бандам проникнуть в Новороссийск.

«Были красные, были махновцы, а теперь ещё и какие-то зелёные свалились на нашу голову» – примерно так думали рядовые марковцы, закалённые бойцы, выжившие в тяжелейшем бою за станицу Ольгинскую, и отступившие по раскисшим кубанским степям аж до самого моря.

Пётр двигался вместе с другими, понуро уставившись взглядом в каменистую поверхность дороги. Прапорщик, он вновь стал рядовым, потому что некем было командовать. Марковская дивизия две трети состава потеряла в роковом бою под Ольгинской, четыре дня держась против десятикратно более сильного врага, пока не кончились патроны и снаряды. Остатки дивизии, уже практически окруженные красной конницей, готовой порубить всех, всё же вырвались из кольца. Пётр вышел с последним патроном в магазине винтовки, несколько раз чудом избежав гибели, спасая командира дивизии, генерала Канцерова.

Теперь их вновь свели в полк, и отвели на отдых в тыловой Новороссийск, к которому, впрочем, неумолимо и стремительно приближался фронт. Окрестные же горы заполонили банды «зелёных», представлявшие из себя сборища местных беднейших крестьян, дезертиров, беглых уголовников. Основным занятием их были набеги на портовые склады, забитые продовольствием, амуницией и оружием, которое привезли англичане для Белой армии. И чем бедственнее становилось положение последней, тем более дерзко вели себя «зелёные».

Пете было плевать на «зелёных» и на красных. Все его мысли занимала его семья: мама и жена, пропавшие без вести. Едва прибыв в Новороссийск, он кинулся их разыскивать. Ходил в места регистрации беженцев, искал по госпиталям – всё впустую, «в списках не значатся». А в город всё прибывали и прибывали новые толпы. Искать далее представлялось делом совершенно безнадёжным и, как следует помолившись в местном храме, Петя попытался отдать всё на Божью волю. Но тревога за них не отпускала его, лишь изредка отступая перед военными буднями. Буквально вчера их почтил вниманием Главнокомандующий, генерал Деникин. Удивительный человек, которого не сломили страшные неудачи! Он произнёс ободряющую речь, но не как генерал подчинённым, а как старший боевой товарищ, позволив марковцам окружить себя тесным кольцом. В их кругу он объяснял сложившееся тяжёлое положение политическими причинами, и сказал, что ему не в чем упрекнуть армию. Петя, помнивший Деникина ещё по Ростову и Белгороду, растрогался и громче всех кричал ему «Ура!», когда Антон Иванович покидал их, возвращаясь к себе в штабной вагон.

И теперь, медленно взбираясь в гору, Петя вспоминал свой долгий боевой путь. А есть ли то, в чём он мог бы себя упрекнуть? Или упрекнуть своих боевых товарищей, раненых, павших, умерших от эпидемий? Нет, упрекнуть не в чем. Ни он, ни другие не щадили своих жизней в бою, не раз спасали ситуацию в безнадежном положении. Ведь они были «марковцами», носителями имени и духа своего славного основателя и «Первого похода». Да и другие, они тоже сражались до конца. Почему же судьба отказалась к ним так немилосердна? Ведь до победы было рукой подать!

Виноваты политики, – так понял Петя своего командующего. Он не разбирался в хитросплетениях политической жизни, но понимал, что это примерно та же публика, что заставила отречься Государя в трагическом семнадцатом году. Они, как много раз слышал Пётр из уст искушенных товарищей, поставили свои личные амбиции и интересы своих партий выше интересов России и её народов. И проиграли. А армия…

«Мы попытались сделать всё, что в наших силах. И ещё не всё потеряно. Но вот народ, мог ли он пойти за армией? Не дело армии – агитировать народ. Этим должны были заниматься политики. Кубанская рада, Донской казачий круг, Особое совещание⁸⁵… Вот и досовещались».

Пётр подтянулся и ускорил шаг.

Местность вокруг преобразилась. К тропе близко подступили деревья и кустарники. Высились громадами дубы и грабы, между ними рос можжевельник. Вовсю распускались зелёные почки, свежая зелёная трава пробивалась из-под земли. Журчали ручейки, где-то в отдалении шумела горная река. Целый оркестр птиц наигрывал свой неповторимый лесной концерт. И посреди этого царства пробуждающейся жизни угрюмо продолжали пробираться люди, несущие кому-то смерть. А как хорошо было бы поселиться здесь, и жить, мирно, спокойно. Природа настраивала на миролюбивый лад, убаюкивая хищные человеческие инстинкты.

Но, как оказалось, не у всех. Резко прозвучавший выстрел неприятно отозвался в ушах Петра. С его товарища, шедшего с ним рядом в первом ряду, смахнуло пулей фуражку. Оба тут же пали на колено и выстрелили из винтовок наугад, туда, откуда, как им показалось, они были обстреляны. Батальон пришёл в движение, пули, словно злые шершни, загудели в пространстве между деревьями. Затем всё стихло.

Пётя рванулся вперёд. У корней гигантского дуба он наткнулся на труп партизана, одетого в овечий тулуп и обутого в армейские сапоги. Укороченная винтовка, «обрез», валялась рядом. Убитый лежал лицом вниз, пуля попала ему прямо в голову. Его товарищи бросились бежать – Петя видел их спины, мелькающие среди деревьев. Он мог бы выстрелить, но странная вялость вдруг овладела им и сковала движения. Он машинально перевернул убитого на спину. Юное лицо, без усов и бороды, глянуло на него широко распахнутыми глазами. В них отражалось удивление, словно бы убитый вопрошал: как же так? Меня убили? Но меня-то за что?

«Скорее всего, кто-то из местных,» – подумал Петя. Подошедший к нему поручик Сергеев подтвердил:

– Зелёный из местных. Пастушок. Только вместо свирельки – обрез. А так – совсем ещё дитя.

– За что они воюют, эти зелёные?

– За то, чтобы такие как мы с вами, любезный прапорщик, не шастали по их горам.

– Они что, думают, что придут красные и им будет лучше?

Поручик пожал плечами.

– Да ничего они не думают! О том, каковы красные – они ещё ничего не знают. А вот наша власть здесь довольно давно. И, пока мы с вами ходили в героический поход на Москву, в тылу окопалось множество сволочи. Эта сволочь записалась во всевозможные контрразведки и стала мелкими тиранчиками для окрестных поселян. Вот вам и ответ – откуда на нашу голову зелёные!

Петя ничего не ответил. Он прикрыл глаза погибшему пастушку, поднялся, и как деревянная кукла зашагал дальше. Мысли роились, словно пчёлы, но среди них выделялась одна, как самая важная, как матка: «Будь проклята эта война!»

Оставшаяся часть похода прошла без происшествий. Они зашли на хутор Липки и заняли позиции вокруг него. Местные жители из хутора ушли, причём совсем недавно. В домах ещё находили в печах тёплый обед, в спешке оставленный.

«Должно быть, бродят сейчас по лесам, голодные и злые,» – думал Пётр, сидя на завалинке покосившейся мазанки. Перед ним вновь возник поручик Сергеев.

– А между прочим, мы тут нашли неподалёку обелиск! Ещё со времён Кавказской войны. Казаки тут сражались с черкесами⁸⁶.

– А черкесы тут что делали? Каким ветром их сюда занесло?

– Как что? Они тут и жили испокон веков! Ты что, истории не знаешь?

Петя признался, что не знал. Он думал, что черкесы живут гораздо восточнее, в глубине Кавказских гор.

– Так значит, они тут жили, а мы, то есть казаки и русские, сюда пришли, на их землю? – задумчиво протянул Пётр.

– Конечно!

– Значит, всё повторяется. Кто-то живёт тут спокойно в горах, а кто-то приходит к нему с ружьём. И местный житель тогда тоже берёт ружьё, и начинает партизанить. Всё ясно, как божий день.

– Что же вам ясно, прапорщик?

– А то, что это никогда не прекратится, пока вот так вот люди с ружьями приходят на чужую землю. Пока вообще существуют люди с ружьями.

– Ну вы даёте, молодой человек, прямо как Лев Николаевич Толстой! Пацифизм подхватили? Непротивление злу? Самое время!

Пётр прикрыл глаза и ничего не ответил. Мысли его резко переменили направление. Он подумал о Наде. Сердце ему подсказывало, что она жива. И что она где-то неподалёку.

4.

На следующее утро после встречи с отцом Афанасием Наталья Ивановна и Надя вновь отправились в храм. После завершения литургии они остались ждать отца Афанасия, который обещал проводить их к «прозорливому старцу».

Отец Афанасий вышел к ним в сопровождении молодого подьячего. Вид у него был весьма озабоченный.

– Вот что, сестры! Даю вам помощника и час сроку. Собирайтесь в дорогу и приходите сюда. Брать только самое необходимое, чтобы нести на себе. Всё остальное – бросайте без жалости. Дорога наша пролежит через горы, идти будет нелегко.

– А что стряслось, батюшка? – удивлённо воскликнула Наталья Ивановна.

– Казаки уходят. Завтра здесь будут уже красные. Все бегут к порту, в Новороссийск. Дорога забита беженцами. Там уже не пройдёшь, не проедешь. Только через горы путь и остался.

– А старец ваш как же? – озаботилась Надя.

– Так старец как раз и живёт в горах. По дороге к нему непременно зайдём.

Сборы, вопреки женскому обыкновению, заняли меньше часа. Сказалась выработавшаяся привычка к дороге. «Самое необходимое» было давно завязано в узел. Оставалось подобающе одеться, для предсказанного пешего перехода. Подьячий взвалил узлы на свои плечи, и дамы вскоре вернулись к храму. Отец Афанасий уже ждал их, одетый как странствующий монах, в простую рясу, подпоясанную вервием. В руке он держал крепкий дубовый посох.

– Ну, сестры, присядем на дорожку.

Надя заволновалась в предчувствии чего-то необычного. Сердце её, как ей казалось, стучало слишком громко, и всем этот стук должен был быть слышен. Наталья Ивановна оставалось внешне спокойной, в душе же скреблись кошки – последний, едва обжитый приют приходилось оставлять, да идти в какие-то горы, словно дикий зверь. А за горами дальше – море. И что им теперь – утопиться в нём осталось? Так думала, и тут же укоряла себя за уныние и ропот, внутренне смиряясь, она решила полностью ввериться отцу Афанасию. «Как Бог управит» – подумала она.

Они вышли из станицы и пошли по дороге на юг. Дорога сначала была лёгкой, прямой, и пролегала вдоль шумной речки. Навстречу им попадались редкие путники, возы, иногда конные. На них никто не обращал внимания.

Через три часа, уставшие, добрались до другой казачьей станицы. Немного передохнули на подворье у местного настоятеля, выпили кваску. Тут бы и остаться на ночёвку, но отец Афанасий был неумолим – надо идти дальше, чтобы к вечеру добраться до скита старца.

Они пересекли бурную реку по ветхому, качающемуся мостику и углубились в горы. Тут была уже не дорога, а тропа. Она, постепенно забирая вверх, вилась теперь меж огромных деревьев, которых ни Наталья Ивановна, ни Надя отродясь не видели. Кругом были разбросаны покрытые мхом валуны. Река по-прежнему шумела где-то рядом. Надвигались сумерки.

Внезапно отец Афанасий остановился, затем свернул с тропы куда-то вбок, на маленькую тропочку-ответвление. Они быстро оказались прямо на каменистом берегу реки.

– Нам туда, – указал он перстом в направлении противоположного берега.

– По воде? – недоумённо воскликнула Наталья Ивановна.

– Аки посуху, – откликнулся священник. – Снимайте ваши сапожки.

Вода оказалась обжигающе холодной, но, к счастью, едва доходила до колен. С визгами, охами и ахами женщины переправились на другой берег, обтёрлись. Дальше тропинка ныряла в лес, и вскоре закончилась полянкой, раскинувшейся прямо под скалой. В скале зияло отверстие пещеры. Это и был скит старца.

Сам старец, видимо, уже давно их поджидал, сидя на пеньке перед входом в пещеру. Рядом горел костерок, над ним в котле закипала вода. Старец поднялся и приблизился.

– Мир вам, отец Дисидерий! – первым поприветствовал старца отец Афанасий. – Благословите!

– Бог благословит! И вам мир, путники, – неожиданно молодым, красивым и певучим голосом ответил старец.

В сгустившихся сумерках его лицо трудно было разглядеть. Он был высокого роста, с длинной бородой, и судя по лёгкости движений, совсем уж старым не был.

– Вода закипела. Сейчас и чай заварим добрый, с травами. Располагайтесь, братья и сестры во Христе! – провёл он рукой, указав на аккуратные пеньки вокруг костра.

Женщины и отец Афанасий присели, молодой подьячий тут же взялся смотреть за костром. Вокруг внезапно совершенно стемнело, и стало очень холодно. Путники потянули руки к костру.

«Не замёрзнуть бы здесь! Никакого жилья не видно, одна пещера!» – тревожно подумала Наталья Ивановна.

– Не замёрзнете. Огонь и вода согреют. Господь не оставит без крова, – внезапно громко и отчётливо послышался голос старца. Наталья Ивановна вздрогнула. «Прозорливец! Мысли мои читает» – восхитилась и испугалась она одновременно. Теперь она, боясь ненароком подумать не то, стала просто прислушиваться к шуму реки и звукам леса. Вскоре её окутала блаженная дрёма. Всё вокруг стало казаться нереальным. А страшные события последних месяцев – исход из Ростова, бег, непрерывно накатывающие тревоги – отступили куда-то далеко-далеко.

– Что решили, отец Афанасий? – спросил старец у молчащего иерея.

– Наставьте на ум, отец Дисидерий! Ибо он в смятении пребывает. Красные скоро будут здесь. Знаю, что третьей встречи с ними я не переживу.

– То потоп Господь сотворил за грехи наши. Но сказал Господь Ною: войди ты и все семейство твое в ковчег, ибо тебя увидел Я праведным предо Мною в роде сем;

– Ковчег, отец?

– Ковчег. Много железных ковчегов сейчас по ту сторону хребта. Утром туда пойдёте. Но и это не есть спасение. Ты знаешь, о чём я, отец иерей.

– Спасение в Молитве Иисусовой⁸⁷?

– В ней.

Подьячий тем временем разлил ароматный травяной настой по деревянным кружкам. Горячий напиток и впрямь оказался чудодейственным. Тепло разлилось по телу Натальи Ивановны, а у Надежды жар заплясал на щеках. Они обе внимали таинственному разговору двух озарённых духовным опытом людей. Старец продолжал:

– Творил я молитву устную, непрестанную. Теперь по благословению Божьему сделалась она внутренней, умной, самодвижной, всей полнотой водворилась она в сердце моём. Благодатное состояние даёт она, которое никаким словом не описать.

– Сорадуюсь вам, отец Дисидерий. Но мне, грешному, далеко до того. Мысли мои ныне суетные, тревожные. Хотел бы ещё пожить в миру, слово Божье распространяя и милосердию наставляя людей, но как это делать, когда за сан священнический нелюди тебя разорвать готовы. Однажды лишь помощь Пресвятой Богородицы меня от расправы спасла.

– Ещё долго на земле сей, что Россией зовётся, не будет звучать слово божие, и о милосердии здесь позабудут, слабостью её считая. Страшное время сейчас, но впереди грядёт ещё страшнее. Поэтому о ковчеге вам и толкую.

– А как же вы, отец?

– Я-то? Творя молитву сердечную, о своей плоти и о страхах её напрочь забываешь, – усмехнулся старец. Жизнь вечная впереди с Господом, её ли бояться?

– Но церковь…

– Сохранится. В скитах и катакомбах, в сердцах, в душах несломленных. И среди спасшихся, в иных странах.

Воцарилась тишина. Её вскоре нарушила Наталья Ивановна. Набравшись смелости, она спросила старца:

– Отец Дисидерий, за какие грехи мы страдаем? Грешны мы все, спору нет, но вот страшных грехов за собою не помню. Всю жизнь в храме, и дома молилась усердно, с мужем честно прожила, сына воспитала, по заповедям да по преданию жить старалась…

– А ты думаешь, неразумная, что Бог сейчас тебя наказывает? А может быть он тебя спасает?

Наталья Ивановна не сразу нашлась что ответить. Она глубоко задумалась, вспомнив свой путь сюда, совершённый пусть и с трудностями, но несравнимыми со страшной участью иных, замёрзших в степи, умерших от тифа, убитых и замученных лихими людьми.

– То-то! – удовлетворённо заметил старец.

– Благодарю, отец! – выдохнула Наталья Ивановна. Слеза умиления покатилась по её щеке.

– Отец Дисидерий, увижу ли я мужа? – пискнула вдруг Надежда. – Живым, – добавила она.

– Увидишь, – коротко бросил старец. Надя радостно затрепетала.

– Всё, сестры, больше никаких вопросов. Час молитвенный настал. Господу помолимся.

Ночь тем временем окончательно утвердилась в своей черноте. Чаща леса стала вдруг враждебной, словно разом пробудились вокруг злые бесы. Но в самой её глубине, у крохотного, разбрасывающего искры костерка, зазвучала вдруг трепетно на пять голосов Господня молитва. И тьма отступила.

5.

Ранним утром, ещё затемно, Пётр был назначен в пикет. Он этому несказанно обрадовался, потому как больше всего хотел побыть наедине с этим загадочным горным лесом, устав от бесконечных толков о несправедливости судьбы и погибшей России. С пятью другими марковцами он выдвинулся на полверсты вперёд, и там они рассредоточились, заняв сторожевые позиции поперёк тропы.

Пётр прислонился спиной к буку, лесному исполину, имевшему гладкую кору и удобное для сидения место у ствола. Солнце начало освещать местность. Он прикрыл глаза и стал прислушиваться к пению птиц, выдававших трели на все лады. Никогда он ещё не бывал в горном лесу, и когда ещё доведётся? Из памяти всплыли эпизоды из романов Фенимора Купера, прочитанных, казалось бы, вчера. Вот он, настоящий лес, где бродят индейцы и следопыты! Ах, где же ты, где, счастливое детство…

Прошло около часа в блаженном покое. Внезапно в гармоничный фон природы вклинился посторонний звук, как будто бы еле слышимый шорох шагов по прошлогодней палой листве. Открыв глаза и сжав винтовку, Пётр принялся напряженно вглядываться в лесную чащу. Ему показалось, что впереди маячит одинокая фигура человека. Фигура в отдалении словно замерла, почти сливаясь со стволом дерева. Хруст шагов стих. Пётр сделал знак своим бойцам оставаться на месте, а сам аккуратно подался вперёд.

Через сотню шагов оказалось, что «фигурой» оказался сломанный отросток дерева. Вокруг не было ни души. Его посетил приступ жажды и он, стараясь ступать мягко, «по- индейски», направился на шум реки.

Спустившись к реке, Петя зачерпнул в ладони чистой горной воды и поднёс был ко рту.

Сухой щелчок затвора раздался возле самого уха.

«Индейцы,» – отчего-то подумал Петя и осторожно повернул голову. Рядом стояли три бородача, в тулупах и папахах, надвинутых на глаза. Три винтовки воронёными стволами были нацелены ему в сердце.

– Вставай, чернопогонник, руки за голову. И без глупостев, – произнёс густым басом один из «зелёных», повыше и покрепче.

«Глупостев…Как глупо попался, идиот!» – обругал себя Петя и медленно поднялся. Его винтовку поднял другой партизан.

– Теперь топай вперёд. Крикнешь своим – пристрелим.

– Куда? – только и спросил Петя.

– На кудыкину гору. В штаб нашего атамана. Видим, ты птица важная, офицер. Спрашивать будем.

И Петя понуро поплёлся по тропе, прочь от пикета и своих товарищей. Они, похоже, ничего не видели и не слышали.

«Хватятся, искать будут! И попадут в засаду» – загрустил он.

Так он прошагал версту. Его конвоировали двое, третий остался позади. Петя подумал о побеге, но для этого надо было придумать какую-то хитрость. А ничего путного на ум не приходило.

К тому же конвоиры оказались угрюмыми и неразговорчивыми.

– Отпустите, братцы. Я вам зла не делал, недавно я здесь, из-под Ростова отступаю, – попробовал заговорить с ними Петя.

– Рот закрой. Ещё слово скажешь – пристрелим.

– Как бешеную собаку, – веско добавил другой конвоир.

Петя умолк. «Глупо так погибать» – злился он. «Молись,» – ответил ему некто голосом отца Афанасия. «Отче наш…» – забормотал он про себя.

За изгибом тропы показался худой, высокий человек в монашеской рясе. Он был, пожалуй, даже молод, длинная русая борода доходила до пояса. Голубые глаза на иконописном лице глядели с добротой и лаской.

– Мир вам, путники – заговорил он мягким, но сильным, грудным голосом.

Пётр от неожиданности остановился. Винтовки его поимщиков упёрлись ему в спину.

– Опустите своё оружие, братья во Христе. И подойдите для благословения.

Дальнейшее поразило Петра до глубины души. Его конвоиры, как по команде, опустили винтовки на землю и, словно послушные псы, подошли к монаху. Преклонив колена, они поцеловали поочерёдно его протянутую руку. Монах перекрестил их, и произнёс:

– Каинов грех – тяжелейший. А нынче в России Каинов стало, как саранчи. И вы туда же?

– Отец Дисидерий, так ведь приказ атамана у нас, поймать «языка» из чернопогонников, что в Липки зашли. Наши старики и бабы в лесу мёрзнут, а они там харчи наши подъедают, сволочи. Не они ли каины?

– Спорить будешь, Данила? – голос отца Дисидерия стал суров. «Чернопогонники» твои уплывут скоро на пароходах, и духу их здесь не останется. Бойтесь тех, кто придёт за ними. А этого хлопца отпустите. Я его сам расспрошу. Атаману же передайте, что всё, что он хочет знать, от меня узнает. Пусть вечером приходит в скит, потолкуем.

Конвоиры понятливо закивали, и удалились, будто бы их и не было. Пётр остался один на один с таинственным монахом.

– Пойдём со мной, хлопец, вреда тебе не будет, только счастье одно, – усмехнулся монах. Ошалевший от неожиданного поворота событий, Пётр замер, как вкопанный.

– Ну что стоишь, как столп вавилонский? Пойдём. Неужто лица духовного испугался? Счастье, говорю, твоё там ждёт, истомилось уже.

Ласковый тон монаха подействовал на Петю. Молча зашагал он вслед странному легконогому спутнику.

«О каком счастье он толкует? Будто бы шутит, будто бы насмехается? Впрочем, спасибо ему за то, что от партизан избавил. Власть над ними имеет. Может, он с ними заодно? Чудеса!»

– Чудеса не в том, чтобы власть над людьми иметь, а в том, чтобы мочь пробудить в них кротость, смирение и покорность воле Божьей. И способность эта – есть благословение Господне за труды молитвенные и многотрудную аскезу. Так что нечему тут дивиться. – донеслась до Пети речь монаха.

«Старец чудотворный!» Петю охватил благоговейный страх. Его мама в детстве любила читать ему на ночь жития святых. Он воскликнул:

– Простите меня, что подумал о вас дурное. Благословите, отче!

Старец обернулся. Его лицо стало серьёзно.

– Бог простит. Бог благословит! А ты слушай меня теперь внимательно, только для твоих ушей речь моя, больше никому ни слова.

Пётр замер. Сердце учащённо забилось. Он кивнул. Старец глубоким голосом продолжил:

– Покинешь ты Россию на долгие годы. Не унывай. Не печалься. Возвращаться не смей, покуда красное знамя над Кремлём Московским полощется. Вливайся в жизнь заморскую, но храни веру предков, и язык русский передай в чистоте своей детям своим. Запомнил? О той, о которой думаешь, что навек утратил, не терзайся. Она незримо над тобою длань простёрла, за тебя и брата своего молится в месте столь прекрасном, что уму человеческому не представить. Не раз пули от тебя отводила её молитва. Впредь ни о чём не тревожься, кроме как о чистоте души своей. Главное, о семье пекись, и об отце Афанасии, он тебе теперь как родной отец будет.

– Об отце Афанасии? – изумился Пётр. – Где он? Он жив?

– Видишь реку? Перейди вброд и обрящешь то, что потерял, – вновь с ласковой усмешкой произнёс старец.

Не вполне понимая, что делает, Пётр упал на колени перед ним и поцеловал протянутую руку. Затем поднялся и почти побежал в направлении, указанном старцем Дисидерием.

На полянке, что открылась вскоре перед ним, на пенёчках сидели мама, Наденька и отец Афанасий. Он видел, как округляются их изумлённые глаза, как медленно открываются рты…

– Петенька! – радостный, полный изумления и восторга, крик Надюши, казалось, услышал весь окрестный лес…

Тринадцатого марта, организованно отступив и погрузившись на пароход «Маргарита», марковцы и члены их семей отплыли из Новороссийска к берегам Крыма. В городе ещё оставались тысячи беженцев и некоторые боевые части. Последняя драма белого Юга развернулась на следующий день.

6.

Сводно-кавалерийская дивизия, которой командовал генерал Пётр Чеснаков, состояла из громких и гордых, славных в период Российской империи частей: чугуевских улан, мариупольских гусар и других. Полки эти были восстановлены, после краха Императорской армии в 1918 году, горсткой офицеров, служивших в них, уже в составе Донской армии. Сейчас именно эти люди оставались последним щитом между наступающими красными и агонизирующей белой армией, занимая позиции на возвышенностях перед городом.

Хорунжий Георгий Верин со своим отрядом казаков, следуя от Батайска поездом, оказался в Новороссийске раньше, чем прочие части отступающей Донской армии. Последняя, приняв участие в грандиозном кавалерийском сражении в заснеженных степях под станицей Егорлыкской, и не сумев вновь одолеть остервенело сражавшуюся красную конницу Будённого, быстро покатилась на юг. Дух её совсем упал, многие казаки оставляли строй и на свой страх и риск отправлялись по домам, в надежде на милость и прощение победителей. Георгий тоже недосчитался в своей полусотне двух десятков семейных казаков, которые спрыгивали с поезда на ходу или тихо исчезали на станциях. С ним оставалась лишь молодёжь, которой терять было нечего. Вновь раздобывшие коней, они были прикомандированы к дивизии Чеснакова, и теперь со своих позиций напряженно смотрели в обе стороны – на дорогу, из-за которой вот-вот мог показаться враг, и на отходящие от пристани один за одним пароходы с эвакуирующимися.

Время шло томительно медленно. Воображение рисовало толпы красных, вот-вот должных показаться из-за изгиба шоссе. Но они не показывались, лишь беспокоили одиночными выстрелами с большого расстояния. Между тем позиции слева и справа уже были оставлены корниловцами, спешившими на погрузку. Где-то, на флангах, тоже раздавалась стрельба – враг рвался и с других направлений. Панические мысли о том, что их бросили, о них забыли – посещали не одну голову.

Георгий же был спокоен. Он знал, что его отец и новый друг, цыган Мишка – каким-то чудом сумели сесть на пароход и были уже далеко. Он не знал, жив ли Петя, но марковцы уже тоже, кажется, отчалили. Теперь все его оставшиеся родные и близкие находились рядом. Это были бойцы его отряда, двадцать молодых казаков, и он был обязан оставаться с ними до конца, и разделить с ними всё, что им выпадет.

Лишь поздним вечером пришёл приказ отходить. Оседлав коней, они спустились с гор и вступили на улицы города, освещённые отсветами пожаров. Горели невесть кем подожжённые склады. Периодически рвались патроны, давая шум и искры, как на праздничном фейерверке. Сотни пудов обмундирования и боеприпасов, привезённых союзниками – англичанами, бессмысленно уничтожались огнём. Никто ещё месяц назад не предполагал такой катастрофы – и вот она разворачивалась на их глазах.

Наконец, выйдя к причалу, конники стали рассёдлывать коней. Этих верных друзей, разделивших с кавалеристами долгие вёрсты походов, приходилось бросать на произвол судьбы. Люди плакали. Кажется, плакали и лошади, всё понимая.

– Иди, Сметанка, иди…

– Прощай, Лизетта…

– Ну, Дэзи, уходи, уходи, но, пошла!

– Эх, прощевай, Ворон…

Рядом раздались два выстрела. Кто-то, не выдержав, пристрелил своего коня и тут же пустил пулю себе в висок. Никто не выразил по этому поводу никаких чувств сверх тех, что уже терзали душу. Каждый имел право прекратить невыносимые душевные муки, как ему вздумается.

Георгий своего боевого коня оставил ещё в Ростове, отдав в хорошие руки. Тот жеребец, что стоял сейчас перед ним, достался ему совсем недавно и они ещё не успели свыкнуться. Но, глядя сейчас своему коню в отливающий голубым глаз, и он испытывал невыносимую муку, словно в этой тёмной точке сосредоточилось всё то, что ему дорого, вся Родина, которую приходилось отставлять.

Наконец, они пришли к назначенному судну, начали погрузку. Очень скоро небольшой пароход стал крениться, переполненный людьми. Села на него лишь пара сотен из бойцов дивизии, пароходик вдруг отчалил, оставшихся охватило отчаяние.

– Сказали ждать, пришлют ещё катер, – пробежало по рядам. Потянулись томительные минуты.

Внезапно одна из лошадей, спрыгнув с причала, поплыла за отходящим пароходом. Вскоре пароход превратился в чёрную точку на серой глади воды. Лошадь исчезла в волнах.

Подошёл английский катер, но он был слишком мал и вновь смог взять на борт далеко не всех. Оставшиеся, во главе с генералом, колонной двинулись вдоль причалов, в надежде застать хоть какую-нибудь пришвартованную посудину.

Георгий, пытаясь ободрить своих, стал шутить насчёт того, что раз на пароход не берут, видимо придётся снова наступать на Москву. Шутка многим не показалась. Напряжение лишь возрастало.

Ещё один переполненный катер ушёл прямо из-под носа, потом ещё один. На пирсе были разбросаны брошенные вещи: мешки, узлы, чемоданы… Какие-то тени метались в предрассветных сумерках.

У крайнего причала заметили большой пароход, перед которым сгрудилась огромная толпа гражданских. Сдерживая их напор винтовками, на пароход грузились дроздовцы. Толпа попеременно стенала, молила и враждебно гудела, в воздух то и дело взлетали проклятия в адрес военных:

– Всё прос..ли и убегают, сволочи!

– Где ваша честь, офицеры? Под Ростовом оставили?

– Почему драпаете, почему не дерётесь?

– Боже, какая подлость, какой стыд!

Хотя реплики не относились непосредственно к ним, кавалеристы и казаки Чеснакова в полной мере прочувствовали на себе действие старой латинской поговорки: vae victis, «горе побеждённым». Простояв бесцельно перед пароходом и дождавшись, пока он, вновь заполненный под завязку, отчалит, они продолжили свой отчаянный поход.

Между тем рассвело, солнце озарило бухту, город и горы, и принесло первые выстрелы дня. Красные? Уже в городе? Поиск какого угодно судна, хотя бы самой дырявой лайбы так и не принёс результатов. Линия порта закончилась, начался мол, за ним маяк – и всё. Бухта опустела.

Георгий перебирал мысли, словно чёрные бусины чёток, одну за другой. Что осталось? Погибнуть в последнем бою, пустить себе пулю в лоб или сдаться. Последнее он отверг, как сулившее участь худшую, нежели быстрая смерть: про издевательства красных над пленными офицерами и казаками были наслышаны всё. Лучше уж погибнуть с честью.

Остатки дивизии рассредоточились на молу. Уставшие люди стали напряжённо вглядываться в море. Акватория порта опустела. Берег стал казаться враждебным, горы таили угрозу. Спасти их могло только чудо. А чудо мог послать только Тот, в которого, по правде, собравшиеся люди уже не верили.

Но чудо всё же явилось, в виде серого силуэта, показавшегося со стороны города. Это был русский миноносец под Андреевским флагом. Кавалеристы стали истошно кричать, махать руками. Один из чугуевских улан, не выдержав, бросился в холодную воду и, рассекая волны сильными гребками, поплыл к миноносцу.

– Потонет, не доплывёт! – горько и безучастно сказал стоящий рядом с Георгием молодой казак.

– Доплывёт! – отозвался Георгий, как можно более уверенным голосом.

Улан, как видимо плавать умел, и уверенно плыл по направлению к цели. Георгий хотел бы оказаться на его месте, но, к сожалению, на воде держался, как чугунный утюг. Все надежды собравшихся на молу теперь были сосредоточены на отважном пловце.

– Шлюпку спускают! – сообщали самые зоркие.

– Подняли!

– Ура-а-а!!! – Нестройно пронеслось над бухтой.

Миноносец уверенно повернул к ним. Это был «Капитан Сакен» и сам главнокомандующий, генерал Деникин, пришёл на нём, чтобы забрать последних защитников города.

Георгий молча наблюдал, как все его люди прошли на миноносец, и лишь тогда вступил на спасительный трап. Оказавшись на палубе корабля, Георгий ощутил, как огромная гора свалилась с плеч. Но вместе с этим грузом его оставили и последние силы, и чувства. Безучастно смотрел он некоторое время на причалы, на которых всё ещё метались, стенали и слали проклятия оставленные, брошенные люди. Это были в основном члены казачьих семей: матери-казачки, юные девушки, старики и дети… Оставались в городе и казаки. Не поместившиеся на последний корабль, они потянулись в горы в надежде силой пробиться к Геленджику. За ними последовали и гражданские. Дымы от пожаров продолжали подниматься над портом. Вся старая Россия, казалось, догорала на пристани Новороссийска.

Эпилог. Апрель 1992 года.

По улице Энгельса⁸⁸ неторопливой походкой, опираясь на тросточку, уверенно шёл старичок, одетый в элегантный клетчатый костюм и старомодную шляпу. Отчего-то его облик заставлял проходящих мимо ростовчан озираться и недоумевать, мол, это кто такой, такой странный и явно не местный. И дело было не только в качественной одежде, которую ростовские пенсионеры не могли себе позволить, а в особом выражении лица, спокойном и излучавшем достоинство, и неподдельное, живое любопытство.

«Иностранец, турист,» – думали ростовчане. Действительно, кому ещё взбредёт в голову пристально рассматривать обветшалые фасады старых ростовских зданий, вывески магазинов, памятные таблички? Ростовчанам, вечно спешащим по своим делам, некогда было разглядывать собственный город. Да и смысл?

К старичку подбежал суетливый молодой человек в плохо пошитом костюме, с приколотой на груди табличкой. Обогнав «иностранца», он участливо и подобострастно спросил его по-русски:

– Пётр Александрович, вы не устали? Может быть – в такси, и в номер?

– Благодарю вас, Алексей Борисович. Я чувствую себя хорошо и намерен до гостиницы дойти своими ногами. Не беспокойтесь обо мне, – на чистом, но каком-то нездешнем русском ответил твёрдо старик.

Алексея Борисовича можно было понять. Он, один из организаторов научной конференции «История Гражданской войны на Дону 1918-1920 гг. Проблемы изучения», пригласил этого уникального гостя, живого свидетеля тех давних событий, и не откуда-нибудь, а из самого Парижа. Проблема была в том, что дедушке недавно стукнул 91 год, а здесь, в Союзе, столько не жили. Лекция Петра Александровича Теплова должна была состояться завтра. На ней предполагался аншлаг. А вдруг сердце гостя не выдержит чувств, которые наверняка его обуревают? Ведь он-то местный, коренной ростовчанин! Или «ростовец», как настаивал старик. Надо же, вернулся на Родину спустя 71 год! Мало ли что?

Впрочем, старикан выглядел и вправду молодцом. Алексей Борисович махнул на него рукой и скрылся в такси. Его визави спокойно продолжил свою пешую прогулку.

Никто и вправду не мог подозревать, что творилось у него на душе. Пётр Александрович рассматривал город так, как мог бы разглядывать Землю космонавт, вернувшийся домой после нескольких столетий отсутствия. Город сильно изменился, выглядел усталым, потраченным. Узнаваемые здания сильно обветшали, между них выросли новые, неказистые, угловатые – не чета прежним. Но самое главное – изменились люди. Уж в людях-то Пётр Александрович научился разбираться. На большинстве лиц здесь читались сильная суета и озабоченность, при отсутствии понимания, как же, собственно, дальше жить и куда идти.

«Почти как в 1917 году» – подумал он. «Впрочем, нет, в тех, прежних людях было больше глубоких страстей, идейности. А сейчас – так: суета, страстишки. Может, и обойдётся без новой смуты?»

Выйдя на площадь, Пётр Александрович не увидел памятного высокого силуэта Александро-Невского храма, зато приметил массивное здание местного правительства. На флагштоке колыхался трёхцветный национальный флаг, цвета которого в Гражданскую носили на шевронах белые воины, и за которые они отдавали свои жизни.

«Выходит, мы всё-таки победили?»

Но нет, в центре площади нелепой громадой высился памятник красным: вздыбленный конь, всадник в будёновке, рядом бегущие и ползущие красноармейцы, замахивающиеся саблей и гранатой. На памятнике красовалась табличка, говорящая о том, что сооружён он в «честь освобождения Ростова-на-Дону от белогвардейских банд в 1920 году».

«Значит, для властей здесь мы по-прежнему белобандиты. Но ведь пригласили же? Возможно, это такая странная переходная стадия. Куда она приведёт?»

Старые улицы города тоже носили имена революционеров и террористов и, как он выяснил, их не спешили переименовывать. В остальном же Ростов остался таким же как был: сутолочным, торговым, с разномастной публикой, не лишённой жизнерадостности. И здание Госбанка никуда не исчезло, а значит и деньги, и торговля. Почти не было кафе и ресторанов. Но автомобилей прибавилось. Однако в этом им до Парижа ещё далеко.

Пётр Александрович присел на скамейку возле львов⁸⁹. Мысли его утекли в прошлое, в город, который стал для него вторым домом.

В двадцать пятом он с семьёй, после Крымской эпопеи, после Галлиполийского сидения, после долгих мытарств по лагерям беженцев в Сербском королевстве, прибыл в Париж, и с тех пор не покидал его надолго, пережив в нём Вторую Мировую войну, постепенный уход из жизни боевых товарищей, стремительные изменения мыслей, политики, моды, характерные для Европы. Десять лет назад он похоронил Надю. Она умерла так же, как и жила – легко. Их дети уехали в Америку, изредка навещая его, но всё реже и реже. Появились внуки и правнуки. Один из внуков, Петенька, вернулся в Париж и изучает русскую историю в Сорбонне, пишет диссертацию. Вместе они иногда посещают кладбище Сен-Женевьев-де Буа, на котором упокоились мама и Надя, отец Афанасий…

Георгий тогда остался в королевстве Сербов, или Югославии. В Белграде он женился на местной красавице, но его счастью помешала новая война. Он погиб в боях с местными коммунистами, сражаясь в рядах Русского корпуса. Перед самой войной он приезжал ненадолго в Париж, разыскал его, Петра, и познакомил со своим другом, цыганом Мишей, будто бы научившем парижских музыкантов новому стилю, сочетавшему новомодный джаз и цыганскую музыку. Они обедали в ресторане, а Миша играл им свою музыку вместе с ансамблем из местных.

Господи, как это было давно! Они жили тихо, меняя адреса, он несколько лет работал таксистом, потом открыл автомастерскую, Надя с мамой после долгих стараний открыли своё модное ателье. Иногда он пописывал: дневники воспоминаний, стихи. Культурная жизнь русских изгнанников в Париже была очень насыщенной. Теперь его книгу хотят издать в этой новой, очнувшейся от коммунистических грёз России.

Утром он был на службе в старом Соборе, лишённом колокольни⁹⁰, но всё равно родном и узнаваемым. Прихожане неумело, но с большим энтузиазмом крестились, хор стройно пел тропари, но вот священник показался ему ненастоящим, картинным. Словно ещё недавно вместо богослужебного облачения он носил нечто другое… Тем не менее, люди в храм, к Господу, шли охотно, а значит, безбожная власть здесь всё-таки уступила.

Пётр Александрович поднялся со скамейки. Голова немного кружилась, весеннее солнышко напекло голову. Главное, что он наконец здесь, в родном Ростове, вернуться куда мечтал все последние годы, и продлевал себе жизнь этой мечтой…

А назавтра состоялась его лекция. Люди, затаив дыхание, слушали негромкую речь Петра Александровича, ловили каждое слово. Оказалось, что в городе появился даже военно-исторический клуб, члены которого, пошив себе форму корниловцев, марковцев, дроздовцев, проводили реконструкции «Ледяного похода» и сейчас заявились на конференцию прямо в белогвардейской форме. Смотреть на молодых людей со знакомыми чёрными погонами с вензелем «М» Петру Александровичу было до слёз волнительно и, вместе с тем, странно.

С ним общались, кто-то лживо-участливо, кто-то с обожанием и восторгом. Долго и эмоционально аплодировали, просили автографы, словно он был артистом, как Вертинский. После него некие люди со сцены пели песни, будто бы написанные белыми добровольцами, но в действительности, видимо, сочинённые намного позже. Пётр Александрович, во всяком случае, таких песен не помнил. Когда же наконец он покинул этот шумный балаган, оставляющий больше вопросов, чем ответов, то на душе у него стало легче. Видимо, он сделал всё то, ради чего Господь отпустил ему такую долгую жизнь. И ему наконец пора туда, где он вновь встретит Надю. И Ксению. И всех боевых товарищей, погибших на полях Гражданской. И увидев сегодня молодёжь в марковских погонах, Пётр Александрович решил, что всё-таки та борьба и те принесённые жертвы были не зря.

Завтра поезд унесёт его в Москву, до которой он так и не дошёл в девятнадцатом. А позже, самолётом – назад, в Париж. Домой. Здесь же – всё-таки уже совсем другая страна, так не похожая на Россию его юности. И какой ей быть впредь, решать уже молодым.

КОНЕЦ.

Декабрь 2021-Май 2023 гг.

Примечания

1

Большая Садовая – центральная улица Ростова.

Вернуться

2

Таганрогский проспект – ныне Будённовский.

Вернуться

3

Затемерницкое поселение – в начале XX века район Ростова, за рекой Темерник, населённый преимущественно рабочими, эпицентр революционных событий 1902, 1905 и 1917 гг.

Вернуться

4

Нахичевань-на- Дону – в начале XX века – самостоятельный город. Слит с Ростовом в 1928 году в г. Ростов-на-Дону.

Вернуться

5

«Пятёрка» или «Комиссия пяти» – неформальный орган советской власти в Ростове в ноябре 1917 г.

Вернуться

6

Первая линия – в Нахичевани улицы, идущие вверх от реки Дон, называются линиями, по образцу Санкт-Петербурга.

Вернуться

7

Сейчас – ул. Максима Горького

Вернуться

8

Все даты даны по старому стилю.

Вернуться

9

Парамоновы, Асмоловы, Кошкины – богатейшие купеческие семьи Ростова начала XX века.

Вернуться

10

Сырцов Сергей Иванович – большевик, председатель Ростово-Нахичеванского военно-революционного комитета в 1917 году. Расстрелян в 1937 году, как «враг народа».

Вернуться

11

Соборная – центральная улица Нахичевани. Ныне – Советская.

Вернуться

12

Сейчас на месте межи – Театральная площадь и Театральный проспект.

Вернуться

13

Часть Добровольческой армии, сформированная из юнкеров Константиновского и Михайловского артиллерийских училищ Санкт-Петербурга (Петрограда).

Вернуться

14

Донбасс

Вернуться

15

Козьма Крючков – донской казак, георгиевский кавалер, герой Великой войны (1914-1918 гг).

Вернуться

16

Назимов Владимир Фёдорович – русский офицер, в 1917м – помощник командира сформированного в Ростове-на-Дону Студенческого батальона. Командиром батальона был генерал А.А. Боровский.

Вернуться

17

Станицы Александровская и Гниловская – казачьи поселения, ныне посёлки в черте г. Ростова-На-Дону.

Вернуться

18

Речь Боровского историческая, зафиксированная в документах.

Вернуться

19

Станица Аксайская – ныне г.Аксай.

Вернуться

20

Станица Ольгинская, на левом берегу Дона, напротив Аксая.

Вернуться

21

Ул.Верхне-Луговая – сейчас ул. Гусева (Сергей Иванович Гусев, наст. имя Яков Давидович Драбкин – видный ростовский большевик, революционер-подпольщик).

Вернуться

22

ДонЧК – Донская чрезвычайная комиссия, образовалась 28 марта 1918 года. Помещалась на улице Скобелевской, 154.

Вернуться

23

Александро-Невский собор, крупнейший православный храм в Ростове, построен в 1908 году, разрушен в 1930 году. На его месте теперь памятник красноармейцам.

Вернуться

24

Станица Елизаветинская Кубанского казачьего войска (сейчас – Краснодарский край, недалеко от города Краснодар). Здесь и далее – описание действий Добровольческой армии в первом Кубанском (Ледяном) походе, февраль-апрель 1918 года.

Вернуться

25

Покровский Виктор Леонидович – в 1918 году командир Кубанской армии (на деле –небольшой отряд, в марте соединившийся с армией Л.Г.Корнилова).

Вернуться

26

Анабасис – сочинение Ксенофонта (IV век до н.э.) о походе греческого войска в Малой Азии.

Вернуться

27

Баронесса фон Боде – Софья Николаевна де Боде (1897-1918), женщина-прапорщик, доброволец.

Вернуться

28

Митрофа́н О́сипович Не́женцев (1886 – 12 апреля 1918, под Екатеринодаром) – русский офицер, полковник Генерального штаба, командовал Корниловским ударным полком.

Вернуться

29

Бори́с Ильи́ч Казано́вич (1871 – 1943), генерал, накануне штурма Екатеринодара был назначен командовать Партизанским полком.

Вернуться

30

На раннем этапе Гражданской войны большевики называли своих противников кадетами, по названию Конституционно-Демократической партии, представлявшей в основном российскую буржуазию и интеллигенцию.

Вернуться

31

Эрдели Иван Георгиевич (1870-1939) – генерал, в Ледяном походе командовал кавалерией белых.

Вернуться

32

Трёхдюймовка – полевое орудие, калибром 3 дюйма (76 мм).

Вернуться

33

Николаевская больница – Ростовская городская больница, открытая в 1856 году. Сейчас – Мединститут.

Вернуться

34

Генерал Марков Сергей Леонидович, погиб в бою у села Шаблиевки 12 (25) июня 1918 года.

Вернуться

35

Собор Рождества Пресвятой Богородицы (построен в 1860 г.)

Вернуться

36

Сейчас – переулок Газетный.

Вернуться

37

Фотоателье «Макарт» располагалось на ул. Большой Садовой

Вернуться

38

Театр Асмолова – крупнейший ростовский театр, располагался на Таганрогском проспекте. Сгорел в ноябре 1920 г.

Вернуться

39

Даме Сердца

Вернуться

40

Напалков Николай Иванович (1868-1938) – известный хирург, профессор Варшавского университета.

Вернуться

41

Снесарев Андрей Евгеньевич (1965-1937) – русский и советский военачальник, умер в ГУЛАГе.

Вернуться

42

Стихотворение Ивана Алексеевича Бунина

Вернуться

43

Я тебя люблю, я тебя обожаю, я тобой восхищаюсь, мой дорогой (фр.)

Вернуться

44

Известная в Ростове гостиница, позже просто «Московская», построена в 1896 году.

Вернуться

45

Килдерар (котляр) – цыганская этническая группа.

Вернуться

46

Лэутари (рум.) – музыкант.

Вернуться

47

Май-Маевский Владимир Зенонович (1976-1920), русский генерал, в Гражданскую войну командовал Донецкой группой войск, а с мая 1919 г. – Добровольческой армией.

Вернуться

48

Булаткин Алексей Семёнович (1890-1919), полковник, в 1919 г. Командир 1-го Офицерского (Марковского) полка, с января 1919 г. – командир сводного отряда из марковцев и корниловцев.

Вернуться

49

Романс А.Варламова на стихи А.Фета

Вернуться

50

«Директива о расказачивании» от 24 января 1919 года, подписана Я. Свердловым.

Вернуться

51

Шувани, шувихани (цыганск.) – ведьма, колдунья.

Вернуться

52

Таганрогский проспект, 43 (Палас-отель) – сейчас пр. Будённовский, штаб СКВО. Театр Машонкина располагался на месте нынешнего Цирка. Следовательно, эти здания стояли рядом.

Вернуться

53

Балабановская роща – сейчас парк им. Осторовского

Вернуться

54

Бафталовский, Николай Адамович (1893 – 1920) – русский военный лётчик, георгиевский кавалер.

Вернуться

55

Николаевская площадь в Харькове – сейчас Площадь Конституции. В описываемые времена там размещался Собор Св. Николая (взорван в 1930 г.) и здание Дворянского Собрания (разрушено в 1943 г.)

Вернуться

56

Тимановского.

Вернуться

57

Саенко Степан Афанасьевич – в 1919 году активный деятель «красного террора», командир комендантского взвода ВЧК Харькова, лично казнивший десятки людей. В последующем занимал ряд руководящих должностей. Умер в 1973 году. Упоминается в творчестве Велимира Хлебникова, Алексея Толстого, Аркадия Аверченко, Ирины Кнорринг.

Вернуться

58

Кнорринг Ирина Николаевна (1906-1943) – русская поэтесса, из Харькова. Умерла в Париже, в эмиграции. Помимо написания стихов, вела подробный дневник, с 1917 года.

Вернуться

59

Восстание 1920-21 гг. крестьян Тамбовской, Воронежской и Пензенской губерний было жестоко подавлено Красной Амией под командованием Тухачевского.

Вернуться

60

Свято-Троицкий Собор, главный храм Белгорода, вместе с монастырём был разрушен большевиками в 1930 году.

Вернуться

61

Осведомительное Агентство (ОСВАГ) – отдел пропаганды на территории, подконтрольной Вооружённым силам Юга России.

Вернуться

62

Так называлась армия под предводительством Нестора Махно. Махновцы, позиционировали себя как «третью силу» и воевали в разное время и против белых и против красных. Их «идеологией» был анархизм.

Вернуться

63

Речь об отражении наступления и последующем разгроме Ударной группы РККА под командованием военспеца Селивачёва В.И., бывшего генерал-лейтенанта Императорской армии. Группа наступала на Харьков и была разбита в начале сентября 1919 года. После этого Добровольческая армия ген. Май-Маевского начала своё наступление на Москву.

Вернуться

64

Закрыт и разрушен в 20-30 гг.

Вернуться

65

«Непредрешенцами» в белом движении называли сторонников отдать все решения о будущем государственном устройстве России на откуп Учредительному собранию, уже после победы над большевиками.

Вернуться

66

Шкуринцы – бойцы Кавказского корпуса А.Г. Шкуро

Вернуться

67

Смоленский полк – один из старейших полков русской армии. Расформирован в 1918 г. Восстановлен в составе ВСЮР в Воронеже в октябре 1919 г.

Вернуться

68

Романс «Мелодия» на стихи С.Я. Надсона (1862-1887 гг.)

Вернуться

69

Речь о селе Алексеево-Леоново, ныне г. Торез

Вернуться

70

В.Х. Даватц (1883-1944) – в 1919 году гласный Харьковской городской думы, член городской управы и главный редактор газеты «Новая Росссия», до революции – профессор математики Харьковского коммерческого института и высших женских курсов. Впоследствии – видный деятель Белого Движения, соратник барона П.Н Врангеля, автор книги воспоминаний «На Москву» и многих других.

Вернуться

71

Софийский храм, постройки 1912 года, располагался на одноимённой площади (сейчас это Театральная площадь и парк Революции). Разрушен в 30е годы.

Вернуться

72

Братское кладбище – одно из немногих сохранившихся дореволюционных кладбищ Ростова-на-Дону, действующее с 1892 года.

Вернуться

73

Сейчас – станица Ленинградская Краснодарского края.

Вернуться

74

По старому стилю Крещение праздновали 6 января.

Вернуться

75

В станице Уманской по данным переписи 1913 года жило 26 тыс. человек, в 1926 г. – 21 тыс. В 32-33 году большинство населения станицы либо погибло от голода, либо было выселено коммунистами «за срыв плана хлебозаготовок». Опустевшая станица была вновь заселена семьями демобилизованных красноармейцев из Ленинградского военного округа и переименована в «Ленинградскую».

Вернуться

76

Ново-Покровский храм. Построен в 1909 году на средства купца Г.Пустовойтова. Разрушен в 1930 году.

Вернуться

77

Пархоменко Александр Яковлевич (1886-1921) – красный командир, в январе 1920 г. -комендант Ростова. Допустил разграбление города будёновцами, за что был отдан под суд, но после оправдан.

Вернуться

78

Александровский сад – сейчас парк им. Вити Черевичкина.

Вернуться

79

Крюков Фёдор Дмитриевич (1870-1920), русский писатель, журналист и политический деятель. Автор многочисленных рассказов и повестей о жизни донского казачества. Богатый литературный язык его прозы оказался сходен с языком «Тихого Дона» М. Шолохова. Существуют версии, что истинным автором (или соавтором) «Тихого Дона» является именно он.

Вернуться

80

Сейчас г. Крымск

Вернуться

81

Романс 1910 г. Автор Н.И. Харито

Вернуться

82

Романс 1907 г. Автор С.И. Зилоти

Вернуться

83

Романс П.И. Чайковского на стихи А.К Толстого (1878 г.)

Вернуться

84

Романовский Иван Павлович (1877-1920), в Гражданскую войну начальник штаба Добровольческой армии, правая рука А.И. Деникина. Убит в марте 1920 г. в Константинополе офицерами-заговорщиками, возложившими на него всю вину за поражение Белых армий на Юге России.

Вернуться

85

Особое совещание при главкоме ВСЮР – орган, выполнявший роль правительства на территории Белого Юга.

Вернуться

86

В описываемых местах стоял Георгиевский пост, где в сентябре 1862 года чуть более 30 казаков приняли неравный бой с превосходящими силами черкесов.

Вернуться

87

Молитва Иисусова – «Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя грешнаго». В православной мистической традиции, исихазме – постоянное повторение этой молитвы («умное делание») – основная практика, ведущая к обретению многих духовных плодов.

Вернуться

88

Ул. Энгельса – так называлась с 1920 по 1992 год ул.Большая Садовая.

Вернуться

89

Имеются ввиду скульптуры львов у здания Госбанка.

Вернуться

90

Колокольня Собора Рождества Пресвятой Богородицы восстановлена в 1999 г.

Вернуться