1. «Испано-сюиза»

Ах, сегодня весна Боттичелли!

Вы во власти весеннего бриза,

Вас баюкает в мягкой качели

Голубая «испано-сюиза».

Вы царица экрана и моды,

Вы пушисты, светлы и нахальны.

Ваши платья надменно печальны,

Ваши жесты смелы от природы.

(романс А. Вертинского)

Конечно же, она не сразу стала для меня просто Любой. Что вы! Когда я впервые увидел на сцене оперную диву с роскошной фамилией Коломиец-Кузнецова, мне и в голову не могло прийти, что когда-нибудь я буду общаться с этим звучноголосым божеством. Примадонна явила себя во всем своем царственном великолепии – в пышном зеленом платье до пят, с копной взбитых и залакированных темно-каштановых волос, – и ниспослала зрителям хорошо поставленную артистическую улыбку, выгодно обнажавшую ее резцы. Певица наверняка знала, что своей внешностью производит на людей ошеломляющее впечатление – она покоряла публику еще до того, как ее глотка исторгала первые мелизмы и стены концертного зала начинали сотрясаться от мощного вибрато.

Сразу же сделаю оговорку: в тот день концерт Кузнецовой проходил не на большой сцене филармонии, а в крошечном музыкальном салоне, где умещалось от силы человек сорок любителей высокого искусства. Певица снизошла до того, чтобы дать бесплатный концерт горстке людей, в числе которых находился и я.

Меня привел сюда мой учитель гитары А.Г.: в тот день ему выпала честь представлять публике залетную «звезду» – редкой, как он выразился, величины. (Коломиец-Кузнецова и впрямь оказалась тетенькой не самых малых габаритов: ее тела, прически, голоса было, прямо скажем, многовато для такого миниатюрного помещения.)

Пока А.Г. своим задушенно-душевным полушепотом зачитывал публике факты из блистательной биографии певицы, сама она стояла у скромного пианино «Приморье», горделиво облокотившись на его полированную поверхность. Кузнецова посылала слушателям резиновый оскал, характерный для настоящих мастеров оперного искусства, и всем своим видом будто бы вопрошала: ну, как я вам?

Любовь Станиславовна и впрямь была достойна восхищения: родилась она где-то на западе, в глухой деревне, и уже с младенческих лет проявляла природное дарование – распевала с утра до ночи где только можно и кому ни попадя. Первым творческим критиком Любаши стала ее собственная бабка – женщина темная, а потому прямая и безыскусная в своих суждениях. По поводу внучкиного пения она выражалась так: «Спасу нет от этой бестии – воет, как сука на сеновале».

Суровое отношение бабушки к увлечению Любы не обескураживало последнюю, и девочка с поразительной настойчивостью развивала свой дар, используя малейшую возможность попеть на людях. Однажды Любашин одноклассник, которого она тихо боготворила и кому посвящала первые авторские песни, немилосердно заметил, что, наверное, Пушкин именно про нее написал свои бессмертные строки: «То, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя».

По-настоящему вокальный талант Кузнецовой оценил руководитель школьного хора. Он заявил, что у девочки уникальный голос и его необходимо профессионально развивать. Разумеется, после таких слов перед Любой открывалась только одна дорога – в музыкальное училище. А потом она поступила в Ленинградскую консерваторию, где вокал ей преподавала ученица самой Елены Образцовой. Так что образование Люба получила ого-го какое…

Медленно, но неуклонно восходила звезда оперной певицы с поразительным голосом в три октавы, проникновенно читал надушенный маэстро. Потом, разумеется, были ведущие вокальные партии в лучших театрах страны; Кузнецова становилась то дипломантом, то лауреатом престижных фестивалей, а в данный момент, закончил свой рассказ А.Г., она – примадонна Биробиджанской филармонии, любимица публики и объект восхищения профессиональной критики.

После вступительной речи А.Г. уселся рядом со мной и потребовал, чтобы я перевел все, что он сказал, двум американцам, сидевшим по левую руку от меня. Он познакомился с этими иностранцами буквально за пятнадцать минут до концерта, но уже явно вознамеривался завязать с ними выгодную дружбу: это было так характерно для него. Пока я добросовестно переводил усатому Марку Батлеру и его другу биографическую справку певицы, она успела исполнить три романса.

С тех пор, как я в последний раз слышал Любин голос, прошло много лет, и я уже ничего не могу сказать о ее вокальной технике. Хотя бы потому, что в то время мое ухо еще совсем не было натренировано на тонкости «правильного» пения – я в этом ничегошеньки не понимал. Несколько лет спустя пианистка Елена Ф., в тот вечер аккомпанировавшая Кузнецовой, едко заметила, что выпускники консерватории поют совсем иначе. Хотя, уступчиво добавила она, даже в консерваториях ведь бывают плохие студенты, – возможно, Любовь Станиславовна была из их числа.

Словами же провинциального мальчика-дилетанта могу сказать, что это было грандиозно. Голос Любы звучал громогласно, ее внутренней энергии хватило бы на десяток томных певиц, что полумертвые поют сегодня с экранов телевизора. Артистизма Любаше было не занимать, а уж сценической смелости и самоуверенной подачи – подавно. Ураган – вот, пожалуй, точное слово, каким можно было описать поющую Любовь Кузнецову. Если бы перед ней поставили художественную задачу проломить ребром ладони крышку фортепиано, расшвырять по сцене дюжину стульев и задавить в объятиях трех теноров-любовников одновременно, пышущая здоровьем артистка наверняка бы сделала это легко и виртуозно.

В тот вечер она по программе исполняла на английском языке знаменитую тему «Я могла бы протанцевать всю ночь» из мюзикла «My fair lady». Воспользовавшись случаем, Люба во время пения подхватила растерявшегося Марка Батлера и закружила его в мощном танце. Американец был явно не готов к Любиному экспромту, но его робкие попытки прекратить кружение на крошечном пятачке не могли противостоять напору певицы.

Позже выяснилось, что этот спонтанный порыв Кузнецовой был отрежиссирован заранее: тихушник А.Г. перед концертом подбил Любовь Станиславовну вытащить на сцену одного из иностранцев, чтобы потом со всей естественностью завязать с ними ни к чему не обязывающие отношения, которые – а почему бы и нет? – могли перерасти в ее гастроли за рубежом.

После выступления я пребывал в возвышенном эмоциональном состоянии, думая о том, каким счастьем было бы просто пять минут молча постоять рядом со «звездой», как вдруг А.Г. велел мне следовать за ним и провел, так сказать, за кулисы – в соседнюю комнату, послужившую Кузнецовой гримуборной. Примадонна с комфортом сидела в концертном платье на рабочем столе библиотекарей, посреди картотечных ящичков, и, болтая ногами, что-то весело рассказывала американцам, а те, не понимая ни слова по-русски, лишь молчали и вежливо улыбались.

А.Г. представил меня певице как переводчика и предложил, не стесняясь, пользоваться моими профессиональными услугами.

– Отлично, молодой человек, – деловито подключила меня к разговору Люба. – Переведите им, пожалуйста, что мне ихняя Мадонна в подметки не годится, так что пусть не теряют время и становятся моими импресарио. Скажите им, если они еще сами не поняли, что перед ними «звезда» мировой величины.

Да, так сразу и заявила. Любовь Станиславовна не умела расставлять незаметные психологические капканчики и рыть замаскированные ямки на пути полезных людей, как это в совершенстве делал А.Г. Нет, Люба кидалась с места в карьер и незамедлительно требовала от человека то, что ей было нужно в данный момент. Делала это по-детски наивно и прямолинейно, чем нередко отпугивала людей: они шалели от подобного темперамента.

Сразу же после исторического заявления о том, что американская нация ошиблась в выборе всенародного кумира, бесхитростная Любовь Станиславовна пригласила иностранцев на чай с клубничным вареньем. В маленькой квартирке, где она остановилась на время гастролей в Хабаровске, состоялась вторая, неофициальная часть представления. Артистка Кузнецова, переодетая в платье «леопардового» окраса, с заново накрашенным вызывающе-красным ртом, неустанно рассказывала о том, какая она талантливая, прерывая себя лишь затем, чтобы исполнить очередное музыкальное произведение, и не давала никому вставить ни единого слова.

Интернациональные посиделки закончились под оглушительные звуки арии Кармен, после которой Люба звучно расцеловала всех мужчин, оставив на их лицах смачные следы алой помады, и бесцеремонно выставила гостей за дверь: заявила, что у нее певческий режим и ей нужно незамедлительно ложиться спать.

На ноябрьском холодке прибалдевшие американцы немного пришли в себя, а А.Г. извиняющимся тоном объяснил, что он, дескать, не знал, какая невоспитанная и бестактная была на самом деле Любовь Станиславовна, иначе, конечно же, уберег бы таких культурных и тонких людей от общества этой халды.

В знак компенсации А.Г. предложил устроить вечеринку у себя дома – «с бутылочкой хорошего вина и спокойной гитарной музыкой». Друг Марка Батлера согласился на это при условии, что на его вечеринке разговаривающих будет больше одного человека. А.Г. долго потом смеялся над этой шуткой и даже включил ее в репертуар собственных острот.

2. «Ты всегда хороша несравненно»

Ты всегда хороша несравненно,

Но когда я уныл и угрюм,

Оживляется так вдохновенно

Твой веселый, насмешливый ум.

Ты хохочешь так бойко и мило,

Так врагов моих глупых бранишь,

То, понурив головку уныло,

Так лукаво меня ты смешишь.

(романс А. Дюбюка, сл. Н. Некрасова)

Со дня моей первой встречи с Любовью Станиславовной прошло полгода. В апреле А.Г. решил торжественно и пышно отметить свой юбилей – ему тогда исполнилось 43 года, но разве в этом суть? Он задумал устроить концерт в свою честь и пригласить все высшее общество Хабаровска в Дом кино. Меня А.Г. обязал оформить больше ста пригласительных открыток – на них я должен был начертать следующие изящные слова: «Моим искусством была жизнь. Я положил себя на музыку. Дни моей жизни – это мои сонаты. Я вложил весь свой гений в собственную жизнь, и лишь талант – в свои произведения». Как всегда у А.Г., получилось скромно и со вкусом.

Перед самым выступлением маэстро носился по зданию, разъяренный на каких-то незваных гостей и бездарных официанток, которые без его помощи «не могли даже бутылку шампанского открыть». Весь на нерве, он велел мне следовать за ним в гримерку, чтобы уяснить детали нашего совместного выступления: мы приготовили двуязычный литературно-музыкальный экспромт по мотивам «Дориана Грея».

В комнате – о неожиданность, о радость! – я увидел Любовь Станиславовну Коломиец-Кузнецову: она нервно расхаживала по диагонали и явно пребывала не в настроении. На этот раз она была облачена в очень длинное, ярко-красное платье без намека на рукава и с глубоким вырезом. Наряд выгодно обнажал округлые, холеные плечи и руки певицы, а при желании можно было получить и некоторое представление о ее недурственной груди. В ушах у певицы посверкивали длинные и тяжелые по виду серьги причудливой конфигурации – их блеск, словно сталь меча, придавал облику «звезды» немалую долю воинственности. Я отметил, что быть не в духе очень шло Любе, это делало ее еще недоступнее для обычных смертных.

Едва мы вошли в гримерку, Кузнецова обрушилась на А.Г., не удостоив меня даже мимолетным взглядом, будто никогда и не видела.

– Если бы я знала, что мне устроят такой прием, ни за что бы не приехала! – без предисловий заорала Люба. – Я истратила последние деньги на поезд, а в результате получай, дорогая Любовь Станиславовна: ни встретить тебя толком не могут, ни аккомпаниатора найти, про гонорар я уже вообще молчу!

– Люба, опомнись, какой гонорар? – театрально приподняв брови, тихо проговорил А.Г. – Это просто встреча друзей. А насчет сопровождения ты сама должна была позаботиться – по-моему, здесь каждый отвечает за себя сам.

– Господи, ради чего я сюда приперлась? – не унималась Кузнецова. – Оскорбления выслушивать? Можно подумать, у меня проблем мало, а денег – куры не клюют, чтобы без толку туда-сюда мотаться. Кажется, я вам говорила, драгоценный А.Г., что меня из филармонии подло уволили и я сижу без копейки в кармане. Я всегда знала, что дело именно так и кончится: там все жутко завидовали моему таланту. Да они просто зеленели, когда слышали про мои успехи! Змеи подколодные, вы бы их слышали – ах, Любочка, ах, солнышко, нам тебя так будет не хватать!.. В общем, А.Г., если хочешь, чтобы я сегодня пела, заплати-ка мне, милый друг, и желательно вперед.

Во время этого эмоционального монолога маэстро заметно менялся в лице, но сохранял внешнее равновесие. При последних словах певицы на его щеках сквозь грим проступила легкая зелень.

– Уважаемая Любовь Станиславовна, – с угрожающим спокойствием сказал он, – вы что, собираетесь сорвать весь вечер? Мне через минуту программу начинать – в каком состоянии я, по-вашему, появлюсь на сцене? Как вы вообще себе позволяете разговаривать со мной? Не слишком ли вы много о себе возомнили, захудалая провинциальная певичка? Вас совершенно правильно выгнали из филармонии – кому нужна такая скандалистка, да еще со «звездной» болезнью? Если, дорогая Любовь Станиславовна, вы сегодня не выйдете на сцену, то жестоко за это поплатитесь. Вам ясно? Я бы не советовал вам так поступать с хорошими друзьями, мы ведь еще можем друг другу пригодиться. Ну же, будьте умницей, настройтесь перед выступлением и не делайте глупостей.

Аромат злобы, источаемый романтичным маэстро, кажется, вызвал у примадонны приступ удушья, потому что она растерянно стояла, хватая ртом воздух и начисто позабыв о своих справедливых требованиях. А.Г. же, выговорившись, сделал мне знак головой, и мы безмолвно вышли из комнаты. Опомнившись, Любовь Станиславовна бросилась к двери.

– А.Г., а как меня будут представлять? – крикнула она вслед.

– Никак, – беспечно бросил тот через плечо, – сама представишься.

Концерт являл собой сборную солянку из хвалебных речей в честь «юбиляра», капустных номеров и любительских песнопений. На фоне этой драной самоделки Любаша, несомненно, продемонстрировала немалый профессионализм и изрядное воображение. Нечасто на долю артистов выпадала сомнительная честь самим объявлять себя, но Кузнецова сделала это совершенно непринужденно, да еще, пользуясь случаем, мило так, по-дружески «уколола» А.Г. прямо со сцены. Взлетев на подиум, как огненный вихрь, она с очаровательной улыбкой обратилась к публике:

– Здравствуйте, мои дорогие! Меня зовут Любовь Кузнецова, я певица и актриса. Окончила Ленинградскую консерваторию, и в моем репертуаре более трехсот произведений: русские и цыганские романсы, еврейский фольклор, оперные арии и современные зарубежные песни. Я профессионал высокого класса и могу работать в любой ситуации, даже без аккомпанемента и микрофона. – Она засмеялась и сказала шутливо: – Я хочу поблагодарить нашего дорогого А.Г. за то, что он мне сегодня как раз организовал такие вот экстремальные условия и дал возможность проявить себя, так сказать, в натуре. С днем рождения, милый А.Г., и знай, что я очень дорожу нашим союзом. А сейчас – мой тебе подарок…

Любовь Станиславовна запела романс «Эй, друг гитара», да так душевно, что у публики мурашки забегали по телу. И не просто запела, а еще и в пляс пустилась – с цыганским покачиванием плеч и сотрясанием пышных грудей. Мало того, она схватила гитару, необдуманно оставленную виновником торжества на сцене, и, обыгрывая песню, то ли нарочно, то ли в случайном порыве чувств шарахнула ею о кулису. Зная, как маэстро относится к своей гитаре, я с веселым ужасом подумал, что либо его сейчас паралич разобьет, либо после концерта он собственноручно расчленит бедную Любу за ее злую выходку. Как бы там ни было, думаю, артистка Кузнецова осталась вполне довольна тем, что своим «подарочком» ей удалось отомстить А.Г. за унижение.

После концерта часть приглашенных, уже слегка подпитых за счет главного спонсора мероприятия, весело направилась к дому именинника – продолжать кутеж. Любовь Станиславовна шла в стороне от всех, ни с кем не общаясь и сохраняя вид надменной отчужденности: красивая пышноволосая дама в коротком черном пальто, казалось, чувствовала себя одиноко в оживленной толпе и за горделивой внешностью скрывала печаль. Я воспользовался случаем и подошел к ней.

– Любовь Станиславовна, извините, – сказал я, слегка нервничая от непосредственной близости к «звезде», – вы меня помните?

– Ну разумеется, Ромашка, я вас помню, – чуть насмешливо окинув меня взглядом, отозвалась она, – вы такой интересный молодой человек. И так красиво говорите по-английски. Как сказать «доброе утро»?

– Good morning.

Кузнецова, беззвучно пошевелив губами и подняв вверх глаза, словно прислушиваясь к самой себе, повторила за мной нараспев: «Go-od mo-or-ni-ing».

– Ну как, я талантливая ученица? – поинтересовалась она.

– Очень, – кивнул я.

Неожиданно она весело захлопала в ладоши и рассмеялась.

– Ты меня научишь английскому? – оживленно спросила Кузнецова.

– А вы меня научите петь?

– Зачем тебе? – искренне удивилась та. – Ты же все равно не будешь петь, как я.

– Так и вы тоже не будете разговаривать, как я.

– Ну и что? Я буду ходить по городу и прикидываться таинственной иностранкой…

Мы оба засмеялись, и между нами впервые промелькнула какая-то теплая искорка понимания. Но потом она снова погрузилась в молчание и, казалось, напрочь забыла обо мне. На ее лице обозначилось жесткое выражение, и до самого дома А.Г. она не проронила ни слова.

Резкие переходы от одной эмоции к другой для Любы были обычным явлением, но человек, не знавший этого, мог легко счесть ее ненормальной. Непредсказуемым поведением она завоевала себе репутацию эксцентричной психопатки – не приведи господь иметь с ней какие-либо дела!

***

В двухкомнатную квартирку А.Г. набилось неправдоподобно много людей, претендующих на звание его друзей. В спальне сразу образовался художественный салон: местные поэты и барды продолжали услаждать друг друга своим творчеством. В гостиной вдоль стены поставили импровизированный стол-фуршет, на который с раннего утра готовила безответно влюбленная в А.Г. мало рафинированная (а проще: грубая и неотесанная) женщина Люда Г., штабной шеф-повар.

Вот на этот-то неустойчивый стол и взобралась взбалмошная Любовь Станиславовна, чтобы произнести тост в честь именинника. К тому моменту она переоделась в короткое черное платье, глаза скрыла за стеклами очков «хамелеон», а пышные волосы спрятала под блондинистый паричок, сделавший ее совершенно неузнаваемой. Твердо установив каблуки между салатниц и полных тарелок, Люба нагнулась, взяла фужер и, овладев вниманием общественности оглушительной трелью, изрекла душевно и просто: «За тебя, дорогой!»

Увидев, какая беда нависла над ее блюдами, повар Люда Г. ахнула и, убежав на кухню, расплакалась. А.Г. помчался следом, чтобы утешить несчастную, но с Людой, кажется, случилась настоящая истерика. Позже выяснилось, что она ревновала А.Г. к Любе и ненавидела ее всей своей несложной женской душой. В поступке Кузнецовой она разглядела явную угрозу своему эксклюзивному положению при дворе маэстро и сквозь слезы неустанно требовала удалить «эту девку» из приличного общества.

Пока приводили в чувство Люду Г., в кухню вбежала разгневанная дамочка, уже хорошо подвыпившая, и завопила без предисловия:

– Эта твоя проститутка певичка вытащила у меня из сумки помаду за полторы тысячи, намазала ею свой поганый рот и полезла к моему мужу целоваться. Или ты ее сейчас же прогонишь, или я набью ей рожу, воровке чертовой.

А.Г. снова начал зеленеть. Стиснув зубы, он бросил Люду Г. на произвол судьбы и пошел к остальным гостям. В комнате он увидел следующую картину: Любовь Станиславовна, перебегая от одного мужчины к другому, игриво дергала их за рукава и галстуки и говорила:

– Господа, господа, давайте все вместе ляжем на пол! Господа, вы слышите? Я предлагаю – давайте ляжем на пол, выключим свет и потанцуем.

– Люба, можно тебя на секунду? – схватив Кузнецову за руку, с малой нежностью в голосе сказал А.Г.

Он бесцеремонно утянул ее в коридор и прошипел сквозь зубы:

– Люба, ты совсем не умеешь вести себя на людях, ну совершенно невоспитанная! Ты что, специально мне вредишь? Назло все делаешь?! Я не хочу больше видеть тебя здесь, ты плохой друг и вообще больше мне не нужна. Давай собирайся и уходи.

– Но мне некуда идти, – попыталась возразить Люба, – поезд только утром.

– Это твои проблемы, – отрезал именинник. – Раньше надо было думать. Все, мне некогда, меня люди ждут. Пока!

Кусая губы от обиды и бессильной ярости, Любовь Станиславовна схватила пакет с вещами и выбежала из квартиры.

Гости с недоуменным молчанием проводили ее взглядами и уставились на именинника: мол, что это значит? А.Г. с широкой улыбкой оглядел всех и, чтобы заполнить возникшую неловкую паузу, рассмеялся своим фальшивым женским смехом – впрочем, тут же его прервал.

– Идиотка! – передернув плечами, произнес «юбиляр». – Что она себе позволяет?..

А.Г. снова был королем ситуации.

3. «За кулисами»

Вы стояли в театре в углу, за кулисами,

А за вами, словами звеня,

Парикмахер, суфлер и актеры с актрисами

Потихоньку ругали меня.

Кто-то злобно шипел: «Молодой да удаленький,

Вот кто за нос умеет водить».

И тогда вы сказали: «Послушайте, маленький,

Можно мне вас тихонько любить?»

(песня А. Вертинского)

Милые А.Г. и Любовь Станиславовна, они были такие отходчивые, так быстро забывали мелкие междусобойчики! Казалось бы, принародный скандал, разрыв навеки, ан нет: уже через два дня после «юбилея» Любаша телеграфирует А.Г. и срочно приглашает его на собственный день рождения в Биробиджан – поучаствовать в ее концерте.

А.Г. согласился приехать и пообещал привезти меня: он хотел обкатать на публике нашу халтурку по «Дориану Грею». А меня хлебом не корми – дай попутешествовать, поэтому очень скоро мы уже сидели в поезде на Биробиджан, отгороженные от остальных пассажиров общего вагона двумя «крутыми» гитарами в пластмассовых футлярах-гробиках.

– Люба очень, очень талантливая, – умильно вздыхал А.Г., кушая крутое яичко, – и красивая. У нее душа хорошая, а главное, она прощать умеет – подумаешь, простое недоразумение, с кем не бывает. Она понимает, что я не со зла ее пожурил немного…

В унылом городе Биробиджане Любовь Станиславовна жила где-то на самой окраине, но так как столица Еврейской области славится своими смехотворными размерами, то от вокзала мы добрались до ее дома за десять минут. Успели как раз вовремя, потому что Кузнецова, облаченная в приталенное светлое пальтецо и с косыночкой на голове (ну ни дать ни взять советская труженица), стояла в дверях, собираясь уходить. Она спешила в кафе, где должен был состояться концерт с последующим ужином в честь именинницы.

А.Г. и Любовь Станиславовна встретились нежно, как брат с сестрой; по дороге Люба, держа маэстро под руку, поведала ему со свойственным Овнам темпераментом, что ужин устраивает городская элита, которая ценит ее как певицу, но, зараза такая, заплатить за выступление ни за что не догадается. Все бы им, жирным богатым боровам, искусством на халяву наслаждаться, сетовала Кузнецова, а на мое бедственное материальное положение им начхать. А.Г., сумевший бы вытрясти денежку даже у черта из поганой пасти, сочувственно вздыхал и поддакивал: ах, ему ли не знать эту бездушную элиту?

Под артистическую уборную кафе отвело подозрительную комнату, где стояло несколько бачков с пищевыми отходами. Пахло в помещении довольно скверно.

Выставив нас на минуту за дверь, Люба облачилась в очередное концертное платье – темно-вишневое, с длинными рукавами и целомудренным вырезом. Верх был убран вычурно и безвкусно какими-то пушистыми мячиками, гипюровыми аппликациями и веселенькими набивными цветочками. Тихий ужас! Однако Кузнецова явно чувствовала себя в этой робе истинной царицей.

Делая перед маленьким походным зеркалом макияж и взбивая свои чудесные пушистые волосы, она долго раздумывала, что ей делать с одним локоном, завитым мелкими колечками: кокетливо выставить напоказ или же дать ему затеряться в общей копне. Измученная бесплодными поисками последнего штриха к своему сценическому образу, она призвала на помощь меня.

– Если вы не хотите быть, как одна из этих молоденьких безмозглых певичек, – сказал я примадонне, – то лучше запрячьте-ка подальше этот легкомысленный пучок волос. Вот так.

Я откинул локон с ее лба и на несколько секунд погрузил пальцы в мягкое каштановое море, отводя волосы назад и открывая ухо с эффектной серьгой. В это мгновение Люба, опустив глаза, потянулась головой за моей ладонью и на долю секунды прижалась к ней щекой, но тут же отдернула голову, словно испугавшись собственного порыва.

– Так-то лучше, – удовлетворенно сказал я, окидывая взглядом результат своего художественного вмешательства. – С вашими крупными чертами лица эти колечки смотрелись бы по меньшей мере глупо.

– А у вас хороший вкус, Ромашка, – одобрительно произнесла Любовь Станиславовна, выговаривая слова медленно и очень по-женски. Она с удивлением оглядела меня, словно вообще впервые увидела. Не сомневаюсь, что примерно так оно и было: свое сверхэгоцентричное зрение Люба целиком и полностью направляла внутрь себя и, даже общаясь с людьми, зачастую просто их не замечала. Для того чтобы вывести Любовь Станиславовну из транса самолюбования, требовалось завладеть ее чувственностью, что у меня нечаянно и вышло.

За четверть часа до начала вечера Любе неожиданно пришло в голову спеть романс «Отцвели хризантемы» в гитарном сопровождении: она слышала, как А.Г. аккомпанирует одному самодеятельному певцу. Маэстро огласился подыграть Кузнецовой, и они начали репетицию.

Я впервые присутствовал при совместной работе двух музыкантов, каждый из которых имел собственные понятия о том, как делаются концертные номера, и в результате получил массу удовольствия. Началось все с диаметрально противоположных представлений о ритмическом рисунке романса.

– Дорогой А.Г., – наставительно сказала «звезда» академического вокала после первых неудачных попыток вступить, – не могли бы вы задать мне классический темпоритм, без этих ваших выкрутасов? Темп вальса – что может быть проще? Раз-два-три, раз-два-три.

Для убедительности она прохлопала ритм в ладоши.

– Пффф, – с возмущением выдохнул маэстро, раздувая щеки. – Что за детский сад? Ра-два-три. У меня есть ноты, извольте подстроиться под написанный текст.

– Извольте знать, – еще более наставительно заявила Любовь Станиславовна, – что это аккомпаниатор должен подстраиваться под вокалиста, а не наоборот. И пожалуйста, поэмоциональнее, а то у меня чувство, что вы сейчас умрете.

– Это я-то неэмоционально играю? – чуть не подавился от негодования А.Г. – Кто же тогда эмоционально играет, хотел бы я знать?!

Только они разобрались с ритмом, как возникла проблема с тональностью: спев пару раз, Любовь Станиславовна заявила, что перенапрягла горло, потому как у нее вовсе не лирико-колоратурное, а меццо-сопрано, и верхние ноты ей брать неудобно. Маэстро, в свою очередь, не смог решить эту задачу, потому что, будучи классическим исполнителем-нотником, а отнюдь не виртуозным импровизатором, он не умел на ходу транспонировать произведения в другую тональность. Короче, вместе собрались два крутых профессионала, которые так и не смогли сварганить простейший музыкальный номер.

Я робко попытался предложить Любе сделать элементарный аккомпанемент в милом ее сердцу темпе вальса и в любой удобной для нее тональности, но в ответ получил суровый взгляд маэстро и его знаменитое «Роман, не паясничай!» А.Г. не простил бы мне, если б у нас с Любой вдруг получился дуэт, в то время как он потерпел фиаско со своей великолепной транскрипцией романса, с ее роскошными сольными ходами и техническими наворотами в исполнении.

***

Поздно вечером мы вернулись к Любе домой, нагруженные двумя коробками апельсинов. Их преподнесли Кузнецовой в качестве то ли подарка, то ли натуральной оплаты за выступление.

– Кажется, в ближайшее время мне придется питаться одними цитрусовыми, – невесело пошутила Любовь Станиславовна. – Если только на меня откуда-нибудь не свалится куча денег.

Любина однокомнатная квартира оказалась уютным гнездышком одинокой женщины – с мягкой постелькой, фортепиано и голубыми шторами в рюшечку над обеденным столом. Впрочем, гнездо это вначале предназначалось для двоих – самой Любы и ее эфемерного мужа, солидного предпринимателя Коломиец Николая Николаевича. Солидного в смысле внешности и фигуры, а не бизнеса – он оказался порядочным аферистом, этот Коломиец.

Тогда, в начале девяностых, банки раздавали направо и налево приличные ссуды под развитие собственного дела, и импозантный Н.Н. получил денежку якобы для того, чтобы поднять фермерское хозяйство. А современному фермеру как без жены? Никак нельзя. Причем супруга должна быть подходящей – ну, допустим, оперной певицей. Вот и познакомился Коломиец через А.Г. с Любовью Станиславовной. Свадьбу сыграли они пышную в ресторане «Саппоро» – круче него в те времена в Хабаровске и не было, пожалуй.

Расточительности Николая Николаевича в пору брачных ухаживаний не было границ. Он устраивал бесконечные увеселительные мероприятия и щедро одаривал друзей: как-то преподнес А.Г. целую тушу молодого барашка. В качестве свадебного подарка Коломиец купил Любочке квартиру в Биробиджане и чудесно ее обставил, не забыл даже про пианино.

Месяц безоблачного семейного счастья, а потом Коломиец поехал в родную деревню – якобы для того, чтобы приготовиться к встрече женушки. Через неделю прислал ей открытку, велел собирать чемоданы и ждать его сигнала к отъезду. И села Любовь Станиславовна на чемоданы, и потекли дни, недели и месяцы ожидания, и не было от дорогого мужа больше ни слуху ни духу.

За это время Любу уволили с работы, у нее начали кончаться оставшиеся от мужниных щедрот деньги, и пришла пора потихоньку распродавать вещи из своей уютной квартирки. А тут еще выяснилось, что у Н.Н. есть и всегда была жена, с которой он и не собирался разводиться, а вся его семейная жизнь с Любой оказалась фарсом, мыльным пузырем. Вот и осталась Любаше на память о муже только приставка к фамилии на визитной карточке. Ну, и квартира, разумеется.

– Дура я, дура! – сетовала Любовь Станиславовна, перебирая фотографии, на которых она, счастливая и толстая, как корова, сидела, стояла и лежала рядом со своим важным супругом. – Ради чего, спрашивается, столько сил в этого старого пердуна угрохала? Ведь я его целых три недели от импотенции лечила. Как вылечила, так он сразу и ускакал к своей бабе, будь она неладна!

Удивительно, какие изменения происходят в людях, когда они не играют на публику: я впервые видел Любовь Станиславовну, так сказать, за кулисами, расслабленную и уставшую, – тут-то все ее деревенское происхождение и начало вылезать наружу. Голос, плавный и благородный на сцене, стал отрывистым, грубым и неотесанным в естественных условиях. Сама Люба вдруг как-то отяжелела, обмякла: ей бы платок на голову да на завалинку рядом с козой (или с ее ненаглядным супругом-аферистом) – и впрямь фермерская жена.

Напоив нас с А.Г. на ночь чаем, Любовь Станиславовна начала готовиться ко сну. По ходу беседуя с нами, она, нимало не смущаясь, разделась перед зеркалом до белых трусиков неважного вида – я сразу отметил про себя, что они были старые и заштопанные.

– Мальчики, как вам моя грудь? – как бы между прочим, без эмоций поинтересовалась Люба, поворачиваясь к нам.

– Божественна, просто божественна, – с такой же безразличной интонацией откликнулся А.Г., разглядывая журнал.

– Да? А мне кажется, в последнее время у меня сиськи немного отвисли. Кстати, не обращайте внимания на мое белье. Приличное-то купить не на что, вот и приходится трястись над каждой тряпкой. Косметику тоже в микроскопических дозах расходую. Боюсь подумать, что буду делать, когда все закончится.

Можете себе представить негодование хозяйки, когда на следующее утро она обнаружила, что А.Г., вставший раньше всех, решил освежить себе голову ее краской для волос и в результате уничтожил полфлакона. Мало того, после ванной он втер в свое аристократическое тело почти весь дорогущий крем, который Люба намеревалась растянуть еще на полгода.

На этом Любины потрясения не окончились: оказалось, что безнадежно прокис суп, сваренный накануне к нашему приезду, потому что на ночь его никто не догадался поставить в холодильник; кончился весь чай и кофе, а в придачу ко всему отключили за неуплату телефон.

Когда мы прощались с Кузнецовой на вокзале, у нее был весьма потерянный вид: она стояла на сером перроне маленькая и вся какая-то съежившаяся, нелепая в своем пепельном парике и убогом приталенном пальто. Сжав губы и нахмурившись, Люба глядела вдаль. В будущее? В прошлое? По-видимому, там, куда был обращен ее мрачный взор, утешительного было мало. От прошлого помощи ждать не приходилось, будущее тоже не сулило ничего хорошего. В настоящем же оставалось только надеяться на то, что скоро все изменится к лучшему.

4. «Нищая»

Бывало, после представленья

Ей от толпы проезда нет,

И молодежь от восхищенья

Кричала браво ей вослед.

Бывало, нищий не боится

Прийти за милостыней к ней:

Она ж у вас просить стыдится –

Подайте ж Христа ради ей.

(романс А. Алябьева, рус. текст Д. Ленского)

Я не видел Любовь Станиславовну несколько месяцев, а когда встретился с ней опять, долго не мог поверить, что человек может так неузнаваемо перемениться.

Я пришел к А.Г. поздно вечером на репетицию одной из наших сценок и еще копошился в коридоре, когда раздался звонок в дверь и на пороге возникло видение, в котором я с трудом признал нашу «звезду».

– Любочка, солнышко, ты ли это? – с радостным изумлением воскликнул А.Г. – Выглядишь просто отвратительно! Боже, а во что ты одета – бичиха бичихой! Ну проходи же скорей, какими судьбами к нам? Рассказывай быстрее.

– Дорогие мои братики, – глядя прямо перед собой, глухо сказала Кузнецова со своими крестьянскими (не сценическими) интонациями, – я ужасно рада вас видеть. Я только что с поезда, проездом. Завтра рано утром самолет, лечу к себе, маму повидать: болеет, как бы не умерла. Пить очень хочу, может, чайком с дороги угостите Любовь Станиславну?

– Да бог с ним с чайком, – махнул рукой гостеприимный А.Г., – лучше рассскажи, как поживаешь. Как обычно, концерты, выступления?

Маэстро подождал, пока гостья снимет свои лапти-тапочки, обутые на босу ногу, и поспешил вручить ей обратно засаленную котомку: он брезгливо держал ее двумя пальцами, пока Люба разувалась. Она прошла в комнату и, неловко потоптавшись на одном месте, осторожно села на краешек стула, стоявшего у входа.

Казалось, Любовь Станиславовна постарела за эти месяцы на пятнадцать лет. Она исхудала, потемнела лицом, глаза у нее ввалились и были очерчены фиолетовыми кругами. Свои роскошные волосы Люба собрала и прихватила в тугой узел на затылке. Одета действительно была ужасно – в какую-то старую черную футболку и застиранные, рабочего вида джинсы. Взгляд у нее стал малоподвижен, движения – угловаты и неуклюжи: устало уронив руки между ног, примадонна сидела с видом побитой собаки. Только речь ее была быстрой, монотонной; она говорила сплошным потоком, так, словно без выражения читала написанный текст.

– Никаких концертов у меня давно не было, потому что платить никто не хочет, все хотят бесплатно слушать, а я без работы сижу, впроголодь, так мне не только петь – говорить не хочется. Это очень плохо, когда тебе есть нечего, а воровать я не умею, не приучена. Спасибо добрым людям: недавно мне мешок картошки принесли, капусты много дали и лука, – так что с голоду пока не умру. Без них не знаю, что бы делала – не подаяние же идти просить, меня ведь все в городе знают в лицо. Меня устроили было в школу работать, музыку в первом классе вести, но я оттуда сразу ушла: я ведь вам не девочка-ромашка, я профессионал высокого класса, актриса и певица, ничего другого делать не могу и не хочу, я девять лет училась, а оказалась никому не нужной. Друзья бывшие тут же про меня забыли, как только я из филармонии ушла. Где вы, мои поклонники с цветами? Ау! Сижу вот дома целыми днями, одна как перст, думаю, с чего бы все это на меня свалилось, размышляю о смысле жизни то есть. А тут телеграмму принесли, что с мамой плохо, и я подумала: уеду-ка домой в деревню, заведу себе корову и буду есть досыта, и пошло это искусство куда подальше. Денег вот заняла на билеты, чем расплачиваться буду, не знаю. А вы не волнуйтесь, А.Г., дорогой, у меня вот в дорогу все с собой есть – колбаска, хлебушек, яички, – так что я вас не объем. Вы мне только подстилочку какую на пол до утра бросьте да чайком напоите, и я вам не буду мешать. Ну вот такие у меня дела, дорогие мои. Теперь вы рассказывайте, чем живете.

– Мы тебе, Люба, лучше кое-что покажем, – бодро объявил А.Г., который во время ее повествования печально вздыхал и с театральным сочувствием возводил очи к потолку. – Кстати, если ты прихватила свой светленький паричок, можешь одолжить его нам. Роман сейчас все приготовит, а потом ты посмотришь и дашь нам кое-какие консультации. Только чур, бесплатно, – остроумно добавил он с шутливой улыбкой.

Я получил Любин блондинистый парик и ушел в соседнюю комнату перевоплощаться в аферистку миссис Чивли из «Идеального мужа» – мы с А.Г. как раз репетировали взятую оттуда и предельно изуродованную сцену. Из-за приоткрытой двери я слышал, как А.Г. жалуется Любе на собственное житье-бытье.

– Видите ли, Любовь Станиславовна, – задумчиво говорил он, – нам тоже сейчас несладко приходится, все ведь норовят обмануть, вокруг пальца обвести. Недавно вот очень сильно пролетел с продажей гитары – помните мою старую, Обуховскую, с трещинкой в корпусе? Инструмент очень ценный, я его собирался за полторы тысячи долларов продавать, но тут мальчик один появляется, студент музучилища, со слезами умоляет меня сбросить цену: очень, мол, нужна ему гитара, а денег не хватает. Я вхожу в положение, снижаю до тысячи, а он мне: ой, вот тут дефект, ремонт сейчас дорогой, надо бы еще сотенку скостить. Ну, думаю, ладно, сделаю парнишке подарок, да и мне деньги позарез нужны, на море собираюсь съездить. В общем, отдаю я ему гитару за девятьсот да еще футляр дарю в придачу, а он как-никак пятьдесят баксов стоит. И что бы вы думали, Любовь Станиславовна? Встречаю я через три дня его родителей, а они сообщают, что он себе вместе с гитарой еще и мотоцикл купил за две тысячи зелененькими. Вы можете себе представить, как этот сопляк на моей доброте нагрелся? И такая вот подлость на каждом шагу, с любой стороны жди подвоха…

Потом мы показывали Любе самодеятельную интермедию с убогой актерской игрой и искаженным до неузнаваемости текстом Уайльда. Кузнецова, бедняжка, настолько измучилась в дороге, что уснула на середине представления, прямо в кресле, так и не дождавшись чаю.

А.Г. был крайне недоволен и раздражен ее поведением.

– Я как раз собирался предложить ей очень выгодное и прибыльное дело, – заметил он, сдергивая с Любы плед, которым она прикрыла ноги, и забирая его с собой в комнату, – но она даже слушать не умеет – чего ради я буду о ней беспокоиться? Глупая, она не знает, чего сама себя лишила!..

Любовь Станиславовна уехала на следующее утро, очень рано, пока все еще спали. Парик свой она впопыхах забыла прихватить, и А.Г. был чрезвычайно этому рад: ему очень понравился образ миссис Чивли-блондинки, и он решил поэксплуатировать эффектный аксессуар, пока хозяйке не придет в голову забрать его на родину.

О Кузнецовой долгое время ничего не было слышно, и мы уже начали было думать, что она и впрямь до конца жизни осела в родной глухомани, окруженная свиньями и заботой деревенских мужиков. Однако неожиданно А.Г. получил от нее из Биробиджана письмецо примерно следующего содержания:

«Дорогие мои братики! Я уже дома, скучаю по вас и своему милому паричку. Уже очень хочется поскорее его увидеть. Если будете случайно в наших краях, не забудьте прихватить с собой мою маленькую вещичку. Надеюсь на вашу порядочность. Если надумаете приехать, привозите побольше харчей: в доме нет ни крошки, голодаю. С искренним уважением, ваша Любовь Станиславовна.»

– Еще чего надумала, – возмущенно воскликнул А.Г., отбрасывая послание, – на дом ей парик доставить! Сама была раззявой, сама пусть и приезжает за ним.

Через некоторое время Люба прислала следующее письмо: «Дорогие братики, почему не пишете? Почему не возвращаете паричок? Это уже напоминает воровство, знаете ли. Мне без него очень плохо. Мне вообще очень плохо, не знаю, как жить дальше и стоит ли вообще так жить. Второй день ничего не ела, голова идет кругом и перед глазами неустанно мураши скачут. Вчера пошла к бывшим знакомым занять денег на хлеб, так они меня выгнали, заявив, что я еще не вернула им двадцать рублей, которые занимала перед отъездом. Утешаю себя тем, что скоро стану стройной, как фисташковая пальма. Верните парик, негодники. Любящая вас Л.С.»

– Прикидывается, – прокомментировал письмо психологичный А.Г., – умирающий с голоду не станет про какие-то там парики думать.

К очередному посланию Кузнецова приложила три фотографии разных периодов: 1) смеющаяся Люба в черном купальнике вылезает из проруби; 2) соблазнительная Люба в пеньюаре лежит на животе в разобранной постели и строит перед объективом физиономию роковой женщины; 3) обнаженная Люба сидит в ванне и маскирует грудь струей воды, бьющей из душа.

Само письмо Люба сочинила в ином ключе – в нем было вот что написано: «Все, надоело прозябать и быть вечной жертвой! Недавно прочитала на досуге (а у меня его теперь много) книгу американской женщины-психолога – там все как будто бы про меня! Я теперь по всей квартире развешиваю цитаты из этой книги – вроде «Если хочешь быть счастливой, будь ею». Это теперь мой основной интерьер и украшения. На днях продала ковер – хоть наелась досыта, головокружения прошли. Боюсь, скоро придется продавать концертные платья и пианино, потому что в квартире уже больше ничего не осталось. Зато много места для встреч с разными интересными людьми.

Я тут дала объявление, что организовываю клуб «Белая ворона». Условие приема – присутствие на званом обеде в одних плавках. Если хотите, присоединяйтесь, дорогие братики, но для вас условия жестче: в плавках я вас уже видела, поэтому вам придется отобедать со мной голышом. Шутка.

Так вот, первой «вороной» по моему объявлению оказался пухлый мальчик лет двадцати – робкий такой, милый, в очках. Я его чаем на кухне поила, а он вдруг вскочил из-за стола, засопел, поцеловал меня в щеку – и пулей в ванну! До сих пор не знаю, что это с ним такое приключилось.

Во время голодухи я ни с того ни с сего начала писать статьи про то, что у нас никто не ценит талант, про извращенные ценности в обществе, короче, сделала настоящее психологическое исследование. Получилась огромная работа. Я ее в редакцию несу, думаю, мне за это целое состояние дадут. Нарядилась необычно – последние тряпки насобирала, газовый шарфик нашла, вся такая загадочная, а сама еле на ногах держусь, – и в редакцию. Меня там охами и ахами встречают, мол, какая потрясающая женщина, кто это такая? Я им улыбаюсь, со всеми флиртую, отдаю свою статью. И через два дня мне приходит гонорар – 17р. 48к. На две булки хлеба, мороженое и коробок спичек. Шикуйте, Любовь Станиславовна…

Дорогие братики, передавайте привет моему паричку. Как он, не болеет? Жив еще? Вы не будете против, если я пришлю за ним курьера? Как говорится, если Магомет не идет к горе, за Магометом посылают гору. Прощайте, помните про свою несчастную сестричку Любочку.»

На этом серия посланий от «сестрички Любочки» прекращается, и на долгое время она не дает о себе знать: наверное, ей надоело писать в пустоту, потому что бессовестные «братики» ни разу не удосужились ей ответить.

А потом последовал вопль отчаяния с телеэкрана: Люба всеми правдами и неправдами сумела убедить Хабаровское телевидение бесплатно сделать о ней программу и поведать честному народу о страданиях бедной певицы. Казалось чудом, что ТВ на это пошло: обычно такая передача обходилась заказчику в пять тысяч рублей (в те времена – очень большие деньги). Позже Кузнецова рассказывала, что, когда ей в студии предложили уплатить эту сумму, она расплакалась и чуть не в истерике поведала главному редактору свою печальную историю. Видать, слезы страдалицы были действительно слезами безысходности, раз уж телевизионщики решили отступиться от своих принципов и пойти на неслыханную уступку.

Нельзя сказать, что Люба выглядела перед камерой так уж плохо: одетая в ярко-красную кофточку, с какой-то бижутерией, со вкусом накрашенная, она смотрелась гораздо лучше того дня, когда я видел ее в последний раз. И говорила вновь своим поставленным артистическим голосом.

Ужасно было другое: после каждой фразы рот Любы непроизвольно искажался судорожной гримасой, которая придавала ее лицу хищное выражение. Это были последствия вынужденного голодания и нервного напряжения, вызванного ее бедственным положением за последний год. Свою роль сыграла и язва желудка – она открылась сразу же после бенефиса бывшей примадонны в Биробиджанской филармонии.

– Мне милостиво позволили дать концерт, – рассказывает Любовь Станиславовна с экрана. – Успех был очень большой, море цветов и рукоплескания. Но, как обычно, ни копейки денег. За все время, пока готовилась к выступлению, я практически ничего не ела, а когда вернулась вечером домой – как всегда, одинокая и никому не нужная, – то прямо посреди цветов потеряла сознание. Меня увезли в больницу с кровоточащей язвой. Вот, досиделась на диете.

Рассказывала Люба и о том, через какие страдания ей пришлось пережить, когда она, всем известная певица, вышла на улицу с протянутой рукой. Выбор у нее был небольшой: либо начнешь просить подаяние, либо умрешь с голоду. Интересно, что мысль найти другую работу, не связанную со сценической деятельностью, ей не приходила в голову даже в тяжелейшие моменты «голодного периода» …

Любины откровения перемежались концертными номерами. Увы, такой образ жизни не мог не сказаться на ее голосе, и песни, исполненные на бенефисе, она практически не пела, а кричала надсаженными связками.

На телестудии Люба записала под «минусовку» легкие эстрадные песенки, и меня поразило полное отсутствие жизненной энергии, что била в ней ключом тогда, в салоне, когда я слушал ее впервые.

Последний музыкальный штрих к передаче – романс «Эй, друг гитара», записанный Кузнецовой на ТВ за несколько лет до этого, – в сравнении с остальными номерами звучал просто потрясающе. У Любы тогда был необыкновенно свежий, гибкий и сильный голос – просто не верилось, что все произведения исполняла одна и та же певица. А многие зрители так в это и не поверили.

Романс в контексте передачи прозвучал безумно печально, как тоска по необратимости прошлого, но все же он внес нотку надежды на то, что еще не все потеряно:

Эй, друг гитара, что звенишь несмело?

Еще не время плакать надо мной.

Пусть жизнь прошла, все пролетело –

Осталась песня, песня в час ночной…

5. «Сумасшедший шарманщик»

Каждый день под окошком он заводит шарманку,

Монотонно и сонно он поет об одном.

Плачет серое небо, мочит дождь обезьянку,

Пожилую актрису с утомленным лицом.

Ты усталый паяц, ты смешной балаганщик,

С обнаженной душой, ты не знаешь стыда.

Замолчи, замолчи, сумасшедший шарманщик,

Мои песни мне надо забыть навсегда.

(муз. и сл. А. Вертинского)

Однажды под Новый год А.Г. укатил в Америку покорять ее своим искусством, а я временно переселился в квартиру маэстро – присматривать за его престарелой матерью.

Неожиданно к нам в гости нагрянула Любовь Станиславовна. Выглядела она не скажу что блестяще (злоключения наложили на ее лицо неумолимую печать увядания), но и не слишком уж дурно. Слава Богу, не осталось и следа от судорожного оскала, уродовавшего ее лицо на экране. Я чувствовал, как энергия жизни снова наполняет тело и душу Любы, но при этом она стала более уравновешенной и спокойной. Кузнецова больше не была пышной, однако стройность ей очень даже шла.

От обеда Люба отказалась, но с удовольствием согласилась на чай. Пока мы чаевничали, она поведала, что передача на телевидении вызвала определенный резонанс в обществе и помогла ей выстоять в схватке с испытанием нищетой и голодом. Биробиджанская филармония пообещала вновь принять бывшую приму на работу; домоуправление погасило всю ее огромную задолженность за коммунальные услуги; люди стали присылать денежные переводы и привозить – даже из других городов – продукты питания.

Жизнь потихоньку входила в колею, давая Любе возможность перевести дыхание и окинуть внутренним взором выпавшие на ее долю тяготы. Кузнецова продолжала писать в газету статьи, и в них пыталась осмыслить уроки, преподнесенные ей судьбой: она вручила мне номер с текстом на целый разворот и попросила прочитать его вслух.

Это был некий коллаж из идей известных и неизвестных психологов. Люба разбавляла цитаты примерами из собственной жизни, по ходу делая несколько сумбурные выводы и рассуждения о смысле человеческого бытия. Пока я читал, она, расчувствовавшись, то и дело вытирала глаза платком и шмыгала носом.

Мы сидели на кухне до глубокой ночи, и Кузнецова все говорила и говорила. О том, что стала менее категоричной в отношении профессии: мол, теперь уже не боится подумать о том, чтобы вообще перестать петь. «Зачем привязывать себя к одному занятию, даже если оно казалось тебе смыслом существования? – философствовала Люба. – Жизнь ведь гораздо шире и богаче, можно и в другом себя найти».

Она говорила, что был период, когда в ее голове целыми днями без перерыва звучали все песни, которые она перепела за свою жизнь; в мозгу у нее будто бы сидел зловредный диск-жокей – он ставил одну пластинку за другой, и не было от него никакого избавления.

– Я поняла, как люди сходят с ума, – признается Любовь Станиславовна. – Сначала они всеми силами цепляются за прошлое, за достигнутое, за тень собственной славы, а потом это прошлое постепенно берет в сети, присасывается к тебе, как вампир, не отпускает и не дает идти вперед, развиваться. Оно обрушивается на тебя воспоминаниями – в моем случае это мои песни, – и становится ужасно больно оттого, что какие-то вещи никогда больше не повторятся. Человеку начинает казаться, что ценнее этого уже ничего в жизни не будет, и вот тогда-то перед ним гостеприимно распахиваются двери дурдома…

– Когда я осознала, что недалека от сумасшествия, – продолжает Люба, – я сказала себе: стоп, давай-ка послушаем, дорогая девочка, за что ты так упорно цепляешься. Этот ди-джей – там, у меня в голове – тут же завел свою радиолу, а я начала вслушиваться и критически себя оценивать. Честное слово, пришла в ужас от собственного исполнения: оно было каким-то насквозь фальшивым, поверхностным, необдуманным. И вот этот мертвый груз ты называла смыслом жизни? – спросила я себя. – Девочка, да ты просто дура! Немедленно выкинь это барахло из памяти, и если уж тебе так необходимо петь, пой по-настоящему.

Любовь Станиславовна тут же продемонстрировала, как бестолково она раньше исполняла великий романс «Гори, гори, моя звезда» – громко, лишь упиваясь собственным голосом, – а потом спела по-новому, так, как чувствовала сейчас. Второй вариант и впрямь был намного лучше…

***

Полтора года спустя на улице меня остановила цветущая дама, гулявшая по бульвару в сопровождении невзрачного мужичонки. Я не сразу признал в ней Любовь Станиславовну, до того она помолодела и похорошела: сделала модную короткую стрижку, была одета в белый элегантный костюм. К ней вернулась былая жизнерадостность и энергия. Мужичонку Люба представила своим неофициальным супругом Михаилом Петровичем – он приехал к ней в Биробиджан после ТВ-передачи, чтобы чем-нибудь помочь. Кажется, помог в самом главном.

Кузнецова поведала, что у нее вдруг раскрылся дар целительства – наверное, после того, как жизнь устроила ей колоссальную чистку путем длительного «поста». Теперь она, мол, активно исследует свои экстрасенсорные силы, помогая страждущим. Иногда дает концерты и готовит новый бенефис в филармонии.

Еще сказала, что А.Г. прислал из Штатов «электронную депешу»: предлагал совместную работу в Америке и заверял в своей искренней любви к ней.

– Вот урод! – рубанула воздух прямолинейная Люба. – Сначала обгадил меня перед людьми как мог: дескать, я обворовала его знакомую, кричал, что знать меня больше не хочет, а теперь, козлище, в любви признается, в свою долбаную Америку зазывает. Видать, хреново ему там. Ну да не хреновее, чем мне было. А нам и тут неплохо – да, Петрович?

Она с улыбкой поглядела на своего маленького, узловатого спутника и взяла его под руку. Похоже, жизнь открывала перед Любой Кузнецовой новую страницу.