Название книги:

Сделано в Швеции-2. Брат за брата

Автор:
Андерс Рослунд
Сделано в Швеции-2. Брат за брата

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Винсент, ты пытаешься избежать встречи со мной?

Если его голос был таким же виноватым, как глаза, глядящие сейчас на него из зеркала, то Лео все понял. Ложь. Один брат лгал другому.

Остался один стык, липкая белая масса – и кафельная стена готова. А из кухни – влажный шорох малярного валика: там заканчивают белить потолок. Еще день – и эта квартира готова, новые владельцы могут въезжать.

Тревога.

Он попытался выбросить ее из головы.

Он сейчас рад любым мыслям, чем больше их вертится, тем лучше – лишь бы они снова пинком запустили мозги и пинком же выгнали проклятое беспокойство, которое пробралось в него пару недель назад и распространилось по всему телу. Когда он внезапно осознал, что старшего брата выпускают, готовят к освобождению.

Винсент шагнул из ванной в коридор – звук прокатился эхом по пустому пространству – и оглядел то, что было теперь его работой, его жизнью. Он создал эту фирму через полгода после того, как сам вышел из тюрьмы. Чтобы никаких начальников с вопросами о его прошлом. Дело быстро пошло на лад, один заказ сменялся другим, один довольный клиент сменялся другим таким же довольным.

Работа, которой ему хватало впритык. Доход позволял сводить концы с концами, не более. Но он, идиот, еще нанял человека себе в помощь; тот самый влажный шорох валика, белившего потолок на кухне.

Не желая ни с кем больше связываться, они работали бок о бок – красили, забивали гвозди, клали кафель. Он не рассказывал об этом никому, ни Феликсу, ни маме. Как рассказать, если он даже себе не мог объяснить, зачем? Зачем он позвал еще две руки, если вполне хватало своих собственных? Как вышло, что нанятый на один раз маляр все помогает и помогает ему?

– Закончишь здесь – на потолке ванной тоже осталось несколько пятен.

Он встал на пороге кухни, следя за точными уверенными движениями мастера.

– Скоро закончу. Видал, Винсент? Матовое эти идиоты хотят, не блестящее. Придурки. Матовое, на кухонном потолке.

Высота потолка – три с половиной метра. Он старался изо всех сил, работа спорилась, черенок валика был словно продолжением грубых пальцев маляра.

– И еще, Винсент. Кто это был? С кем ты разговаривал?

Зачем.

Он знал, зачем.

Стать ближе. Ближе к смутным воспоминаниям.

Ему семь лет; папа протиснулся в прихожую – бешеный, трезвый, со сжатыми кулаками, которые принялись методично молотить мать.

Вот зачем он его нанял.

Он надеялся.

Но несмотря на пару месяцев среди банок с краской и плиткорезов он не слишком-то приблизился к пониманию.

– Винсент!

– Что?

– Кто это был?

Недавно нанятый маляр смотрел на него. Квартира была маленькая, между ванной и кухней – не больше двух метров, звук легко переносился через пустое пространство. Маляр, наверное, слышал весь разговор и понял, кто звонил.

– Ты про кого?

– Про того, с кем ты разговаривал.

– Ни с кем.

Он сказал про Лео – никто.

– Ни с кем, Винсент? А разговаривал-то с кем? Или ты торчал в сортире и трепался с кафелем?

– Ты знаешь, кто это был.

Никто.

– Лео. Это был Лео. Мой старший брат. Твой старший сын.

Никто.

Винсенту было стыдно, как тогда, когда он заглянул на кухню и встретил взгляд отца, взгляд их отца. Валик в грубой руке опустился, капли упали на жесткую бумагу, защищавшую пол от краски.

– Я ездил туда, Винсент. Сегодня утром.

Капли краски на бумаге. Он ненавидел такие брызги – они быстро застывали, чтобы потом, когда на них наступишь, лопнуть, как яйцо всмятку, и оставить липкие точки на полу соседних помещений.

– Когда открылись ворота. Когда он вышел.

Теперь он и видел, и не видел эти капли, трудно тревожиться из-за краски на подошвах, когда мир вот-вот рухнет.

– Ты был… там?

– Да.

– И ничего мне не сказал?

Отец поместил валик в поддон, прислонил длинный рифленый черенок к стене и удобно устроился на банке с краской.

– Да. Так было лучше всего.

– Так… лучше всего?

– Потому что мне показалось – тебе не слишком-то хотелось говорить с ним.

Иван откинулся на невидимую спинку, вытащил из нагрудного кармана пачку табака и еще одну, поменьше, красную, с бумагой для самокруток «Рисла», насыпал светло-коричневый табак на тонкий листочек.

– Или я ошибаюсь? Каждый раз, когда я пытался поговорить с тобой о твоем брате, о Лео, ты… или полировал, или шпаклевал, или делал что угодно другое, лишь бы не отвечать.

Иван поднялся, широко распахнул окно, взял с подоконника широкого эркера зажигалку, затянулся.

– Вы мои сыновья, вы держитесь вместе, я, черт возьми, научил вас этому. И самое важное для вас теперь – научиться держаться вместе, не грабя банки.

– Значит, ты был там? У стены?

– Да.

– Ты стоял там, с мамой и Феликсом?

– Да.

Винсент беспокойно задвигался, нога опасно приблизилась к каплям краски.

– Вы разговаривали, ты рассказал, что… работаешь со мной?

– Нет. Я не хотел вмешиваться. Вы теперь взрослые.

Еще затяжки; Иван сплюнул табачные крошки в весенний воздух.

– Итак. Этот телефонный разговор. Почему ты не приехал?

– У меня не было времени.

– Было у тебя время, Винсент.

Отец смотрел на него, сквозь него, набычившись, выдвинув челюсть, взгляд колючий, как шило – так, по рассказам Лео и Феликса, он смотрел на них иногда. Сам Винсент был слишком мал, чтобы помнить это.

– Не отталкивай его, Винсент. Ты нужен ему. Понимаешь? Лео может измениться. Как я. Как ты. Вы все еще братья, несмотря ни на что.

– Я его не отталкиваю.

Винсент сделал шаг, приблизился к отцу. Оба одинаково высокие, обоих венчают одинаковые копны волнистых волос.

– Я просто не мог приехать туда. Не мог опять уткнуться в эту проклятую стену. Я не хочу больше видеть тюрьму! Понимаешь, папа? Мне было семнадцать, когда мы начали. Семнадцать! И за решеткой тюрьмы Мариефредс я вдруг осознал. Что это я. Я, семнадцатилетний, перепрыгнул кассовую стойку с пистолетом-пулеметом через плечо. А теперь – все. Больше никаких тюрем.

Злость. Она пришла, но только с последними словами. Так что он дал ей улетучиться. Он научился этому. Злость надо стравливать малыми дозами, как пар. Если слить сразу слишком много, она не уйдет – напротив, возрастет, потребует больше места.

– Я увижусь с ним. Завтра. Мы обедаем вместе.

– Вы с Лео?

– Мы с Лео, Феликсом и… мамой.

– И с ней тоже?

Черт. Он не собирался рассказывать, что мать собирает сыновей у себя дома. Лишнее это. Может даже пойти во вред.

– Да, это она предложила… ну знаешь, у нее дома.

Равнодушие во взгляде. Вот как отец попытался посмотреть на него, прежде чем взяться за длинный рифленый черенок, чтобы положить новый слой побелки. Но отец не был равнодушен. В глубине души – нет. Винсент был в этом уверен. Каждый раз, когда он пробовал приблизиться (что и было его целью) к другому, прежнему папе, которого ему так не хватало, слова точно замерзали внутри тяжелого отцовского тела, окуклившиеся, несформулированные. Единственное, что Винсент усвоил – это что отец не хочет подпускать его к себе, не хочет говорить о себе самом.

Вот и теперь ничто не пробилось на поверхность. И пока Иван раскатывал матовую краску по оставшейся половине кухонного потолка, Винсент повернулся к мойке и крану, наполнил жестяное ведро водой, замесил затирку для швов. Лео может измениться. Широкие, мягкие движения – стоя на коленях на жестком полу, он заполнял швы между кафелем вязкой массой. Как ты. Как я. Несколько дней назад ванная была до середины стен выложена блестящим коричневым кафелем. Выше, до самого потолка, были водоотталкивающие обои в желто-оренжевый цветочек. Теперь все тут стало белоснежным. Простое и красивое изменение. Но в мире, из которого только что вышел Лео, среди рутины, где течение времени структурировано несколькими простыми правилами, оно выглядело бы отвратительно. Перед тобой стена, над тобой – колючая проволока, позади тебя – время. Каждое утро ты просыпаешься, погружаешься в однообразную обыденность и знаешь, что все это дерьмо – просто тонкий слой, прикрывающий насилие, царящее на лестнице, по которой все норовят взобраться. И ты тоже здесь, крепко держишь руку, она извивается, чтобы освободиться, пинки сыплются на стукача, он не сможет потом ни стоять, ни сидеть, ни мочиться. Он прошел через это – как и Лео, конечно. Старший брат, которого он так любил, который был для него всем, дольше просидел за бетонной стеной, да еще и в более суровой тюрьме – в тюрьме для тех, кто поднялся по лестнице насилия выше всех.

Да. Он только что солгал по мобильнику. Не чтобы отвертеться, а из-за страха. Он боялся, что Лео, выйдя из тюрьмы, опять станет планировать ограбления, которые потребуют участия его братьев.

Компас – красная дрожащая стрелка указывает на магнитный северный полюс, другая стрелка указывает на его будущее – лежал в вытянутой ладони. Осталось двенадцать шагов. Он уже видел, узнавал это место. Трава и мох; красивая, одиноко стоящая ель и две низенькие березы образуют треугольник вокруг метровой высоты валуна.

Лео дышал спокойно, и в груди – в глубине – было мягко. Встать вот так, тридцать два шага плюс тридцать семь шагов плюс девяносто два шага в глубину леса, от придорожной стоянки в северном Сёдерманланде, где-то между Сёдертелье и Стрэнгнесом, – и словно не было всех этих лет, так хорошо он все помнил, знал даже, где и как копать.

Руку на землю. Влажноватая, холодная. Он отгреб траву, мох, бурые листья. Острый край лопатки рубил корни, извивающиеся в черной земле. На тридцать сантиметров вглубь. Не больше. Наконец он наткнулся на нее – крышку под защитной пленкой. Муфтовый замок тщательно обернут уплотнителем и тканевой клейкой лентой. Несколько минут – и лопата рассекла все слои почвы. Саму крышку следовало открутить. Изнутри емкость была круглая, гладкая серая пластмасса, обычная труба ПВХ, сточная, как они ее называли, когда трубка подтекала и вонь распространялась по дому. Сейчас она не пахла ни сточными водами, ни экскрементами, ни илом. Она пахла машинным маслом.

 

Рядом еще одна трубка – такая же. Пластик, замок, липкая лента. Он тогда зарыл в землю две трубки вертикально.

Его собственный safe house[1]. На случай, если все пойдет к черту. Всегда оставлять себе возможность уйти. А оно и пошло к черту. Провалившееся ограбление и полицейский, у которого позже оказалось имя – Джон Бронкс.

Лео лег на живот и сунул руку в одну из серых трубок. Нащупал черный мешок для мусора, рука попала в потекшее машинное масло. А потом – что-то металлическое. И круглое. Так он их тогда поставил – дулами вверх.

Он вытащил оба мешка. В каждой тубе было по автомату, каждый смазан, завернут в несколько слоев пленки. Потянулся, пошарил ниже, нащупал сначала коробки с боеприпасами, по двадцать патронов в каждой, вакуумная упаковка спасает от перепадов температуры, от конденсата, который мог сделать порох бесполезным, а потом, под ними, еще пакеты: деньги, теплая одежда, бритва, ножницы, краска. Пересчитал деньги, взял половину, остаток положил назад, к одежде и тому, что должно было изменить его внешность. Помочь ему уйти от погони. Потом вернул землю, траву, листья и мох в яму и веткой повозил по земле туда-сюда, чтобы затереть следы ботинок.

Торопливо глянул на часы. Осталось четыре часа и двадцать три минуты.

Надо торопиться.

Брат того легавого уже интересовался, где его носит.

* * *

Назад через едва проснувшийся весенний лес, сумка режет плечо, десять кило автоматического оружия, боеприпасов, денег. Последний отрезок пути до стоянки он крался с осторожностью – не быть увиденным, не оставить следов. Еще два большегруза завернули на парковку, пока он бродил по лесу и копал землю, теперь они стояли на парковке у европейской магистрали, припарковавшись перед его арендованной легковой машиной. Лео подобрался ближе, спрятался за двумя елочками. Фуры с литовскими номерами. Двое молодых водителей курили, болтали, смеялись. Он дождался, пока они закончили и отъехали, как тот поляк, подальше по левой полосе, торопливо прошел к своей машине, открыл багажник, сумку и положил полиэтиленовые пакеты с оружием в пустую пластиковую емкость.

До следующего городка ехать недолго. Стрэнгнес. Население кормят автомойки самообслуживания. Приветливая женщина с милой улыбкой, сидевшая за кассой автозаправки «ОК», объяснила, что за заправочной станцией есть три одинаковые мойки, разделенные основательными стенками, что одна из них скоро освободится и что минимальное время бронирования мойки – час. Он заплатил за четыре часа и уже ушел было, но вернулся.

– Еще мне понадобится смазочное масло. Обычное 5-56 подойдет.

– Что-то заедает?

– Скорее для профилактики. Чтобы ничего не заедало.

– Да, это масло почти для всего годится, я сама им велосипедную цепь смазываю и…

– Спасибо.

Три одинаковые прямоугольника, размером приблизительно с гараж. В окошке двери слева он заметил такси, таксист, стоя на невысокой лестнице, шваброй намывал синюю крышу автомобиля; справа помещалась легковушка постарше, с дальним светом и противотуманными фарами, с двойной выхлопной трубой. На номерном знаке красовалась наклейка «Жирный вольвовод». Эту машину тщательно поливал из шланга очень молодой человек в повернутой козырьком назад желтой бейсболке. Бокс посредине оказался свободен, и Лео задним ходом ввел машину туда, скрыв багажник от чужих глаз. Стены с обеих сторон, как и обещала кассирша, были настоящими, а не невнятным подобием занавесок, которые больше показывают, чем прячут.

Для начала Лео вымыл жестяной кузов, не то чтобы тщательно, однако с прицелом на то, что его машина должна быть мокрой, блестеть и выглядеть достаточно чистой, когда он выведет ее из бокса. Проверил еще раз: автомобиль немного виден с одной стороны, остальное – под защитой трех стен. Он открыл багажник, вытащил пластмассовую емкость с черными мешками, мешки положил на асфальт. Два АК-4. Прежде чем зарыть автоматы, он тщательно смазал металл, покрыл оружие толстым слоем машинного масла, автоматы должны в нем купаться; потом завернул оружие в пленку. Не для того, чтобы масло не высохло, а для того, чтобы оно не утекло в воду. Жир и масло не дали автоматам заржаветь. Завернуть их в мешок, засунуть в трубку – и они простояли бы так вечно. Если упаковка герметична, глубина ямы не имеет значения.

Теперь все это следовало удалить.

Лео размотал пленку, слой за слоем, утопил оружие в бензиновом и в щелочном жирорастворителях, дал составам подействовать, а потом смыл их из такого же шланга, из какого поливал свое «вольво» желтокепочный парень в соседней секции. Но в полную силу. Оружие – вещь не такая ломкая, как автомобильный мотор. Он хорошенько продул автоматы сжатым воздухом, вытер последние капли тряпкой, висевшей на крючке над шлангом, обрызгал оружие машинным маслом из распылителя.

Покинув автозаправку, Лео выехал на шоссе номер 55 и покатил на север; с моста Стрэнгнесбрун открывался фантастический вид на неподвижную блестящую воду озера Меларен. В багажнике лежали два готовых к бою автомата. Двадцать один километр, если верить Сэму. От этого красивого моста до переправы с паромами, ходившими раз в час. Автомобильная поездка по исконной Швеции, в здешних лесах таятся рунические камни и захоронения бронзового века, на обочинах мелькают щиты с предложением bed and breakfast и объявлениями о блошиных рынках. Потом повернуть направо возле деревенской лавки и остаток пути проехать немного медленнее по извилистой, скверной, забытой богом дороге.

Сэм.

Друг.

Тот, на кого он мог бы даже положиться.

Он, который никогда не полагался ни на кого, кроме своей семейной банды. И вот теперь он попробует сделать это. Несмотря на бешенство и ненависть, которые испытал при первом разговоре с Сэмом.

Сонное утро, еще одна рабочая смена с деревянными кубиками и шурупами. Он поднялся, распрямил спину, посмотрел в окно. У тюремных ворот остановилась машина. А когда с водительского места вылез мужчина лет сорока, что-то порвалось в груди, взорвалось, волной хлестнуло к горлу, едва не перешло в крик. Так ощущается слепая ярость. Тот самый легавый! Бронкс даже выглядел, как в последний день суда. Будь я проклят, если на нем не та же самая одежда – джинсы, кожаная куртка, ботинки. Какой-то заключенный с другой стороны коридора, из камеры номер семь. Его звали Сэм Ларсен, и он отсиживал пожизненное; охранники забирали его на свидание, о котором не было заявлено заранее. Легавый Бронкс – и Ларсен в тесной комнате для свиданий! Бронкс явился, чтобы добыть информацию! Следователь Бронкс, который засадил в тюрьму трех братьев и их отца, но у которого не было ни сведений о тайнике с оружием, ни доказательств по ограблениям, хотя именно на ограбления и нацелилось обвинение. И вот теперь он, значит, явился на свидание к Сэму Ларсену, этому главе целевого фонда тюремных сплетен.

После обеда Лео в первый раз без приглашения шагнул в камеру соседа.

Готовый к конфликту.

Он говорил о правилах чести, о тюремных старожилах, о тех, кто совершил сексуальное преступление и находился в самом низу, рядом со стукачами; на местную этику притворства ему было наплевать – это лишь подобие иерархии для тех, кто сделал тюрьму стилем жизни, а такие его не интересовали. Он не был настоящим уголовником, свои вопросы он задавал, руководствуясь собственным расчетом, его занимало только, как защититься самому и защитить братьев.

Сэм смотрел на него в упор, ждал.

– Ты закончил?

– Нет.

А потом подошел ближе.

– Тогда постарайся закончить. Если хочешь выйти из моей камеры до того, как я переломаю тебе ноги.

– Стукач? И угрожает? Обычно бывает наоборот. Тем более – вести здесь разносятся быстро.

Так близко, что лицо стало нечетким.

– Слушай.

– Ну?

– Легавый, о котором ты говоришь… приехал сказать, что моя мать умерла. Так прояви немного уважения и уйди, дай мне оплакать ее спокойно.

Больше не было угроз. Не было громких голосов.

Ничего этого не требовалось.

Заключенный, вломившийся в камеру номер семь, почувствовал себя дураком и ушел, устыдившись.

Лишь потом, когда их заперли по камерам на ночь, Лео задумался, с чего бы это инспектору из уголовного отдела вдруг сообщать заключенным о смерти матерей? И он решил, что такие вещи не входят в обязанности уголовного инспектора. Что Сэм сказал ему не всю правду. Что утром придется опять навестить ту камеру и не уходить, пока все не разъяснится.

Извилистая, узкая, ухабистая дорога наконец кончилась. После крутого поворота и поляны, по которой пробежали две косули, Лео встретили красивая синяя вода и ярко-желтый канатный паром. Арнё угадывался на другой стороне залива, расстояние от озера до моря всегда высчитать трудно, но он предположил – несколько километров, не больше. Он взглянул на дисплей мобильного телефона; время шло к часу, паром скоро отчалит от пристани с красным домиком, шлагбаум поднимется, и заработает мотор, начнется пятиминутное путешествие между материком и одним из островов озера Меларен, пять минут, которые отделят тишину от еще большей тишины. Двенадцать местных и несколько приезжих отпускников – так Сэм описал этот остров, и потому Арнё был идеален для того, чтобы без помех произвести необходимые приготовления, а потом так же без помех убраться оттуда. Лео въехал на палубу, ответно помахал паромщику, а когда паром отчалил, вылез из машины – подышать морским воздухом, посмотреть на воду, поглазеть на белые бурунчики, игравшие по обе стороны парома.

Он сделал новую попытку вторгнуться в камеру номер семь, когда Сэм Ларсен стоял спиной к двери и стелил постель. Запрещенную попытку. Несмотря на условный сигнал – красный шнурок, которым Сэм обмотал дверную ручку и который в этом отделении тюрьмы означал «не входи, мать твою, не мешай мне!» – решил войти незваным. Вторая попытка дала ему преимущество. Он застал обитателя камеры врасплох. Лео осторожно открыл дверь и стал рассматривать широкие плечи; он отдавал себе отчет, что этот человек значительно крупнее его самого, сильнее, последние двадцать лет он преобразовывал свое отчаяние в мускулатуру в тюремном спортзале. Один-единственный удар. Вот что его ждет, если Сэм решит действовать. Если диалог сменится дракой, целить надо будет в кадык. После правильного удара именно в это место стукач не сможет разговаривать с легавым.

– Ты вчера соврал.

Сэм торопливо обернулся. Но не напал.

И когда ответил чуть погодя – даже не повысил голос.

Беспричинная агрессия между ними, невысказанные, висящие в воздухе угрозы, общая ненависть и враждебность, наполнявшие каждый вдох и выдох на семи квадратных метрах камеры, – их все равно не скроешь.

– Уверен?

– На многих донес? Разгуливаешь по отделению, навострив ушки, ловишь все, что услышишь, да еще нассал мне в мозг, захотел прикрыть свое дерьмо идиотским объяснением – легавый-де приходил к тебе, чтобы рассказать про умершую маму.

– Сдай-ка назад. В коридор. Сейчас же.

– Еще раз. Бронкс – легавый. Вы с ним – в комнате для свиданий. Что он хотел узнать от своего персонального крысеныша? Где оружие? Как найти добычу и доказать, что ограбления – наших рук дело?

Кто угодно другой из всего отделения, из всей тюрьмы.

Окажись тогда в этой камере кто угодно другой – и стены засочились бы кровью.

– Слушай.

– Ну?

– Вот что… да, весьма печально, что именно ты не проявил уважения к шнурку, вошел в мою камеру без стука. Я думал о тебе лучше. Ты долго водил за нос Бронкса-легавого. Пару лет. И мне это нравилось.

Уже тогда между ними словно существовала какая-то странная близость. В разгар ненависти, угроз – они как будто были связаны.

Поэтому Сэм продолжил.

– Видишь ли, его мама – она тоже умерла.

– Что?

– Ты меня слышал.

Лео его слышал. Но сначала не понял.

Отвращение, дистанция между Сэмом и тем, о ком они говорили.

– Он твой… брат?

 

– Да.

– Легавый, который приходил на свидание – мы о нем сейчас говорим? О Бронксе?

– Да.

– Бронкс – твой брат? У вас разные фамилии, но ты БРАТ легавого, который засадил меня сюда?

– Да. Полицейский. Но и мой брат тоже. Полицейский, брат. Ты, Лео, знаешь, как оно бывает между братьями. Только мама нас и связывала. А теперь она умерла, и нам с Джоном больше не о чем говорить.

Там и тогда. Самый первый разговор, то, что понемногу превратилось в дружбу, в глубокое доверие. Ведь у них оказалось столько общего.

Оба ненавидели легавого по фамилии Бронкс.

Оба сидели в тюрьме строгого режима.

Оба были старшими братьями в мирах, устроенных по одному образцу: мать соединяет семью, отец ее разрушает.

Три извилистых километра. Еще более прекрасная, еще более деревенская идиллия. Он проехал через густой лес, через просторные поля, мимо церкви тринадцатого века, мимо усадьбы и крепости восемнадцатого века и свернул – как проинструктировал его Сэм – возле старой школы, которая некогда была полна шумных детей, но в пустоте которой теперь звучало только эхо. Сбросил скорость, когда снова заметил воду, а потом – красный забор; да, он проехал через весь остров, чтобы добраться до красного, в цвет забора, домика, что прятался за сучковатыми неухоженными яблонями.

И вот он на месте. Все такой же огромный, тяжеловес чертов, могучие шаги через лужайку к остановившейся машине. Они обнялись, как было заведено в тюрьме. Два с половиной месяца. Столько они не виделись, столько прошло с тех пор, как Сэм освободился. Время после этого потекло иначе – только когда их общение прервалось, Лео понял, как ценил то, что воспринимал как должное, и как отчаянно, как сильно человеку за решеткой может не хватать настоящего друга. Только когда Сэму после двадцати трех лет отсидки заменили пожизненное на срок, а потом выпустили.

Несколько глубоких вдохов-выдохов. Насколько же вкуснее лесной воздух. Муха, упрямо жужжащая у лица, пара хищных птиц кружит высоко в небе, в остальном – тишина и спокойствие. Ни одного человека.

– И легавые сюда точно не доберутся?

Сэм улыбнулся.

Оба знали, кого Лео имеет в виду.

– Самое безопасное в смысле легавых место в стране. Мой брат ненавидит этот дом. Сам понимаешь, почему. Ты ведь многое знаешь про меня. Про нас.

Сумку на плечо, и они зашагали по траве к заросшему яблоневому саду, который, когда Лео подошел ближе, показался ему еще меньше. Дверь стояла нараспашку; Сэм провел его в спальню, потом еще в одну, они явно вошли с заднего двора.

– Здесь сортир. Это маленькая гостиная. А это кухня. Всего сорок семь квадратов.

Сэм указал на спальни.

– Тесные. Как две камеры. Мать с отцом в этой комнате, мы с Джоном – там, на двухэтажной кровати. Каждое лето. Пока мне не исполнилось восемнадцать. Потом я поменял эту камеру на другую и летом стало меньше солнца и озера.

Лео медленно оглядел бывшую родительскую спальню, разобранную двуспальную кровать.

– Ты спишь здесь?

Сэм поколебался. Не ответил. Словно Лео это не касается. Но наконец все же проговорил:

– Других кроватей здесь нет.

– Черт возьми, так это значит, что дом ненавидишь ты. А не твой брат-легавый.

– Я думал, что ненавижу. Когда приехал сюда в первый раз, как только освободился. Но я ощутил тут… такое невероятное спокойствие. Понимаешь?

– Нет. Не понимаю. В свое детство я возвращаться не собираюсь.

Гостиная маленькая – кресло, столик шестидесятых годов, телевизор, – такую комнату гость просто минует, направляясь в кухню со скошенным шкафчиком, сосновыми стульями и черной дровяной печью. И кухонным столом – накрытым будущими ограблениями.

Свернутая в трубку карта формата А3.

Коробки для переезда – маски, ботинки, бронежилеты.

Водительские права с фотографией Сэма, но выданные на имя какого-то Юхана Мартина Эрика Лундберга.

Два рабочих комбинезона, синий и черный.

А на кухонном диванчике ждало то, черед чему придет через пару дней, во время финального туше: половинки полицейских удостоверений с фотографиями его самого – бритая голова, снято в тюрьме с год назад – и Сэма. Рядом 3D-принтер для металлических сплавов, заказанный в Шанхае и прибывший в Швецию через лейпцигскую таможню, – оборудование, нужное для изготовления удостоверений.

– И молочный фургон?

– Яри как раз сейчас паркует его возле товарного пандуса.

– И мы на него полагаемся? Все еще?

– Слушай, если кто-то ввязывается в подобное, он относится к делу всерьез.

Сэм протянул Лео водительские права, тот провел большим пальцем по пластиковой поверхности.

– Да. Настоящие. Даже рельеф на месте. Именно так они и сделают, когда молочный фургон поедет через дорожные заграждения. Они это делают бессознательно – полицейские пальцы, которые проверяют водительские права. И если фургон будет в нужном месте… что бы ни случилось, пускай даже они оцепят весь этот чертов торговый центр, машина оттуда уедет. После превращения. Это колдовство. Камуфляж. Человек за рулем будет без маски, без каких-то особых примет, и когда легавые начнут процеживать всех придурков, которые станут рваться прочь оттуда, машина с молоком благополучно пройдет все фильтры. А багажник пускай себе проверяют, ведь в нем окажется только… молоко.

Лео поставил сумку на кухонный пол. Открыл. Два чистых, свежесмазанных АК-4 и достаточное количество патронов, чтобы грабителям было чем отстреливаться, если придется. Один он протянул Сэму, второй оставил себе.

– Мы успеваем проверить только два пункта из списка.

– Не понимаю, отчего такая спешка. Лео, мы планировали это весь год. В деталях. А теперь у нас даже нет времени, чтобы пройтись по всему первому ограблению.

Год. Встречи в камере Сэма, на дверную ручку намотан красный шнурок. Вот он, эффект тюрьмы: умножение контактных поверхностей, всех местных обитателей объединяет то, что они преступники, а сама она – теплица преступности, участники будущего преступления уже на месте и даже сведены друг с другом. Они встречались ежедневно (у Сэма в камере имелись кровать и стул), извлекая пользу из каждой минуты. Рассчитывали время, маршруты обходов охранников, пути отступления, транспорт. Но когда Сэм вышел на свободу – больше уже ни слова, из-за риска утечки, и потому ему пришлось в одиночку заканчивать то, что можно подготовить только на свободе.

– Я понимаю, о чем ты, Сэм. Ты просидел в тюрьме черт знает сколько, считался особо опасным заключенным, но ты никогда не грабил банки. Ты нервничаешь. И пытаешься выпустить пар.

Лео потянулся за свернутой картой, сковырнул резиновую завязку и развернул изображение места, которое им вскоре предстояло навестить.

– Верно? Но ты знаешь, почему нам надо торопиться. И знаешь: если я планирую ограбление – оно удается. И что если мы не сделаем это сейчас, то потом будет поздно.

Сэм не ответил, отвечать не требовалось – Лео знал, что он знает.

Их совместный план.

Четыре шага за четыре дня.

Первый, которому они дали рабочее название «Молочный поддон», – всего через несколько часов. Второй, «Визит домой», – завтра. Третий, «Тест», через два дня, и четвертый, «Полицейский участок», финальное туше, в 14.00, когда уедет машина. Та, которая в последний четверг каждого месяца перевозит небольшие суммы. Сходный объем она повезет не раньше, чем через несколько лет.

Забрать назад то, чего не существует. Самое крупное ограбление всех времен. И одновременно – победа над легавым, посадившим под замок его и его братьев. А потом исчезнуть, навсегда.

– Здесь. Первый ключевой момент.

Лео поставил по стакану на каждый угол только что развернутой карты, чтобы удержать бумагу, которая упорно пыталась снова свернуться в трубку.

– Мы рассчитываем на шесть кассет с купюрами. Только пятисотки. Миллионов пять-шесть. Ровно столько, сколько нам нужно.

Он указал на крестик в квадрате, заключенном в квадрат побольше, примерно в центре карты, поднял свой автомат, нацелился на что-то, легонько похлопал по стволу.

– Наш личный мастер-ключ. Как только банкоматы выдадут «временно не работает», охранники откроют их с внутренней стороны – и мы им воспользуемся. Вот этим большим мастер-ключом. Открыть бронированную дверь, застать инкассаторов врасплох, сигнализация отключена, сейф нараспашку. Служащие укладывают деньги в банкомат, в эту минуту они чувствуют себя в безопасности. Тут мы стреляем в первый раз. Ты в синем комбинезоне – Синий Грабитель. Но стрелять прямо нельзя – пули пройдут насквозь, могут кого-нибудь ранить, а то и убить. Поэтому расстреливать замок надо наискосок. Тогда пуля не срикошетит, застрянет в бетонной стене. Вот почему мы берем шведские армейские боеприпасы – у них более толстая и жесткая оболочка. Вот почему мы берем шведское армейское оружие. Из русского АК-47 пришлось бы стрелять прямо, и тогда за дверью все было бы разнесено в клочья.

Свернутая карта скрывала, помимо всех крестиков и стрелок, два зеленых круга. Лео указал на них, кончиками двух пальцев – точно в середину кружков.

1Схрон (англ.)

Издательство:
Corpus (АСТ)
Книги этой серии:
Поделиться: