Название книги:

Стая

Автор:
Марьяна Романова
Стая

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Глаза Семенова горели яростью. Я смотрел на него и верил – действительно запер бы. Действительно не отпустил бы.

– Но я как дурак сразу открыл все карты. Пришел к ней домой, нагрянул неожиданно. Еще и конфет принес. Хотел быть дружелюбным, разобраться во всем хотел. Вывалил все этой Валерии – про мои сомнения, про жену, которая ушла из семьи, не уходя.

– А она что?

– Да ничего! – сжал губы Семенов. – Выслушала меня спокойно, даже, тварь, посочувствовала. Сказала, что нельзя считать людей своей собственностью. Даже родственников. Что удержать возле себя любимого можно, только дав ему свободу. И что принятие чужого выбора – это и есть настоящая любовь… Я и так к ней, и так подъезжал… На своем стояла – никакого любовника у Наташи нет. Просто появились свои друзья, интересы. А я, мол, ревную ее к новой жизни. Обманула меня. А я ей позволил это сделать.

– И что случилось потом?

– А потом всего недели две прошло, не больше. И Наташа в очередной раз домой не пришла. Это меня не удивило. Я даже решил быть благородным. Выпил коньяка, позвонил на работу, отгул взял, лег спать. Подумал, что вот утром она явится, а я не буду неудобных вопросов задавать. Приму ее как родного любимого человека. Может быть, это ее смягчит, развернет ко мне. Еще, дурак, планировал – встану пораньше, омлет вкусный сделаю, за ее любимыми пирожными в гастроном схожу… Только вот утром Наташа не появилась. И на следующую ночь не появилась тоже. Такое случилось в первый раз. Она все-таки предупреждала о своих перемещениях. Я заволновался. В милицию позвонил – меня там на смех подняли. Но я на людей давить умею, даже на ментов. Заставил их записать мой телефон, данные Наташи. Взял обещание позвонить мне, если какая-то информация появится… Долго ждать мне не пришлось. Той же ночью они мне позвонили. Сказали приехать в морг на опознание. Я почему-то сразу понял, что нет никакой надежды. Что это именной Наташино тело я сейчас увижу. Как в тумане собрался, поехал. Дочку будить не стал. Зачем ее нервировать напрасно. Приехал в морг, мне показали Наташу. Она была голая. Синяя какая-то, как замороженная курица. Лицо спокойное, губы сжаты.

– И как она погибла? – тихо спросил я.

– Живот у нее был вспорот. Черная рана вместо живота. Месиво. Что я только в жизни ни видал, но там меня прямо на пол наизнанку вывернуло. Меня быстро увели, чаю дали. Все было как в тумане. Как будто бы я был не я. Мне сказали, что ее нашли в городском парке. Зачем-то она пошла среди ночи в лес, одна. В дикую часть парка, куда и люди не ходят. Ее бы и не нашли так быстро. Парочка подростков искали место, где уединиться, случайно наткнулись на нее. Она была совсем голая. Лежала лицом вверх. И руки раскинуты, как будто бы обнимала кого-то. Сначала решили, что это маньяк, что изнасиловали ее. Но ни следов борьбы не нашли, ничего. Паталогоанатом написал в заключении, что секса перед смертью у Наташи не было. И чем нанесли такие раны, тоже никто не понял. Как будто бы зубами рвали, по живому… Но знаешь, что самое ужасное? – Семенов заметался по комнате, воспоминания как будто бы перенесли его в прошлое, и теперь он в тысячный раз переживал ту ночь. – Утром я осторожно рассказал Алене. Дочке нашей. Она всегда была чувствительной девочкой. А она… Она не удивилась. Я это потом осознал. Тогда не до эмоций было. Надо было как-то такое принять, да и похороны организовать, место на кладбище купить, денег где-то на все это собрать… А потом вспоминал и удивлялся – Алена просто выслушала меня спокойно. Вздохнула грустно, да и все. И на похоронах она единственная не плакала. Даже я плакал. Родители Наташины из другого города приехали, у матери ее вообще истерика случилась, на гроб кидалась. Алена стояла спокойная, в сторонке. А ведь она с матерью была близка. Доверяла ей. Много времени они вместе проводили. Даже когда Наташа меня из жизни зачем-то вычеркнула, Алену она не оттолкнула. Иногда они шептались о чем-то… Мне бы подслушать, но кто же знал… Кто же знал…

– А та женщина, Валерия? Вы потом ходили к ней еще? Она же явно знала что-то…

– Ходил ли я, – глухо рассмеялся Семенов. – Еще девяти дней не исполнилось, как пошел. Без толку. Не оказалось ее в квартире. Соседка сказала – переехала. Куда – никому не сказала, нелюдимая она была. Я через знакомых по базе ее искал. Но ничего – как будто бы растворилась. Город у нас небольшой – я каждый день думал о том, что однажды встречу ее. Но нет. Видимо, уехала, сбежала. Поняла, что запахло жареным. Или убрали ее.

– А дочка?

– А дочка была со мною до сорокового дня. В последний раз я ее видел на поминках. Какой же я был дурак! Алена ходила как тень – а я думал, что она смерть матери тяжело переживает. Все по-разному с горем встречаются. Кому-то проще выплеснуть из себя эмоции, рыдать, жаловаться, искать утешения. А кто-то как будто бы варит горе внутри – как ядовитый эликсир. Медленно выпаривает яд. И никто ему не нужен для того, чтобы самое лютое горе трансформировать в спокойное воспоминание. Алена из таких и была. Так я думал.

– Откуда же вы узнали, что она тоже попала в эту Стаю? И вообще, как узнали о Стае?

– Подруга Аленкина меня однажды на улице остановила. Специально пришла в наш двор и ждала меня. Маруся ее звали, она с моей дочкой с самого детства дружила… Не разлей вода, ни разу не поссорились, вместе собирались в институт поступать. Аленка часто ночевать к ней уходила. И когда уже случилось непоправимое… Маруся та однажды меня во дворе подкараулила. И рассказала жуть какую-то. Оказывается, моя Алена давно оттолкнула ее – просто ни с того ни с сего перестала общаться. Маруся – девочка нежная, переживала очень. Не ссорились, все было хорошо. Моя дочь звонить ей перестала, а когда сама Маруся звонила, говорила, что ей некогда, обещала перезвонить и никогда не перезванивала. Маруся однажды во дворе к ней подошла, поговорить хотела. Аленка на нее огрызнулась и даже оттолкнула. Зло так. «Уходи, не до тебя мне! Ты что, сама не видишь, что с тобой не хотят общаться?» И сначала Маруся обиделась, несколько дней не трогала ее… А потом подумала – а что, если подруга в беду попала? Что, если ей помощь нужна, а она из гордости никого не хочет впутывать? Стала за Аленой из окна наблюдать, пасти ее. Заметила, что подруга часто ближе к ночи уходит куда-то. Обычно – в сторону городского парка. Ну и пошла однажды за ней. Оделась удобно и неприметно, жалась к стеночкам. Но никаких шпионских хитростей и не понадобилось – Алена была настолько погружена в свои мысли, что ничего вокруг себя и не замечала. Прямиком в лес она шла. Марусе не по себе было – ночь все-таки. А Алена будто бы и не боялась ничего. И вот прямо перед входом в парк она по сторонам оглянулась и вдруг опустилась на землю и поскакала вперед, как животное! Маруся опешила и не стала ее догонять. Испугалась очень. Говорит, это как в фильме ужасов выглядела. И так резво побежала – так не у любого спортсмена получится… Маруся все допытывалась – правда ли, что с Аленой все хорошо, куда она пропала? А у меня сердце кровью обливалось, но я был вынужден врать, что с дочкой все в порядке, в Питере учится…

– А на самом деле? – затаив дыхание, спросил я.

Семенов, кашлянув, поднялся, с шумом отодвинув стул. Он нервничал, это было заметно. И странно. Я обратил внимание, что он с силой сжал кулаки – видимо, у него тряслись руки.

– А на самом деле… На самом деле Алены больше нет, – глухо ответил он, – Во всяком случае, той Алены, которую я знал и растил.

– А мы сюда приехали, чтобы… – начал было я.

– Чтобы ты кое-что увидел, – перебил Семенов. – Идем.

Я потянулся за ним в соседнюю комнату – обычная дачная комнатушка с разношерстной старенькой мебелью, истрепанным дешевым ковром и посеревшими от времени густыми тюлевыми шторами. Семенов взялся за угол ковра, привычным движением откинул его в сторону, обнажив неровный дощатый пол, в котором был небольшой люк. Тоже ничего особенного – многие строили дачные дома с погребами, чтобы хранить в земляном холоде огородные заготовки.

Семенов откинул люк, и я увидел лестницу, ведущую вниз – пожалуй, чуть глубже, чем следовало бы. Это был очень, очень глубокий погреб.

– Ну что же, идем. Только держись, пожалуйста, за моей спиной.

– А что там, трехглавый цербер на цепи? – нервно хихикнул я.

Но Семенов остался серьезным:

– Самое смешное, что ты почти угадал.

И мы пошли по лестнице вниз. Шаткие ступеньки – их явно строили второпях. Снизу веяло холодом. Шли мы в полной темноте, потому что как только мы оказались на лестнице, Семенов закрыл люк над нашими головами. Непроглядная черная темень. Я шел осторожно, ориентируясь на звук его уверенных шагов. Сразу было понятно, что ему приходится часто проделывать этот путь, его ноги помнят каждую ступеньку. Мне было не по себе. И немного стыдно за это. Взрослый мужик, отслуживший в армии, а у самого сердце колотится в этой темноте, в плену этих земляных стен. Еще и память услужливо подбросила все прочитанные в желтой прессе материалы о маньяках – у каждого второго из них был вот такой специально оборудованный глубокий земляной подвал. Кричи – никто не услышит. И никто никогда не найдет.

Я услышал лязг отпираемого замка и скрежет несмазанных петель. И только отперев дверь, Семенов щелкнул выключателем. Помещение залил скудный желтоватый свет единственной лампочки. Мы находились перед толстой железной дверью, к которой с внутренней стороны было прибито ватное одеяло. Небольшая прихожая, а за ней – еще одна металлическая дверь, с тремя замками. Увиденное нравилось мне все меньше. Даже мелькнула мысль, что пора спасаться – дернуть вверх по лестнице, только меня и видели. Но любопытство заставило меня продолжать с наиглупейшим видом стоять на месте.

– Ну что, боишься? – Семенов считал мое состояние. – И правильно делаешь. Мне самому каждый раз страшно туда идти. Ты главное, не паникуй, все время держись за моей спиной. Тогда эта тварь тебя не тронет. Цепь надежная, не порвется точно.

 

За дверью послышалась какая-то возня. Будто бы рычание.

– Так это вы не пошутили… По поводу зверя… – только и мог пролепетать я.

– Не пошутил, – вздохнул Семенов. – Только там не зверь.

– А кто? – Я почти шептал.

– Моя дочь. Алена.

Подвальную комнату освещала единственная лампочка – настолько тусклая, что я вынужден был остановиться на пороге, чтобы глаза привыкли к полумраку. В нос ударил отвратительный запах неубранного хлева. Сено, шерсть, гнилое мясо, экскременты – это зловоние окутывало как кокон, пробиралось в каждую пору. Мебели в комнате не было, только в самом углу валялась куча скомканного грязного тряпья.

Семенов шел первым. Я заметил в руках у него небольшой пакет.

– Алена! Твоя еда! – коротко скомандовал он.

Куча тряпья зашевелилась, и от нее отделилась пошатывающаяся фигура – как мне в первый момент показалось, собачья. Крупный темный пес, опасный и матерый, на сильных мускулистых лапах. Семенов показал мне жестом, чтобы я ждал у порога, а сам сделал несколько осторожных шагов вперед. В середине комнаты я заметил большую эмалированную миску. Семенов зашуршал пакетом и извлек – я не мог поверить своим глазам – большой кусок сырого мяса на кости. Размороженная говядина, немного посеревшая, с желтоватыми прожилками жира. Неужели он собирается накормить этим человека, собственную дочь? Мясо с глухим стуком упало в тарелку, а Семенов тотчас привычным движением отскочил в сторону.

Я услышал какое-то ворчание, потом настороженный рык. Из угла к миске медленно приближалось существо, за которым тянулась толстая полязгивающая цепь. И только когда оно вступило в пятно скудного электрического света, я заметил, что это человек, молодая женщина. Жилистые руки и ноги, порванная грязная одежда, свалявшиеся волосы, а лицо… Мне никогда не приходилось видеть таких лиц. Пустой тусклый взгляд, подергивающийся нос – как будто эта женщина привыкла пробовать реальность на запах, как будто ей была вовсе не важна картинка. Она медленно подошла к миске, наклонилась, понюхала мясо. Я сделал шаг вперед, чтобы лучше ее рассмотреть, и тогда она резко вскинула голову, оскалилась и предупреждающе зарычала. Дикий зверь, охраняющий свою добычу. Семенов схватил меня за руку и одними губами прошептал: «Остановись!»

Алена несколько раз лизнула мясо, потом ухватила его зубами и отволокла в угол. Отвернулась, и теперь мы видели только ее спину, и слышали мерное чавканье. Женщина неряшливо и жадно пожирала сырое мясо, в считанные минуты расправившись с увесистым куском.

После этого она несколько раз широко зевнула и немного сонно побрела к другой миске, стоявшей в углу – в ней была вода. Алена лакала ее по-собачьи, зачерпывая лопаткой шершавого языка. В какой-то момент она резко вскинула руку и почесала волосы за ухом.

– Ну всё, – прошептал Семенов. – Пойдем отсюда. Я позже еще спущусь и поменяю ей воду.

Мы поднялись наверх. У меня тряслись руки и губы. Кажется, никогда раньше я не ощущал себя таким растерянным. Мое сознание отказывалось верить в то, что увиденное внизу – реальность, а не страшная галлюцинация.

Семенов понимал, что со мною происходит. Молча поставил передо мною стопку с ледяной водкой, которую я без пререканий опрокинул, даже не почувствовав ее градус. Стало немного легче – во всяком случае, тело перестало дрожать.

– Вот, – спокойно сказал Семенов, – только что ты видел Алену, мою дочь. Вернее, то, что от нее мне оставили.

– Но… Но как же так… Зачем же на цепи… Это как-то…

– Бесчеловечно? – с кривой ухмылкой подсказал он. – Да, я знаю. Но поверь мне – это единственный шанс ее спасти. Я потерял жену, насовсем. И не хочу потерять еще и дочь. Я верю, что все можно вернуть. Что Алена станет такой же, как прежде. Такой, как на фотографии, которую ты видел в моем кабинете.

– Да… Но ей же нужна медицинская помощь!

– Шутишь? Ты хотя бы раз бывал в психиатрической лечебнице?

– Нет…

– А вот мне приходилось. Думаешь, я сразу принял такое решение? Конечно, я навел справки. Сходил куда надо. Мне даже устроили аудиенцию у московского светилы. Расспросил осторожно… Нет, это безнадежно. Смирительная рубашка, лошадиные дозы лекарств и постепенное угасание того человеческого, что в ней еще осталось.

– А почему вы думаете, что в ней это осталось? Простите за бестактность, но…

– Не извиняйся, я все понимаю, – вздохнул Семенов. – Но я нарочно привез тебя сюда именно в такой день. Алена становится особенно страшна в полную и черную луну. Два раза в месяц. В другие же дни у нее случаются проблески… Нет, она ни разу не заговорила со мною с тех пор… Хотя иногда пытается шевелить губами, что-то передать. Я ни разу не разобрал… Но она иногда так смотрит… Так смотрит на меня… – Губы Семенова дрогнули, но он быстро взял себя в руки, и на его лице появилась привычная маска нарочитого снисходительного спокойствия. – И в такие моменты я понимаю, что надежда есть.

– Но вы держите свою дочь как животное… На цепи… Она такая… Такая истощенная. Вы хотя бы каждый день даете ей еду?

– Ты за кого меня принимаешь? Конечно, каждый. Хотя она ничего не ест, кроме сырого мяса. Однажды мне все это так надоело, что я целую неделю пробовал переломить ее. Кормил только кашами, овощами, макаронами. Тем, что она любила раньше. Но она подойдет к миске, понюхает и отвернется. Лежит в углу, слабая и только с ненавистью на меня смотрит. На седьмой день я понял, что она скорее с голоду умрет, и дал ей курятины. Я на рынке покупаю ей кур – даже не ощипываю. Она так ест. Прямо с перьями и жилами.

– Подойдет к миске… – потрясенно повторил я. – Из миски ее кормите, как животное…

– Ну а ты ее видел? Как ее, по-твоему, надо кормить – с шелковой скатерти и серебряного блюда?

– Мне кажется, вы сами сошли с ума, – меня мутило, хотелось поскорее уйти из этого дома. – Я лучше пойду… Можете меня не подвозить, доберусь на электричке.

– Э-э-э, нет, – Семенов быстро оказался у двери. – Никуда ты не пойдешь. Тебе надо все это пережить. Сейчас ты еще выпьешь водки, потом я накормлю тебя обедом, и вот только потом отвезу тебя домой, где ты примешь холодный душ и сразу ляжешь спать. До завтрашнего утра ты не должен ни с кем общаться. Я тебя только об этом прошу. Перевари это впечатление, а потом уже делай выводы и принимай решение – сдавать меня или не сдавать.

– А если сдам? – прищурился я.

– Твое право, – пожал плечами Семенов. – Тогда на тебе будет ответственность за смерть моей Алены. Тебе с этим надо будет как-то жить… Артем, дорогой, неужели ты считаешь, что мне самому не больно и не тошно видеть свою дочь такой? Каждый день приходить сюда и видеть вот это? Неужели ты не понимаешь, что мне было бы в сто раз легче снять с себя ответственность, отдать ее в лапы психиатров, а потом просто раз в неделю приносить в больницу конфеты и апельсины? И видеть Алену умытой, причесанной и спокойной, да вот только без души? Неужели ты считаешь, что я маньяк или садист?

– Ну… Это так сложно…

– Вот именно! – повысил голос Семенов. – Это очень сложно. А ты делаешь выводы, едва соприкоснувшись с тем, с чем я живу уже… – он нахмурился – Уже полгода.

– Полгода?! – ахнул я. – Вы больше года держите свою заболевшую дочь на цепи?

– Ну начинается… Ладно, может быть, я цепляюсь за призрачный шанс. И так не может продолжаться вечно. И однажды, если ничего не случится, я скажу себе стоп… Только вот за этот год я нарыл кое-какую информацию. Это непросто – в Стае все очень осторожные. Ты видел того мужчину, которого я… – Он запнулся.

– Избил до полусмерти, – подсказал я.

– Ну да, – сник Семенов. – Он предпочел бы умереть, но не сдал своих. И все они такие. С ними надо по-другому, их надо переиграть. У меня есть кое-какие наводки.

– А что же будет, если вы на них выйдете? Убьете?

– Ну скажешь тоже. Я заставлю их вернуть мне дочь. Я узнаю их схемы, взломаю их код. Узнаю точно, что именно они сделали с Аленой. И только тогда все можно будет переиграть обратно.

Я покачал головой и придвинул к нему пустую стопку, которую Семенов тотчас же с готовностью наполнил водкой. Я был подавлен и растерян. Семенов, образчик холодного спокойствия, на которого мне в какие-то моменты даже хотелось быть похожим, теперь виделся мне полусумасшедшим жалким стариком.

Бабушка говорила: «Не ходите в лес, нехороший он! Этот лес Волкодлаку принадлежит, сотни лет он царствует, сильный, хитрый и умный, не поймать его никак!»

Татьяна и младший брат ее, Сашенька, смеялись, подталкивая друг друга локтями, а когда бабушка отворачивалась, один из них шептал другому: «Она ведь просто дремучая старуха!» – и это была защитная реакция. Натопленная комната старенького деревенского дома, потрескивающий в печи огонек, уютный аромат сушеных яблок, свежего теста, рассохшихся досок и березовых банных веников, которые бабушка развешивала над печью. Ее тихий низкий голос, плавный ток ее речи, ее северный акцент с округлыми длинными гласными. Все это создавало особенную сказочную атмосферу – как будто бы своими сказками бабушка ткала иную реальность, в которой есть место и упырям с раздувшимися серыми лицами и длинными желтыми ногтями, и быстрокрылым лукавым бесам, вдохновляемым яростью и жаждой разрушать, и особенно Волкодлаку – огромному волку на человечьих ногах, о котором она любила рассказывать особенно часто.

– Я сама его однажды видела. Маленькая тогда ишо была. Как ты, Танюша. Там, за лесом, тогда деревенька была, сейчас на ее месте одни развалины, и те бурьяном заросли. Мамка меня к своей товарке за маслом отправила. Нас было девятеро детей, а я – самая старшая. Почти все малые и померли один за другим – кто зиму не пережил, кто утоп, кого трактор переехал. Несчастливая семья, как будто бы проклятая. До старости только я да сестра моя одна добрались – да и неважно сейчас это, давно я след ее потеряла. И лица ее уже не вспомню…

Бабушка была специфической рассказчицей – всё время уходила от основной линии к деталям. Но слушать ее все равно было интересно. А уснуть без этих сказок казалось невозможным. Татьяна и Сашенька все лето в ее деревенском доме проводили, там была их альтернативная маленькая жизнь, их детство и счастье.

– Перемерли все один за другим, мамка наша так к горю уже привыкла, что и слез не роняла. Как будто бы отключили ей способность горевать. И вообще что-то чувствовать. Встанет спозаранку, пашет весь день. Ночью падает замертво – и сил у нее не остается, чтобы мысли скорбные гонять… Все перемерли, да вот только Демьяна, младшенького, Волкодлак порвал…

– И ты это своими глазами видела? – ахнула Таня.

– Нет, – бабушка перекрестилась. – Но было ведь и так всем понятно. Про лес наш все знали, что не стоит туда ходить, особенно когда луна круглеет. И про Волкодлака знали – что основался он там, не выкуришь. Мужики наши, охотники, пытались на него с факелами да вилами пойти. Да вот только двое погибли, а остальные вернулись белые от страха да ничего толком рассказать не могли. Тех двоих и не похоронили по-человечески – от них одни лоскуты кровавые остались… А Демьян наш был любопытный очень. Его бы и так смертушка прибрала – то в колодец свалится, то на льдине кататься удумает, то поганок наестся. Шиложопый, одним словом. И однажды его зачем-то в лес понесло… И все ведь слышали, как он там кричит, – да побоялись на помощь пойти. И мы с мамкой слышали. Узнали голос его. Мамка встрепенулась, да я ей за подол ухватилась, не пустила. Он бы ведь и мамку порвал, остались бы мы с сестрой сиротами. Потом говорили все: «Волки вашего малого подрали. Лютые волки в наших краях, голодные, стая молодая и сильная». Говорили, а глаза прятали – все знали, что волки ни при чем. Да и не нападают они летом.

– Бабушка… – подал голос Сашенька. – Ты ведь говоришь, что видела самого этого… Волкодлака.

– Было, было, – вздохнула старуха. – Мамка меня в деревню, что за лесом, отправила. Велела идти по окружной дороге. А мне годков было тринадцать. Лето было, как сейчас тот день помню. Утро такое ясное, такое солнечное, что кажется, никакой нечисти не пробиться через этот свет. Я и решила путь срезать. Лень мне было идти два часа по окружной, когда можно сквозь лесок за половину времени туда-обратно обернуться… ну вот и пошла. Палку еще с собой для храбрости взяла, рогатину… В лесу хорошо, шмели жужжат, малина растет, ветки хрустят под ногами. Мне сначала было не по себе – мерещилось, что наблюдает кто-то за мною, будто бы даже шаги за спиною слышала, а как обернусь – пусто там. Но потом успокоилась. Напевала что-то под нос, травинки на ходу срывала, у куста лесной малины остановилась и объела ягоды. И даже мысль в голову пришла – может быть, и неправда это все, про Волкодлака лесного… И вдруг вышла я на такую красивую полянку – даже и не знала, что в лесу нашем такая невиданная красота есть. Березки вокруг и небольшой пруд. Проточный, тиной не зарос. И вода такая прозрачная, зеленоватая. Я подошла, лицо умыла – ледяная вода, как манна небесная. Даже подумала – а что если окунуться. Но от пруда веяло каким-то холодом неземным. Как будто это дом утопленниц-русалок. Про русалок в нашей деревне сказки ходили. Что все утопшие юные девицы собираются вместе в одном пруду и поют о скорбной своей доле. И очень они злятся на всех живых – что те как ни в чем не бывало на солнышке греются, пока они, с раздутыми синими лицами, плещутся в тине. И если только живой в их вотчину забредет, они сговариваются и начинают песнями его звать. Особенно часто это происходит в июньские ночи. Все в деревне знают, что в июне негоже одному по полям и лесам шастать. Даже дни есть особенные – Русалии называются. Голоса у них тонкие, как хрустальные колокольчики… Как будто бы на душей твоей, как на арфе волшебной играют. И пока они вот так поют, всем кажется, что они – бледные красавицы в белых мокрых платьях. Волосы распущены, на голове у каждой – венок из кувшинок. Так и хочется поближе подойти, сердце от красоты невиданной замирает. Но если подойдешь – русалка из воды выпрыгнет, за волосы тебя схватит и утянет на дно. И последним, что ты увидишь, будет ее настоящее лицо – посиневшее, раздувшееся, глаза рыбы выели, к щеке рак прицепился и доедает гнилую плоть… От этих мыслей холодок меня пробрал, решила я убираться оттуда подобру-поздорову. И вдруг с другой стороны к озеру подошел кто-то. Я подслеповатая, сразу и не поняла. Вроде зверь какой-то, напиться пришел. А потом пригляделась – да, зверь, шерстью весь покрыт, лапы волчьи, сильные, серый пушистый хвост. А лицо – человеческое. У меня от ужаса – душа в пятки. Сердце заколотилось так, слезы по щекам покатились. А зверь к озеру наклонился и спокойно воду лакает. Не заметил меня. А я тихонечко отошла, на тропинку вышла и понеслась домой. Мне все казалось, за мной бежит кто-то, да так ни разу и не обернулась.

 

Сказка о человеке-волке была частью их детства. Этот сюжет никогда не надоедал, и в нем даже был своеобразный мрачноватый уют. Забраться с головой под одеяло и в тысячный раз попросить: «Ба, а теперь о Волкодлаке расскажи!»

Бабушка умерла, когда Саше еще десяти лет не было.

В деревню они больше не ездили – первые несколько лет скучали, вспоминали, какие там были ароматные разнотравные луга, какой темный речной песок, в котором можно было найти камни «чертовы пальцы», какая березовая роща, богатая на грибы, как здорово мчаться по пыльной дороге на стареньком велосипеде, как шелестел вдали лес и как сладко было этого леса бояться. Но постепенно воспоминания покрылись толстым слоем пыли, утеряли эмоциональную яркость и продолжали существовать только в виде сухих фактов. Да, была деревня. Лес. Разнотравье. Чертовы пальцы. Мясистые подберезовики, из которых получается пахучий суп.

Саше было уже четырнадцать, когда он однажды Татьяне странное рассказал.

– Танечка, я бабку нашу видел.

– Какую бабку? – Она даже не сразу поняла, о чем речь.

– У тебя много бабушек? – поддразнил брат, – Нашу, покойницу.

– Приснилась что ли?

– Если бы, – вздохнул Саша. – То есть сначала она приснилась. Такой сон живой был. Улыбалась мне. Я решил, что это потому, что мы давно на могиле ее не были. На следующий день нарвал ромашек, сел на велосипед и до кладбища доехал… Могилка бабкина заросла так. Я сорняки выдернул, тряпку какую-то нашел, крест протер. Ромашки положил. Уже дело к вечеру было, я собрался уходить. Иду по тропке между могил, и вдруг меня окликает кто-то: «Саша!» Я обернулся – стоит. Бабушка. Я ее сразу узнал. Странно она выглядела – строгая такая, не улыбается. Платок туго повязан, платье темное, длинное. Потом вспомнил, что хоронили ее в платье таком. В сундуках ее нашли, а при жизни и не носила его никогда. Я остановился как вкопанный. Ответил ей тихонечко: «Бабушка, что же ты?» А она так смотрит укоризненно и головой качает: «Эх, Саша-Саша, скучаю я по тебе, да скоро ведь свидимся… Ты уж ко мне, внучек, не торопись!» А потом лицо ее изменилось, она бросилась вперед, перепрыгнула через две могилы разом, откуда в старухе такая прыть. Остановилась прямо передо мною, да в лицо мне гнилью дышит. И говорит так странно – не размыкая губ, как чревовещатели. «Не ходи в лес к волкам! – говорила, – Не ходи в лес к волкам, не ходи в лес к волкам!» И руки ко мне тянет. Тут уж я пришел в себя и наутек пустился. А за спиной так голос ее и звучал: «Не ходи в лес к волкам!»

Саша рос нежным и впечатлительным. Это осуждалось обществом – ведь «мальчики не плачут». Пока он был жив, Татьяна ходила «заземленная». Нельзя ей было витать в небесах и смаковать тонкости внутренних состояний – она одна несла ответственность за брата, без нее Сашенька пропал бы. Сколько раз она отбивала его из намечающихся уличных драк, сколько раз утешала, вытягивала, успокаивала. Таня была его ангелом-хранителем. Но все-таки однажды упустила.

Сашенька – нервный, чуткий, ранимый, словно совсем без кожи.

Когда это началось? С мертвой бабушки, якобы подошедшей к нему, чтобы о чем-то предупредить? Или когда он сказал: «Таня, я решил нашу любимую детскую сказку о Волкодлаке в блокнот записать! Может быть, когда-нибудь книгу издадим!» Или когда он похудел, почернел и осунулся и долго не рассказывал, в чем дело, и Таня с ума сходила, и даже подозревала наркотики, а потом брат признался, что каждую ночь видит во сне себя волком. Что судьба такая у него – волком стать. Или когда он стал много времени проводить в лесу. Уйдет утром, вернется к ужину. Что он там делает, где бродит? Или когда Таня разбирала его грязные вещи и нашла в углу скомканные джинсы в пятнах крови, к которым какие-то перья прилипли. Она спросила, в чем дело, а Саша отмахнулся – просто ногу поранил в лесу, за ветку неудачно зацепился. Но она потом специально обратила внимания – никаких заживающих ран на его теле не было.

Могла ли она все это остановить? Татьяна потом часами об этом думала, варилась в чувстве вины. Не в одночасье же все случилось. Сашино безумие вызревало годами. Наливалось соком и цветом как ядовитая волчья ягода.

Брату кошмары снились. Он метался по кровати, скулил и даже выл. Тане иногда приходилось будить его. В одну из таких ночей она Сашу за плечо потрясла, а тот изогнулся и за руку ее куснул. Потом не помнил ничего.

Прошел ли он тогда точку невозврата или можно было схватить его и вытянуть из этого омута.

«Не ходи в лес к волкам!

Не ходи в лес к волкам!»…

Их было девять. И они называли себя Стаей. Каждый из них был одиноким и каждый считал себя переросшим способность любить. Между ними не было близости или дружбы в обычном, человеческом, понимании слова – скорее родство на уровне инстинкта. Каждый из них с легкостью обошелся бы без другого – оставив позади, никогда не вспомнил бы ни имени, ни лица. Они не тосковали по своим покойникам. Но каждый без раздумий убил бы за другого из Стаи. Это были особенные, священные узы.

Стая собиралась в заброшенной больнице на окраине города. Почти все корпуса ее были разрушены, нетронутым осталось лишь одно здание, бывшее отделении хирургии. Они облюбовали операционную – просторно, нет окон, длинный коридор, в котором легко выставить наблюдателей, нервная энергетика страха и надежды. Стены задрапировали темными старыми шторами, пол вымели и промыли, вытравили больничный запах, въевшийся в каждую пору старых стен, ароматическими палочками и ладаном, плавящимся на угле. Это был их храм, их священная территория, где каждую вторую пятницу месяца они собирались, чтобы на одну ночь сбросить маски и стать самими собой. Охотниками. Теми, кто бежит вперед по сырому лесу, чьи ноздри чутки к пульсации чужой крови.

Бесплатный фрагмент закончился. Хотите читать дальше?

Издательство:
Издательство АСТ
Книги этой серии:
Поделится: