# Парад обреченных

Ильдар Русланович Аубакиров

Обрывки фраз, обрывки жизни…

Это дневник, который лежал у каждого из нас под подушкой. Сделать выбор или же нет?

Глава 1: Я не здесь

Утро. Рассвет заставляет открыть мне глаза. Встав с кровати, я пошел в уборную. Мое небритое лицо говорило мне, насколько я отвратен себе. Я почистил зубы, пошел на кухню. Типичная кухня неудачника – немытая посуда, остатки пиццы на столе, все говорило мне пора что-то менять. Вообще, я не люблю понедельники, мне надо было идти на учебу. Вечером я подрабатывал у своей бабушки в магазине. Я доел остатки пиццы и начал одеваться. Надев свое черное пальто, я вышел из квартиры на улицу. Теперь мне следовало ехать в автобусе, 40 минут, в душном автобусе. Осознавать, что ты обречён, жить среди них. Что твои соседи, отцы одноклассников твоего будущего ребенка или отморозки из соседней офисной высотки – что это "они". Что это общество подонков. Что это куча мусора, в которой ты как крыса обречен, копошиться, иначе сдохнешь от голода, ведь нельзя жить в обществе и вне его.


Осознавать, что в твоей душе океан ненависти, не находящий себе покоя, пускающий вслед за первой каплей вторую, третью, ручей, реку, океан мыслей, которые заполняют тебя после размышления над пустяковым явлением в обществе. Мои мысли поглощали меня. Многие мои бывшие одноклассницы были модными. Многие – богинями, общающимися только с "клёвыми" парнями за 20 и с машиной. Многие – выскочками, решившими, что пойдут к успеху. И почти все они смотрели на нас, ровесников, свысока. Они были неприступны. Сейчас, я зачастую встречаю их в родном городе. Выучившихся, вернувшихся, а большая часть – даже не пыталась уехать. И почти все они с колясками, гуляющие по парку с важным видом. Я часто вижу их детей, но я никогда не видел их отцов. Ещё я никогда не видел искренних улыбок на их лицах или материнскую любовь в глазах. Я видел одну из них с коляской, в одиночестве гуляющую по улице, а по щекам её текли слёзы.


Годы спустя она будет заедать рюмку. Затягиваться и смотреть в пустоту. Некрасивая, с плохой фигурой, жёлтыми зубами и поседевшими от нервов волосами. Она будет жаловаться, жаловаться такой же, как и она, матери-одиночке, жизнь потрепала, судьба жестока и прочее. И она никогда не признает себя в чём-то виноватой…

Я развернулся в сторону остановки, голова жутко болела. Каково понимать, что ты незаменим, что кто-то нуждается в тебе? Не всякий может похвастать такой роскошью. Есть и те, кто каждый вечер проводят в глухом одиночестве, пытаясь заполнить внутреннюю пустоту мусором из интернета, или напиваются в обществе себя, тешась надеждами и мечтами… У этих людей нет друзей, нет любимых. Родственники считают их неудачниками из-за их нелюдимости, неудач на работе или проблем с учебой. Эти люди сами себя считают никем. У них нет мечты, нет целей, они ничего не хотят. Им не для кого стараться. Для себя. Зачем? Это как всегда никто не оценит. В случае неудачи они услышат "ну кто бы сомневался" или что-то в этом духе, и закроются еще сильней в своем сером безжизненном мирке, полном тихого отчаяния. Возможность успеха даже не рассматривается.


Слабаки, скажете вы. "Лишь бы пожалели, только этого и просят". Неправда. Есть, конечно, исключения типа несчастных страдальцев, которые хотят внимания. Я же говорю о людях с проблемами, с такими проблемами, которые утянули их в вязкое мрачное болото печали и, лишив возможности двигаться, начали медленно засасывать их в себя, ожидая, когда мутная поверхность топи сомкнется над человеческой головой. Этим людям не нужна ваша жалость. Этим людям нужна поддержка. Простая, человеческая поддержка, искренняя и добрая. Если у вас есть кто-то из знакомых, у кого сейчас не лучший период жизни, не высмеивайте его, а помогите. Будьте нужными друг другу. В наше время тяжело достучаться до людей. Думать и развивать критическое мышление сейчас не модно. Или быть искренним и порадоваться за кого-то. Или просто пойти погулять с хорошим человеком, прочитать интересную книгу. Или по-настоящему любить, уважать людей за настоящие поступки, а не за то, что кто-то выжрет залпом бутылку водки. Кто знает, может сейчас в людях слишком много ненависти и злости, а может, безразличия? Может поэтому и мир такой? Спустя двадцать минут приехал автобус. Я сел на пустое сидение, достал свой телефон и наушники. Каждый человек в толпе – одинок. Никому нет дела до других. Все куда-то спешат, у всех дела, и все дела – важные. Никто из людей никогда не подойдёт к тебе на улице и не скажет: "Эй, дружище, почему ты такой грустный? У тебя проблемы? Давай я помогу тебе, и мы решим их вместе". Никто не подарит девушке цветок со словами: "Это вам. Просто за то, что вы есть". Почему люди не решаются на такое? Потому что никому нет дела до других. Есть только он, его личность, возможно семья. Остальное не важно. И поэтому мир такой. Проехав пару остановок, я вышел. Решил прогуляться. От многой мудрости много скорби и умножающий знание умножает печаль. Да ты знаешь правду, ты подвергаешь всё сомнению, ты прекрасно знаешь и понимаешь, что никакого счастья, нет. Забавно,


мир перед глазами начинал терять краски и приобретал серые тона. Все что ты сделаешь за свою "жизнь" – Ничего.

Всем хочется жить "нормально", все хотят спокойствия и стабильности – это природа человека. Даже те, кому нечего терять, цепляются за общепринятые стандарты жизни, за привычные эталоны бытия.  Открой глаза. Впусти в свой мозг знания. Почувствуй бесконечное величие вселенной и попробуй найти красоту в многочисленных уголках нашего общего дома. Живи хотя бы на долечку интереснее и отвязнее. Надеюсь, это поможет. Я уже дошел до своей квартиры. Открыл дверь, снял свою одежду и лег в кровать. Каждый мечтает о своем. И это в порядке вещей.


Но бывает, что этот процесс мечтания становится чем-то большим, чем обычная мыслительная деятельность. Находясь на уроке/паре/месте работы твои мысли, бывает, улетают в направлении счастья. Мечты о лучшем… Ты все чаще и чаще погружаешься в этот мир, где у тебя может быть все.  Вместо того чтобы в реальной жизни идти к своей мечте я запираюсь в маленькой комнатке у себя в мозгу и смотрю красочные фантастические фильмы.…Наступит ли то время, когда я смогу освободиться от этого и начать жить реальной жизнью? Думаю, каждый из нас перед сном, лежа в своей кровати, не только вспоминает моменты из жизни, анализирует прожитый день, но и мечтает. Мечты о более счастливой жизни, об ответной любви, о полете на Венеру и многомиллиардном наследстве. Я при всех своих возможностях, убиваю свое время на удовлетворение своих биологических потребностей, на всевозможные удовольствия. Я трачу свое время на совершение определенных действий, которые дают мне социальное благо, которые я трачу на результаты совершений других действий, другими людьми.  Целый мир построен на этой системе. Но зачем? Для чего? Есть ли смысл? Нет, смысла нет. Дым сигареты щекотал ноздри. Поднимаясь выше, рассеивался, образуя причудливые фигуры и образы, словно сотканные из тончайших нитей. Снаружи сгущалась ночь. Стоя на балконе, я затягивался своим любимым «Marlboro», получая извращенное наслаждение от бессонницы, мучавшей меня уже третий день. Я сам себе не нужен. Огни города не давали сосредоточиться, сконцентрировать мысли, в голове царил бардак. Периодически щёлкала зажигалка, мне нравилось смотреть на язык пламени, вырывавшийся из «Zippo». Черный корпус с гравировкой дракона – этот подарок на 18-летие, сделанный мне отцом. Я ее бережно хранил. Неудивительно, ведь это была последняя вещь, оставшаяся от отца. Глядя на город, я постоянно вспоминал тот инцидент. Автокатастрофа. Врачи сказали, что смерть наступила от ожогов. Меня тогда трясло от беспомощности. Я мог что-то сделать, но боялся адского жара, объявшего водительское сиденье. А теперь, спустя 2 года, он полюбил проводить время, глядя на пламя свечи или зажигалки. В них ему виделась недоступная людям мощь. Вот и сейчас замер, в задумчивости рассматривая огонёк. Затушив сигарету, вернулся в комнату. Разбросанные вещи, одежда, тарелки, смятые банки энергетиков – квартира была отличной демонстрацией того хаоса, что творился в голове. Хотелось выбросить всё это, все мысли, все вещи, весь мусор и дурные воспоминания – просто сгрести и вышвырнуть из окна. А лучше сжечь. Мне снилось детство. Солнце на чистом небе, такое яркое в глазах ребёнка. Тёплый ветер обдувает лицо. Чувство беззаботности, свободы, радости. Вот я сижу с другом около муравейника. Насекомые внизу копошатся, строят что-то, таскают ветки, камешки и прочий хлам. Друг загадочно улыбается. В его руках я видел зажигалку – стащил, наверное, у отца. Пара неуверенных щелчков и вот уже пламя медленно опускается на муравейник. Маленький огонёк разгорается всё ярче и ярче. Насекомые недоумевают и паникуют – их дом, до некоторых пор казавшийся таким защищённым, вдруг начал рушиться, объятый не на шутку разбушевавшимся жаром. Мне по нраву разрушение. Ты можешь покалечить себя, но не можешь уничтожить себя, можешь убивать себя, но никогда не убьешь. Весьма назойливая, мрачная, правда.  Но это не совсем то, что ты можешь про это подумать, не совсем то, что ты видишь это чуть больше чем страх, но чуть меньше чем ужас, это можно заметить, но невозможно понять, по крайней мере, если тебе 14 или 18. Это повреждение твоего разума, некая травма.  Жизнь – это боль, пока среди нас существуют люди, которые считают, что задают "правильный" ритм и думают, что они короли мира. Хотя на самом деле, просто идут на поводу у тех, кто держит их у основания. Мир – информационная помойка, в которой нет места всем твоим потенциалам и энергиям. У всего есть свой “тон”, и этот "тон" задают тебе, а не ты! А те, кто утверждает, что способен держать свой ритм, быть в своем тоне, подвержен даже большему влиянию этого мусора вокруг нас, который велит думать и делать так, как следует кому-то. Что не так с этим временем? Кажется, все не так. Честность? Мимо. Преданность? Мимо. Верность? Все одноразовое. Обувь на один сезон, фильм на один раз и девочки на одну ночь. Отношение ко всему потребительское, и это постепенно входит в привычку. Что не так с этим временем? Его нет. Ты не успеваешь спать. Потому что либо ты после работы делаешь английский, чтобы сдать экзамены и поступить в университет, либо спишь. Ясен пень, ты никуда не поступишь и умрешь на помойке, если ляжешь спать. Перспектива так себе. Поэтому ты пьешь кофе. Утром, вечером и даже ночью.  Кстати, кофе на вкус – невероятная гадость. Но какая разница. Залей в себя чашку и чеши на автобус. Если очень повезет, то никто не осыплет тебя проклятьями. Если не очень, то хотя бы узнаешь о себе что-нибудь новое. Что бы ты ни услышал, не плачь, потому что ты не тряпка. Если ты тоже не успеваешь. Просто, ну совсем никак. Поэтому ты нервный. Оттого, что ты нервный, ты куришь. На нервы курение никак не влияет, зато на здоровье – очень даже. Поэтому все ходят больные. Раньше умирали от чумы, от испанки, от чахотки, от пули, полученной на дуэли, а теперь умирают от рака легких.


Что не так с этим временем? Оно диктует тебе свои правила. Домой идешь без сил и с вакуумом в голове, а еще с осознанием того, что заработанные деньги тебе не нужны. Тебе вообще ничего не нужно. Можешь попробовать запихать в себя больше умных книжек, посмотреть больше фильмов Феллини. Ну а толку? Что не так с этим временем? Оно правит тобой и оно – твой Бог. Ты пытаешься его догнать, и знаешь что? Ты никогда его не догонишь. Можешь кинуться на стены, размазать свои сопли по страницам бумажных дневников, можешь начать вышивать крестиком. Время всегда будет на шаг впереди тебя, как бы ни было грустно это осознавать. Мой сон прошел, решил выйти из квартиры. Едва освещенная улица. Пронизывающий до костей ветер. Юная девушка брела по переулку. Ее платье, ослепительно белое до сегодняшнего вечера, ныне было лишь призраком былого. Ее молодое прекрасное тело сводила судорога, глаза ранее небесно-голубые распухли от слез, приняв цвет от ярко алых губ, пятна крови напоминали о страшном. Татуировку в виде клубка ниток на левом запястье было почти не видно из-за крови. Серый и мрачный переулок, каких сотни в этом городе казался безжизненным, лишь мерцающий фонарь вновь и вновь возвращал девушку к реальности. Тишина. Стороннему наблюдателю было бы слышно, как струиться кровь темным ручьем на холодный асфальт, потоки жизни, уходящие из безжизненного тела, лежавшего в тени, в конце переулка. Однако сердце девушки все еще билось, кровь буквально в любой момент могла порвать барабанные перепонки своим стуком, заставляя жертву бежать с места происшествия. Мы были незнакомцами, но я чувствовал тепло в её глазах.

Наутро я встретил Эли, и мы отправились ко мне. Она не хотела появляться в своем доме. Элизабет не хотела идти домой из-за ее ревнивого парня. Она была в страхе каждый день, каждый вечер. Он громко зовет ее сверху, заботливо наблюдая за ней по причине искренней преданности и любви, безрассудство близко к совершенству, но ранит так же, как все остальное. Эли еще долго рассказывала про своего парня, но я уже не слушал её. Потягивая сигарету, я погрузился в мысли. Если бы ты могла видеть красоту тех вещей, которые я не мог описать, тех удовольствий, непостоянных развлечений… Она обняла меня. Выпитый виски начал действовать.

– Ты уверена, что хочешь этого?


– Да… милый…– она посмотрела на меня.


– А сколько у нас будет времени?


– Не очень то и долго…


– Зато потом нас ждёт вечность.

Я стал стягивать носок с её ноги, а стянув, встал перед ней на колени и стал целовать оголившуюся ступню, закрыв глаза от наслаждения.


Она откинулась назад на кровати, упав в мягкие подушки, и, так же закрыв глаза, покорно отдалась одним лишь ощущениям.   Руками я полез ей под футболку, поднимая и стягивая эту ненужную одежду с её ароматного тела. Она подняла руки, чтобы помочь, потом опустив их, чтобы стянуть футболку уже с меня. Язык уже, который раз исследовал дорожку от пупка и выше, между её голой груди, всё ощущалось особенно остро. Она прикасалась кончиками пальцев к его животу, пытаясь, преодолевая неудобство, пролезть ко мне под джинсы. Выкинув в сторону остатки её нижнего белья, я прижался к ней всем своим обнаженным телом, было немного холодно, но прикосновения необычайно согревали.


Когда он вошёл в неё, она почувствовала вместе с нестерпимым наслаждением секундную острую боль в сердце и, стоная от удовольствия, заплакала.  Я прижимался к ней животом, продолжая входить всё глубже, целовал её шею, дыша жарким дыханием, чувствовал на губах солёный вкус слёз и не пытался понять, от чего эти слёзы, чтобы всё не испортить. Оргазм достиг их одновременно, сопровождаясь жгучей болью в сердце, эта странная смесь самого яркого и самого чистого удовольствия с ощущением невероятной боли.

Я всегда считал, что человек может быть полностью автономен, что сознание – это близкая к совершенству субстанция, которая способная определять самостоятельно приоритеты, границы и среду обитания. Что человек может полностью контролировать свои источники получения удовлетворения. Я думал, что при условии удовлетворения элементарных физических потребностей человек может быть полностью счастлив, лишь простой установкой на то, что ему ничего не нужно для этого самого счастья.


Предположение основывалось на убеждении, что бесконечные потребности сформированы природой, то есть, внутренней работой организма, либо привиты в процессе социализации – начиная с самого рождения в процессе прохождения различных социальных институтов.

Я отчаянно цепляюсь за свои старые, уютные ценности, за образ жизни, образ мыслей. Вот скажите, как можно любить свою работу и вообще наслаждаться жизнью, если тебе каждый день надо просыпаться по будильнику в половине седьмого утра. Подниматься с постели, одеваться, насильно впихивать в себя завтрак, чистить зубы, причесываться, трястись в переполненном общественном транспорте. Для того чтобы не опоздать на работу, где ты будешь вкалывать целый день, делая немалые деньги, только не для себя, а для какого-то дяди, и при этом еще от тебя будут требовать, чтобы ты был благодарен, что тебе предоставили такую возможность?! Давайте на чистоту, так будто сидим за одним столом на кухне, а под ногами путается котенок, жаждущий внимания, где-то вверху жужжит назойливо муха, а за окном стрекочут сверчки и форточка открыта т.к. душно и воздуха катастрофически не хватает. Беседа, а точнее мой монолог сейчас тоже душный и воздуха мне правда не хватает, дышать забываешь, когда мысль пишется быстро. Так вот… Вы же понимаете, что все люди меняются со временем? Я считаю, что абсолютно все меняются, просто кто-то это закрепляет и внешне, а кто-то сохраняет для себя, закрывая изменения от чужих глаз. Я первый вариант, мне не жалко и не стыдно и даже порою весело менять в себе что-нибудь, а потом наблюдать, как образ развивается, как мысли и чувства раскрываются, и кажется, что не сделай чего-то эдакого, то и не случилось бы чего важного и значимого для меня после. Для меня внешность и внутреннее связаны накрепко, сшиты стальными нитями, изолентой замотаны и сверху забетонированы, ну так чтоб уж наверняка… Потому что хочу, потому что я так чувствую, мне так комфортно и все… больше это никого не должно волновать вроде бы, но волнует, почему? Займитесь своими делами, почитайте книжку. Как приятно копаться в чужой жизни, ведь тогда ты отдаляешь момент разгребания собственных проблем, верно? – верно. Разберись со своими, а после сил и желания за чужие браться уже не будет. И еще у вас нет собственного мнения, как впрочем, у любого человека, ибо мысли – есть ответная реакция на среду обитания. Я уверен, что каждый в своей жизни слышал такие слова: "Моя цель в жизни это найти себя". Сейчас это особенно популярно. Что? Что это вообще значит? Ищут то, что потерялось. И где эти новоявленные философы собрались искать себя? Есть какое-то особое бюро находок?


Души нет. Есть лишь сумма воспоминаний и знаний, накопленных за определенный промежуток времени, который просуществовал индивид.

Я бы с радостью тонул в этом бездонном омуте её зелёных глаз. Часами, днями, годами… Рядом с ней ничего не имело значения. Я ненавидел стрелки на своих часах. Это были самые прекрасные десять часов за очень долгое время. Их не портил даже тот унылый бред, что несли преподаватели абитуриентам, просто моя голова лежала на её коленях. Вечные звонки телефона оставались где-то там, за гранью восприятия. Плевать. Не сегодня. Не в этот день. Никто кроме неё. У меня всего десять часов. Слишком мало света во мраке моей жизни.

– Нам пора идти. – Тихо сказал я. Кто бы знал, чего мне стоило это произнести. Как вскрыть себя тупым кухонным ножом. По её глазам становиться понятно, что и она отгоняла от себя эти мысли.


Мысли о прощании и разлуке. Обнявшись, мы вышли из квартиры.

– Я вообще боюсь влюбляться, потом только страдаешь от этого.


– Нет, страдают люди, из-за привязанности к человеку.

– Меня дома ждут….

– Я тебя провожу.

У нее был сидящий на героине муж, который никакой проблемы своей наркозависимости не видел. Он вообще мало что видел, поэтому регулярно принимал жену то за футбольный мяч, то еще за какой-то предмет, который нужно бить ногами. Вместо того чтобы собрать вещички и подать на развод, она носилась с ним, как с тухлым яйцом. Потому что он без нее не выживет и нельзя бросать человека, которому и так плохо.

– Ты понимаешь, что он тебя убьет или заразит, а может, ты на пару с ним станешь колоться? – взволнованно спросил я

–– Это мой крест! – отвечала она, закатывая глаза. – Он на самом деле не такой, я же помню, какой он был до того, как….

– Этого человека больше нет, понимаешь? У него распад личности, он уже тащит из дома вещи и не интересуется ничем, кроме очередной дозы. Ты не сможешь ему помочь – это не в твоих силах. А вот угробить собственную жизнь ты вполне способна. Ломай свой синдром зависимости и уходи. Лучше одна загубленная жизнь, чем две.

Иногда мне кажется, что впереди, в будущем, царит одна сплошная неопределенность. Когда я понимаю, сколько всего мне нужно для того, чтобы достигнуть того статуса, который позволит мне заниматься любимым делом, мне становится страшно. Меня тошнит, знобит, я ненавижу того, кто возложил на меня эту чудовищную ответственность, ненавижу акт творения, возложивший венец на мою голову. Этот страх выедает изнутри и не дает двигаться дальше. И чем дольше о нем думаешь, тем большую власть над тобой он приобретает.


Однако я чувствую, что просто его игнорировать – это не дело. И если я не пойму, что мне нужно сделать, то в какой-то момент, возможно очень скоро, он заставит меня отказаться как от ответственности за существование, так и от самого существования.


Ведь размазывающийся потолок перед глазами и вечное небытие – это так соблазнительно. Манит, зовет к себе, как теплая кровать, приглашает завернуться в теплое одеяло, не спеша потянуться, свернуться калачиком и заснуть. Навсегда.

Заскочив в небольшую забегаловку, чтобы перекусить, я вдруг увидел знакомое лицо.

Вечно улыбчивый, добрый парнишка с моего класса, уже порядком потрепанный жизнью, пил кофе в углу зала. Спешить мне было некуда, поэтому я, взяв поднос с заказанной едой, подошел к нему. Он, подняв глаза, обрадовано воскликнул:

– Неужели ты? Пять лет с последней встречи. Садись скорее!

Он суетливо стер крошки со стола, промокнул салфеткой маленькую лужицу пролитого кофе и пододвинул стул от соседнего столика. Я видел, что он был рад меня видеть, только смущала его вымученная улыбка.

Я присел, надкусил бургер и заинтересованно замер в ожидании. Сколько его помню, Он много говорил, но всегда интересно и по делу, поэтому не был надоедливым. А тут почему-то повисло неловкое молчание. Я решил взять на себя ответственность начала разговора, но в голову пришла только банальная фраза:

– А ты все тот же.

Это было не так. У него появилась седина на висках, он обзавелся морщинками и серым костюмом с немного помятым воротником. Не было больше симпатичного паренька с серьгой в ухе, в джинсовой импортной куртке, стучащего ночью в мое окно, чтобы попросить сигарет. Был глубоко загруженный работой и проблемами мужчина, такой же как я сам.

Он улыбнулся и спросил:

– Как ты?

– Живой. Ты откуда здесь? Я тут постоянно бываю, а встретил тебя впервые.

Он, что работает неподалеку, когда-то из-за переезда пришлось сменить привычное место. Сейчас трудится в небольшом мебельном магазине.

– Сегодня у главного день рождения, отпустил всех пораньше, устроил корпоратив по этому поводу. А я что? Я не люблю эти корпоративы, поэтому ушел.

Он и в школе не любил праздники. Мы усаживались на забор напротив окон, смотрели на мелькающие огоньки внутри, слушали музыку, пробивающуюся через открытые форточки. Там, в здании царили радость и веселье, а у нас было спокойствие.

– Здесь неплохо кормят, – перебил Костик мои мысли.

– Да, неплохо, – я снова принялся за остывающую еду.

– Как ты живешь теперь? – он смотрел на меня с неподдельным интересом.

«Никак» – хотелось ответить мне. Никак я не живу.

Он достал из кошелька потрепанное фото и протянул мне. На меня смотрели маленький мальчик с большими удивленными глазами и веснушчатая девочка чуть постарше. Ваня был копией отца, даже вечно торчащий хохолок на голове тот же. Катрин, скорее похожая на маму, открыто улыбалась на фотографии. Костик показал на нее пальцем:

– Видишь, без зуба, а все равно довольная.

Он задумчиво посмотрел в окно. Я боялся спросить, что произошло. «Была жена. И двое ребятишек», – пронеслось в голове. Воображение выстраивало нехорошие картинки. Вот почему он такой.. не такой. Он поймал мой вопросительный взгляд и продолжил:

– Я ушел. Пришлось. Давно их не видел.

Ну хоть все живы.

– Жена не пускает?

– Да нет, обстоятельства.

Он замолчал.

Я огляделся, пытаясь найти причину, чтобы сменить тему. На глаза мне попалась уличная кошка. Она, петляя между ногами прохожих, гордо и целенаправленно вышагивала по тротуару. Я привлек внимание Костика, кивнув на нее:

– Смотри какая. И ничто не остановит.

Он неожиданно оживился:

– Они все такие. Ты представляешь, я одну взял себе. Буквально вытащил из-под колес. Она, глупая, хотела дорогу перебежать, а там машины. Беременная, живот по земле волочится, когда ходит. Рыжая, как солнце…

И когда он рассказывал про свою кошку, что она утром будит его, осторожно касаясь лапкой щеки, что вечерами ложится на его колени, пока он работает в сети, что всегда просит, чтобы ее погладили, я вдруг понял, как он одинок. И как цепляется за меня, говоря все быстрее, чтобы я не успел сказать, что мне пора. Я слушал его и наблюдал, как у него подергивается щека, когда он замолкает, как он искренне улыбается, когда я смеюсь над его шуткой, как поглаживает ладонью затылок, когда задумывается. Я смотрел на него, а он все говорил и говорил.

– Слушай, тебе котенок не нужен? Она ж родит на днях. Я тебе клянусь, такой же рыжий будет.

Я, неожиданно для себя, согласился. Он обрадовался и снова повторил:

– Такой же рыжий будет.

Я посмотрел на часы. Он, заметив это, погрустнел.

– Уже уходишь?

– Да, пора. Знаешь что, а давай на выходных мотнемся за город на рыбалку, развеемся.

Он сразу заметно повеселел:

– И правда! Отличная идея, потом котят покажу, выберешь заранее себе как раз. Напиши свой номер, – он достал из кармана маленькую записную книжку и ручку.

Я записал номер и накинул пиджак. Костик добавил на прощание:

– Я позвоню.

Он не позвонил. Я решил, что возится с кошкой или работает. А может и не нужен я ему сейчас, а нужен был именно тогда, когда он один пил кофе в углу зала.

Через несколько после нашей встречи я случайно наткнулся на блокнот с номерами бывших одноклассников и решил позвонить Костику сам. Трубку взяла молодая женщина. Голос ее звучал чуть глухо.

– Алло.

– Здравствуйте, а можно Константина?

– А кто это?

– Мы дружили в детстве.

– Его нет.

Видимо, жена – решил я, он же сказал, что ушел, а номер старый записан.

– Не можете дать его новый номер?

– Нет, к сожалению, не могу.

Она его ненавидит, наверно, он же бросил ее и детей. Это было очевидно, но я все равно спросил:

– Почему?

– Он умер.

Я не сразу понял, что она имеет в виду.

– Что значит умер?

Женщина вздохнула, скорее всего, сочтя мой вопрос глупым, и тихо ответила:

– Разбился на машине. Кошка выбежала на дорогу, он не хотел сбивать. Не смог выкарабкаться, умер в больнице.

Меня будто ледяной водой окатило. Вот куда ты пропал, Костик..

– Когда?

– Два года уже как.

Я молчал. Она вежливо подождала, а потом сказала:

– Вы извините, мне пора, нужно детей забрать из школы и положила трубку.

Я вышел из квартиры, спустился вниз, присел на скамейку во дворе и закурил. Ветер волочил по асфальту целлофановый пакет. Тот то и дело пытался зацепиться за камни и ветки, но ветер не сдавался. Мимо прошла пожилая соседка с первого этажа. Я кивнул в ответ на ее приветствие.

В штанину мне что-то забралось. Я достал вырывающегося, царапающегося котенка и посадил на колени. Он прижался к рукаву, спасаясь от ветра.

Константин не обманул. Котенок был такой же рыжий.

Однажды ты постареешь и не заметишь этого. Старость придёт к тебе молодому и здоровому, тихо зайдёт в комнату, молча сядет в твоё любимое кресло, устроится поудобнее, поправив подушки и начнёт ждать. Ждать пока ты её заметишь. Тебе и в голову не придёт, что она уже пришла, ты ведь молодой, здоровый, только начал жить во всю силу. Только получил работу и съехал от родителей. Машину купил, старенькую, но на ходу, женился или собираешься, закончил училище или университет, открыл холодного пива, включил компьютер, хочешь плюхнуться в любимое кресло, чтобы наконец пожить, но нет, место занято.

Старость придёт к тебе в дом и убьёт твою молодость. Задушит ту птицу свободы, ради которой ты рвал все оковы и безумствовал. Убьёт то, ради чего ты ругался с родителями, убегал из дома, попадал в неприятности и набивал шишки. Просто вычеркнет твою молодость из реальности тогда, когда ты уже всё сделал для того, чтобы начать ей наслаждаться. Ты же только взял разбег, накопил немного денег, оставил школу позади, решил, что сам всему хозяин…

Обидно, но обо всех клёвых вещах, о которых ты мечтал, придётся забыть. Мир вокруг постарел и тянет тебя за собой. Стареньким родителям нужна помощь, деньги надо зарабатывать, за квартиру нужно платить, машину нужно заправлять и чинить, а твоей женщине нужно внимание. Старость взяла тебя за руку и приглашает присесть. По ночам ты начинаешь просыпаться в холодном поту из-за своих взрослых проблем и детские страхи уже не волнуют тебя. Боишься зубного не из-за боли, а из-за счёта, который он тебе выставит. Ты несёшь ответственность. Каждый день ты несёшь ответственность за всё. За себя, за близких, за мир вокруг и вот ты уже читаешь политические новости перед завтраком. Ты думал, что ответственность это весело и это сводится к принятию решений, да не тут-то было. Ответственность заключается в том, что когда возникает проблема, а она случается часто – виноват ты. Делал ты что-то, не делал, не важно – ты крайний. И вот ты уже обзваниваешь всех родных перед тем как вечером выпить пару пива, ведь ты уже не сможешь сесть за руль, если нужно будет срочно вести бабушку в больницу. И телефон ты больше никогда не выключаешь. Начинаешь предугадывать все неприятности и капризы судьбы, перед выездом в магазин проверяешь количество оставшегося стирального порошка и лампочек . На короткий миг молодость возвращается к нам, маяком, разрывающим ночь вечной старости и зажигает наши ледяные сердца. И не только наши. Все дети мира рвут оковы, ломают барьеры и набивают шишки, убегая из дома, грубя родителям и круша правила в попытке добраться до нашей молодости, которая ярко светит им в ночи. Как мотыльки, они летят на свет, обжигаясь и страдая, ударяясь о подростковые проблемы и раннюю старость, готовые на всё, только за один глоток этой молодости. И они его получат. Получат, как и мы, как и миллионы поколений до нас. Не так как казалось и виделось детям, не так как показывают в кино и клипах, но обязательно получат. В этом мире каждый получит свой глоток молодости, потому что истинная молодость вечно живёт у каждого в сердце и никуда не уходит. Никогда.

Приятные воспоминания окутали меня нежным облаком, погрузившим в приятный сон.

– У нас с краном что-то, не поможете?

На пороге стояла полная женщина лет сорока, с некрасивым лицом и в старой затертой одежде. Пробасив эти слова, она шмыгнула и утерла нос грязным рукавом. Я, слегка озадаченный, спросил:

– У вас вроде муж есть?

– А муж… объелся груш, ― то ли с усмешкой, то ли со злобой ответила баба ― слово «женщина» к ней подходило с трудом. ― Поможете?

Я оглянулся на выглядывающую из коридора Веру. Та, расценив уровень угрозы как невысокий, кивнула и продолжила пылесосить. Вздохнув, парень проследовал за соседкой на этаж ниже.

– Вы уж извините, что я вас беспокою, ― продолжала басить тетка. ― А то у нас почти весь дом пенсионеры, даже обратиться не к кому. Вот мы и пришли.


Первое, что я заметил ― не облезшие обои и не голая проводка, а запах. Вонь была тяжелой, ядреной, словно кто-то на кухне варил в кастрюле нестиранные носки. Уже потом, вежливо сделав вид, что он чихнул, парень обвел взглядом прихожую и увидел все эти малоприятные детали. Толстый плешивый кот что-то агрессивно промяукал на чужака и скрылся под шкафом.

– Кого ты там привела? ― заплетающимся языком проорало нечто, лежащее на диване в соседней комнате.

– Кран человек посмотрит, алкаш ты старый! Совсем сбрендил, уже. Вы извините нас.… Вот, посмотрите,… ― извиняющимся тоном проговорила баба и указала на ржавую раковину.

Я опустился на корточки. Причина поломки была найдена быстро, решение ― еще быстрее. Я вспомнил, как мой собственный отец, принимаясь что-то чинить по дому, подзывал меня, чтобы я смотрел и запоминал. Многому он, конечно, не научил, но кое-что в памяти осталось.

– Хозяин, инструменты есть у вас или за своими сходить?

С руганью преодолев заслон в виде жены, в дверях кухни появился грузный небритый мужчина в безрукавке и в спортивных штанах, словно сошедший с самых стереотипных карикатур на алкоголиков.

– Я говорил, сам могу сделать! ― мужчина был слегка пьян. ― Один раз прилег отдохнуть человек, уже всяких молокососов в дом тащит!

– Что ты можешь! Неделю уже можешь, алкоголик! Вы извините нас, я сейчас…

С поразительным для ее габаритов проворством баба шмыгнула в какой-то чулан и достала оттуда чемоданчик с инструментами. Я принялся за дело, стараясь не обращать внимания на едкие комментарии хозяина.

– Ну, кто так делает! Что за молодежь пошла, ничего не умеют! Дай сюда!

Но в тот самый момент, когда мужик протянул свою внушительных размеров ладонь, из крана хлынула вода. Тетка благодарно затараторила, пытаясь всунуть в мою руку мятую купюру.


― Да не надо, спасибо.… Всего хорошего, рад был помочь…

Только оказавшись в подъезде, я вздохнул полной грудью. После соседской квартиры воздух в подъезде казался мне чище алтайского высокогорного.

– Ну что там? ― спросила Вера, встретив его.

– Да так. «В мире животных» с Дроздовым знаешь? Вот это оно.

Короткий пересказ произошедшего приберег на время после ужина,― не хотелось портить аппетит.

– Не представляю, как так можно жить. Люди так не живут, даже свиньи живут лучше, ― от переполнявшего его отвращения парень даже слегка запинался. ― Но мы же такими не станем, верно?

Вера задумалась. Ее круглое личико с забранными назад волосами слегка погрустнело. «Слишком уж серьезно она это восприняла», ― подумал парень и приобнял девушку.

– Да ладно тебе, это я так…

– Слушай, а давай их на новоселье пригласим?

Я посмотрел на нее в надежде увидеть улыбку, но та говорила совершенно серьезно.

– Ты это без шуток?

– Да. Ну, ты только подумай, какая жизнь у людей. Должно же быть что-то радостное хоть иногда!

– Да ну хрен с ними, живут себе и живут, нам-то что?

– А так? ― девушка улыбнулась и, встав на носочки,― иначе она просто не доставала ― обвила меня за шею и поцеловала. Много раз фантасты придумывали секретное оружие, порабощающее людей ― ерунда, все давно уже придумано. Я вздохнул и почесал голову.

Дзинь!

Вера торопливо поставила последнюю тарелку.

– Ну, открывай, ― шепнула она и слегка поправила нарядное платье в цветочек.

Я посмотрел на нее с легкой укоризной, моль – «Ну смотри, сама напросилась».

– Ой, здравствуйте! Спасибо, что позвали!

Вместо бабки в нестиранном халате на пороге стояла аккуратная женщина в стареньком, но чистом платье и по-советски безвкусном колье. Даже небритый алкаш в майке каким-то чудом перевоплотился в относительно приличного мужичка в сером пиджаке и брюках.

– С новосельем! ― засуетилась соседка, вручая Вере какой-то пакет из-под косметики. Сосед вежливо пожал мне руку, хотя по нему было видно, что чистая одежда жжет его хуже огня. От него даже почти не пахло перегаром ― настолько, насколько это возможно для алкоголика с десятилетним стажем.

– Да что ж мы стоим, вы проходите! ― позвала Вера. ― У нас уже все накрыто.

Я, не прекращая таращиться, как идиот, пропустил гостей на кухню. Там уже и правда все было готово: что-что, а готовить Вера любила и умела. В воздухе висела какая-то легкая неловкость ― трудно объяснить, что это было: то ли соседи стыдились чистой и ухоженной квартиры, то ли хозяева стыдились, что затащили их сюда.

– Давайте есть! ― вдруг прервала молчание Вера.

– Какой салатик вкусный, ― протараторила соседка, накладывая себе побольше. ― А помидор пробовала добавлять?

– Ой, я попробую обязательно. А вы готовить любите? ― обрадовалась Вера.

– Я тебе такой рецепт расскажу сейчас…

Разговаривали долго и обо всем. Женщины (почему-то больше не хотелось разграничивать их на бабу и девушку) о кулинарии, хозяйстве, детях. Мужчины ― об автомобилях, хоккее, а уж про политику говорили с удовольствием все четверо. Я сидел, слушал и не верил, что вот эти люди живут в дрянной берлоге с облезшими стенами.


― Пойдем, покурим, ― позвал сосед.

Мы вышли на балкон, и сосед затянулся дешевой сигаретой. На улице было совсем темно, но даже в свете луны было видно, что его глаза ― маленькие, пристыженные, как у мопса ― блестят.

– Я Гальку такой счастливой, поди, лет двадцать не видел, ― проговорил он, старательно не глядя мне в глаза. ― Она ж у меня по гостям не ходит, все дома, то стряпает, то убирает ― да на все рук-то не хватает, а еще я, алкаш безработный.… И чего она еще не бросила меня?

– Валентин Павлович, вы что, ― смутился я.

– Валентин Павлович, ― усмехнулся сосед. ― Я уж и забыл, когда меня последний раз так называли. А Вера у тебя хорошая, ты береги ее.

– Хорошая, ― вздохом подтвердил я. Я присел на хлипкую табуретку, убранную на балкон от греха подальше.

– У вас если начнется, ну это.… Как у нас с Галькой, ― всхлипнул сосед. ― Вы постарайтесь не собачиться. Хоть вы людьми останьтесь. А то сам видишь, ― живем как свиньи, как тараканы какие. А все водка эта.… И видеть ее не могу, и без нее не могу, понимаешь? Руки дрожат, башка болит, думаешь, ну зачем тебе это надо? И все равно пьешь и пьешь как проклятый… Ты, не пей, не пей, парень, скотом не становись…

Сосед, уже не сдерживаясь, плакал. По его синим, небритым щекам текли крупные слезы, оставляя дорожки на грязном, плохо умытом лице.

– Я же когда-то на заводе работал. Меня весь район уважал, приходили к дяде Вале, кому починить чего, кому выточить, кому подлатать.… И Галька тогда красивая была, не то, что сейчас. Ты бы видел ее тогда – коса до пояса, румяная, веселая. Как же так вышло-то, Господи…

Я смущенно похлопал мужика по плечу. Тот всхлипнул, совсем как ребенок, и утер слезы.

– Ты прости меня, дурака, что-то я совсем поник. Пошли, дамы нас заждались нас.


Соседка сидела за столом рядом с Верой. Едва мужчины зашли, она шмыгнула носом и суетливо засобиралась.

– Спасибо, что пригласили! Вера, про рецепт не забудь!

– Не забуду, Галина Николаевна!

– Ну, ты хоть до свидания-то скажи, ― подтолкнула соседка мужа ― беззлобно и даже с какой-то доброй укоризной.

– Пока, ― сосед пожал парню руку. Дверь закрылась.

– Представляешь, а Галина Николаевна в театральном училась, ― тихо сказала Вера, приобняв меня.

Я ничего не ответил. Только поцеловал ее ― так крепко, как только мог.

Быть в этом мире, порою, словно ощущать себя едущим в трамвае. Ты прикипаешь, привыкаешь к некоторым людям, не хочешь с ними расставаться, но они пассажиры и рано или поздно им приходит время, сходить на своей остановке, встречать там своих людей и ты осознаёшь, что никогда больше с ними не увидишься, это поселяет в душе глубокую грусть. И происходит это так незаметно: общаешься с человеком как со своим в доску, ловишь кайф, сидишь до утра, делишься любой мелочью, ощущаешь взаимность. И однажды наступает момент, когда улетучивается то эмоциональное единение, что было между вами. Вы отдаляетесь, реже контактируете и в итоге он сходит на своей остановке, а ты едешь дальше, гадая, кто же доедет с тобой до конечной и зашёл ли такой человек в трамвай вообще.

И вот так все мы друг для друга пассажиры трамвая, как и сами для себя с одной разницей, что мы то точно едем до конечной. Вообще, этот поиск своих людей и расход с теми, с кем не вышло крепких контактов, всё это не является чем-то плохим, но мы грустим, в нашей культуре нет понимания, что это лишь часть нашего бытия как жизнь и смерть и стоит относиться к этому как к данности.

Порой, в одностороннем порядке, приходится отдаляться тебе. И вдвойне грустно, когда ты-то всё это понимаешь, а тот человек и не думает о таком, он просто хочет видеться с тобой, ощущать тот настрой и крепкую связь между вами, какого бы рода она ни была. И хочется просто остаться с человеком, забить на свои векторы и пути и остаться, даже если этот человек никогда не поймёт твоей грусти и одиночества, не поймёт, что такие процессы есть и ты остаёшься с ним, наплевав на них здесь и сейчас. Не поймёт ввиду разных причин. Впрочем, рано или поздно каждый такой человек сам придёт к пониманию, что многие люди ни просто не будут с ним всю жизнь, а что они и не должны с ним быть. Так к чему это я?

После окончания университета у новоявленного врача есть две пути – попробовать остаться в городе и найти работу или стать «земским доктором» – отправиться в село или поселок. «Двадцать два» всегда для меня было роковым числом. Именно в 22 года Вера решила полностью изменить свою жизнь: она переехала в другую страну, а отношений на расстоянии нет, как бы ты не старался, не придумывал себе красивую иллюзию. Вера хотела драйва и новых ощущений, а я был лишь очередным аэропортом для самодостаточного лайнера. Нет желаний, кроме одного – ничего не делать. Нет устремлений, кроме стремления в небытие, – так бы я сказал об этом.

Когда я был маленьким, я часто видел, как мама с папой целуют друг друга. Когда я спрашивал у них, зачем они это делают, они смеялись и говорили, что любят друг друга. А когда я спрашивал: “Значит любовь – это целовать друг друга?” они опять смеялись и гладили меня по голове.

Я родился в Лукау, небольшой деревушке на краю моря. Это было тихое и спокойное место, где царило вечное лето, далёкое от городского шума и суеты, на тот период насчитывающее всего полторы тысячи населения. Деревня жила в основном за счёт морского промысла, и каждое утро сотни матерей провожали своих мужей и сыновей в море.

Тогда у меня было всё, что нужно ребёнку для счастья – у меня было море. А если у ребёнка есть море – ему больше не нужно ничего. Я мог проводить на берегу целые часы, купаясь и загорая, я сидел на пирсе с моей маленькой удочкой в руках, я бегал в порту, с интересом разглядывая лодки. Рыбаки учили меня завязывать морские узлы и закидывать сети, вскрывать раковины, чтобы доставать из них жемчужины, учили определять время, когда наступает прилив и отлив. А ещё я очень любил собирать необычные раковины, и мог пройти несколько километров вдоль берега, собирая их. Именно так я и познакомился с Верой.

Я помню тот летний день в мельчайших подробностях – с утра бабушка попросила меня вынести мусор. “Ты уже большой” – сказала она и вручила мне в руки ведро. Затем я, чувствуя себя настоящим восьмилетним мужчиной, помогал ей чистить овощи для обеда. После обеда я был предоставлен самому себе и решил, что проведу остаток дня в поисках раковин. Я хотел найти раковину оманайта – рыбаки говорили, что они очень-очень старые и очень-очень редкие.

Море. Мне так нравилось смотреть на волны и слушать крики чаек. Мне нравилось заходить в воду по самые щиколотки, а затем смотреть, как вода сглаживает мои следы в песке. Иногда я мог просто перебирать песок руками, присев на корточки.

Я прошёл уже довольно большое расстояние, заглядывая под каждый камешек, но желанной раковины оманайта нигде не было. Я тогда был немного сердит на неё – мне казалось, что раковина специально от меня прячется. Я так пристально смотрел себе под ноги, стараясь не пропустить ничего, что не сразу услышал голос, который спросил: “Привет. Ты тоже ищешь раковины?”

Я поднял голову и замер от удивления – передо мной стояла девочка. Нет, не подумайте, что я их никогда не видел – я видел много разных девчонок, но такой, как она.… В Вере было что-то особенное – что-то, что заставило меня открыть рот и покраснеть.

– Ты чего? – она улыбнулась и прищурила глаза.

– Я ничего. Я. Это. Раковины. Вот.

Я тогда не сразу понял, что изменилось. Позднее, когда я пытался определить, что такое произошло, я ловил себя на мысли что думаю о Катарине, как о маме. О том, что я сделаю всё, чтобы она не попросила, никогда не дам её в обиду, не хочу, чтобы она расстраивалась и всё такое. Только разница была в том, что если в отношении к маме это было как само собой разумеющееся, то к Вере… словом, я просто хотел этого.

– Смешной ты, – она улыбнулась опять.

– Чего? Чего это? Я… я обычный, – буркнул я: – Я раковины собираю.

– И много нашёл?

– Да я одну ищу, она редкая очень. Оманайта…

Так началась наша дружба. Теперь мы вместе гуляли по пляжу, ловили рыбу и собирали раковины. Я узнал, что семья Веры приехала в деревню лишь недавно, о том, что её отец был фермером, а теперь стал рыбаком, но кажется, ему так даже больше нравится. Мы говорили о море, о родителях, опять о море и о тысяче вещей, в которых мы ничего не понимали. Уже тогда я замечал, что мне нравится смотреть на золотистые волосы Веры, нравится смотреть в её карие глаза. Нравится – для меня тогда это было, как нравится вкус мороженного, или крики чаек на берегу. Хотя… Вера мне нравилась больше, чем какие-то чайки, я засыпал с мыслями о ней, а мой юный разум рисовал сцены будущего, в которых мы всегда были вместе.

Я был ребёнком, и любил Веру всей своей детской душой. Спустя два года мы уехали из маленькой Лукау и поселились на севере страны в Шлезвиге – большом и шумном, ин-дус-три-аль-ном (даже сейчас я почему-то не могу выговорить это слово) городе, как называл его мой отец. Он же и был инициатором переезда – хотел дать мне хорошее образование, хотел, чтобы я пошёл по стопам деда и стал инженером. А я плакал и не хотел уезжать, не хотел расставаться с Верой. Но воля отца была непреклонна, и мы уехали. В ночь перед отъездом я убежал из дома, и пришёл к Вере – помню, как с трудом забравшись на второй этаж по столбам, что держали навес перед крыльцом, я тихонько постучал в её окошко, а она открыла мне сразу, как будто ждала. Мы всю ночь просидели на крыше её дома, разглядывая звёзды и обещая не забывать, друг о друге. Я сказал Вере, что обязательно вернусь.

В Шлезвиге моя жизнь резко изменилась – теперь пять дней я жил не дома, а в училище, и целый день проводил за книгами. Мы изучали множество наук, но больше всего математику, механику, физику, гидравлику, баллистику и геометрию – все наши учителя говорили, что недалёк тот день, когда наша профессия станет самой нужной и самой почётной. На выходные нас отпускали домой.

Так прошёл мой первый учебный год. Я с нетерпением ждал лета – меня должны были отправить на все 2 месяца в Лукау, к бабушке. И к Вере, но этого не произошло – меня, как и почти всех учеников по настоянию руководства Университета Инженериума отправили в детский военно-подготовительный лагерь, где мне предстояло провести 62 дня, просыпаясь в шесть утра, занимаясь спортом и обучаясь обращению с пороховым оружием. Несмотря на все мои мольбы, отец по-прежнему был строг – он сказал, что посещение таких лагерей будет учитываться по окончании училища и поможет мне поступить в университет.

А затем прошёл ещё один год. И ещё один. А затем я окончил училище и поступил в университет, как того хотел отец и три года изучал военные машины. А затем пришло письмо от бабушки, которая жаловалась на здоровье и очень хотела бы увидеться со мной. Я выпросил двухмесячный академический отпуск. Мне было шестнадцать лет, и я возвращался в Лукау. Я возвращался к Вере. Поезд остановился на маленькой станции Лукау. За те восемь лет, что меня не было, здесь изменилось только одно – население. В преддверии войны люди бежали на север. Но крыши маленьких домов, утопающих в зелени, моё море и моё детство – всё осталось прежним и милым моему сердцу.

Бабушка постарела. В первый день я провёл уборку дома, вымыл все полы, да ещё и пытался починить сломанную изгородь. На деревушку уже опустилась ночь, когда я, наконец, покончил с делами. За поздним ужином я как бы ненароком спросил у бабушки о семье Веры.

– Живут, как же, – отвечала она: – Отец её всё в рыбаках, мать по хозяйству, да и сама она уже совсем большая стала – работает в местной аптеке, помощницей у аптекарши, лекарства готовит, травы собирает в лесу, порошки делает…

Сказать о том, что я был несказанно рад этим словам – ничего не сказать. Я уже собирался спать, представляя, как завтра встречусь с ней, как вдруг бабушка произнесла:

– Вот спасибо тебе, что приехал, а то я сама такая старая стала. Если бы не Ковур, совсем плохо мне было. Хороший он парень, да и не сладко ему с тех пор, как мать его померла…

Ковур. Это имя резануло по моему слуху. Ковур, конечно. Сын соседей. Старше меня на два года. Я ненавидел его, ненавидел всей душой. Когда мы были совсем маленькими, он постоянно бил и унижал меня, а я не мог дать ему сдачи. Ковур. Он был, каким угодно, но точно не хорошим.


Утро разбудило меня первыми лучами солнца, а уже через час я стоял у двери в аптеку, не в силах собраться с мужеством и открыть, наконец, дверь. Моё сердце билось так сильно, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Я глубоко вздохнул и открыл дверь.

Внутри было полутемно и сильно пахло травами и ещё чем-то. Аптекарь не узнала меня и спросила, что мне нужно.

– Я… я хотел бы… Вера, э-м-м. Ф-у-у-ух. Я хотел бы увидеть Веру, – выпалил я.

Аптекарша позвала её, и она вышла. А я потерял дар речи.

У меня никогда не хватит сил и средств, чтобы описать, как она похорошела. Её прекрасные карие глаза стали ещё прекраснее, её волосы стали отливать чистым золотом, а стройная фигура и два больших холма грудей, выпирающих из-под платья, должно быть, сводили с ума всех деревенских парней.

– Привет! Тебе чего? – она улыбнулась точно так же, как улыбалась тогда в детстве.

– Вера, ты не помнишь меня, верно? Помнишь тогда, в детстве?

– А-а-а, конечно, привет! Ты надолго к нам приехал?

И это всё. А я так ждал, что мы хотя бы обнимем друг друга.

– Да я так, к бабушке… Слушай, как насчёт сегодня?..

Мы встретились вечером и сидели у бабушки, затем гуляли по берегу моря. Мы разговаривали о многом, но в основном говорил я – Вере было очень интересно узнать о жизни в большом городе, о моём университете и военных машинах, что работают на пару. Она была такой милой, но не больше, а мне страстно хотелось большего, и я, не выдержав, спросил:

– Вера, помнишь, когда мы были маленькими, мы просто жить друг без друга не могли. Как ты, как… как ты думаешь, это, ну, это любовь была?

– Парень…

В момент все пропало, я оказался в пустоте. Передо мной стоял мужчина крепкого телосложения.

– Я уже умер?

– Еще нет.

– И что теперь?


—Теперь тебе туда, – он не глядя указал пальцем на неприметную дверь.– Или туда,– его палец развернулся в сторону другой, точно такой же, двери.

– А что там?

– Ад,– ответил незнакомец.– Или рай. По обстоятельствам

Я постоял в нерешительности, переводя взгляд с одной двери на другую.

– А-а,… а мне в какую?

– А ты сам не знаешь? – слегка приподнял бровь.

– Ну, мало ли. Куда там мне положено, по моим деяниям…

– Хм!– незнакомец заложил книгу пальцем и наконец-то посмотрел прямо на меня.– По деяниям, значит?

– Ну да, а как же ещё?

– Ну, хорошо, хорошо! Он раскрыл книгу поближе к началу и стал читать вслух.– Тут написано, что в возрасте двенадцати лет ты перевёл старушку через дорогу. Было такое?

– Было

– Это добрый поступок или дурной?

– Добрый, конечно!

– Сейчас посмотрим…– он перевернул страницу,– через пять минут эту старушку на другой улице переехал трамвай. Если бы ты не помог ей, они бы разминулись, и старушка жила бы еще лет десять. Ну, как?


Я ошарашенно заморгал.

– Или вот,– незнакомец раскрыл книгу в другом месте.– В возрасте двадцати трёх лет ты с группой товарищей участвовал в зверском избиении другой группы товарищей.

– Они первые полезли!

– У меня здесь написано иначе,– возразил.– И, кстати, состояние алкогольного опьянения не является смягчающим фактором. В общем, ты ни за что ни про что сломал семнадцатилетнему подростку два пальца и нос. Это хорошо или плохо?

– После этого парень уже не мог играть на скрипке, а ведь подавал большие надежды. Ты ему загубил карьеру.

– Я нечаянно

– Само собой, к слову сказать, мальчик с детства ненавидел эту скрипку. После вашей встречи он решил заняться боксом, чтобы уметь постоять за себя, и со временем стал чемпионом мира. Продолжим?

– Изнасилование – хорошо или плохо?

– Но я же…

– Этот ребёнок стал замечательным врачом и спас сотни жизней. Хорошо или плохо?

– Ну, наверное…

– Среди этих жизней была и принадлежащая маньяку-убийце. Плохо или хорошо?

– Но ведь…

– А маньяк-убийца вскоре зарежет беременную женщину, которая могла бы стать матерью великого учёного! Хорошо? Плохо?

– Но…

– Этот великий учёный, если бы ему дали родиться, должен был изобрести бомбу, способную выжечь половину континента. Плохо? Или хорошо?

– Но я же не мог всего этого знать!

– Само собой,– согласился.– Или вот, например, на странице 246 – ты наступил на бабочку!

– А из этого-то что вышло?!

Незнакомец молча развернул книгу к человеку и показал пальцем. Человек прочел, и волосы зашевелились у него на голове.

– Какой кошмар,– прошептал он.

– Но если бы ты её не раздавил, случилось бы вот это,– он показал пальцем на другой абзац. Я глянул и судорожно сглотнул.

– Выходит… я спас мир?

– Да, четыре раза,– подтвердил незнакомец.– Раздавив бабочку, толкнув старичка, предав товарища и украв у бабушки кошелёк. Каждый раз мир находился на грани катастрофы, но твоими стараниями выкарабкался.

– А-а…– человек на секунду замялся.– А вот на грань этой самой катастрофы… его тоже я?..

– Ты, ты, не сомневайся. Дважды. Когда накормил бездомного котёнка и когда спас утопающего.

У человека подкосились колени и он сел на пол.

– Ничего не понимаю,– всхлипнул он.– Всё, что я совершил в своей жизни,… чем я гордился и чего стыдился… всё наоборот, наизнанку, всё не то, чем, кажется!

– Вот поэтому было бы совершенно неправильно судить тебя по делам твоим,– наставительно произнёс незнакомец.– Разве что по намерениям,… но тут ты сам себе судья.


Он захлопнул книжку и поставил её в шкаф, среди других таких же

книг.

– В общем, когда решишь, куда тебе, отправляйся в выбранную дверь. А у меня еще дел по горло.

Я поднял заплаканное лицо.

– Но я же не знаю, за какой из них ад, а за какой рай.

– А это зависит от того, что ты выберешь,– незнакомец.

Я задумался. Предположим, что наша душа, следуя своим самым лучшим стремлениям, попытается сделать утверждение: «Все люди должны быть счастливы». Она тогда предъявит всему миру как целому и каждой отдельной силе, действующей в нём, требование – быть такими, чтобы ни один человек не остался без своего счастья. О людях будет говориться как об открытом множестве: известные нам люди вместе со всеми неизвестными нам людьми; никак иначе нельзя понять слово «все». Это требует оценить высказывание «все люди должны быть счастливы» как максимально сильное утверждение, т.е. в прошлом, настоящем и будущем не может найтись ни одного человека, который лишён счастья. Счастье в этом высказывании – это совсем не одно из наших частных желаний, но желание всеобщее, т.е. принцип, которому соответствует закон. Законосообразность счастья должна быть оценена, ведь это может быть пустое предположение. И поскольку душа требует осуществления счастья в мире, нужно попытаться найти способ, которым мир обеспечивает наше счастье, т.е. аналогию законов природы. Представим некое совершенное общество, всечеловеческое объединение, где каждый человек достигает полного развития своих способностей и полного удовлетворения своих желаний, – может ли принцип счастья быть руководящим принципом, организующим такое общество, и поддерживаться законами природы?

В этом случае становится верным утверждение: «Необходимо, что все люди находят счастье», т.е. законы природы находятся в полном согласии с идеей исчерпывающего удовлетворения всех человеческих желаний. Есть, однако, важное обстоятельство: счастье является субъективным представлением и само по себе не является законом природы. Будучи принципом, которому, по предположению, природа полностью отвечает своими законами, счастье само по себе как требование души – имеет моральную природу, выступает как ещё один императив воли или наша субъективная обязанность быть счастливыми. Отличие счастья от других императивов – полная погружённость в мир, руководимый естественными законами, т.е. счастье, которого требует наша душа, ни в коей мере не умозрительно.

Но здесь обнаруживается сложность: на каком основании феноменальный мир исполняет наше моральное требование? Если это совершается некой вне-феноменальной силой – божественной, например, – то она должна прямо действовать в мире, а это значит, что мир сам по себе не соответствует идее счастья, не обеспечивает его, а служит всего лишь инструментом внешней воли, приводящей насильно его в то состояние, которое соответствует нашему счастью. Если же природа своей собственной силой исполняет наше моральное требование, то она снова теряет самостоятельность. Моральное требование чем-то отличается от закона природы, хотя и возможна аналогия между ними, – тем не менее, если закон природы в любой момент может быть подчинён моральной силе, то оказывается, что им можно пренебречь, что счастье находится не в соответствии с миром, а силой принуждает его исполнить себя. Отказываясь признать за собой такое моральное насилие, душа наша приходит к пониманию противоречивости принципа счастья, – а значит, и к пониманию ложности исходного утверждения. В результате размышления возникает новое высказывание: «Не необходимо, что все люди находят счастье».

Людям необходимо несчастье…

Сказав такое, душа оказывается в замешательстве: но разве необходимо, что некоторые люди обязательно будут несчастны? Пока что нет оснований для этого утверждения, и исследование продолжается. Итак, «необходимо, что некоторые люди будут несчастны», – относится ли высказывание к области моральных требований или к тому, что регулируется природными законами?

Первый вариант невозможен точно так же, как оказался невозможным принцип счастья: такое моральное требование разрушило бы связь законов природы. Второй вариант нужно рассмотреть подробнее. Поскольку наши желания действительно удовлетворяются, мы знаем, что мир не противоречит в принципе возможности их удовлетворения. При этом мы знаем, что желание действительно является субъективным требованием к миру, – и если бы всё, благодаря чему наши желания удовлетворяются, относилось только к природным законам, то это требование было бы совершенно не значимо, им можно было бы пренебречь. Иными словами, мы получали бы удовлетворение без желания, что кажется невозможным тоже: счастье, которое не имеет для нас никакой субъективной значимости. Тогда становится ясно, что если счастье возможно в мире и если мир действительно обеспечивает его, то он должен поддерживать и субъективную значимость. Выяснить нужно, как именно это происходит, если происходит.

Изменим немного высказывание, над которым идёт работа: «Необходимо, что существуют несчастные люди» «Необходимо, что существуют неудовлетворённые желания». О желании говорится так: представление, которое стремится быть причиной существования своего предмета. Если предполагается, что счастье – это действительное состояние мира, тогда не должно быть никакого противоречия между естественными законами и желаниями, т.е. каждое представление, стремящееся быть причиной существования своего предмета, действительно может стать причиной. Это значило бы, что должны быть исполнимыми и те желания, которые представляют что-то невозможное, предмет которых содержит противоречивые свойства или несовместимые с естественными законами (начиная с самого простого желания ходить по воде или воздуху и вплоть до воспламеняющего взгляда). Нетрудно увидеть, что это снова разрушило бы природу.

Утверждение можно было бы изменить теперь так: «Необходимо, что несчастны те люди, которые желают невозможного». Это, однако, совсем не означает, что люди с необходимостью бывают, несчастны, поскольку дисциплина, свойственная рассудку, может быть сообщена и нашим желаниям тоже: разве мы не можем просто исключить невозможные желания, отказаться от противоречивых представлений и радоваться только возможным? Пусть это не говорится здесь прямо, но следует увидеть, что доступное рассудку разделение, основанное на законе противоречия в определении предмета – не может применяться к определению желания. Если бы это было так, то мы могли бы заранее, ещё до столкновения с предметом своего желания, получить знание о том, соответствует ли он желанию или нет, удовлетворит он желание или нет. Это значило бы, что есть некая необходимая связь между желанием и его предметом, что, пускай с оговорками, каждому желанию можно поставить в соответствие определённый и один единственный предмет или круг предметов. Но это невозможно! потому что тогда или окажется вновь нарушенной связь законов природы, прерванных нашим субъективным требованием, или потеряет смысл само наше требование. Мы не можем однозначно определить желание как что-то естественное или сверхъестественное и как что-то объективное или субъективное.

Итак, не остаётся других вариантов, – чтобы сохранить значимость законов природы, не сделать её марионеткой в наших или божественных руках, и в то же время не стать самой марионеткой природы или Бога, – душе придётся произнести свои слова так: «Необходимо, что существуют несчастные люди». Странным образом, они приносят с собой максимум свободы для всего, о чём есть хоть какие-то знания.

Интересно, что заставляет очень и очень многих людей предаваться унынию из-за малейших жизненных неурядиц? Почему всех так заботит важность тихой, спокойной и НИЧЕМ НЕ ПРИМЕЧАТЕЛЬНОЙ жизни? Мне в голову пришла несколько странная, но вроде бы логичная мысль: людям, когда они появлялись на свет, никто не обещал счастья и бесконечного благоденствия. И если задуматься, то эти установки на "счастье" и "состоятельность" имеют под собой социальную природу, т.е. по факту это навязанные окружением представления о том, как должно быть. А из безукоризненного следования правилам – чужим, придуманным не нами – не может выйти ничего хорошего. Просто потому, что из шаблона невозможно создать новые формы, а в психологическом поле, в котором царит полный комфорт, не родится кризис, мотивирующий на нестандартное, а иногда и принципиально новое решение проблем. Странно, что трудности воспринимаются именно как препятствие на пути, а не как его часть. Если посмотреть на биографии известных, деятельных людей, то окажется, что более чем половина из них в разное время переживала серьезные, порой даже травмирующие потрясения и лишения. И наоборот: люди, в целом довольные своим положением и обстановкой вокруг, как правило, меньше всего хотят созидать или ставить перед собой серьезные цели, отстоящие выше от мещанско-потребительских нужд. Потому что любви, состраданию, довольству и стремлению к спокойствию чужда та агрессивность, которая толкает вперед, как ничто другое. У человека, терзаемого негативными эмоциями и чувствами – страхом, завистью, ненавистью и злостью – гораздо больше шансов чего-то добиться, потому что он более вынослив. Тогда как те, кто привык к комфорту и гармонии с социальной средой и окружением, перед трудностями спасуют, поскольку жизнь их не закалила. А нужна ли нам такая жизнь, которая делает нас слабыми и никчемными своей безмятежностью и банальными радостями? Чего в ней хорошего? Стоит ли она того, чтобы стремиться к ней?

Даже счастливый человек может быть никчемным. Даже несчастный может быть великим.

Никогда не забывай о том, что доверять можно только себе. Никогда не сдавайся и помни, что самые верные цели и мечты – те, что придумал ты, не живи по чужим мечтам.

Никто не умрёт за тебя ради твоей жизни. И это нормально. И ты не должен. У тебя всего одна жизнь. Пусть эта жизнь прискорбна тем, что ты на самом деле одинок и только сам для себя, но ты не имеешь права на слабость – верить.

Не верь, не бойся и не проси.

Не верь в то, что кому-то нужен. Не бойся одиночества, потому что оно делает тебя сильнее. И не проси подать тебе руки.

Ты воин, который может построить мир для себя, не имея союзников.

Я открыл глаза, передо мной стоял высокий, широкоплечий мужчина – это был Ковур.

– Наконец-то ты очнулся! Через час у тебя электричка, держи билет.

– Какой же ты любезный. … А где Вера? Что со мной произошло?

– Не знаю! Проваливай из моего города!

Ковур ушел… Я люблю вокзалы. Люблю за атмосферу деловитой суеты, за запах креозота, за привокзальные кафешки, за свет неона по ночам, за гулкие и просторные бетонные своды этих храмов движения. Но больше всего я люблю вокзалы именно за то ощущение, которое возникает уже на подступах к ним. За ощущение пути. Вокзал как портал из Осёдлости в Движение.


Не сказать, что я люблю поезда. Тесно, душно, часто плохо пахнет, туалет не работает, санитарная зона, почему стоим? Пропускаем товарный состав. Пропустите к туалету, я с ребёнком. Не курите в тамбуре. Закройте окно, мне дует. Не могли бы вы выйти из купе, я переоденусь. С чемоданом, с чемоданом пропустите…

Нет, поезда, это маленькие квартиры на колёсах, в них нет движения. Нет состояния перехода из прошлого в будущее. Мы обустраиваем в них свой быт, укладываем чемоданы, достаём жареную курочку, знакомимся с попутчиками или старательно избегаем своих новых соседей, развешиваем носки, прячем под матрасы паспорта и ждём. Ждём, когда это, наконец, закончится.

Вокзалы не такие. На вокзале все собраны, чемоданы застёгнуты, дела закончены и остались позади, человек готов к новому шагу. Они порой пугают новичков своей беспощадностью. Оставленные сумки уже не вернуть назад, упущенное время и пропущенный поезд – тоже. Нельзя вернуться домой за панамкой. Но если отбросить свои мелочные, обывательские страхи, то нет в мире ничего более прекрасного, чем вокзал.

Давным-давно, ещё совсем маленький я, застрял ночью на вокзале в этом вместе с лагерем. Это были лучшие 6 часов моего детства. Мы выгрузились из автобусов, скинули рюкзаки, и сумки в кучу и… и вот тут началось волшебство. Вокзал показал своё истинное лицо. Всё остальное просто пропало. Где-то позади был лагерь со своими заботами, рангами, достижениями и обидами. Впереди был дом, мама, папа, школа, двор, какие-то рамки, правила, права, обязанности. Но на вокзале всего этого не было. Более того, не было никакого. Раньше и потом. Вокзал, как ограниченный пузырь реальности, выпал из времени и жил своей жизнью. И вроде люди вокруг – те же, но всё уже не так как раньше и ещё не так как будет. Чудовищная атмосфера свободы пронизывала этот момент. Ночь опускалась на рельсы, небосвод темнел, огни загорались, и я навсегда понял, как нужно прожить жизнь. Понял и тут же забыл, потому что эти понятия: прожить, жизнь, навсегда, не имели никакого значения на вокзале. Было только. Здесь. Сейчас. Короткая передышка между, тогда и потом. Поезд приехал, мы погрузились и поехали домой, пузырь захлопнулся. Но на прощание он, озорно моргнув яркими огнями в ночи, подарил мне это ощущение и стоит хоть одной моей ноге коснуться перрона, оно возвращается, будто и не исчезало никогда.

С тех пор прошло много лет. Я видел множество вокзалов и вокзальчиков в разных странах. От огромных международных перевалочных пунктов на много этажей и сотен тысяч квадратных метров прилегающей площади, с дюжинами путей, собственной инфраструктурой и даже собственной торговой маркой, до малюсеньких деревенских вокзальчиков для поездов узкоколейки в горах, где даже платформы-то и не было. Не было там ни магазинов, ни залов ожидания. Не было носильщиков, толкотни, криков пассажиров и бубнения диспетчера. Были только рельсы, идущие из ниоткуда в никуда, табличка с названием станции и это ощущение свободы.

Пожалуй, бог не знал, что

Тройка снова прыснула пьяным смехом.


Затем отсмеявшись, все замолкли на несколько секунд. Я почувствовал, как дрожит маленькая ладонь, которую он безотчётно сжимал всё сильнее. Ослабил липкую хватку.

Щербатый снова закурил и так приблизился, что его бородёнка щекотнул мою шею:

– Короче, ты по-хорошему не понимаешь. Мы-то в курсе, что ты не равнодушен к Вере, а она будущая жена Ковура.

Тогда я понял, что лучшего момента не представится. Я уже сжал кулак, чтобы…

– Ну-ка, сука… – прохрипело над ухом, а ножик щёлкнул у самого горла.

Я попытался двинуться, но кончик лезвия кольнул кадык.

Следующий удар я получил от щербатого по голове, перед глазами все поплыло.

Мои кости растрескивались по частям, дробились от безмолвной злости! Нет, я не уеду! Я пойду тропою своего забвенья, сквозь года и воды прошлого и мимо тех теней, что камни все несут к обрыву. Но я буду с ней! Пусть я не увижу глаз ее сиянье, не услышу голос, ласковый, живой, но пускай я сгину в борьбе за свое счастье! Блестит асфальт водой, ночь с твоим лицом опустится, колеблясь, и я на мостовой почувствую, что веки и волосы, стан и плечи, руки с дождем войдут в меня! Я выкинул билет и пошел быстрым шагом, не обращая внимания на лужи обратно к дому Веры.

Все из-за Веры? – три мрачные фигуры стояли около футбольной коробочки, источая дым. Эту фразу выпростала самая подвижная из них. Было видно, как остальные две вздрогнули и смешались при этом. Возможно, что если бы я не обернулся, то ничего бы и не случилось.

Если бы.

– Чё ты таращишься, я не понял?!

Я молча отвернулся и продолжил идти в том же ритме. Тройка фигур сверкнула искрами бычков о землю, отделилась от коробочки и быстро настигли меня.

– Слышь?! Чё такой невежливый? – одна из фигур вышла под тусклый свет фонаря и обнажила щербатый рот в заляпанной бородке.


Пришлось остановиться. Я бросил взгляд по сторонам. Двое других переминались сзади, шаркая носками по асфальту.

– Ребят… – обратился я, к щербатому, но тот дёрнулся, будто для удара. На уловку я не попался.

– Чё ты менжуешься-то? – хлопнули меня по плечу. Все трое громко рассмеялись.

– Вы поболтать хотите или по делу? – я чуть повысил голос.

– Ого-го, а ты у нас деловой я посмотрю, – говоря это, бородач поправил ворот куртки и отвесил что-то вроде реверанса.

Я не знаю, зачем и кому это нужно кто подослал их на драку со мной, только так бесполезно, так зло и ненужно. Драка – это действительно то, что не нужно. Первый удар мне пришелся на голову бутылкой, в глазах появились звезды и я потерял равновесие и упал на землю.

Когда я упал, начали наносить удары ногой по лицу. Я не просил о пощаде, к избиению присоединились двое других подростков. Они били ногами по голове и позвоночнику. Я представил себе, что я асфальт. Я просил у ангела за меня вступиться, смотрел в небо и видел в нём лица, жить бы, жить моей душе на горе с богами, а ей играют в футбол сапогами. Постепенно, моя душа уходила, из моего тела и я увидел себя сверху, как меня били, отморозки прекратили бойню, заметив, что я якобы отключился. Они ушли.

Кстати Веру я тогда забрал с собой ночью в город, сразу же после драки. Научиться бы, работать со снами, я потерял грань реальности и сна. Мир снов каждого – целая вселенная нагромождений; вихри и потоки сознания, нереальные пространства памяти, взрывоопасные звёзды страхов, вкрапления влюблённостей-астероидов, пролетающих меж планетами, отмечающими наши детские года, – самые главные скопления душевных утрат.

Пробуждение ото сна каждому даётся по-своему, лично я ощущаю физическую боль и усталость, слабость и отсутствие тонуса в пальцах рук, отчего сжать ручку чайника утром – целая эпопея. Возможно, в этом зазеркалье проживается мной непростая жизнь, которая не хочет отпускать меня, а Морфей всё ждёт, когда я сдамся ему навсегда, и порой мне мнится, что грань уже вот, рядом, только отпусти самосознание.

Самый мой радостный сон – это красный маленький вертолётик с одним пилотом в моём лице, полёт над проводами, паутинкой оплетающими город сверху, ясный летний день, жужжание пропеллеров и смех. Видеть во снах цветные мечты детства, держаться за солнечные лучики пальцами, перебирать струны простых радостей, прыгать до потолка, заныривать в разно чешуйчатые глубины океанов, бежать как ветер и покорять небеса движением мысли – такая терапия чистой, светлой радостью.

Три часа ночи. Вышел на кухню попить воды. Всплыли образы.

Мой отец сидит на кухне с бутылкой водки и напевает, закусывая очередную стопку то куском ветчины, то соленым огурцом. Мне одиннадцать лет, мама в командировке, у папы завтра выходной. Ему не нужно укладывать меня спать, ему нужен слушатель.

– Косяки чужие переделывать… Себе дороже. Вот Бог ни у кого помощи не просил, когда мир творил. Все сам сделал! С начала и до конца. И никто ему не помогал…

Опрокидываемые стопки отсчитывают время не хуже часовых стрелок. Периодически он подталкивает закуску ко мне, не прекращая бесконечный диалектический диспут с самим собой. Бутылка уже наполовину пуста…

– У них все всегда наполовину пустое! Стаканы, души, жизнь у них пустая, понимаешь? А жить надо, чтобы через край лилось, чтобы все вокруг в тебе утопало, понимаешь?

Да уж, здесь все в тебе утопает.… Проходит еще полчаса. Черные синяки очертили мутные глаза болотного цвета. Отравленный и уставший от безделья, он погружается в воспоминания.

– Я знаю людей, которые тебя могут убедить, что черное это белое, потом наоборот, а потом, что все вокруг на самом деле серое…. И сам ты серый. И все за десять минут. Нас майор в учебке так учил, на задании никто вам не поможет…. Все всегда. Делай сам…

Бутылка опустела. На ее дне мой отец нашел – нет, не смысл – возможность спокойно уснуть, укрыться от воспоминаний.

Через пять лет я уехал от родителей. Папины уроки не прошли даром, я всегда все делал сам и смог успешно поступить на бюджет.

Еще пару лет, и бутылка водки превратилась в пару бутылок мартини на столе в одной из комнат ночной общаги. Философствующий отец – в моего соседа и пару глупых девчонок. Я не то чтобы стал душой компании, но несколько друзей завел.


– Ну, будем!

– Будем!

– Будем!

– Стойте, а за что?

– За любовь, конечно!

Смех и попса в моих ушах. Пьяные лица – алкоголь ничего не может поднять на их поверхность, потому под ней нет глубины, нет темного омута. Для них все прозрачно и ясно, и свет, преломляясь на поверхности мартини в чашке, играет на песчаном дне их мелких душ.

– Почему ты такой хмурый?

Я широко улыбаюсь, чтобы не показать скуки.

– Почему хмурый? Просто устал немного.

– Вот, выпей еще.

Эми подливает мне еще из бутылки. Она видит – мне невесело. Из всех здесь она самая наблюдательная, такая же поверхностная, как и остальные, но, по крайней мере, способная остановится и взглянуть чуть сверху.… А это уже много.

– Хорошо.

Я опрокидываю в себя чашку. Отвратительное ощущение потери контроля. Как всегда поражаюсь, как они это переносят? Или им это… нравится? Но как.… Сам…

Телефонный звонок в тандеме с головной болью будит меня.

В трубке слышны громкие всхлипы.

– Мам? Что случилось?

– Твой отец… Он запил. Ударил меня. Я уехала к бабушке с дедушкой. А он все не прекращает пить, в этот раз больше чем обычно, уже три недели пьет. Зарплату ему же прямо домой приносят,… Ты можешь приехать?

Через полчаса, попрощавшись с Эми, я поехал на вокзал и взял ближайший билет до родного города.

Повидав мать, я сразу отправился домой. Вечерний подъезд встретил привычным полумраком и тишиной. Второй этаж. Окрашенная в чёрный стальная дверь. Тяжелый запах перегара бьет в ноздри.

“Все всегда делай сам”

– Сынок, ты, что ли?

Он сер от сигарет и чуть красен от водки. Мутные глаза не могут сфокусироваться на мне: веселые зеленые омуты из моего детства превратились в грязные болота, темные шелковистые волосы – в спутанную седую гриву.

“Все сам сделал! С начала и до конца.… И никто ему не помогал…”

– Здравствуй, приятно тебя видеть! Давно не виделись с тобой, чертяка! А мама твоя съехала, представляешь? Совсем дурная, от мужа бегать! Пошли, выпьем!

Он, пошатываясь и придерживая стену коридора левой рукой, приближается ко мне.

“…черное это белое, и наоборот…”

Я резко бью его в солнечное сплетение, и, когда он сгибается пополам, добавляю сверху.

Так, как он учил меня.

Так, как его учил майор.

“…никто вам не поможет, все всегда… делай сам…”

Оглушенный болью, он покорно идет в ванну. Веревка ложится на заломленные руки, теперь ничего не помешает мне промыть ему немного мозги. Буквально. Вода очищает, верно?

“Стаканы, души, жизнь у них пустая, понимаешь?”

Я зажимаю его нос, чтобы заставить открыть рот. Крепкая заварка льется туда. Нужно очистить его, изнутри и снаружи, наполнить его ужасом. Оставляю его в ванной, а сам прибираю квартиру, выкидываю бутылки, вычищаю все и проветриваю. Тяжелый запах улетучивается, и связанный мной человек долго слушает мои доводы в пользу трезвого образа жизни, наблюдая за движениями ножа в моих руках.

Через пару дней я смотрю на своего протрезвевшего во всех смыслах отца и звоню матери.

– Мам, привет. Ага, я думаю, все в порядке. Вы можете вернуться. Да. Да. Хорошо.


В его глазах я вижу нужный мне страх.

– Ты хорошо учил меня. Я все всегда делаю сам. Спасибо, папа.

Я открыл глаза, посмотрел на настенные часы – было пять утра. Открыв холодильник

Достал колбасу и сыр. Позавтракал. Лег уже в кровать.

На улице лил дождь. Порывистый ветер гнал жёлтые листья по улице; громко шумели оголенные кроны деревьев. Уткнувшись носом в шарф, я торопился в университет, где у меня было назначен экзамен. Это был мой последний шанс: в стране бушевал кризис, если бы я провалил экзамен, мне бы пришлось отчаливать обратно к моему деду, в деревню, где единственной, но зато доступной работой было рыть и сеять. Я прибыл вовремя. Секретарша повела меня к ректору. Узнав, что мне придётся беседовать непосредственно с ректором, я запаниковал.

Ректор, вернее, директриса, была женщиной в возрасте, хорошо сохранившейся. Когда я её узнал, то понял: дело выгорит. Увидев меня, она улыбнулась, поздоровалась и приказала сесть на стул, что стоял напротив её стола.

Экзамен прошло успешно.


Я был рад тому, что наконец-то сдал экзамен. Однако такие люди, как я, не возносятся на облака обетованные, скорее, моё место там, внизу, но и туда, увы, мне не попасть, ибо хуже смерти и ада только больная жизнь.

О болезнях. С детства я был крепким человеком. Моя юность дышала здоровьем – здоровьем телесным. Но вот дух – он был испорчен моим пристрастием к зрелым женщинам. Конечно, для подростка это нормальное увлечение, глупо романтизировать буйство гормонов необыкновенным извращением. Однако мой случай оказался уникальным.

С чего всё началось? Психолог бы осторожно мне намекнул, что с матери. Но моя мама – при всей моей любви к ней – никогда не была красивой. Да и отца я глубоко уважал. В моём случае причиной послужила учительница музыки – прекрасная женщина, лет тридцати пяти (может, сорока), с короткострижеными волосами, – к округлым формам талии которой я приковывал свой пытливый взор, будучи пылким девятиклассником. Часто вечерами, в глубинах темной комнаты, я предавался пубертатным шалостям, довольствуясь её изображением на телефоне. И до сих пор меня терзает мысль о моей нерешимости: она ведь была одинока.

С этим пороком в сердце я пришёл в тот день на экзамен и тремя днями ранее нашёл эту “винтажную” ректоршу в одном грязном приложении, облегчающим зрелым львицам удовлетворять биологические потребности. Помню, как мои руки дрожали, но я не струсил: экзамен нужно было сдавать, подобных возможностей не будет. Её звали Ольга. Мы договорились встретиться. Я приехал к ней. «Это комната дочери, сегодня она ночует у подруги. Не бойся, папочка не придёт. Пойдём в зал». Всё было как во сне, – нет, в сказке, ибо мой даже самый сладкий сон меркнул в сравнении с неописуемым слиянием молодости и опыта в те самозабвенные мгновения. Но вот, когда Ольга отклонилась в душ, я отправился на кухню за стаканом воды.

Любопытства ради заглянул в комнату дочери и обомлел: там были вещи Элизабет.

Ни Ольга, ни Элизабет не ведали того, что было ведомо мне, но от этого не становилось легче. Единственная мысль, которая постепенно меня успокаивала: я не знал заранее. Если бы судьба снабдила меня нужной информацией вовремя, то границы дозволенного не были бы пересечены: даже моё первобытное нутро взбунтовалось бы против подобного похотливого треугольника. Я убеждал себя, что моей вины здесь нет. Необходимо жить дальше и забыть об этом. Я хотел убежать. Скрыться. Испариться. Распасться на атомы. Но деваться было некуда. Не могу сказать, что в глубине души я не чувствовал гордость. Ещё как чувствовал! Хлебать поочередно из двух фонтанов – молодости и опыта – не каждому дано. Но это-то и угнетало больше всего. Элизабет относилась ко мне как никто другой. В этом безликом, огромном городе она – единственный по-настоящему близкий мне человек. Я же запятнал её честь, возможно даже, причинил боль на всю оставшуюся жизнь.

Насколько низко может пасть человек? Беда в том, что растление личности почти невозможно остановить. Поганые поступки не прекращаются, потому что самовоспроизводятся – одно злодеяние неизбежно влечёт за собой новое.

Я не знал, как отказаться. Да и был ли смысл? И Элизабет, и Ольга всё равно со мной бы встретились. Выход был один – бежать от них. Но от себя куда бежать?

Ольга прижалась ко мне, как прижимаются пассажиры в маршрутках: нагло, перекрывая кислород. Я дышал ею. Её духами, запахом изо рта. Ароматом зрелости. Мои руки сами потянулись к её талии, поползли ниже. Страсть обуревала меня! Ее тотемный взор из зазеркалья, тонкой кистью выведенные пассы рук, волнительно упругая даже на вид кожа, чёрный жемчуг волос и бровей в золотой дымке – ты сглатываешь.

Тебе нечего противопоставить красоте, путеводная нить она. Куда приведёт – вопрос десятый, но ведёт.

– Кинестетика! – шепчет её голос. – Хочу полной тьмы!

И тьма полна. Я нахожу в ней губы, сдергиваю, наконец, этот халат, нащупываю на шелковистом теле диковинные трусики да пирсинг в пупке. Я не вижу ни черта, но она идеальна даже наощупь. Мы сплетаемся языками, ласкаю пальцами её груди и межбёдерье, при этом раздевая себя. Одна штанина никак не хочет отпускать мою ногу, и я делаю неосторожное движение с такой силой, что выворачиваю себе большой палец руки (я понял, что вывихнул его, лишь наутро – ночью алкоголь и страсть владели мной настолько, что никакая физическая боль не ощущалась). Наконец мне удаётся избавиться от своих коварных одежд. Ольга, крутанувшись вокруг оси, увлекает меня к себе.

– Хочу, чтобы ты трахнул меня сзади, – говорит она.

Её голос так красив и уверен. Я люблю это. Никакого жеманства – лишь зрелое твёрдое намерение:

– Хочу, чтобы ты трахнул меня сзади.

Ощущаю, что Ольга стягивает трусики. Одёрнув ей руки, говорю:

– Оставь.– Ладно. Но давай же, возьми меня!

Сдвигаю трусики, стискиваю тугие ягодицы и бёдра, и до того они хороши и упруги, беру в руку свой член и…

– Эм… детка, а можно всё-таки включить свет?

– Нет! Кинестетика! Давай же, я так хочу твой член!

– Знаешь, похоже, я не кинестетик. Мне нужно тебя видеть, иначе, боюсь, ничего не получится.

– Что?! Да иди ты!

–Ольга, ты воистину прекрасна, но сейчас почти шесть утра, и я пил с тобой полночи, вообще не готовясь к такому повороту событий. Мне сейчас не так просто сосредоточиться. Позволь видеть твою красоту. Это поможет.

Елена неожиданно зажигает лампу у зеркала для бритья. Лучше бы она меня не послушала. Из большого зеркала на нас смотрят хорошо освещённые пьяные голые мужчина и женщина. Мы застали их врасплох. Она – несравненная, он – всклокоченный и сильно озадаченный, хотя теперь, после включения света, и пытается сделать непринуждённо-развязный вид. Я смотрю в глаза отражению Ольги, на призывно раскрытые губы, полу божественные изгибы, пышущую грудь, а потом – на свой забастовавший солоп. Теперь ясно, за что Ксеркс высек море.

– Черт, – говорю я.

Чувство юмора реальности невозможно переоценить.

Ольга наклоняется и поднимает с кафеля свой халат, и вот тут мне становится действительно жутко. Для такой женщины, как она, это, должно быть, величайшее оскорбление! Не родился ещё тот мужчина, чей фаллос не встал бы колом в любое время дня и ночи, после любого количества выпитого от одного лишь взгляда её алчущих глаз. Поразительно, думалось мне, как же нелепо и смешно: из двух противоположных сущностей я умудрился не угодить обеим! И на целостность стены ума покусился и плоти отказал в удовольствиях. И чьей плоти отказал! Мыслимо ли!

Да пошло все к черту!

Я потерял ход времени, видимо сегодня был уже четверг.

Глава 2: «Здорово, дед!»

Я решил уехать из города, давно не видел своего деда. Я приезжаю. Здесь высокое небо и прозрачная невесомая тишина, что разболокнет душу до исподнего, только занырни. Приезжаю от случая, когда сумятица дней жгущей окалиной брызнет в стороны так, что сердце клоком сухой травы вспыхнет, роняя быстрые искры, съёжится горсткой лёгкого пепла и дуновением шального ветра разметается, разнесётся над колкой стернёй памятного да былого.

Время здесь оттормаживается в обратку, замирает недвижимо, и даже птицы осторожничают, перелетая высоко вверху, цепляя кроны сосен, изредка дают о себе знать, но и то вполголоса.

Крупный зернистый песок желтит на обочине под солнечными лучами, и, если нагнуться, то едва уловимо бликует прожилками кварца.

Последние метры сердце-кузня отчего-то частит глухим внутренним боем по наковальне. Заперев глубоко внутри дыхание, сворачиваю с дороги направо. Небольшой пологий взгорок, тропа меж невысоких оградок, выстланная опавшей порыжелой хвоей. Ноги облапит густой черничник, шелестит мелкой плотной листвой.

«Здорово, дед!»

Лёгкий прищур родных глаз с помутневшей керамики, тонкая нить сжатых губ. Осторожной рукой подоткну неловко поглубже рассыпанные алые брызги траурных пластиковых гвоздик, обмахну сосновые иглы с мраморного тёмного камня. Гранёный стопарик и строгое блюдце синей каёмки набрали дождевой воды – выплесну аккуратно на сторону, протру рукавом. Хрустнув податливой пробкой, отомкну шкалик, склонив набок узким горлышком, плесну в стопку по край – пусть будет.

Не скорбь внутри, нет. Тихая прозрачная грусть и светлое благолепие. Яркое полуденное солнце светлит ровные стволы сосен, режет слепящими лучами листву кустарника, кое-где искрит в хрустальных округлых каплях редкой росы. Настырные мелочи цепляют взор, бьются назойливо в глаза, точно стараясь удержаться тем, что они есть в этой вековой тиши. И есть, и будут.

Воздух чист и недвижим до звона в ушах. Редкий лёгкий ветерок чуть шумнёт где-то высоко вверху, в далёких густых кронах. С мягким глухим стуком шлёпнется оземь выпотрошенная белкой вскрытая сосновая шишка. Там, наверху, в бездонной глуби толкаются ватные клочья облаков, топорщась на стёганом одеяле лазурного неба. Время, застопорив свою неуёмную поступь, замрёт натянутой до предела струной, застынет на грани, точно заледенев. И я говорю. Говорю трудные мне слова, рассказывая деду о переболевшем и сгинувшем в летах. О том, что не успелось, не сказалось, не сделалось, хотя могло бы. Да только нет, не бывает у Бога ни должного слова в долг, ни лишнего дня про запас.

А что я? Я до сих пор режу хлеб толстыми ломтями, когда никто не видит. Когда никто не скажет, что это «деревенщина». Как ни раскинь, а всё же короток отведённый вещам век, и даже то немногое, чем дорожим и что храним бережно, тает, растворяется неумолимой утратой, отбыв своё, сгинув потерями в стёжках-дорожках, закоулках жадной судьбы-лихоимки. Стопка пожелтевших чёрно-белых фотографий со съеденными временем краями, взмахрившимися уголками – нет про запас негативов, и не будет тем снимкам второй жизни, хоть бы и не в цвете. Но память моя, цепкая, расторопная дрянь – жива и жить будет!

Почти пустая бутылка звонко опустилась на траву.

Я встал и потянулся. Земля немного качнулась, а небо на секунду уплыло куда-то вправо. Пьянь, – подумал я.

Да, я много возомнивший о себе зануда, в котором нет ни капли мужественности. Мужественность – это совсем не дурная отвага в глазах и, тем более, не крутой вид, как у наблюдавшегося поблизости громилы. Мужественность – умение брать судьбу за горло и сворачивать это горло, если того требуют обстоятельства. Но зачем?

Как жил бедно и глупо, так и буду жить понемногу и почти никак. В голове назревал монолог. Я прилег на траву, закрыл глаза и уснул.

– Эй, Разум!

– М?

– Далеко нам идти еще?

– Душа, хватит ныть.

Разум помешал веточкой, варившийся в котелке чай, сосредоточенно о чём-то размышляя. Его суровое лицо озаряли всполохи костра. Тёмные глаза застыли, глядя в одну точку.

В противоположность ему, его спутница всё время ёрзала, шуршала пальцами в траве и ничего не делала – курила и глядела по сторонам, любуясь ночным лесом.

На другом конце поляны сидел третий путник. Сидел молча, прислонившись спиной к стволу дерева, и не подавал признаков жизни. Вероятно, задремал. На лицо его падала тень глубокого капюшона.

Путь им предстоял еще долгий, поэтому они остановились лишь на чай и пару сухарей. Усталость, согнувшая их спины, постепенно отпускала – растворялась в свете луны, блеске звезд и пламени костра.

– Я не ною! – возмутилась Душа. – Просто попросила напомнить маршрут. Ты же знаешь, я забывчивая.

– Да я устал уже от твоей забывчивости, – скривился Разум. – Зачем ты вообще со мной увязалась? Только мешаешь.

– Мешаю?! И это после всего, что я для тебя сделала?..

– Вот именно – после всего. – Напомни мне, кто чуть не опрокинул лодку на реке Любви? Кто драпанул назад на перевале Страха? И потом, вместо того, чтобы сказать «спасибо» за то, что я тебя вытащил, чуть не выцарапала мне глаза.

– У всех бывают слабости! А ты на развилках? Чем ты лучше?! – она резко затянулась, словно стараясь успокоить нервы.

– Подумаешь – развилки, – буркнул Разум.

– И подумаю! Вспомни первую! Мы половину припасов сожрали, пока ты раздумывал, по какой идти дороге! Если б я тебя не ослушалась, мы бы там до сих пор сидели!

– Не преувеличивай.

– Нисколечко! – разгорячилась Душа. – Подумаешь, две одинаковых дороги! Идёшь по любой и куда-нибудь приходишь – всего-то и делов! А ты всё думаешь и думаешь, непонятно над чем, как Буриданов ишак!

– Осел.

– Сам осел!

– Буриданов осел, – пояснил Разум.

– Да какая разница… – махнула рукой его спутница и бросила окурок в костёр. – Чай скоро будет?

– Готов, – ответил он, и, обернув рукоять чайничка плотной тряпицей, стал наливать чай в стоящую рядом алюминиевую кружку.


Душа порылась в рюкзаке и протянула Разуму свою. Тот наполнил её. Она вытащила ещё и два сухаря, и он взял один. Они кивнули друг другу, церемонно чокнулись и сделали по глотку. Душа поморщилась.


– Ух, крепковат! – выдохнула она. – То, что надо! Постой, ты что – этого угощать собрался? – прибавила она тихо.


Разум уже стоял на ногах с котелком в руке. Он действительно собирался идти на другую сторону поляны. Переведя взгляд с третьего путника на Душу, он пожал плечами и проговорил:

– Ну да. А отчего ж не угостить? Пусть себе. Пустая, конечно, трата чая, но уважение проявить следует.

– Погоди, погоди!

Душа поманила его к себе и, когда он наклонился, зашептала ему на ухо:

– А чего он с нами вообще идет? Чего ему от нас надо?

– Чего надо – не знаю.… Но было бы намного хуже, если бы его не было вообще, – мрачно уронил Разум. – Рано или поздно он даст о себе знать. А пока… Лично мне придаёт сил осознание того, что он рядом.

– А я бы предпочла, чтобы он не был постоянно замыкающим! Он постоянно пялится на мой зад!

Разум повёл бровью.

– Едва ли его это интересует. Но всё равно, его место – за нашими спинами. Было бы хуже, если бы он шел впереди.

Душа вздохнула и грустно хрустнула сухариком.

– А все-таки, много нам осталось?

– Ну… Лес Сомнений кончится еще не скоро. Так что, нам придётся ссориться ещё много раз. Помни об этом и не теряй голо.… А, ну да.

– Очень остроумно.

– …За ним нас ждет Плато Праздности, – не слушая, продолжил Разум. – Представляешь себе, что это такое?

– Говорят, там довольно живописно.

– А главное – опасно. Его нужно миновать как можно быстрее – слишком нестабильный ландшафт и много хищной живности. Стоит зазеваться, задержаться, сбиться с тропы – и уже не выберешься. Либо под ногами разойдётся разлом, либо сожрут гиены. Учти это и держись поближе ко мне, когда там пойдем.

– Но ведь там, кажется, есть короткий путь, так ведь? Может, проскочим по-быстрому? – озабоченно спросила Душа, стряхивая с руки крошки от сухаря.

– Да, но… – Разум вздохнул. – В общем, короткий путь идет вплотную к вулкану Страстей. Это ещё опаснее. Наверное, он очень красивый, раз уж там сгорели тысячи таких, как ты. Глазом моргнуть не успеешь, как превратишься в пепел. Это намного хуже, чем река Любви. На такой риск я идти не готов. Лучше обойдем.

– Я не посмотрю на вулкан? – Душа сокрушенно опустила голову.

– Издалека полюбуешься, его будет видно. Но не вблизи. Если полезешь – схвачу за шиворот и потащу на хребте.

– Да что ты всё со мной нянчишься, как с маленькой?! – закричала Душа. – Хватит уже! Никакое я тебе не слабое звено! Ты сам нас постоянно тормозишь, а мне тебя – вытаскивать! Как тогда, в пещере Алчности, – помнишь?!

– Помню, – хладнокровно ответил Разум. – А еще помню, что ты на выходе из той треклятой пещеры умудрилась провалиться в зловонное болото Обиды, – он втянул воздух носом. – И до сих пор не удосужилась, как следует отмыться.

– Зато если бы не я, мы бы даже не начали этот путь! – в голосе Души звенел триумф и самодовольство. Это был её козырь. – Озеро Невозможности помнишь?

Разум смутился. Теперь, пройдя большую часть пути, он со стыдом вспоминал о самом первом препятствии. Это было не озеро – настоящее море. А кругом никаких лодок, никаких мостов, никакой древесины для плота. Когда, сломав всю голову и обыскав всё вокруг, он почти повернул назад, Душа окликнула его откуда-то издалека. Посмотрев на озеро, он увидел её, стоящую по колено в воде почти у горизонта. Оказалось, что всё озеро пересекала коса, и его спокойно можно было перейти вброд.

Не успел он придумать, что ответить дерзкой девчонке, как их дальнейшие пререкания прервал хриплый, мощный голос, отрывисто прогремевший:

– ЧАЮ.

Душа медленно села обратно на траву. Третий спутник внушал ей необъяснимую тревогу. Разум вылил остатки заварки в кружку, зажатую в протянутой к нему руке. Не поблагодарив, третий сделал пару больших глотков, явно не боясь обжечься. Душа подняла на него глаза, но он, казалось, снова уснул, держа в руках кружку с горьким черным чаем.

– Ффуууххх… – тихо выдохнула Душа и прошептала: – Ты извини, что я так завелась… Всё этот лес.

– Понимаю, – кивнул Разум, – А знаешь, если тебя опять понесёт со мной ругаться, лучше смотри на этого, – он кивнул в сторону третьего.

Тот, словно услышав, что говорят о нём, сделал еще глоток чаю.

– Я же о нём вспоминаю по пути – но всё так не к месту… Что на зад пялится и всё такое. А когда надо – не вспоминаю, – покачала головой Душа.

– А я вот, напротив, все время помню, – пробормотал Разум, допив свой чай и отложив кружку. И совсем уж тихо добавил: – Вот только все равно не знаю, что с ним делать.

Душа залпом допила чай и вскочила.

– Ну что? Отдохнули? Идём!

– Не торопись. Надо ещё маршрут прикинуть. А то тут через этот лес столько троп ведёт, мы можем идти и не по той… – он стал шарить по карманам. – Где-то… была карта.… Надо поразмыслить…

– И как ты своими размышлениями поможешь нашему пути? – скептически спросила Душа.

– Я не дам нам заблудиться.

– Эй ты!

–. Душа села на корточки и взяла товарища за плечи. – Ты так целую, вечность размышлять будешь! Забыл озеро? Это же, чтоб его, лес Сомнений! Берешь и идешь! Ты хочешь до цели дойти, умник?

– Хочу, – глухо отозвался Разум. Взгляд его остекленел, и он добавил: – Наверное.

Душа вздрогнула, будто от удара током, и обернулась на третьего. Тот отсалютовал кружкой, явно поощряя её намерение. И она приступила к реанимации.

С диким криком Душа залепила Разуму пощечину, затем вторую, третью, четвертую. Он моргнул. Душа трясла его за грудки и кричала в лицо:

– Мы хотим туда попасть! Мы идем правильно! И мне плевать, что ты так не считаешь! И я! Не дам! Этому! Долбаному! Лесу! Тебя! Прикончить!

Для закрепления успеха она схватила его за голову и крепко поцеловала. Прошло несколько долгих секунд, он сжал её на миг в объятиях и резко отпустил. Включился.

– Хватит! – прохрипел он. – Все в порядке… Пошли к ручью.

– Вот так-то лучше, – расплылась в улыбке Душа.

Она подцепила пальчиками две кружки и бодро затопала к ручью. Разум взял котелок и пошёл следом.

Промыв кружки и глядя на то, как товарищ вытряхивает из котелка заварку, Душа снова закурила и, подняв к звёздам свои чудно-голубые глаза, спросила:

– А что там дальше – за этим Плато?

– Пустошь Лени. Одно из самых тяжелых испытаний. Для нас обоих.

– Тяжелее, чем ущелье Гнева?

– Ущелье Гнева тебе покажется раем. Что такое ущелье Гнева? Застилающий дорогу туман, вечно отбитый мизинец ноги… Сотни летучих мышей-вампиров, норовящих цапнуть за шею… Ерунда.

Они уже вымыли всю посуду и вернулись на поляну. Складывая котелок в свой рюкзак, Разум продолжал:

– …Тут все гораздо хуже. Необъятная, без конца и края, выжженная каменистая пустыня. Ни живности, ни травы, ничего. Только духота, палящее солнце, вонь и дрожащее, как студень, марево над горизонтом.

– Вонь? Откуда вонь-то?

– От тебя. И от меня. Попадая в эту пустошь, путник начинает заживо гнить.

– Но как тогда дойти до цели?

– Успеть. Успеть пересечь эту пустошь прежде, чем сгниешь. А там, в конце пути, ты и залечишь свои раны.

– Жуть какая… – протянула Душа. И мрачно усмехнулась: – А кто кого будет тащить?

– А никто никого, – мрачно проговорил Разум. – Оба будем спотыкаться и падать. Зато сил на споры не останется.

– И как мы выберемся?

– Вот тут-то и пригодится наш попутчик.

Они оба посмотрели на третьего, который уже укладывал в рюкзак пустую кружку, не забивая себе голову всякой чепухой на тему того, что посуду надо мыть.

– Да уж, – ошарашенно выдохнула Душа. – Он-то нас точно подгонит. Опять я про него забыла.

– Не переживай. Страна, куда мы направляемся, лежит как раз за пустошью. На границе с ней он покинет нас навсегда.… Но нам еще многое предстоит пройти прежде, чем это произойдет, – он помолчал немного, тряхнул головой и сурово спросил: – Собралась?

– Собралась, – решительно ответила девушка.

Разум повернулся к третьему и окликнул, надевая рюкзак:

– Ну, ты идешь, Смерть?

– КОГДА Я ЗАСТАВЛЯЛ СЕБЯ ЖДАТЬ? – произнес тот голосом, от которого обоих передёрнуло.

Они тщательно затоптали костер, нашли тропу и побрели прочь. Два странника, связанных одной дорогой, продолжили свой опасный и благородный путь. Позади шёл третий, своим молчаливым присутствием напоминавший о необходимости этого пути. Они шли к своей цели, общей для двоих и чуждой для третьего. Они искали загадочную и вожделенную страну, имя которой – Мечта.

Я открыл глаза.

Выпить бы чаю!

Мне кажется, что чай у нас в крови с молоком матери. На минуту я задумался и тем временем поставил на плиту старый, покрытый сажей, эмалированный чайник. Дрова затрещали, от их треска сразу стало как-то уютнее. Мной овладела бредовая идея чайного заговора. Почему именно чай?

– Пойдемте, попьём чайку, – говорит медсестра твоей маме сразу после родов.

– А пойдёмте, – отвечает мама, берёт, только что рождённого тебя в охапку и вы все вместе пьёте чай.

Тебе где-то полгода. Бабушки и дедушки, мамы и папы, дяди и тёти – все ходят вокруг тебя с чайниками, гремят чашками и по возможности зовут попить чайку. Ты вылезаешь из своей кроватки и ползком добираешься до кухни.

Настало время, когда ты идешь в детский сад. Первый же день в нём запомнится тем, что сердобольная воспитательница после прогулки всех зовёт попить чайку. Девочки, мальчики, завхоз, повариха, уборщица, дворник. Все сидят и пьют чай.

Первое сентября в твоём первом классе. Стоишь нарядный, с цветочками в руках, а учителя смотрят на вас и всё ждут, когда закончится дурацкая линейка и можно будет попить чайку со своими новыми учениками. Наконец, такой момент настаёт. После непродолжительного классного часа закипает чайник, и сахар рассыпается по кружкам. Священный момент.

Спустя годы, когда ты учишься уже в седьмом, ты встречаешь свою первую любовь. Невероятно волнительный момент для любого подростка. Пусть в нашем случае первой любовью будет одноклассница Маша Карасёва. Вот вы вместе оказались за партой, помогаете, друг другу с надоедливой домашней работой, смеётесь, общаетесь на совершенно разные темы, каждый день говорите по телефону обо всём на свете, поддерживаете друг друга в сложных ситуациях.

– Маш, а Маш. А приходи ко мне сегодня после школы. Кино будем смотреть.

– А давай.

И вот вы сидите с Машей в гостиной на диване, смотрите кино. Маша незаметно подсаживается всё ближе и ближе, оказываясь, уже впритык к тебе и смотрит на тебя, взяв твою руку. Она закрывает глаза, медленно устремляется, к твоей щеке губами и ты понимаешь, что ей от тебя нужно…

– Маш, пойдём чайку попьём.

– Пойдём, – грустно вздыхает Маша.

Отметив окончание школы бурным чаепитием, на которое кто-то умудрился пронести немного кофе и цикория втайне от родителей, ты поступаешь в институт, академию, университет, да даже семинарию – обязательно везде на кафедре пьют чай. Твои тетради с домашними работами, курсовые и даже диплом – все эти атрибуты оставят на долгую память следы кружки, просыпанный сахар и крошки конфет.

А потом работа, где тоже всё время чаёвничают. Завод, администрация города, суд, прокуратура, фирма, магазин, контора ООО "Купи-продай", горнодобывающие компании. Даже ритуальные салоны и армия – везде слышен звон ложек, кружек и попытки стрельнуть три кубика сахара. Иногда четыре.

Спустя годы ты вновь встречаешь Машу Карасёву, свою первую школьную любовь. При встрече, вы меняетесь пачками чая со своими телефонами и понимаете, что чувства никуда и не уходили. Год свиданий в чайных кафе, конфеты, цветы, признания в любви. А однажды, она находит в чайной пирамидке с абрикосом обручальное кольцо. Свадьба, на которой гости упиваются всеми сортами чая, кто-то позволяет себе выпить чай с бергамотом. Потом и детишки – мальчик и девочка, которые с детства впитывают себя мудрость с чаем и тремя кубиками сахара.

Люди увольняются и устраиваются. Компании открываются и закрываются, заводы, выпускавшие бронетехнику, начинают выпускать кухонные комбайны. Кого-то посадили, кого-то отпустили, кто-то родился, кто-то умер или кого-то убили. Беднеют и богатеют люди, города обращаются в прах, приходят кризисы и уходит светлое будущее. Рушатся и восстают из пепла целые страны, империи падают под натиском варваров – всё это лишь часть цикла чаёвничества.

На пенсии время сильно меняется, вместе с ним меняется и количество выпитого чая. Оно стремится к бесконечности ввиду большого количества свободного времени.

На твоих похоронах все будут со своими кружечками и ложечками.

– Наверное, слишком много клал сахара в чай. Вот и умер.

– Наверное. А сахарок есть у кого?

– Конечно, держи. А вкусненькое есть что-нибудь?

– Вот, конфетка.

– Спасибо.

И вот ты на небесах. Яркий свет, словно усиленное освещение телестудии, вдалеке играет необычайно красивая музыка. Вокруг дивный лес со зверюшками и поющими птичками. Вечный покой…

– Вот ты где, – произнёс солидный громкий бас, раздающийся отовсюду, – поставь чайничек, я скоро приду.

Чайник закипел. Дверь скрипнула, дедушка вошел в дом.

–Знаешь который час?

–Который?

– Время умирать.

– Умирать? Нет, не готов еще, – я улыбнулся.

– Никто не готов, но все умирают в итоге, – тут уже улыбка появилась на лице деда.

– Что еще раз доказывает не совершенность этого мира.

– А вы представьте, что никто не умирает, это же будет перенаселение.

– Не умирать бы хотя бы от болезней и старости, – я закурил, – как рак легких, например.

– И все равно бы людей было слишком много.


– Знаешь, если бы такие люди, как Леонардо Да Винчи, Никола Тесла и прочие жили бы, они бы придумали решение этой проблемы.

– А почему ты не можешь?

Я задумался. После размышлений ответ все-таки появился:

– Ну, у меня недостаточно знаний, да и не думаю, что я смогу решить проблему такого масштаба!

– Вот в чем ваша проблема – вы постоянно надеетесь на других. Все вы постоянно говорите: «я не смогу, я не справлюсь, моих знаний будет недостаточно». Вот на кого ты учишься?

– Инженер-конструктор.

– И ты никогда не хотел построить что-нибудь уникальное?

Это напомнило детство, когда я постоянно бегал с разными рисунками, чертежами, рассказывал, какие машины буду строить, и что это изменит мир. Тогда меня постоянно поддерживала мама, говорила, что будет гордиться. Странно, после нашей последней встречи прошло четыре года, а мы даже не созванивались.

– Раньше у меня были разные планы, детали, но пока я был в школе, желание отбилось. Сначала мне нравилось учиться, но со временем это все превратилось скорее в надоедливую привычку, а выбор профессии в навязчивую идею, без каких-либо целей.


– Так обычно с вами и происходит. Знаешь, ведь не поздно еще начать все менять. Запишись на какие-нибудь курсы, подтяни свои знания, только не делай из этого рутину, надо находить всегда что-то интересное. Потом попробуй создать что-то уникальное, что никто еще не видел, только не пугайся, что на это уйдут годы, время будет твоим испытанием.

Мы все это слышим: ты можешь достичь всего, тебе по плечу любые цели, ты воплотишь в жизнь любую свою мечту. Книга, ресторан, конкурс «Фитнес-бикини» в сорок лет – нет ничего невозможного!

Э-э-э, робко говоришь ты, мне ничего этого не нужно. Я просто пеку пироги, рассказываю истории и выращиваю на балконе герань.

– Но ты можешь больше! Ты можешь сделать карьеру! Перейти на новый уровень! Ты просто не веришь в себя, надо только перестать бояться.

Да я не боюсь. Я просто не хочу на другой уровень – мне и тут неплохо. Мне нравится моя жизнь! Нет такого закона, чтобы все стремились к вершинам. И что это вообще за вершины такие? Кто их воздвиг и зачем мне непременно нужно на них карабкаться? Ну, правда, зачем? Это даже не вопрос цены, которую я неизбежно заплачу за социальный альпинизм.

Это вопрос здравого смысла: для чего мне куда-то лезть, если мне хорошо там, где я есть?


Самый страшный грех современного общества – быть довольным тем, что имеешь. Отсутствие честолюбия и амбиций считается чем-то вроде социальной инвалидности: как это так – не стремиться к большему?

Выжми максимум из своей внешности. Реализуй свой потенциал. Ничего особенного не умеешь? Сходи на курсы по мотивации, попробуй все, найди, придумай, в конце концов, а потом все равно реализуй. Иди вперед, преодолевай себя, ставь себе цели и достигай их.

Почему ты все еще живешь в маленькой квартирке на окраине и носишь кроссовки пятилетней давности? В твоем возрасте уже пора заработать на дорогую машину, дом и иметь семью! Не заработал? Ты сосредоточен на чем-то другом? На личностном росте? На благотворительности? На творчестве? Нет? Значит, ты глупый ленивый отброс с пустой бесцельной жизнью. Ты никогда не добьешься успеха.

Нет, конечно, успех – это необязательно деньги, власть и слава. Успехом может быть вообще что угодно, если ты упорно идешь к тому, чтобы быть лучшим в своей области. Ну ладно, одним из лучших. Ну ладно, хотя бы стремишься к этому. Главное – не победа, главное – участие в забеге по социальной и профессиональной лестнице. Бежишь – значит, успешен. Пытаешься добиться – значит, человек.

Я не хочу бежать. Не хочу ничего добиваться. Я хочу собирать бутылки, сдавать бутылки и пить вино. Да, есть люди, которые пытаются изменить мир. У них есть мечты, амбиции, они честолюбивы, они падают и поднимаются, и они герои нашего времени. Собственно, они герои любых времен.

А есть другие, которые просто живут. Каждый день ходят на работу, ездят в отпуск, жарят на даче шашлыки. Растят детей. Покупают машины в кредит. И имеют наглость быть довольными своей жизнью, которая в парадигме нашего общества вроде, как и не жизнь вовсе, а так, прозябание. Без цели, без мотивации. Без мечты.

Да нет, дорогие герои. У таких людей все есть. Поехать к морю, выплатить ипотеку, довязать свитер – чем не цель?

Чтобы были здоровы и благополучны те, кого любишь, – чем не мечта?

Почему так трудно поверить в то, что кому-то не нужны большие деньги? Что кто-то может быть доволен своей маленькой квартирой на окраине? Что кому-то хватает для счастья того маленького небогатого мира, в котором он живет?


Для того чтобы быть счастливым, необязательно быть лучшим. Иногда достаточно просто быть. И кто сказал, что дар принимать этот мир и эту жизнь такими, какие они есть, достоин меньшего уважения, чем дар двигать горы и запускать ракеты?

. Я счастлив здесь и сейчас, а если кто-то считает, что это неправильно, – ну что ж, это дело хозяйское. Меня не волнует!

Я сидел на крыше, на шершавом и теплом бетоне, солнечное одеяло слегка касалось моих колен. Сидел на краешке. Сидел у пропасти и смотрел на зеленый, рассеченный рекой парк; смотрел на пустырь, где росла песочная трава и скромные цветки самого нежного цвета; смотрел на высокое небо, описать которое было нельзя, и сфотографировать тоже нельзя.

Нельзя – это можно, но бесполезно.

Я все еще хотел (и любил) есть, говорить, быть для кого-то совсем не тем, чем являюсь на самом деле. Иными словами, я до сих пор был человеком.

Когда-то а мне удавалось вытащить того или иного человека к себе на крышу.

Я наблюдал за ним. Совсем без тревоги – мне было известно, что далеко не всем можно открыть глаза на облака, на дневной тусклый серп луны, на стаи ангелов, на зеленые озера листвы.


Если человек не начинал скучать, я учил его слушать песни мира. Рядом с моей крепостью росли высокие, красивые деревья – ветер безмятежно шумел кронами, птицы пели, но заметить это могли только такие бездельники, как я. Позже становились слышны и другие звуки – перкуссионный скрип старых кресел, робкий свист маленьких машин на далекой ленте дороги, солнечный бриз.


После пятнадцати минут этой музыки становилось так легко и просто, что отпадала нужда в любых словах. Я провожал гостей, они смотрели на меня звездами глаз, молчали так признательно, что хотелось обнять их, но я поднимался наверх и продолжал смотреть в небо.

Вечность забыть намного проще, чем свой номер телефона. Она же не кончается. Как можно не забыть то, чего ты еще не пережил?

Мне всегда казалось, что я слишком глупый, чтобы понимать что-то более сложное, чем правду.

Сложнее всего было выходить на улицы.

Мой отпуск кончился, и я был вынужден заниматься какой-то странной дрянью. За это мне давали деньги. За деньги можно было купить еду и интернет.

Я бы мог отказаться от этой нечисти, от рассадника болезни, от уродливой копии реальности. Мог бы брать в библиотеке бумажные книги. Искать диски с фильмами.

Но страшное слово… С интернетом было Удобнее.

Удобнее, древний бог, брат Кетцалькоатля, обещает многое. И дает многое. Но стоит отвлечься, стоит лишь на секунду забыть о правде – и он сжирает тебя, обволакивает, ломает тебе кости и выворачивает руки, ноги, проникает в твой мозг, и ты, крича от удовольствия, остаешься безвольной его частью.

Я боялся Удобнее, но пользовался его силой, признавал, что во многом он прав. Кивал ему и говорил "ага", но видел: за его спиной апатия и скука, за его спиной – бездна.

Да, Удобнее не мог меня достать. Но я все еще хотел (и любил) есть. Поэтому я делал непонятные вещи, которые вроде как никому не приносили пользы. Я ломал себя. Я занимался жуткой чепухой. Мне было известно, что все бесполезно, но ЭТО было бесполезно в квадрате – бесполезно для будущего и настоящего, это нельзя было делать, но я делал, потому что когда-то меня этому учили.

Я знал, что со всем этим случится.

Я знал: придут солнце и тишина.

Но пока тишины не было. Было обилие дешевых слов и звуков, и сам я пустословил, гадко улыбался и мерзко шутил. Был я слабым, и меня выворачивало, когда приходил домой – я чувствовал, как грязные слова вытягивают вперед мою челюсть, выкалывают глаза и вставляют на их место что-то вроде сенсорных датчиков. Чувствовал, как меня режут на части логичными и правильными (но не правдивыми!) словами. Сильные, циничные люди едко смеялись, и их сенсоры впивались в меня,

А губы выплевали не только пустые, но и злые

Мерзости,

Как будто эти

Мерзости

Меня могли бы научить жить.

Я смотрел на них, слушал их слова и не понимал, почему они с такой жестокостью и насмешливой уверенностью все это думают и говорят, не понимал, как я могу им верить, если они выглядят как пираньи и ведут себя как пираньи, голодные, уверенные в себе пираньи…

Я был еще слишком слаб. Я не мог любить вопреки – мне нужно было стать чем-то большим, чем идиотом – мне нужно было понять кое-что еще, и я знал, что пазл сложится, но нужно было время. И время было. Тяжелое. Зубастое.

Я приходил домой. По пролетам шатаясь, на крышу взбирался и смотрел на тусклое, белое солнце, окруженное наглыми облаками.

Потом шел спать. Так прошла моя неделя. По мне тараканами бегали мысли о полезности и бесполезности – но приходила какая-то солнечная девочка, которую я намеренно забыл. И тараканы убегали, а она в очередной раз указывала мне на листы бумаги, на спрятанное в одной из теплых комнат подвала пианино, и мы вместе делали что-то важное – разносились по коридорам звуки и слова, и было так хорошо…

– Скоро, – говорила она, – ты будешь тем, кто выжжет плесень.

В наших глазах (особенно – в ее) – была вселенная.

– Понимаешь, я потерял мотивацию делать что-либо. Вот совсем. Я почти физически ощущаю, как меня поглощает лень. Не в бытовом плане, я занимаюсь домашними делами, но в плане развития. У меня пропал стимул учиться дальше, совершенствовать себя.

– Понимаю. И, как могу предположить, такой бред как вера в себя, поддержка окружающих, всевозможные мотивирующие фразы результата не дали.

– Бинго. Все это оказалось полнейшей чушью. Не думаю, что она вообще способна кого-то замотивировать.

– Не стоит делать такой поспешный вывод. Кого-то может. Это просто другой вид мотивации. Этот используется, когда ты хочешь что-то сделать, у тебя уже есть идеи, мысли, но ты попросту боишься их реализовать. Тогда это работает, тогда тебе действительно нужно быть немного самоувереннее, что бы переступить через какие-то свои страхи и комплексы. Но твоя проблема не в страхах, так ведь?

– Определенно не в них. У меня просто нет стимула, дальше развиваться, как я уже сказал. Я прекрасно понимаю такие важные штуки, как то, что я учусь для себя, что бы быть умнее, что бы в дальнейшем использовать свои знания себе во благо, что бы улучшать свою жизнь. Это все бесспорно верно, но проблема в другом. У меня нет стимула заняться чем-то прямо сейчас. Дело в том, что эта вещь с улучшением собственной жизни работает в долгосрочной перспективе, а потому у меня теряется ощущение времени, такое чувство, что его предостаточно, что бы начать заниматься позже. Но вдруг позже уже будет поздно?


– Забавная формулировка. Но ты прав. Может действительно стать поздно. А все потому, что тебе кажется "сейчас" бесконечным, которое никогда не превратиться в ту жизнь, которую ты мог бы улучшить за счёт своих знаний. Настоящее неуловимо. Оно мгновенно и бесконечно одновременно. Ты застрял в нем, потому что эти два понятия смешались в твоём сознании.

– Осознание этого не прибавляет мне стимула.

– Не язви. Я прекрасно понимаю тебя. У меня тоже периодически пропадает мотивация.

– Но у тебя есть способы ее вернуть, так ведь?

– Безусловно. Только вот не думаю, что они тебе понравятся. В прочем, это не так важно. Конечно, я расскажу, в чем они заключаются, и ты сделаешь выводы, подходит тебе такое или нет. Но давай сначала поговорим.

– О чем?

– О мотивации в целом. Ты знаешь, что это такое?

– То, что даёт тебе силы жить, не отказываться от своих занятий?

– Не совсем. Она не просто даёт силы жить, но даёт силы жить не на автомате. Это важно. Если мотивации не будет вообще, твоя жизнь сведется к простому существованию. На уровне удовлетворения первых потребностей.

– А свободное время? На что оно тратится в таком случае?

– Благодаря современному прогрессу, оно тратится на просмотр развлекательных программ с примитивным сюжетом. Или же вообще на бессюжетные. Максимум для такого человека – найдет работу, не требующую нагрузки на мозг.

– Звучит ужасно.

– А выглядит ещё хуже. Но я думаю, тебе доводилось сталкиваться с подобным. Уверена, у тебя есть знакомые с подобным образом жизни. Их проблема не в том, что им не хватает развития для чего-то большего, а в том, что у них нет стимула развиваться, что бы достичь чего-то большего. А поскольку сравнивать им не с чем, их более чем устраивает такое существование.

– Погоди. Но разве в категорию "существующих" не могут относиться те, у кого когда-то была мотивация, но они ее потеряли?

– Ещё как относятся. Но это другой тип людей. Им есть с чем сравнивать. И их не желание вернуть себе стимул объясняется ленью и привычкой. Им удобно не напрягаться и идти по пути наименьшего сопротивления.

Плюс, они так же теряют ощущение быстротечности времени, как сейчас ты. "Диванные мечтатели", которые дальше своего дивана не существуют.

– Допустим. Но всё-таки, как же ее вернуть?

– Хм. Что ж, я вижу, что ты рвешься узнать мои способы, но сначала последняя вставка. Смотри, важно различать саму мотивацию и способы ее применения. Потому что способы применения – это всего лишь определенная форма мотивации, которую ты применяешь для конкретной ситуации. Ее подвиды, можно так сказать. По сути, мотивация у человека всегда одна – достичь большего, чем имеешь сейчас. А вот способы применения разные, например, для кого-то – это материальные вещи, вроде дома, машины. Для других – быть лучше окружающих. Ещё пример: хочешь оставить после себя что-то значимое, ради этого развиваешься. Примеров масса, но суть одна – достичь большего. Понимаешь разницу?

– Думаю, да.


– А теперь я озвучу свои способы применения мотивации. Самый действенный для меня, как ни странно, второй названный. Быть лучше других. Это проявляется чаще всего при знакомстве с новыми людьми, когда я вижу в первую очередь их сильные стороны, то, в чем они хороши. У меня на подсознательном уровне появляется желание быть лучше их. Не во всем конечно, но в каких-то определенных аспектах, сферах жизни, которые я нахожу интересными. Это не зависть, нет. Зависть – это желание, но бездействие. А для меня это хороший пинок под зад, что бы развиваться в каком-то направлении. Со временем это может отпустить, например, если есть система оценивания по определенным знаниям, и выходит так, что по тестам, проверочными работам я лучше, чем оппонент. Либо если человек просто исчезает из моей жизни, или если я понимаю, что не так уж он и умен в этой сфере, как мне изначально показалось. Но потом я цепляюсь за другого человека и его знания, и стимул вспыхивает снова. Но важно то, что я помню об основной мотивации – я делаю это, что бы улучшить собственную жизнь.

– Хм, интересный способ. Не могу сказать, что мне он не нравится, но он какой-то будто злобный.

– Я предупреждала, что тебе может быть не по вкусу. И потом, это всего лишь один из всевозможных способов. Это не руководство к действию. Но пойми, что ни я, ни кто-либо ещё не скажет тебе точного и детального варианта вернуть мотивацию в полной мере. Это не пошаговый рецепт. Не будет быстрого способа, “а-ля "раз в день по 10 минут произнесите волшебные слова и в течение недели мотивация вернётся". Инструкция не предусмотрена.

– Я прекрасно это понимаю, я знаю, что могу, всего лишь послушать чьи-то варианты и возможно это поможет мне найти свои.

– Верю, что все понимаешь. Но ты так же подсознательно надеешься, что кто-то всё-таки даст тебе заветную инструкцию.

–Не хами.

– Запомни, пока ты теряешь мотивацию, берешь перерыв в своем развитии, отвлекаешься на все подряд и думаешь, что времени у тебя полно – ты слепое ничтожество. Если продолжишь так думать, никогда стимул не вернёшь, так и останешься неудачником, которому удобно сидеть и ничего не делать.

– Тебе не кажется, что это грубовато?

– Что грубовато? Правду слушать? Так это не все, правда в том, что мотивация порождает действие. А действие – это выход из зоны комфорта. Всегда. Любое занятие, заставляющее тебя развиваться, заставляет тебя покидать зону комфорта. Только так ты можешь достичь чего-то. Ты никогда ничего полезного для себя не узнаешь, пока будешь в своей удобной зоне. Только вот что бы при таком усилии над собой не сильно задевать свое ранимое сознание, ты придумываешь для себя вишенку на торте – мотивацию, стимул не бросить начатое на пути трудных испытаний самого себя. Вот и все. А когда она пропадает, это значит, что тебе удобно жить в своей зоне комфорта, деградировать и лениться, совсем не прилагая усилий. И мотивация никуда не пропадает, ты же даже говоришь, что она есть, но в долгосрочной перспективе не работает. Так вот, повторюсь. Она никуда не исчезает, просто твоя лень и отупление глушат самый главный стимул для твоей полноценной жизни. Грубо? Пожалуй. Но такая грубая, правда – тоже один из способов применения мотивации.

– Я поеду обратно в город!

Девочка растаяла в лучах солнца.

Над пожелтевшим циферблатом устроились два металлических колокольчика, теперь темные, и усыпанные пятнами ржавчины. Даже уставшие стрелки за пузатым стеклом с длинной трещиной, казалось, стали вращаться медленнее. Однако, преклонный возраст не мешал будильнику честно выполнять свое предназначение – нервно, со злорадным резким звоном вырывать людей из темных снов.

Я сел на кровать, протянул руку, нащупал будильник и выключил, освободив и себя и его от мучений. В комнате тут же стало тихо. Только ветер, так же, как и вчера, жутко стонал за стеной. Недолго посидев на кровати и слушая, как на улице воет ветер, скрипнув кроватью, поднялся, доплелся до стола у стены и включил лампу. Неяркий свет больно резанул по глазам. Щурясь и моргая от света, зажег маленькую газовую плиту с тянущемся из нее резиновым шлангом к газовому баллончику и поставил на плиту чайник. Сел за стол.

– Проклятущий ветер. Так никаких дров не хватит.

Печка почти остыла. Оторвал лист от лежавшей на столе газеты, запихал в топку. Сверху наложил щепок. От еще неостывших углей газета быстро загорелась. Докинув сверху несколько небольших поленьев, закрыл печку. Осень…

Вытряхнул из почти пустой измятой пачки сигарету без фильтра и закурил.

Пока чайник закипал, сидел и курил. Глядел на выцветший календарь на стене с прикрепленной к нему скрепкой увядшей фотографией улыбающейся женщины и слушал, как все громче шуршит в чайнике и трещит в печке, и все тише становится жалобный голос ветра. Эти звуки щемили душу, от чего становилось немного щекотно в груди. И непонятно какие чувства сейчас перемешивались под теплым грубым свитером. То ли тоска по прошлому, то ли скука настоящего, а может и то, и другое, разбавленное неизвестностью будущего. Докурив, и, сняв бурлящий кипятком чайник с плиты, он насыпал сухой заварки в граненый стакан, залил водой почти до краев. Достал новую сигарету, снова закурил, шумно отхлебывая крепкий обжигающий напиток. Сплевывал попадавшие в рот чаинки прямо на и без того замызганный линолеум пола неопределенного по прошествии лет цвета. Холодное темное стекло окошка от пара начало запотевать.

Чайник замолкал, остывая, и уступал шуму ветра. Чтобы не слышать его, включил старое радио без ручки и отломанной антенной. Покрутил ручку, но кроме помех, походивших, на пение проклятого ветра ничего не нашел. Выключил. Подбросил дров в печку.


– Не опоздать бы. Я оглянулся на будильник, затушил сигарету, встал и пошел к двери. Снял с вешалки потертую теплую куртку. Взял из угла ржавый железнодорожный фонарь. Пощелкал выключателем, проверяя аккумуляторы. Нахлобучил на голову шапку и навалился плечом на входную дверь. Та подалась туго, и, с неохотой пропустила человека. Улица встретила меня светом почти полной луны, полу присыпанной тропинкой и надоевшим ветром вперемешку со снегом, бившим в лицо. Из-за отсутствия городского света звезд было неисчислимо много, отчего небо не казалось усыпанным ими, а наоборот, сплошное звездное полотно было, как бы разбавлено редкими черными кляксами.

Я дошел до короткого, всего в несколько метров, невысокого перрона, поднялся на него и встал, вслушиваясь в ожидании поезда.


Ждать пришлось долго. Одиноко болтался фонарь на тонкой деревянной ножке опоры, освещая маленький полустанок, окруженный скрипящими высоченными черными соснами. Над соснами медленно ползла луна. Человек часто курил, каждый раз, подолгу прикуривая и пряча огонек от ветра. Я подумал, что будильник стал сдавать и показывать неправильное время, оттого теперь приходится мерзнуть на ветру.

И тут, сквозь ветер услышал тепловозный гудок прибывающего поезда. Сигнал прозвучал с каким-то испугом заблудившегося в темном и страшном лесу существа.

Наконец-то.

– Выдохнул с облегчением, включил ручной фонарь и на вытянутой руке поднял его.

Тепловоз еще раз протяжно просигналил, как будто заметил желтый огонек ждущего его фонаря, от чего звук показался радостным и нетерпеливым, спешащим на долгожданную встречу.

Вскоре появился и сам поезд. Он слепил светом прожектора, громыхал сталью и разгонял перед собой снег. Состав, замедляясь, приближался, становился все ярче и громче, разгоняя уныние и одинокость этого места.

Локомотив поравнялся со мной. Оглушительно прогремел мимо. Стал двигаться совсем лениво, и железнодорожник смог разглядеть лица, прижавшиеся к светлым стеклам вагонов.

Людей было очень много. Из каждого плацкартного окна на темноту перрона сейчас смотрело сразу по несколько лиц. В основном все пассажиры выглядели обеспокоенно. Многие распахнутыми испуганными глазами силились рассмотреть хоть что-то за стеклами. Попадались и озлобленные лица, покрасневшие, с глубокими морщинами, сходившимися к переносицам. Другие были озадаченными, и, казалось, не понимали, как они очутились среди остальных. Лишь некоторые выглядели спокойно, и не таращились, стараясь уловить движение за окнами, а скорее по привычке просто смотрели в сторону темных стекол, так же как смотрят телевизор уставшие за долгий и трудный день люди.

Путешественники были разных возрастов. Молодые и старики. Мужчины и женщины. Я даже смог рассмотреть одного белого кота, зажатого в пухлых детских ручках. К тому же поезд в этот раз был неожиданно длинным. Целых пять вагонов.

Наконец состав, подставив перрону освещаемый окнами бок, остановился. Погремел ударяющимися друг о друга вагонами, громко и резко зашипел, выпуская сжатый воздух, и затих.


Я стал оглядываться в поисках проводника. Дверь последнего вагона шумно открылась, и он заспешил в конец состава. На верхней ступеньке тамбура стоял мужчина в железнодорожной форме под расстёгнутой болоньевой курткой с воротником.

– Здравствуй. – Заулыбался мужчина. – Не замерз?

– Здравствуйте, нет. Что-то долго вы сегодня.

Рельсы зашипели. Мы поехали. Вся моя жизнь как эта дорога – в никуда.


Так бы хотелось найти тех людей, с которыми ты проведёшь остаток жизни – будущую жену, друзей, какой-никакой хребет и круг. Все почему-то считают такой расклад неосуществимым, мол, наивно предполагать, что ты с одними и теми же людьми сможешь провести всю жизнь. А мне больше никого и не нужно.

Время идёт ужасно быстро, просто ужасно! Чем старше становишься, тем год проносится всё быстрее. В голове события прошлого лета, а тут уже новое подвозят. Тогда ночами я стоял на балконе и что-то писал в блокнот. Всякие стишки, мысли и прочие каракули. Тогда казалось, что вот он – год! Так много, столько возможностей, а сейчас уже всё упущено. Прошлым маем в головы лезли неплохие идеи, амбиции, сейчас же не лезет ничего, кроме обыденности. А ведь всего год. Когда пассажиры, вновь нагруженные сумками и чемоданами, толпясь в узком проходе вагона, потянулись к выходу, я вставать не спешил.

Большие города. В большом городе можно прожить много-много лет и никогда не встретить одного и того же человека дважды. И вот снова я у ее дверей.

Научи меня быть человеком. – Сказал я ей, когда мы молча стояли на балконе и курили

Что это значило? По сути – ничего. Понимаете, я думаю, что любовь нам дана не только для уюта, комфорта и тепла, но еще и для того, чтобы учиться друг у друга тем вещам, которые недоступны нашему пониманию и желанию априори.

– Научи меня терпению, научи опрятности, научи ответственности, честности и целеустремленности.

До встречи с ней я был, раздолбаем, каких на просторах нашей великой и необъятной пруд пруди. Я словно жил в ежедневном похмелье: если можно не делать – не делай, можно забить – забей поглубже, есть шанс соврать – соври, просто, чтоб было…


– Расскажи мне, – кричал я шепотом в промозглую тишину улицы, – расскажи, как стать тебя достойным.


Достойным. Я хотел стать достойным ее, стать достойным называться человеком, просто стать достойным жить.

– Подай пример, научи мыть посуду, чистить зубы перед сном, заправлять кровать и не прогуливать пары. Понимаешь, раз судьба свела нас вместе, значит это кому-то нужно, значит, в этом есть, какой-то смысл. Поэтому – научи меня быть честным и справедливым, добросовестным и великим. Ведь рядом с тобой, я не мужчина, а облако в штанах, податливый и покорный, как пластилин…

Она присела на табурет и своими горящими раскосыми глазами ошарашенно глядела в мое истерзанное лицо. А за окном моросил дождь. Обрывками старых газет плыли по небу лоскуты облаков. Где-то на горизонте дымили трубы, и слышался перезвон бьющейся в соседней квартире посуды. Я, правда, думаю, что люди любят не просто так, а чтобы становиться лучше, сильнее и прекраснее душой.


– Я стану класть две ложки сахара в чай вместо трех, курить в день не пачку, а пять сигарет. Сниму грязные шторы с окон, помою полы, перестану разбрасывать грязные носки и буду чаще мыть голову. Ты тянешь меня к свету, а до тебя я падал в Тартар. Я перестану злиться на мир, если только ты будешь гордиться мной…

Она стала серьезной, поднесла к моим губам палец и глазами заставила заткнуться. Вечерний ветерок трепал непослушную прядь ее волос, лунный свет отражался в ее темных глазах, а пухлые губы вдруг заплясали в медленном вальсе:


– Научу. Следуй за мной, смотри на меня, впитывай мои смыслы. Не все люди способны учиться – многие напротив, лишь копят в себе злобу и лень. А ты же, мое золотце, ты же, мой самородок – ты хочешь быть лучше, и делаешь меня самой счастливой, – она мягко улыбнулась, положила голову мне на грудь и пообещала. – Я научу тебя всему, но и ты научи. Научи влюблять вдохновенным взглядом, научи видеть краски, научи мечтать о великом. Увези меня туда, где по весне улицы пылают сиренью, где в музеи пускают по студенческому билету бесплатно, где в заброшенных домах живет искусство, а природа берет верх над человеком.

Она прервалась, затушила свою сигарету и бросила томный взгляд на бушующее море луж за окном.


– Я думаю, что когда люди хотят становиться рядом друг с другом Богами – это и есть настоящая любовь, рожденная не где-то там, на небесах, а прямо тут, под нависшими над нами свинцовыми брюшками туч…

– Плесень задушит тебя, плесень скоро тебя задушит… голоса в голове. Силуэт той рыжей девушки.

– А почему мы вообще здесь сидим?

После каждого её вопроса мне нужно было думать и копаться в ситуации, но делать этого ужасно не хотелось. Надо было просто наслаждаться моментом. Я держал паузу, смотрел ей в глаза, затем отводил взгляд на залитые золотым светом стёкла и стены домов и лишь тогда отвечал.

– Потому что рано или поздно судьба столкнула бы нас лбами, как бы мы ни пытались это обойти.

– А мы пытались?

– Лично я – да.

Она отпила чай из кружки с дурацким принтом.

– Я, на самом деле, тоже. Постоянно боялась тебе написать. Правда не знала, как ты отреагируешь. У тебя такое злое лицо всё время.

– Ты не поверишь, но я ждал. Сначала, конечно, хотелось картинно послать всё, но чем дольше тебя не было, тем больше тебя не хватало. В один момент плюёшь на всё и уже сам делаешь шаг.

Солнце уходило за горизонт, как кусок рафинада погружался в чашку с чаем, темнея. Последние лучи пронзали дома, скользили по кронам деревьев. Воздух замер. Птицы по-летнему щебетали, во дворе звонкие детские голоса сливались в одну непонятную и яркую речь. Мы с ней сидели на моём балконе восьмого этажа.


– Я скучала.

– Я знаю. Я не меньше.

Её рука на мгновение исчезла в кармане джинсов, но вновь появилась оттуда, удерживая в клетке из пальцев сердце. Это было каменное сердечко бледно-розового цвета, которое я подарил ей. Тогда мы были друг для друга самыми близкими людьми, проводившими дни напролёт вместе. Каждый новый день был новой небольшой историей, которую хочется вспоминать и прокручивать заново, однако в этом случае вся жизнь станет всего на всего фильмом о прошлом.

– Хранила?

Она молча кивнула головой, поджав губы, а я расплылся в улыбке.

– Зачем?

Она повела плечами. Наши взгляды пересеклись, и я заметил в глубине её глаз небольшой разгорающийся огонёк, которого очень давно не видел.

–Я бы любил тебя всегда.

–Но?

–Но эта жизнь такая сука! Я есть твоя плохая память

– Тебе плохо?

Моя память хрипит, она в агонии, тает на смертном одре – все кого я любил никогда не вернуться ко мне!

Ночь не дает мне ступить ни шагу. Знакомый силуэт держит в руках нож.

– Уже поздно, ты домой собираешься?

–Очнись! Время пришло.

Я открыл глаза. Это был всего лишь сон. Тихонько жужжала лампочка, до сих пор было еще и ветрено. Шума не было, был только звук: так говорила осенняя дождливая жизнь, и от этого голоса многим становилось не по себе: на меня нахлынула усталость.

Сел на табурет, чай еще был теплым. Замерев, я сидел все на той же табуретке, что и тогда, лет семь назад. Окошко было приоткрыто, за ним плакал дождь, и в четыре голоса пели разные птички. За окном была часть серой стены школы, скошенная трава, в ней – одуванчики желтым горошком, дорожка, дождем промокшая, и лес вдалеке изумрудной полоской, а перед ним – все зеленое поле.

О, я помнил этот вид. Помнил, как искал в тяжелых грозовых облаках ящероподобных богов, грозных титанов, гигантских пегасов, красивых драконов.

Однажды в облаках углядел чье-то спокойное лицо. Оно быстро спряталось, кажется, немного улыбнувшись. Сейчас я вижу только серое полотно. Уже много лет прошло со дня моего рождения, и я мог называть себя взрослым: взрослые имеют стабильность, деньги и ряд убеждений. У меня это все было, а еще кое-что, кажется, понимал сверх меры. То, например, что взгляд трезв только у ребенка: остальные пытаются напоить.


Глава 3:“Эта любовь твоя беда”.

Сидя на окне, я смотрел, как в сумерках растворяются силуэты. Прохожие мелькали, а я все смотрел и видел в отражении знакомую фигуру Веры, освященную лампой. Она будто лучилась: от искрящийся улыбки до невесомости в движениях. Такую легкость я наблюдал лишь однажды: во дворе мальчишки теребили голубя, а он, рванувшись со всех сил, взлетел, и с бирюзы небес, порхая, спускалось оставшееся от него перо. Птицы уже не было, а оно кружилось, то взмывая к солнцу, то замирая над головами задир.

Так и она застывала в задумчивости над очередной безделушкой. В этот момент фигура приобрела вид античной богини: лоб нахмурен, брови сдвинуты, ресницы не шевелятся, но всё лицо исполнено блаженства, и руки простерты, словно в твоих объятиях сам Амур! Из забвения тебя вырвали часы, боем известившие о наступление полуночи. И всё в комнате перевернулось вверх дном. Мы начали танцевать, оставляя чемоданы в прошлом.

Раз-два-три, ситцевое платье в чёрный цветок поднимается волнами.

Раз-два-три, золотистые локоны подпрыгивают на бледных плечах.

Раз-два-три, огоньки пляшут в девичьих глазах, пытаясь попасть в наш ритм.

Раз-два-три, вальс с тобой – лучшее начало любого дня, с ним твой отъезд кажется чем-то отдаленно – нереальным.

Сколько времени прошло и сколько ещё впереди, прежде чем я увижу тебя, но чувствую, что ты не та, с которой мы танцевали на чемоданах. Теперь ты взрослая, без чертовски привлекательного огонька в бирюзовых глазах – несколько раз до меня доносились вести о твоих проблемах.

– Это конец…

– И что будет с нами? – солнечная девушка смотрела мне в душу

– Очевидно же, сгниём здесь.

– И ты ничего не изменишь? – нагнетала она.

– Надеешься что-то изменить? – я усмехнулся. – Что? Не нравится загибаться тут на пару со мной? Заодно, узнаешь, как умирают опасные для общества, сама виновата, наслаждайся!

– Из-за меня? Хо-хо, нет, друг, ты ведь сам попросил меня о помощи – может, и умрёшь, а я просто уйду к другому такому же больному психу. С вами всегда весело.

– Проваливай.

– Эй, ну не надо, только ты не молчи, мне ещё этого не хватало, думаешь, ты первый? – девушка обвила парня со спины. – Хе, нет уж, и не таких ломали, – Э-эй, ну ты же не можешь молчать вечно! Три часа прошло с того момента, как ты начал пялиться в угол.

– Да что тебе надо, чёрт возьми?

– А я о чём говорила, и не таких раскалывали. Вас, людей, вечно что-то да не устраивает, то на работе на вас орут, то им кофе невкусный, то жена у соседа красивее, а тут его и кормят, и поят, а он недоволен. Типичный потребитель, так вроде модно сейчас говорить

– Ты опять отвлекла меня, чтобы читать морали?

– Можно подумать, ты был занят чем-то важным.

– Да, молился, – стиснув зубы, произнёс парнишка.

– Подумать только! Как всё просто оказывается! Всю жизнь греши, плюй на людей, а перед смертью просто исповедуйся! Ты, правда, думаешь, что Он послушает тебя и отворит пред тобою врата рая? Нет уж, раньше нужно было думать!

– Я люблю ее. Помоги мне…

– Эта любовь тебя убьет, пойми!

–Когда плывешь во мраке лимба из ниоткуда в никуда, хотелось бы причалить у нужного берега.

–Кто одинок, а ты покинут. Хорони былое, что тебя хоронит!

– Я обречен.

– Дурак. Ты видишь в омуте весну и тонешь в нем.

– Меня не пугает рай или ад, подари мне день с ней!

– Идиот…

Гудки неровно растекались и отдавались эхом в стенах подъезда. Наконец, я услышал сонный голос на другом конце линии.

– Кто?..

– Привет.

– Ты совсем больной что ли? Я третий твой номер за полгода блокирую! Хватит!

И снова гудки… Что ж, на это у меня имелся запасной план.

Негромкий стук заполнил пустоту тёмного подъезда. Дверь с протяжным скрипом отворилась. Из-за неё выглянул силуэт Элизабет, моей бывшей подруги. Меня она не разглядела.

– Привет. Мне нужно поговорить. – Дверь тут же захлопнулась

Её грохот чуть не оглушил меня. Судя по нечленораздельным ругательствам и прерывистому дыханию, моё появление сразу после звонка здорово испугало девушку.

– Ты псих! Проваливай отсюда, а то ментов вызову! Мудак!

– Мне тоже общение с тобой радости не приносит… – процедил я шёпотом и от злости пнул дверь.

– Алло, полиция… Тут какой-то псих ко мне в квартиру ломится, приезжайте, пожалуйста!

Очевидно, что это блеф, но всё же будет лучше поспешить ретироваться – решил я и вышел из подъезда. В следующий раз лучше не настаивать на личной встрече сразу после звонка

Если задать себе вопрос, когда это началось, то смогу ли я найти на него ответ в этом хаосе мыслей, творящемся у меня в голове? Ведь прошло уже немало времени…

Быть кем угодно, но не собой! Быть кем угодно, но не собой!

– Эй, парень! Парень! – от резкого оклика я вздрогнул и закрутил головой.

– Да-да, ты, в синей рубашке, – человек в яркой толстовке с надписью «RoboFriend» смотрит прямо на него. – А ты выглядишь одиноко.… Не хочешь завести себе друга?

Я молчу. Впрочем, этому чокнутому, похоже, ответ и не нужен. Он суёт какую-то листовку, которую я машинально запихивает в карман, и уходит.

Недоуменно пожав плечами, продолжаю свой путь. Продукты сами себя не купят.

Работа, домашние хлопоты, интернет.… К вечеру я уже напрочь забыл о приставучем промоутере. Забываю на три дня, до того момента, когда наступает время стирки. Я перебираю вещи, проверяя, нигде ли не оставил ничего важного в карманах. Нахожу сложенную вчетверо бумажку. Уже хочу бросить в мусорное ведро, но взгляд натыкается на слова:

«А тебе нужен друг?»

Нужен. Чертовски нужен, да вот только всё не складывается. На работе в коллектив не влился, знакомых по интересам нет, с бывшими одноклассниками и вовсе не общается. Можно завести кота или собаку – хоть какая-то компания. Но беготня с подносом выжимает все соки, и после работы он приходит домой без сил, тут не до питомцев. Не сказать, что одиночество терзает, но всё-таки без дружеской поддержки приходится туговато. Да и проводить выходные за компьютером или в кровати надоедает.

Элизабет не хотела со мной дружить. Вечно этим женщинам что-то нужно!

Постоянно спасать человека, которого постоянно хочется убить…

Да, я говорю о себе.

Как же я себя спасаю?

Просто пытаюсь утопить/утонуть… в одной петле или в другой.

Но это всё равно, что пытаться утопить рыбу в воде.

Для неё это обычная среда обитания.

На самом деле, всё гораздо сложнее. А может, и проще.

Я никто из тех, за кого вы меня принимаете.

Я никто из тех, за кого вы…

Я никто…

(Мне нравится путем убавления слов прибавлять смыслы, а обычно ведь так и бывает – чем меньше сказано, тем больше…)

Стоп.

Я почему-то всегда хотел помогать людям. Быть полезным. Просто не хотел, чтобы люди столкнулись с адской бесчеловечностью, подобно моей матери. Она замерзла до смерти, а люди проходили мимо нее. Пряча обветренные лица в воротниках, подавляя трепещущее тепло в груди и позволяя равнодушному спокойствию разливаться по венам. Они не хотели выделяться из толпы. Они не хотели показаться чересчур чувствительными. Они не хотели, чтобы на них обратили внимание и тыкали пальцами.

Почему они не хотели быть людьми?

Я старался быть как они и не замечать чужой беды. Но каждый раз, когда я проходил мимо, в душе поднималась буря. Каждый раз с усилием подавлял ее, ибо боялся вновь быть отвергнутым.

Я одновременно люблю человечество и ненавижу его.

Видя беду, я слышу червивый голос: "Зря потратишь время. Не твое дело. " Мои ноги от бессилия подкашиваются, но я никогда не перечу ему, и именно за это, наверное, я себя так ненавижу.

Бездумно шлепаю по лужам замшевыми ботинками и вдыхаю воздух полной грудью. Оказавшись на остановке, я запрыгиваю в маршрутку и сажусь на место у окошка. Куда я еду?

Через несколько минут напротив меня садится хмурый, наверное, вечно всем недовольный старик. Жилистые пальцы так зажимают пачку риса, что она вот-вот лопнет, а из карманов торчат разноцветные бумажные конверты, исписанные черными буковками.

Сейчас выпадут, – ловлю себя на мысли. – Надо сказать. Я хмурюсь и украдкой оглядываюсь. Никто не замечает. И я не буду. Не мое дело.

В окне мелькают улицы, серые и ничем не примечательные. Такие же серые люди шагают по равнодушным тротуарам, обходя зеркальные лужицы. Все – заняты собой. Все – толпа.

Красный козырек моей остановки приближается, и пассажиры начинают суетиться. Я поднимаюсь – на мое место тут же шлепается задница какого-то серьезного мужика, утонувшего в ленте своего телефона. Я хватаюсь за поручень, едва сохраняя равновесие на повороте. Кто-то ловит меня за локоть, а я улыбаюсь, представляя, как же глупо сейчас выгляжу.

Маршрутка останавливается, и мы хлещем наружу. Вижу, как что-то яркое падает в теплую грязную лужу. Я бережно поднимаю цветные конвертики и, не задумываясь, вытираю их о свое пальто.

– Мужчина! Постойте! – я бегу, вслед за черным изношенным пальто. Сгорбленная фигура останавливается, только когда я хватаюсь за шершавый рукав в светлых проплешинах.

Старик оборачивается, вонзается в меня стальными глазами. Его губы – все в глубоких коротких морщинках – поджаты, в уголках – хмурые, грустные складки. Я испуганно останавливаюсь. – Вы обронили, почти кричу ему в ухо и почему-то улыбаюсь. Мой вопль тонет в гуле проезжающих мимо машин.

Взгляд хмурых водянистых глаз ползет на мое лицо. Брови наивно, добро приподнимаются. Я сую в теплые морщинистые ладони пакетики каких-то семян, скрепленные резинкой, и быстрыми шагами ухожу.

Нет. Это все – не зря

Я должен был отчистить общество от плесени.

Будто бы в их сплетениях судьбы, есть что-то дивное безмерное святое?

Мог ли я стать судьей или же санитаром? Или же я панацея от всех бед?

Лечь асфальтом в бездорожье? Стать в глазах блеклых, блеском?

Я часто слышал, что рожден ползать.

Глава 4:Пораженный миром.


Солнце, несколько часов назад перевалившееся через зенит, степенно опускалось к горизонту, лениво поливая лучами дорожную суету вокзала в одном из крупных городов. Редкие облака развеивали скуку небесной голубизны, то подгоняемые порывами ветра, то недвижно застывая, будто наблюдая за людской вознёй.

Пожилая женщина стояла на перроне и смотрела в тоннель, из которого должен был появиться поезд. Тяжёлые ботинки смотрелись нелепо на её длинных ногах-спичках, цветастый сарафан, натянутый на чуть выступающие рёбра, выглядел крайне помято, маленькие ладони сжимали лямки дорожной сумки, большие карие глаза на бледном лице с тоской вглядывались в пустоту тоннеля. Несколько светлых прядей прилипли к обветренным губам, но она словно и не замечала этого. Её поза, взгляд, редкие дерганые движения – всё выдавало в ней напряжённое ожидание, а светлые оттенки сарафана и бледная кожа придавали ей сходство с привидением, призраком.

Наконец, рельсы загудели, послышался далёкий ещё свист приближающегося состава, гнусавый обитатель громкоговорителя объявил о прибытии поезда. Женщина отошла на пару шагов от края платформы, оттиснутая в сторону толпой встречающих. Поезд показал нос из тоннеля и начал замедлять ход. "Призрак" неторопливо пошла вдоль вагонов, будто размышляя, какой ей нравится больше. Кивнув своим мыслям, она остановилась напротив дверей выбранного вагона – кажется, седьмого.

Двери распахнулись, выпала подножка, следом выплыла грузная проводница. Улыбаясь, она кивнула кому-то, стоящему в вагоне, и из дверей начали выходить пассажиры, неловко спрыгивая с высокой подножки. Навстречу хлынули встречающие. Женщина, не приближаясь к людям, тёмными глазами всматривалась в лица и фигуры, напряжённо высматривая кого-то. Наконец её взгляд наткнулся на спутанную тёмную шевелюру и нервно перекошенное мое лицо.

Я выглядел очень испуганным: глаза бегали по лицам окружающих, побледневшие губы сжаты, густые чёрные брови дёргались в нервном тике. Едва не выпрыгнул из ботинок от испуга, когда женщина крепко схватила меня за запястье. У меня помутнело в глазах.

Сознание отправило меня в пучину моих страхов

В который раз я вижу эту девушку на пустынной набережной, в закатном свете. Она сидела на берегу, опустив ноги в воду и закатав широкие джинсы почти до колен. Над водой пролетела одинокая чайка, что-то воскликнула и исчезла у горизонта. В душный вечер, когда в воздухе чувствовался скорый дождь, на берегу почти никого не было.

Она ложится на спину, не вынимая ног из воды. Футболка тонкая до того, что грудь почти просвечивает, но в такую жару иначе было бы мучение. Шлёпанцы рядом, а рука привычно лежит на небольшой фотокамере. Небо цвета закопчённой латуни, и свет сквозь облака тёплый, почти ненастоящий. От духоты потеют глаза, и мне кажется, что стрелки на веках размазаны. Надо бы проверить, но нет сил. И в этот момент слышны тихие шаги, каблуки по дорожке.


Я подумал, что могу выглядеть странно, лёжа на асфальте, поэтому поднимаюсь, опираясь на руки, и вижу её – сразу узнаю, потому что не узнать невозможно. Распахнутая рубашка поверх майки, длинная цветочная юбка, бледно-жёлтые носки и светло-коричневые ботинки. Волосы по плечам, белые наушники и холщёвая сумка оттенка выцветшей травы. И выражение лица всё такое же мечтательное, с лёгкой улыбкой. Девушка садится на самом краешке берега, поджав колени к груди, и смотрит на воду. Потом осторожно, словно боясь повредить, расшнуровывает ботинки – они маленькие, старые и потрёпанные, это видно даже с пятнадцати метров. Снимает носки и спускает ноги к воде, чуть помедлив. Пальцы ног не касаются поверхности воды, до того девушка невысокая, но всё. Потом девушка достаёт из сумки маленький радиоприёмник, крутит ручку настройки и слушает тихую песню. Правда, слов не разобрать. Поправляет спутанные волосы и, запрокинув голову, вглядывается в небо, а на нём расходятся круги.

Я, как в полусне, отряхиваю ладони, беру камеру и делаю несколько снимков. Девушка в длинной юбке – между мной и солнцем. Тёплый свет заливает объектив, и волосы девушки кажутся совсем медными. Её спокойные руки с тонкими пальцами лежат на коленях, вода продолжает волноваться под босыми ногами. Дует свежий ветер, и где-то за спиной шелестит листва. Но девушка к закату от неё такая красивая, как цветок на ветру.

«Воздух совсем густой, как вода. Вокруг целый океан воздуха. Пусть бы ветер подул. Небо полное влаги. Обрати внимание на цвета»– девушка

Солнце в небе рассеялось, и золотисто-медовое мгновение быстро ушло. Небо теперь напоминает глубокие беспокойные волны. Но до дождя – это чувствуется по тому, как пахнет воздух,– ещё далеко. Я делаю ещё несколько кадров, с опаской наблюдая, как она подвинулась к самому краю, и пробует ступнями холодную воду реки. Она немного приподняла край длинной юбки, и чуть выше щиколотки видны нарисованные цветы. Я сразу понял, что это рисунок, а не татуировка. Цвета лепестков нежные, почти прозрачные. Девушка отпускает юбку, и в тот момент, когда её краешек ещё не успевает намокнуть в волнах, Делаю ещё один снимок.

А потом ужасно смущаюсь и даже краснею. Потому что девушка улыбается мне и машет рукой.

– Можно посмотреть?

У неё весёлый голос, хоть и негромкий. А тембр такой необычный, что по плечам мурашки. Голос то ли мальчишки-шестиклашки, бегущего наперегонки с друзьями, то ли барышни с тонкой сигаретой на вечеринке в середине двадцатого века, в кино.

Я киваю, легко поднимаюсь и босиком подхожу к девушке. Сел рядом с ней, а девушка отодвигается от края, и мы вместе, голова к голове, листают на камере снимки: залитые солнцем сначала и глубокие, как перед штормом, в конце. У девушки один рукав рубашки закатан до локтя, а второй развернулся, почти закрывая кисть. Она нетерпеливо поправляет его и бережно касается кончиками пальцев камеры.


– Это волшебно.Но …Всё в жизни является временным. Всегда, когда идёт дождь, ты знаешь, что он закончится. Каждый раз, когда вам причиняют боль, рана заживает. После темноты всегда появляется свет – вам напоминает об этом каждое утро, но, тем не менее, часто кажется, что ночь продлится всегда. Этого не будет. Ничто не длится вечно. Таким образом, если всё хорошо прямо сейчас, наслаждайтесь этим. Это не будет длиться вечно. Если всё плохо, не волнуйся, потому что это тоже не будет длиться вечно. То, что жизнь не легка в данный момент, не означает, что ты не можешь смеяться. То, что что-то беспокоит тебя, не означает, что ты не можешь улыбнуться. Каждый момент даёт тебе новое начало и новое окончание.

–Волнение и жалобы ничего не изменят?

–Те, кто жалуются больше всех, добиваются меньше всех. Всегда лучше попытаться сделать что-то большее и потерпеть неудачу, чем попытаться преуспеть, ничего не делая. Твои шрамы являются символами твоей силы. Никогда не стыдись шрамов, оставленных тебе жизнью. Шрам означает, что боли больше нет, и рана затянулась. Это означает, что ты победил боль, извлекли урок, стал более сильным и продвинулся вперед. Шрам является татуировкой триумфа. Не позволяй шрамам держать тебя в заложниках. Не позволяй им заставлять вас жить в страхе. Начни рассматривать их как признак силы.

–Мы странные, с нами что-то не так. Нас постоянно обвиняют в слабости, недостатке мотивации, ограниченности и бог знает в чём ещё. И это только потому, что мы наотрез отказываемся вгрызаться друг другу в глотки и прокладывать себе путь по трупам.

Я не знаю, мы определённый тип людей или же новое поколение, поколение будущего. Но мы другие. Мы не подходим этому миру.

Мы не слабаки и не пораженцы. Мы не безвольные хилые твари, не способные ни на что. Мы просто люди иной реальности. И мы не собираемся, не будем, не станем идти на компромиссы с этим миром. Нет, мы не станем.

Если единственный способ существовать в этом мире – бороться, кусаться, доказывать, соревноваться, биться, – то мы отказываемся от этого мира. Такой мир нам ни к чему. Мы не станем за него сражаться. И держаться тоже не станем.

Мотивация рождается тогда, когда есть цель. Нас убеждают в том что высшая цель – жизнь и успех в этой жизни. И за них – за жизнь и успех – нужно биться. Но такая жизнь не является целью для нас. Отсюда и полное отсутствие мотивации.

Мы отказываемся от этого мира, если его неотъемлемой частью является битва и взаимное уничтожение. Нет, наша позиция – не непротивление злу насилием, ибо она предполагает противление и борьбу в иных формах. Наша позиция глубже, она имеет онтологические основания. Ничего общего не имеет она и с христианским или каким бы то ни было иным смирением. Мы не смиряемся. Никогда. Мы не принимаем эту реальность такой, какая она есть. Это не смирение, это тотальный протест. Протест всем образом жизни, мышления, намерения. Протест. Но не бунт.

Наша позиция иная. Жизнь не является для нас высшей ценностью и целью. Человечество должно наконец понять, что наша цель и ценность – познание и чистое творчество на основе полной свободы и безопасности. И если такая форма бытийственности, как жизнь, не обеспечивает актуальность наших целей и ценностей, то жизнь нам ни к чему.

Мы не станем биться до последнего, сражаться за жизнь, за каждый глоток воздуха, потому что это не то, что имеет для нас значение.

Наш потенциал, наш дар, наши силы и интеллект не предназначены для растрачивания впустую в бессмысленной и бесплодной борьбе. Они – для другого. Для другого мира. И пока нет того мира, мы отказываемся существовать.

Пусть скажут нам, что мы должны построить сначала тот мир, чтобы иметь потом право быть в нём свободными и творить. Но это исходная сущностная ложь нынешнего мира. Мы ничего никому не должны. Мы – это дар. То что мы несём в себе – бесценно, и мы не должны доказывать миру, что это так. Если мир не готов к нашему воцарению, мы просто тихо уходим. Не потому что мы слабы и безвольны, а потому что мы не для этого мира, потому что, вступая в борьбу, мы лишь бесцельно и бессмысленно растратим свои силы, так ничего и не добившись.

Мы не просим, не молим этот мир о свободе творить и познавать, о безопасности и кооперации. Мы не информируем мир о том, каковы его перспективы и будущее. Мы просто хотим донести, почему не желаем жить в этом мире и отказываемся даже дышать в нём сверх того, что обеспечивается автоматизмом биологической оболочки.

Мы не будем биться, мы не будем соперничать и доказывать миру, что нужны ему. Но и мир должен оставить иллюзию, будто нужен нам. Нам не нужен никто и ничто. Но это является частью, или ценой свободы. Только безопасность и свобода – не нужда, а необходимые предпосылки нашего бытия. Пока их нет, и нас нет.

Мы – поколение, отказывающееся от борьбы. Мы не отступаем перед опасностью, сломленные страхом. Просто опасность обессиливает (лишает силу смысла) нас, поскольку она бесконечна, а каждый из нас в отдельности – конечен и ограничен. Мы не будем стоять в смертельном поединке лицом к лицу с этим миром. Нет. Мы обречены и эта борьба не только бессмысленна и абсурдна, она – тупа и не имеет никакой ценности. Мы не станем бунтовать. В бунте нет ни выхода, ни попытки, ни порыва, ни намерения. Мы просто уходим в молчании и равнодушном созерцании.

Нам всё равно. Это не отчаяние, не опустошение. Это трезвый взгляд пустоты, которая не видит возможности воплощения. В этом нет ни боли, ни трагедии, ни страха. В этом нет даже равнодушия. Это полное отсутствие отношения.

Мы придём в тот мир, в котором и когда не будет существовать опасность. Можно будет двигаться вперёд и расти, а не топтаться на месте, сражаясь за то, что никому не принадлежит. В том мире, где силы не нивелируются, бесконечно сталкиваясь друг с другом, мы сольёмся в бесконечную мощь, и усилия обретут смысл. В том мире будет ясно, что мы не бессильны и не безвольны. И мы будем делиться с миром тем, что в нас есть.

Пустота слишком неустойчива, положение познающего и творящего всегда так шатко, что невозможно на что-то надеяться в мире, который лишь рвёт пустоту на части, отказываясь от срастания с ней, проникновения в неё.

Мы станем только в мире, где страху в принципе нет места, где будущее дружелюбно, потому что никто не пытается его поделить.

Мы отказываемся существовать в мире, основой которого является тупая бойня в ограниченном пространстве, не дающая вырваться из кровавого месива и освободиться никому.

Мы предназначены свободно растекаться, не направляемые и не ограничиваемые никакими «должны», «нужно» и «нельзя». Никаких помех, никаких обещаний. Мы просто потечём в том мире спокойно и расслабленно, не подгоняемые временем, не запертые в пространстве, не стиснутые человеческой ненавистью. Мы станем растекаться, и это будет прекрасно. Возможно, всё также бессмысленно, но хотя бы прекрасно.

–Что вы после себя оставите? Вот представьте, что вы завтра попадете под колеса автомобиля, что останется после вас? Кто действительно будет долго помнить о вас? Думаете по вам будет скорбь? Да, будут, знакомые иногда будут вас вспоминать, пару лет, может больше, если вы умрете как то интересно, будут рассказывать о вас друзьям. Лучшие, как вы считаете друзья, будут помнить о вас… пускай 20 лет. Родители будут, естественно, помнить вас до конца жизни, будем оптимистами, представим что это лет 50. Ваши странички в соц.сетях продержатся какое-то время. Если стена будет открыта, вам будут писать "RIP", о, как же это глупо… Но так будет!

Получается всё? Это всё? Жалкий список, согласитесь. В лучшем случае вы писали какие-то статьи, или нарисовали пару картин, или самое лучшее, что вы могли сделать, посадить несколько деревьев. Но какое кому до этого дело? Человек – это паразит, не нужно корчить из себя праведников, хороших мальчиков и девочек. Так называемая "культура" это надуманная ерунда, что бы держать вас в кулаке.

–Странно, что трудности воспринимаются именно как препятствие на пути, а не как его часть. Если посмотреть на биографии известных, деятельных людей, то окажется, что более чем половина из них в разное время переживала серьезные, порой даже травмирующие потрясения и лишения. И наоборот: люди, в целом довольные своим положением и обстановкой вокруг, как правило, меньше всего хотят созидать или ставить перед собой серьезные цели, отстоящие выше от мещанско-потребительских нужд. Потому что любви, состраданию, довольству и стремлению к спокойствию чужда та агрессивность, которая толкает вперед, как ничто другое. У человека, терзаемого негативными эмоциями и чувствами – страхом, завистью, ненавистью и злостью – гораздо больше шансов чего-то добиться, потому что он более вынослив. Тогда как те, кто привык к комфорту и гармонии с социальной средой и окружением, перед трудностями спасуют, поскольку жизнь их не закалила. А нужна ли нам такая жизнь, которая делает нас слабыми и никчемными своей безмятежностью и банальными радостями? Чего в ней хорошего? Стоит ли она того, чтобы стремиться к ней?

Даже счастливый человек может быть никчемным. Даже несчастный может быть великим.

– Думаешь, меня кто-то услышит? Да даже она меня не слушала.

– Родственные души были и будут вместе

–Единственная родственная душа – это ты

– Моя любовь, твоя весна как и моя уже сгорела. Не жди весла на пути к югу , ты как дурак что внемлет идиоту, пустился в пляс , ведомый высотой и потерял эдем. Единственная родственная душа – это ты сам. Ты поднимался по скалам чтобы сорвать лилию , который пронес за собой вихрь, ты его сорвал но ты упал в море . Ты остынешь и твое сердце забьется в гранит.

– Помни меня , молодым .

– Прекрати, собери все цвета радуги и получишь еще одну попытку войти в эдем, цвета увидишь через вот этот фотоаппарат. Очисти мир от плесени и ты очистишь свою душу.

–Родственные души не могут быть разлучены.


Полумрак, драные обои и разбитые насмерть плафоны – всё, что осталось от нашего быта. Пол гвоздями впивается в голые стопы. Запах сгоревшей проводки переходит в масляную дымку, вытекающую сквозь окна с пустыми рамами.


Нитка дрожит в руках и никак не может попасть в ушко.


Родственные души не могут быть разлучены.


Запястья сочатся красным – это ее укусы постарались. Ей пришлось защищаться, хотя я даже не нападал.


Тени, подобно раздутым лепрой старикам, тревожно наползают на нас, чтобы забрать с собой по ту сторону занавешенных мокрыми тряпками зеркал.


Но у меня здесь есть ещё одно дельце.


Родственные души не могут быть разлучены.


Вдалеке низким голосом засеребрили колокола – то ли снова чума, то ли опять враги – в любом случае, звон несёт на себе огонь. Мы многомиллиардной оравой оседлали электричество, но не смогли наступить на горло непримиримой тупости человека разумного.


Ее седое платье своей убогой красотой перебивает любые звуки и запахи. Ты лежишь на мешках со зловонным содержимым и сама потихоньку набиваешься смрадом. Тоненький кулак всё ещё защищает сердце, но узловатая жилка на шее уже не бьётся, а зеркальце не потеет, когда прислоняешь его к холодеющим губам.


Провожу ногтями по твоему равнодушному к жизни лицу, чтобы отогнать насекомых. Любовь смешалась со смертью и подступила к горлу в виде тошноты.


Родственные души не могут быть разлучены.


Колокола засеребрили громче. Мои руки в холодной панике рвут безупречное, всё в заплатках, платье, и ты почти без стыда светишь несвежим исподним.


Через занавешенное дымом окно громыхает ракетами и проклятиями. Должно быть, за холмами стался очередной внутренний конфликт, бессменная гражданская война. Мой защищающийся от бывших сограждан народ подобен полумёртвой пиранье, которую жрёт кит, не в силах переварить.

Наконец-то нитка попала в игольное ушко.

Родственные души не могут быть разлучены.

Сначала тебя? Или себя? Никогда не держал в руках иголку. А ты не подскажешь – струйка свернувшейся крови изо рта мешает живой речи. Да и смерть заставлет держать все слова по ту сторону голосовых связок.

Тонкий металл впивается в твою пергаментную кожу под поскрипывание половиц. Нитка, как лакей, следует за иголкой, выползая из тела и снова с ним встречаясь.

Совсем скоро серебристые звоны колоколов пересекут покосившийся порог и заберут нас с собой – звенеть для пороховых выхлопов и одуревших от бомбёжек ласточек, медленно падающих с неба.

К тому времени мы с тобой уже будем едины.

Родственные души не могут быть разлучены.

Твоя оболочка не перечит ржавой иголке. Даже десяткам уколов. Даже сотням маленьких прошитых отверстий; но на сотни у меня, как всегда, не хватает времени. Я баюкаю надежду, что хотя бы тебе уже не болит.

Тени прокаженных расступились, когда трава по ту сторону окна загорелась, коснувшись искорки с вонючего военного неба. Мне стало лучше видно то, как сильно багровая нитка просится к моей коже.

И я ткнул иголку в своё брюхо. Оказалось больнее, чем ожидало воображение. Воссоединяться – всегда болезненная участь.

Родственные души не могут быть разлучены.

Пожар по ту сторону оконной рамы попытался закричать яростнее, но не справился своим смолистым кличем перебить звуки техники.

Иголка тревожит мою безобразную кожу, но мне стало немного яснее дышать, когда я, вернувшись мыслью из военных полей, вспомнил, зачем в моих руках оказались иголка с ниткой.

Она нещадным образом померла в нашей хилой комнатушке. Я долго просил ее вернуться, но она лишь заморгала пустыми глазами и засмердела.

Мне пришлось потерять ее на время. Лишь на бьющие колоколами мгновения.

Родственные души не могут быть разлучены.

Я закончил шитьё и, вроде бы почувствовав то самое единение, лёг на ее наготу, прикрыв её своим мешковатым телом.

Теперь я уверен, что не потеряю ее душу в бесконечной пустоте, когда огонь из оружия врага выбьет меня из оболочки.


Колокола засеребрили просто невыносимо. Я посмотрел в ее ослепленные темнотой глаза и мысленно поцеловал их.

Дверь распрощалась с петлями, раздался гомон и механическое клацанье.

Грохот в сторону моей головы разорвал тягучий воздух. Мне пришлось сильнее держать иголку, чтобы не потерять ее в черноте, созданной короткой болью внутри черепа.

Родственные души не могут быть разлучены

–Интересная штука,– заговорил приемник знакомым голосом.– Давно не видела ни у кого радио.

– Мне нравится слушать кого-то чтобы не чувствовать себя одиноким ,– улыбаясь ответил я

– Глупый. Я в твоей голове.

Девушка поднимает приёмник и протягивает его мне. Он в кожаном чехле, вытершемся по краям. Чехол цвета кабачковой икры, устало-рыжий. А ручки настройки, хромированные и шершавые на ощупь, кажутся почти драгоценными.

Я сажусь поудобнее, по-турецки, крутит ручку, глядя на красную полоску индикатора, и ловит волну на итальянском языке.

– Красивый язык, да?

– Пожалуй, да,– соглашается девушка.– Итальянский?

– Ага. Я развлекалась у бабушки. Моя подруга знала много языков.– В моем голосе лёгкая грусть.– Я заставлял ее угадывать, на каком языке. И угощал клубникой и малиной, пока она не просила сжалиться над ней.

Девушка тихо смеётся:

– Сжалиться – это про клубнику, малину или языки?

– Это обычное мужское кокетство,– чуть усмехнувшись, ответил я.– А вот это на каком языке?


– Сербский.

– А это?

– Турецкий.

– Всё знаешь, как с тобой играть… Это?

– Японский,– терпеливо говорит девушка, но глаза её смеются.

Я, ещё раз взвесив на ладони крошечный радиоприёмник, отдал его девушке.


– У тебя на ноге цветы. Я видел, когда ты приподняла юбку. Девушка кивает и снова обнажает ноги почти до колен. Я рассматриваю цветы, неуловимые, как живые на тёплом ветру и, решившись, дотрагиваюсь кончиками пальцев.

– Они нарисованы?

– Да,– говорит девушка, и я замечаю в её глазах необычное выражение. Сомнение, смешанное с любопытством и какой-то обречённостью, но при этом тёплое. Девушка приподнимает край майки – на животе слева тоже цветы, всего несколько лепестков.– Это не татуировка. Остатки рисунка. Раньше их было больше.


– Как ты так делаешь? Ведь ты не касаешься земли,– спрашиваю , встав на колени и заворожённо глядя на пол. Что означает твой рисунок?

– Это всё твои воспоминания,– девушка смеётся . Слишком сильные. Сейчас расскажу. Закрой глаза.

Мне пять. Я с отцом гуляю по серым грязным улочкам города, заполненным ликующим народом. Воздушные шарики, гирлянды, музыка. Молодой парень в расстегнутом пальто несет в руках транспарант. Отец покупает мне мороженое, и я радостно уплетает его за обе щеки. Радость сменяется тревогой. Люди что-то вопят, куда-то бегут. Воют сирены, ревет громкоговоритель. Мужчины и женщины с плакатами в руках кричат «Демократия! Демократия! Свобода!», камень попадает прямо в транспарант юноши, и на месте лица пожилого усатого дядьки возникает дыра. «Свобода, свобода!» ― скандируют люди, а милиция в черных шинелях стреляет в них, убивая всех без разбору. Молодая красивая девушка падает на асфальт, хватаясь за окровавленное плечо, и ее немедленно растаптывает толпа.

Я плачу. Отец отводит меня домой, а мать поит теплой водой с сахаром и укрывает одеялом.

– Папа, что такое демократия? ― спрашиваю я, отойдя от шока и вспомнив, что кричали люди.

– Неважно, сынок, ― отвечает отец, с тревогой глядя в окно. Беспорядки уже закончились, и милиция спешно убирала с улицы трупы. ― Забудь. Забудь…