Название книги:

Сделано в Швеции-2. Брат за брата

Автор:
Андерс Рослунд
Сделано в Швеции-2. Брат за брата

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

– Папа, не смешивай наши ковры.

Он дернулся, его отец.

– Ты это о чем, Лео?

– А ты не помнишь? Как я приходил к тебе в тюрьму?

Они помнили, оба.

И все же старший покачал головой.

– Нет.

– Не помнишь?

– Про ковры не помню.

– Не помнишь, как бывает, когда кто-нибудь верит, что спас жизнь – а потом как кто-нибудь другой просто выдергивает ее из-под него?

Гигантский телевизор за ресторанным окном. Выпуск новостей перешел к остальному миру. Виды небоскреба ООН в Нью-Йорке, смешанные с нарезкой кадров какой-то где-то войны.

Вот тут-то Лео впервые улыбнулся.

– Слушай, да не беспокойся ты так. Окажись я сегодня в том магазине, там такого не случилось бы. Когда я участвую в деле, перестрелок не бывает. Мои напарники не погибают.

– Лео, никогда больше не делай этого! Срок, следующий срок – этому не будет конца!

– Меня там не было. Я же сейчас здесь, верно?

– Никогда в жизни, ясно? Вам всем в прошлый раз чертовски повезло. Вы украли двести двадцать один автомат, ограбили до фига инкассаторских машин и банков, потом взорвали бомбу в центре Стокгольма. Но тебя, Лео, приговорили только за ограбление двух банков! Феликса и Винсента – вообще за один-единственный банк! Столько же дали и мне, мне, который присоединился к вам в самом конце. Это же невероятное везение. Прокурор работал спустя рукава. Но ты пойми одну вещь: за те годы, что вы сидели по разным тюрьмам, срок давности вовсе не истек. Горы бумаг по-прежнему лежат в толстых папках и ждут своего часа. Если ты, или вы, снова возьметесь за старое, ты, или вы, рискуете в следующий раз сесть за все. И когда тебя выпустят, тебе будет столько же, сколько мне сейчас.

Новый взгляд на окно. Прекратили шпионить. Даксо протирал бокалы, его женушка расставляла солонки.

– Посмотри на меня, Лео.

Иван поймал взгляд сына, подождал, удостоверился, что контакт установлен.

– Ты можешь измениться. Как изменился я.

– Значит, какой я есть, я тебя не устраиваю?

– Тебе не обязательно повторять… меня, Лео. Любой может измениться. Даже я! Если только ты обратишься за помощью к своей воле. Воли, которые сталкиваются, помнишь? Как я показывал тебе, когда ты был маленьким. Когда учил тебя медвежьим пляскам.

– Папа, я грабил банки, а не пьянствовал. Налет на банк – это выбор, и если все хорошо спланировать, если минимизировать риски… А пьянство – это для людей вроде тебя. Для тех, кто не в состоянии справиться с реальностью.

Ужин в тепле, кусок хорошего мяса, может быть – разговор… А вместо этого они здесь. На мокром тротуаре в полутемном квартале, так и не став ближе друг другу.

– Ничего, ничего из прежнего дерьма больше нет. Важно то, что перед нами, что впереди. Вот что важно.

– Что ж, Иван, приятно было повидаться.

Переднее колесо машины залезло на соседнее парковочное место. Как быстро все закончилось. Значит, он и не собирался оставаться. Машина, судя по наклейке на заднем стекле, арендованная. Они больше не смотрели друг на друга, не видели друг друга. Лео открыл дверцу, сел за руль, завел мотор, еле слышно заурчавший, когда машина покатила прочь.

Иван.

Так всегда бывало, когда они отдалялись друг от друга. Отец стал Иваном для своего сына.

И ощущение дурноты, неприятное, из утра, прогрызло теперь в нем еще большую дыру. Старший сын совсем отгородился от него, его здесь уже не было, достучаться не получилось.

* * *

Тьма, в которой можно утонуть.

Невероятно черная.

Но потому она еще и скрывала.

На последнем отрезке пути Лео припарковался в придорожном «кармане» для разъездов на узкой лесной дороге. Заглушил мотор. Погасил фары. Растворился в черноте.

Дышать медленно. Вдох, выдох, вдох, выдох. А сердце, кажется, бьется все быстрее. Вокруг абсолютная тишина, и поэтому ясно слышно, как оно колотится о грудную клетку.

Холод ранней весны. Здесь осталось гораздо больше снега, чем на придорожной парковке, где он днем откапывал оружие. Он не думал об этом, когда ехал сюда в первый раз, торопясь к парому, уходящему в 13.00. То, что растаяло днем, теперь подмерзло, красивая тонкая корочка льда похрустывала и прогибалась, когда он пошел на свет. Вдалеке, где дорога уходила к озеру Меларен – четыреста метров, если верить карте, – ярко горели три уличных фонаря, они раскалывали темноту, гордо высились у паромной переправы.

Он шел слишком быстро. Удары сердца, гнавшие его вперед, надо было держать под контролем, неприятное чувство подстегивало, он бессознательно ускорял шаги, но не позволял себе двигаться слишком быстро, именно он должен найти их, а не они его. Если они там, если поджидают его, у него должна быть возможность повернуться и уйти незамеченным.

Здесь все по-другому. Столица покоилась в огромной световой чаше, искусственное сияние лежало на домах мягкой шапкой, тем более яркой, чем ближе находился зритель. Здесь же были только звезды. И три одиноких фонаря – как манящий сигнал, который не позволял ему сбиться с пути.

Именно тогда неприятное чувство ушло, уступив место легкости, спокойствию. Награда за то, что он улизнул от полицейских кордонов. В этот раз он не мог ни управлять ходом событий на месте, ни отступить после. Поэтому он и опоздал на встречу с отцом. Ему надо было разобраться, разузнать! Сначала – из новостей в 16.45. Остановив машину на обочине, он слушал по радио прямой репортаж о вооруженном нападении на инкассаторов, которое закончилось перестрелкой, слушал нейтральный новостной голос:

«…по некоторым данным, один из грабителей может быть убит».

Убит?

Один из грабителей?

Кто?

Темнота вокруг него – как бездонная яма, он часто представлял себе такую – как вечное падение, или как когда он ребенком нырял все глубже, стремясь ко дну озера и спрашивая себя, сколько еще он сможет выдержать.

Что-то зашевелилось в густых кустах справа от него. Потом донесся резкий запах, признак живого существа, нескольких существ – стада лосей или диких свиней, которые отдыхали этой ночью так близко от него. И среди черноты, среди этого звериного запаха его телефон вдруг зазвонил. Беззвучная вибрация в нагрудном кармане. Сэм! Он нащупал телефон, вытащил, и вот – голос Сэма… Не тот. Черт, не тот номер! Другой. Код 08. Стокгольм. Что это значит? Сэм, но с другого номера? Сэм где-то застрял? Надо обязательно ответить. Но не здесь. Не так близко к тем, кто, возможно, ждет его. Или… это Яри? Нет. Ни Сэм, ни Яри не станут звонить на обычный телефон. А если это и кто-то из них, он не может рисковать, отвечая на полпути, звук будет идти слишком быстро, не встретит сопротивления в тишине. Он обогнул что-то, снова отыскал дорогу, двинулся вдоль края канавы, попытался разглядеть переправу, понять, стоит ли перед опущенным шлагбаумом какая-нибудь машина в ожидании переезда, не бродит ли кто-нибудь по круглой асфальтовой площадке, высматривая, карауля?

Он готов был развернуть машину уже тогда, посреди выпуска новостей, начавшегося без пятнадцати пять. Поехать прямо сюда. Чтобы знать. Но он поехал дальше и как раз успел, его видели достаточно долго и в нужное время, так что наверняка запомнили. И не только отец. Он настоял на том, чтобы заплатить за несъеденное. Четыре пятисотки – это много. Владелец ресторана такого не забудет. Если – или, скорее, когда – полицейские явятся на кухню ресторана, чтобы задать свои обычные вопросы, у Лео Дувняка будет надежное алиби, подтвержденное не только членами семьи: временные рамки явно не позволили бы ему ограбить инкассаторов в южном пригороде Стокгольма, замести следы и почти сразу войти в дверь ресторана с венгерской вывеской в центре города.

Невероятное было ощущение – стоять там, на тротуаре перед этим дерьмовым рестораном и поглядывать на телеэкран. Взволнованные голоса новостников трещали об ограблении, которое он сам спланировал – но в котором ни секунды не участвовал физически.

Четыре дня. Вот все, что у них было. Он единственный не мог участвовать в ограблении, понимая, что потом полиция обязательно явится к нему. Он был опытным налетчиком, к тому же хорошо известным и недавно выпущенным на свободу. Двое других, Сэм и Яри, сидели в отделении Н не за грабежи. А если у тебя нет времени на ненужные допросы, если ты хочешь опередить полицейских и забрать то, чего не существует, следует позаботиться о кристально чистом алиби.

Подвижная картинка с дрожащего мобильника – вот что он успел увидеть через запотевшее окно ресторана. Снимал кто-то из свидетелей. Мобильные телефоны за то время, что он сидел в тюрьме, радикально изменились, стали частью человеческого тела. Раньше им, налетчикам, достаточно было только добраться до камер видеонаблюдения. Расстрелять их сразу, лишить следователя возможности восстановить ход событий. Оставались только сумбурные свидетельства, перепутанные фрагменты картинок, которые все свидетели рисовали по-разному, потому что в состоянии шока человек видит то, что ему кажется, что он видит, – и оттого полицейским требовалось много времени, чтобы сложить кусочки пазла воедино. Теперь все осложняли моментальные снимки с мобильных телефонов, их невозможно учесть при планировании, невозможно ликвидировать, невозможно проконтролировать. Теперь дрожащие любительские кадры подтверждали, что произошло худшее, что Сэм лежит там в луже крови.

Он приблизился к трем фонарям, рядом – домик, где паромщик коротал время между рейсами. Ярко-желтый паром рядом с берегом, неподвижная и черная, как смола, вода. И тут – снова жужжание. Телефон в нагрудном кармане. Тот же номер, код 08. Он дождался, когда телефон закончит жужжать, пошел дальше. Одна-единственная машина тихо ждала, когда можно будет въехать на палубу. Подстерегают его? Полицейская машина? А если так, то кто прячется рядом с ней в темноте? Он подошел поближе. У него нет выбора, он должен знать. Сэма нельзя заменить. Сидя в камере Сэма, они двое много месяцев подряд все планировали – Яри, наемного убийцу, сидевшего за разбойное нападение и шантаж, они взяли к себе позже. Первая встреча с ним оказалась чистой торговлей – уступки с обеих сторон и наконец согласованный прайс, включавший быстрое ограбление инкассаторской машины и активное участие в финале, когда надо будет исчезнуть. Торговаться с Яри было относительно легко, как и со всеми, кто знает свои сильные стороны и берется сотрудничать; Яри не хотел знать лишнего, всегда выполнял то, что от него требовалось, и был знаменит молчанием во время допросов. Он оценил себя в пятнадцать миллионов крон. И обе стороны остались довольны сделкой. Лео рассчитывал на колоссальную добычу после всех операций, так что запрошенные Яри деньги были для уголовного мира вполне приемлемой платой за то, чтобы держать рот на замке, в другом мире понадобился бы контракт с параграфом о неразглашении информации.

 

Итак, если Сэм погиб. Или арестован. Тогда это крах. Потому что их план ограничен временем. Никогда ему не надо было сделать так много дел за такой короткий срок. До того, как сесть, до того, как о нем узнала полиция, он планировал и устраивал налеты один за другим, без всяких помех. Аноним, он отшлифовывал и совершал ограбление за ограблением – они должны были финансировать весь его путь к финальному меганалету. Больше так не получится. Теперь он – один из самых известных преступников в реестре судимостей, его фото отпечаталось в мозгу каждого легавого. Только он способен устроить налет такого масштаба. Вот почему у него один-единственный шанс. Риск больший, чем когда-либо, риск, на который он готов пойти, потому что куш больший, чем когда-либо. Другого такого шанса не будет.

Семичасовые новости, прослушанные по дороге сюда, не внесли ясности. Личность убитого осталась нераскрытой. И – ни слова о втором грабителе, схватили его или он все еще в бегах. Весь выпуск крутился вокруг перестрелки и убитого. Единственное, что добавилось в лившийся из радио поток слов, это голоса свидетелей с парковки и из торгового центра, сбивчивые впечатления, фразы о том, как от пуль взметались в воздух куски автомобильной жести и как все бросились на землю, ища спасения. Ужас был в этих голосах. Но – ничего о втором грабителе.

Домик паромщика. Совсем близко. Четыре окна, по одному с каждой стороны, робкий свет пробивается наружу. Лео подкрался к окошку, что было обращено к лесу, с этой стороны его скрывал густой кустарник. Подполз к деревянной стене, прижался к ней, заглянул внутрь. Одинокий человек. На столе перед ним – полная чашка кофе и развернутая газета. Тот же паромщик, что на послеобеденном рейсе.

Не другой. В этом он был уверен.

Часы на стене за спиной у старика – белые, слишком большие – напоминали школьные своими похожими на руки стрелками, показывавшими без четверти восемь. Пятнадцать минут до отправления.

Тем же путем – назад. Через кусты. Потом разворот, чтобы сзади подойти к спокойно ожидающей машине.

Мужчина на водительском сиденье, женщина на пассажирском.

Ближе стало видно, что машина старая, красная, без антенн и двойных зеркал заднего вида. Окрашена не как полицейская и не как полицейская «в штатском». Пассажиры слушали приемник, это стало ясно по позывным радиостанции «Радио Уппланд». А подкравшись так близко, что можно было положить руку на багажник, он увидел, что на женщине шляпка и пальто с высоким воротником, что у мужчины жидкие волосы, что он в кепке и стеганой куртке. Полиции здесь точно нет. Пока нет.

В последний раз – к домику. Паромщик все так же спокоен, содержимое чашки убавилось наполовину, школьные часы дотикали до без одиннадцати восемь. Единственный человек, который видит каждого, кто прибывает на остров и уплывает с него. Будний вечер, пассажиров немного. Паромщик сидел в своем желтом светящемся жилете, и казалось, что в мире для него не существовало ничего, кроме следующего рейса. Иначе он проявлял бы бдительность, обходил территорию, наблюдал из своей рубки за асфальтовой площадкой, а не прихлебывал бы сваренный на плитке кофе, не изучал бы так внимательно спортивный раздел газеты.

Лео вдохнул влажный морской воздух. То, что можно было контролировать, он сейчас контролировал. Он пересечет пролив на двадцатичасовом пароме. Не обязательно бежать к машине, чтобы проехать последний отрезок до шлагбаума, но лучше все-таки немного прибавить шагу.

Ощущение, что что-то не так.

Тот же, «его», столик в ресторане «Драва». Те же завсегдатаи за другими столиками. Тот же Даксо в белом колпаке, склонился над печкой с лопатой для пиццы.

И все то же чертово чувство – давит, проклятое, на грудь. Он не понимал, как оно распространилось так быстро, словно метастазы, беспокойные раковые клетки.

Никакого обеда не вышло. Ничего не вышло. Сосредоточенный. Вот какой он был. Странно и неприятно сосредоточенный, как тогда, перед последним ограблением, когда их взяли всех вместе.

Неприятно недоступный.

Иван какое-то время постоял на Рингвеген, глядя, как арендованная машина удаляется в сторону Гулльмарсплан, после чего в компании все возрастающего неудовольствия вернулся в ресторан и, несмотря на протесты других посетителей, увеличил громкость проклятого телевизора со всеми его проклятыми выпусками новостей и проклятыми снимками проклятой инкассаторской машины. Бросил косой взгляд на владельца ресторана и его любопытную жену, которая горбилась за стойкой – вот им-то новости были так же интересны, как и ему. Две гиены. Думают, что знают, кто его сын.

И над головами этих гиен стояли они – в рядок.

Красное вино.

В первый раз за долгое время он почувствовал это – словно зуд в ампутированной руке, вино комнатной температуры заплясало внутри, хоть он не сделал ни глотка.

Фантомная жажда. Чувство оцепенения в голове.

Нет.

К черту.

Никакой слабости. Не сейчас.

Только я могу заставить его измениться, увести с дорожки, по которой он идет.

Иван встал с неудобного пластмассового стула и в третий раз позаимствовал ресторанный стационарный, но беспроводной телефон, весь в муке от месивших тесто рук Даксо, и в третий раз получил в ответ однообразные гудки. Он сравнил номер, который набрал, с записанным от руки на бумажке номером, который он выудил из Винсента и с которого в этот день Лео уже звонил. Цифру за цифрой; правильно. Еще раз, последний, тот же номер. И оказался не готов. Не успел даже прозвучать первый гудок, как кто-то ответил.

– Да.

Голос Лео. Ну?

– Это… Иван.

Как тихо. Он попытался расслышать, где может оказаться тот, другой, голос, но ничего не услышал.

Слишком тихо.

– И чего же ты хочешь?

– Я… Ну, ты знаешь… я беспокоюсь о тебе. Понимаешь?

– И что?

– Подумай об этом. Что я есть на свете. А тебе нужна помощь.

– Откуда ты звонишь?

– Из ресторана.

– А мой номер откуда?

– Дал твой брат.

Снова тишина.

В которой ничего нет.

– Слушай, Иван.

– Да?

– Впредь звони только с номера, насчет которого мы договоримся.

И – другая тишина. Лео дал отбой.

Растерянность. Только что – неприятное чувство, неудовольствие, тревога. А теперь – злость.

Его оттолкнули.

В третий раз за сегодняшний день.

Сначала стена, потом ужин и теперь снова. «Насчет которого мы договоримся»? Да с какого номера хочу – с того и звоню!

И вдруг – это ощущение подкралось на мягких лапах, а он и не заметил. Грязь. Вот что это такое. Сплошная грязь. Я твержу, повторяю, что я есть на свете, что я беспокоюсь, а он… согласует номер?

– Дозвонился?

Даксо. Завыла гиена от своей печки с пиццей. Гиена и его гиеножена. Смотрят на него. Смеются над ним. Смех гиен.

– Какое тебе дело? Своим занимайся.

– Но это же был твой парень? Во всяком случае, звучало так.

– Значит, гиены еще и подслушивают?

– Что?

– Пеки свою говнопиццу. И завязывай слушать то, что тебе слушать не положено.

По телевизору – знакомая заставка перед очередным выпуском новостей. Он еще увеличил громкость, не обращая внимания на всех тех идиотов, которые снова подняли крик, один из них даже встал, чтобы выразить свое неудовольствие действием, но потом сообразил, кто именно сидит за столиком у окна, и потому передумал, свернул к сервировочной тележке, сделал вид, что шел за салфеткой или там за солонкой.

Начало выпуска. Мужчина-диктор серьезен, тщательно причесан и подгримирован, жесты отрепетированы, фальшиво-серьезны, руки спокойно лежат на столе, голова слегка наклонена набок, голос искусственно тихий. Над правым плечом диктора – застывшая картинка: автомат плавает в луже крови.

Иван отодвинул стул назад, чтобы лучше видеть, когда эту часть стали крутить еще раз. Пока – все та же информация, что и в более ранних выпусках. Много крови. Убитый грабитель. Инкассаторы на носилках, в состоянии шока. Он уже готов был выключить телевизор, когда новые кадры вдруг вытеснили старые. Женщина-пресс-секретарь в полицейской форме перед полицейской машиной. Женщина появилась впервые. У нее брали интервью на месте преступления, теперь ярко освещенном, словно декорация в фильме. Появление женщины в кадре выглядело продуманным, как и манеры только что бывшего на экране диктора. Даже ее голос был таким же неестественно тихим; она сообщила, что следователь полицейского управления подтвердил, что налет произведен двумя мужчинами в масках, что грабителя, погибшего в перестрелке, идентифицировали, что второй грабитель все еще на свободе, с добычей, что он серьезно вооружен, в состоянии стресса и потому очень опасен.

Иван потянулся за стаканом воды (кофе и вода, а ведь вино подавало ему знаки, манило), несколько горделиво откинулся назад – и осушил его, не отрывая взгляда от пресс-секретаря.

Женщина на экране как будто перестала думать, что это так уж увлекательно; отрепетированное перешло в незапланированное, за ее подготовленной и взвешенной речью последовали спонтанные вопросы репортеров. Она ссутулилась. Объяснила, что, учитывая сложности следствия, говорить об этом еще рано, и о том тоже рано, и о том. Но Иван видел: женщина лжет. Легавые всегда знали больше, чем заявляли. Они уже разнюхали, кто там был. Если личность одного грабителя установлена, то чтобы выйти на остальных – на него самого и троих его сыновей, – много времени не понадобится. Опыт у полицейских имеется.

Это не мог быть Лео. Он знал. Встреча в ресторане делала это невозможным.

И все же кое-что не укладывалось у него в голове.

Почему сын в первый же день на свободе вел себя с ним так странно? И где он сейчас, отчего не сидит за ужином, как условился со своим отцом?

Пять минут – паромная переправа. Пять минут – поездка на автомобиле с одного конца острова на другой. Такая же, как несколько часов назад. Но теперь по обе стороны дороги таилась дьявольская тревога. Может, все уже закончилось, не начавшись. Последний отрезок пути – с погашенными фарами. Он затормозил, остановился. Вон там, чуть выше, в плотной черноте, тоже весь темный, стоит дом, который не виден, но который теперь значит для него все.

И если Сэм там.

И если Сэма там нет.

Лео еще помедлил в машине, опустил окно. Холодный воздух. Бодрствовать. Сидеть здесь – все равно что не знать. Не знать – думать, будто Сэм еще жив и добыча в его руках.

Мобильный телефон зазвонил в третий и в четвертый раз. Упрямо, требовательно – это мог бы быть Синий Грабитель. Он решился, выдернул телефон из нагрудного кармана, нажал на кнопку, ответил. Этот голос. Отец. Из чертова ресторана. Вокруг полно народа, разговор могут подслушать, отследить.

Он снова поднял окошко, снаружи было сыро и холодно, но в машине задержалось тепло.

Путь наружу есть всегда.

Но теперь – возможно, и нет.

Что, если полицейские поджидают его в этом темном доме, они могли переправиться на предыдущем пароме в незаметной машине или заставить паромщика сделать лишний рейс, что, если они тонут в той же темноте, что скрывает его самого? Что, если они в этот самый момент наблюдают за ним? Ведь бинокль ночного видения легко обнаружит его по теплу тела, по зеленоватому сиянию…

Он открыл дверцу, твердо ступил на землю и зашагал к забору с калиткой. Постоял, прислушался. Ничего. Ни ветерка.

Их было двое, стало трое. Грабитель, убийца, киллер. Теперь один из них мертв. Их снова двое, но кто эти двое?

Лужайка была на некрутом склоне, поэтому подмерзшая земля оказалась предательски ненадежной, жесткие подметки скользили. Где-то здесь, возле ограды, когда они встречались днем, стоял автомобиль Сэма. Теперь это место пустовало. Отсутствие машины могло означать самое худшее – или попросту то, что Сэм решил спрятаться где-то еще.

Лео помнил, что на уровне лица во входной двери было квадратное окошко, из тех, через которые ничего не видно. А воспользоваться обычным кухонным окном или одним из тех, что выходили на задний двор, было рискованно: его легко могли заметить.

 

Дверная ручка из светлого металла слегка поблескивала; он осторожно нажал на нее. Не заперто. Первый шаг в маленькую темную прихожую, мимо печи, в которой они сожгли карту.

Вздох.

Или ему почудилось?

Два кухонных стула, одинаково пустые, как и кухонный диванчик.

Он перешагнул следующий порог – в маленькую гостиную. И… да, там. Кажется. В кресле. По ощущениям, там кто-то сидел, чуть наклонившись вперед.

Словно чья-то тень.

– Это мог оказаться я.

Сэм.

Его голос.

Лео не знал, радость ли он чувствует сейчас где-то глубоко внутри, или облегчение, или даже что-то вроде бешенства; единственное он знал наверняка: это чувство невероятно велико, больше, чем может позволить ему время.

Он потянулся за кухонным стулом, подтащил поближе к тени.

– Но это не так, Сэм. Это оказался не ты.

– Черт, я видел… как он пошатнулся. И схватился… вот здесь.

Рука Сэма-тени поднялась, указала на спину, куда-то между бедром и лопаткой.

– И я побежал. Туда. Поддержал его, хотел… Я не понимал, что он уже получил пулю в череп. Что она попала туда. Но я почувствовал, как Яри умер, почувствовал по его руке… понимаешь, мышцы больше не работали. И вот теперь я ясно понимаю – на его месте мог быть я.

Лео никогда не касался Сэма, за исключением ритуальных объятий, многие в отделении Н так встречали друг друга. Сейчас он поискал руку Сэма, положил свою чуть видную ладонь на его.

– Но ты жив. Я чувствую это по твоей руке.

Потому что он сидел перед человеком, который вообще-то (что странно, если учесть, за какое преступление он сидел) не знал о пользе насилия. Перед человеком, который прибегнул к насилию один-единственный раз, двадцать пять лет назад, чтобы избежать большего – и после никогда не возвращался к нему, не искал его.

Лео чуть пожал руку Сэма, но не почувствовал реакции, ответного рукопожатия не последовало. Он пожал еще раз, чуть сильнее, но реакции все равно не было, не было ровным счетом ничего, что означало бы контакт между ними. Тогда он поднялся, одним движением опустил шторы, закрыл оба окна в комнате. Провел пальцами по полу, нащупал провод торшера; слабого накала было достаточно, чтобы видеть и читать чье-то лицо.

Светлые волосы Сэма были одновременно слежавшимися и растрепанными, как у человека, который слишком долго ходил в «балаклаве» и вспотел в ней. Взгляд обращен в себя, Сэм все еще видел парковку перед торговым центром, одну и ту же цепочку событий. И едва заметные и вместе с тем единственно явственно различимые на лице – капли чужой засохшей крови, попавшие на его собственную кожу: возле левого глаза и левого угла рта, капли крови, которые кончались там, где начиналась ткань «балаклавы».

– Большой палец. Легавый у дорожного заграждения. В точности как ты говорил.

Первые слова, кроме «это мог оказаться я». Скрипучие. Словно связки не хотели пропускать их через себя.

– Он тер их, бессознательно. По рельефу. По ультрафиолету. Тер большим пальцем и смотрел больше на права, чем на меня.

Слова скрипели дальше, Сэм наклонился ближе.

– Шапку, комбинезон, ботинки – я все сжег, как мы и договаривались.

– А то, что было на тебе у заграждения? Форму молочника?

– И это тоже.

Лео кожей ощущал, как Сэм не решается оторваться от проклятой парковки, чтобы во второй раз уехать оттуда. Сюда.

– И молочный фургон я тоже сжег.

Глаза, ставшие спасением для потрясенного грабителя инкассационной машины, когда его опустошение сменилось спокойствием молочника, который просто развозит свежие молочные продукты.

– И еще автомат, мой автомат. Я утопил его вместе с пустыми банковскими кассетами, глубина двадцать пять метров, две минуты на лодке вниз от мостков.

Они смотрели друг на друга. И дружба, доверие крепли именно здесь и именно в эти мгновения. Человек, который не хотел больше творить насилие, согласился на него второй, последний, раз. А когда насилие обернулось против него, он, державший умирающую руку, принял решение продолжать. Действовать. Сэм, несмотря на шок, сделал все в точности, как они договорились, – превратился из грабителя в обычного гражданина и миновал заграждение, сжег одежду и машину, на которой ехал, пересел в другую, свою личную легковушку, добрался до острова, избавился от оружия, замел последние следы. И лишь оказавшись дома, среди темноты и одиночества, позволил себе распасться на куски.

Лео улыбнулся – может, гордясь тем, что выбрал правильного напарника, поднялся и прошел на кухню, к буфету, открыл его и стал откручивать металлическую крышку в стене между второй и третьей полками.

Воздуховод.

– Это же здесь?

Сэм кивнул, и Лео продолжал крутить металлическую пластину; наконец отверстие открылось и стало можно сунуть в него руку и вытащить продолговатый пакет, завернутый в полиэтилен.

– Есть чем измерить?

– Кажется, у мамы был старый сантиметр, где-то здесь.

Сэм выдвинул ящик разделочного стола, порылся в нем и вынул маленький рулончик, отливавший красным, зеленым и желтым. Лео развернул его, приложил мягкую гибкую ленту к упакованному в пластик свертку с купюрами.

– Двадцать сантиметров. Если каждый сантиметр – пятьдесят тысяч, то здесь миллион. Шесть штук такой же длины – это шесть миллионов. Хватит и на визит домой, и на карманные расходы.

Он убрал пакет с деньгами в дыру в стене, вернув к тем, что уже там лежали, закрутил крышку, закрыл дверцы шкафчика.

– А другой автомат?

– Остался на асфальте в паре метров от тела. Я не смог его подобрать.

Никогда не оставляй следов.

Единственные следы, которые останутся – это те, которые я сам решу оставить.

Они молча смотрели друг на друга. Посреди некоего подобия спокойствия. И хотя робкий свет торшера в гостиной был таким слабым, что удавалось различить только черты лица, Лео был уверен, что глаза, глаза Сэма, вернулись. О преступлении и смерти на его лице напоминали теперь только пятнышки возле левого глаза и левого угла рта.

– Завтра, Сэм. Завтра мы немного подумаем об этом. Автомат, который ты не подобрал, означает, если я правильно понимаю легавых, что я проведу пару часов там, куда не собирался возвращаться.

Второй автомат, который использовался при налете на инкассаторов и который поэтому тоже должен был сейчас покоиться на двадцатипятиметровой глубине, наверняка лежал на столе у техников-криминалистов. Лео понимал: он впервые оставил подобный след. Они выйдут на него. Вызовут на допрос. Но только для порядка, пока не проверят его надежное алиби. Ни фига у них нет, что могло бы вывести прямо на него – только скучные старые подозрения, из которых даже цепочку косвенных улик не составишь.

– А когда я закончу с твоим братцем-легавым, мне понадобится еще пара часов, чтобы заменить Яри.

Чтобы пройти последний этап: полицейский участок. С кем-то, на кого можно положиться. Хотя он никогда не полагался на людей. Не было у него времени выстраивать доверительные отношения.

Значит, выбирать оставалось всего из двоих.

Феликс или Винсент.

– Вот что, Сэм. Я хочу, чтобы ты связался с албанцами и перенес визит домой на вечер.

Может быть, Феликс – который уже сказал «нет» и который был самым упрямым человеком из всех, кого ему доводилось встречать.

Или Винсент – который тоже сказал «нет» и теперь, кажется, избегает его?

– Ты жив, Сэм. А добыча цела и лежит здесь, в этом буфете. Завтра мы на пару часов опоздаем из-за того, что… ну, случилось сегодня. Но мы успеем. И через трое суток завершим наш план.

* * *

Паника.

Вот что она чувствовала.

Не понимая, откуда она взялась.

Бритт-Мари снова заворочалась в кровати. Вся в поту, от затылка до поясницы. Будильник на ночном столике кричал ей угловатыми цифрами – 23.47.

Она легла рано, полтора часа назад, надеясь, что в темноте найдет сон – и ей не придется узнать, когда и в каком состоянии он явится домой. Может, она проснется утром – а он преспокойно лежит в ее гостевой комнате, легонько похрапывая, завернувшись в простыню, как в детстве.

Странные чувства теснились, сталкивались друг с другом, и в первые бессонные часы она все пыталась понять, нормальны ли они. Или она просто мать, которая любит своего сына и беспокоится за него, хотя он, вполне вероятно, отправился куда-то отпраздновать свой первый день на свободе после долгой отсидки.

Бесплатный фрагмент закончился. Хотите читать дальше?

Издательство:
Corpus (АСТ)
Книги этой серии:
Поделиться: